Анна Воронова, Екатерина Неволина, Елена Усачева, Ирина Щеглова

Большая книга ужасов 2015 (сборник)

Анна Воронова

Дом тысячи кошек

О, чудесная кошка, дарованная навеки!

Надпись на обелиске фараона Небра (Ранеба), имя которого расшифровывается как «Повелитель солнца»

На том свете был?

Был.

Мертвых видел?

Видел.

Мертвые кусаются?

Не.

И ты не кусайся.

Древний заговор

Бумажные самолетики

Ника поежилась, отбросила со лба неугомонную рыжую прядь. Подвинулась к окну вплотную, сунула нос за привиденческую синюю занавеску.

Ночь, улица, фонарь… И бесконечный дождь.

Капли змеились по черному стеклу, завораживали.

Из форточки тянуло свежестью. Она влезла с ногами на подоконник, высунула голову наружу. На улице внизу беспокойно шелестели тревожные тополя. Гудели на дальнем проспекте неумолчные машины. Она подышала на мокрое стекло, тронула его, запотевшее, пальцами…

Почти сразу буквы потекли вниз, расплываясь. Наверно, он там прямо сейчас тоже думал о ней. Ему было еще тяжелее. Эти буквы горели у него на коже.

Она подышала еще немножко и быстро, двумя взмахами, нарисовала на стекле остроухую кошачью морду.

Дождь, дождь, дождь, черные блескучие лужи, аптека, улица, фонарь…

– Мою новую кошку зовут Тень.

Где это было? Когда? В каком городе? В каком году? И что это была за девочка?

Я отвечу так: в вечном городе, в середине черного дождя, в потерянном времени случилось это с одной рыжей-рыжей ведьмой, а может быть, случается до сих пор.

* * *

– Смотри, вот она, дохлая.

Зеленоглазый пацан ткнул в кошку кривой тополиной веткой.

– Фу, брось! – дернул его приятель в героической майке с терминатором.

– Да ну, прикольно. Смотри, у нее зубы торчат. Острые.

Оба присели на корточки.

– А глаз нету. Прикинь? Только дырки.

– А чего так? – поежился друг.

– Вороны, наверно, сожрали. Клювом – тыдыщ! – и все. У них клювы как у птеродактилей.

Друг его тревожно покосился в небо, будто ждал налета крылатых тварей:

– Она тут второй день уже. Этот, поэт который, из крайнего подъезда, жаловался. Я сам слышал, короче, он по мобиле плакался – у меня, типа, перед окном трупак два дня валяется кошачий, дворники убрать не могут. Переживал сильно. Мол, он из окна высовывается – а она лежит, а он заснуть не может. Все смотрит и смотрит, как проклятый. И ждет дворника. А того нету и нету.

– Взял бы да сам убрал, – зеленоглазый бесстрашно пошевелил кошачий впалый бок. – Надо же, не гнется вообще. Как бетон. Вот бы ее Аньке в рюкзак!

– Аньке! Ну ты смертник. Анька тебе ее обратно за шиворот запихнет. Она без башни вообще. А вот Ольга визжала бы как бешеный хрюн. Она от шмеля тогда по классу круги нарезала, помнишь?

– Угу… А может, возьмем все-таки? Будем как Том Сойер и Гекельберри Финн. Они там с помощью дохлой кошки клад отрыли.

– Ага, полный сундук бородавок. Ну ее, брось падаль. Вон, кто-то нас засек уже. Вон там… Видишь?

Друг терминатора кивнул в сторону дома. У окна с завернутой занавеской действительно кто-то маячил. Уставился из-за занавески прямо на них.

– Ладно, валим.

Друзья независимо пересекли темный питерский двор, заставленный машинами, ввинтились в арку и выскочили на набережную Фонтанки. Остановились у гранитного парапета, за которым качалась и шлепала речная вода. Зеленоглазый швырнул камешек.

– А ты видел, у нее лапы передние вытянуты как? Я слыхал, перед смертью кошка думает, что летит. И вытягивает лапы. Как крылья.

– Ага, и ушами машет и хвостом вертит как пропеллером. Меня тот чел в окошке напряг. Чего он на нас смотрел?

– Тоже поэт, может, а? Думает – добрые ребятки, заберите от меня эту адскую дохлятину.

– А теперь опять страдает.

– Ага, и дворника зовет. О, где ты, добрый дворник? Когда же ты придешь?

– А я слышал, короче, что мертвых кошаков находит такой… ну, типа, тоже дворник, только с черепом вместо башни. В капюшоне ходит все время. А как откинет – глазом красным сверкнет и – клац! клац! Челюсть у него железная. Бомжам всяким горло грызет…

– Да ладно гнать-то.

– Реал, я отвечаю. Я книжку читал. Там еще извозчик по городу ездил, у него и лошадь скелетина, и сам он скелет. Название только забыл. Но она у меня дома, в шкафу, покажу.

– Дашь почитать сразу?

– Не вопрос, бери. Хочешь, ко мне прям сейчас махнем? Заодно поедим. Я лепешки с сыром подогрею в микроволновке.

– Суперски, айда.

Мальчишки перешли горбатый мостик через Фонтанку со сфинксами в золотых ошейниках и растворились в хаосе старых питерских дворов.

* * *

А человек у окна продолжал сидеть.

Никого он не ждал. Бормотание телевизора за спиной, скрипы и гудение старого лифта в подъезде – ничто не отвлекало его. Глаза у него были необычные, будто покрытые тонкой хрустальной корочкой. Рот полуоткрыт. Голову он устало привалил к стене. Скрюченные пальцы вцепились друг в друга, пытаясь вырвать себя самих из ладоней.

Он сидел так второй день, ровно столько, сколько лежала во дворе мертвая кошка. Он-то знал, что эта кошка перед смертью никуда не улетела. Кошка просто вытянула лапы, указывая на одинокое боковое окно в простенке.

В Питере, в домах старой застройки, часто попадаются такие закутки. Какая-нибудь лестница в подорожниках, темный бутылочный угол, узкая стена, мрачная, плачущая дождевыми потеками, с одним-единственным окном на пятом этаже. А внизу – лестница, обрывающаяся в никуда, и дверь, ведущая в глухую кирпичную кладку. Питер – странный город. Тут все странное.

Сумерки растекались по старому двору-колодцу, толкали перед собой шум вечернего города, запахи машин и недавнего дождя. Кошка все так же скалила зубы и тянула лапы к дальнему окну.

В этом окне, между прочим, никогда не горел свет. Оно торчало квадратом вечной тьмы, рассеченное серым крестом высохшей облупившейся рамы.

Сумерки между тем втянули в себя двор, припаркованные машины, буйные кусты, скамейку у подъезда…

В окне вспыхнул свет.

Нервный, мигающий, но все-таки – свет!

Хрустальная корочка мертвого глаза наблюдателя налилась серебром – и вдруг тоже вспыхнула молочно-белым. Первая трещинка пробежала от уголка до верхнего века. Глаз растрескался и осыпался на подоконник звенящей колючей пылью. Волосы на голове у человека зашевелились. Они росли, удлинялись, вытягивались на глазах. Становились рыжими, ползли по плечам, змеились по подоконнику.

Человек все так же неподвижно сидел и смотрел в темноту, где скалилась мертвая кошка, в стену, в окно, где никогда раньше не было света. Только теперь казалось, что кошка шевелится под его взглядом. Свалявшаяся шерсть ее поднималась дыбом по хребту. Вот и голова уже выгнулась навстречу взгляду, пустые глазницы полыхнули ответной кинжальной зеленью, кошка зашипела и припала к земле…

Свет мгновенно погас. Только едва уловимо мерцали за стеклом острые красные хрустальные всполохи. Да и перед окном уже никто не сидел, не было никого, пуст был стул, пуста квартира, все так же исходящая шелестом телевизора и водопроводными слезами. Только длинный рыжий волос остался на подоконнике, извивался и плавился под фонарем золотыми искорками.

Наутро и кошка исчезла – видимо, поэт все-таки дождался своего дворника.

* * *

Ника была самой обычной питерской рыжей девчонкой-подростком, белокожей, худенькой, с узкими серыми глазами, пожалуй, в чем-то и суровой, но готовой сразу разулыбаться в ответ на шутку, широко и ясно. А ее подруга Ангелина казалась одуванчиком, выписанным кончиком ангельского крыла. Легкие золотистые волосы, гладко зачесанные на прямой пробор, огромные глаза, «безнадежные карие вишни», как сказал поэт. Верьте поэту. В глазах у Тишки-Ангелины и вправду порой мелькала тихая неземная грусть. Но вообще-то и она была самой обыкновенной девочкой, только ходила в сдержанных платьицах и юбках, а не в драных джинсах, как ее буйная подруга.

Какое счастье, когда родителей нет дома, когда вся уютная пустая квартира принадлежит только двоим! И можно лупить друг друга подушками, сидеть на полу с тарелкой винограда, корчить рожицы, отражаясь в одном зеркале на двоих!

Сейчас подруги азартно и злопыхательски склонились над монитором, толкая друг друга локтями:

– Смотри, этот фотку прислал. В кожаных штанах. В белой майке. И с косичкой. Ка-акой загадочный…

– Ага, загадочный эльфийский принц. Короче, давай ответим так: «Какой ты красивый, вокруг тебя хоровод водить можно».

– Тишка, ты адский тролль!

– Угу, моя родина – великий и могучий Мордор. Смотри, сразу отвечает: «Ну ты даешь!;) а может быть, нам пересечься как-нибудь в реале?» Что, дернем эльфа за светлую косичку? Например, напишем вот так: «Отчего бы и не пересечься? Например, через три дня будет отличный концерт симфонического оркестра Мариинского театра. Для хоровода ведь надо еще музыку соответствующую подобрать».

– Сбежит от тебя принц эльфийский.

– Ничего, новые выйдут из леса. С золотыми глазами и рыжими волосами, прекрасные, как летящие звезды…

– Как летящие кирпичи.

– Ника, ты романтична, как топор в черепе.

– Я просто реалист. Это эльфы на меня так действуют.

– Ага, а ты их мордором об гондор. О, Элберет, Гилтониэль…

Тишка, напевая, отправила коммент, подождала пару минут. С той стороны Интернета озадаченно молчали.

– Афишу, наверно, срочно в гугле ищет.

Они развлекались «ВКонтакте». Тишка специально завела себе страничку с печальной девушкой Тишш на аватаре, у которой была фигура модели (заимствованная из Сети) и ее собственное, Тишкино, ангельское личико. Постила она туда картинки из жизни семейки Аддамс. Писала, что ищет вдумчивого друга для совместного чтения Достоевского. Вешала фотки крокодила Комы, который якобы живет у нее в личном небольшом джакузи. Сочиняла мрачные статусы, типа «труд сделал из обезьяны гранату». В общем, отжигала, как елочка после взрыва, ставя в тупик своих поклонников.

Парни, привлеченные этим огнеупорным коктейлем, писали ей в личку или вешали свои послания на стенку, а она хладнокровно троллила их, подобно пирату Черная Борода, на флаге которого был изображен скелет, пронзающий копьем человеческое сердце.

У Тишки в таких вопросах сердце было нечеловеческое.

Давно перевалило за полночь. Они сидели дома у Ники, вдвоем за одним компом, хихикая и передавая друг другу мышку.

– Все, устала я, цирк закрывается. Пока, пацаны. Пока, эльф, ты и правда клевый. Может, потанцуем еще твоего Моцарта. Споки-ноки!

– Давай чаю, а потом фильм посмотрим? У меня новый сезон «Шерлока».

– Ага, давай.

Девчонки в пижамах босиком пошлепали на кухню.

Была ночь пятницы.

Вероникина мама дежурила на работе, вся квартира принадлежала им.

Здорово, что можно было беситься и не спать, сколько душе угодно. Здорово, что на столе – пачка соленых крекеров, огромные красные яблоки, апельсиновые мармеладки и чай с настоящей мятой.

– Давай свечки зажжем?

– Ага, давай.

Лампа погасла. В пламени свечей знакомая кухня превратилась в волшебный лес. Подруги притихли, глядя, как под ветром трепещут огоньки в рогатом подсвечнике. Ветер шваркнул в открытую форточку горсть капель. Дождь затанцевал по карнизу.

– Ух ты, ливень какой… Но и это не станет помехой прогулке романтика, да? Особенно с топором в черепе, – Ника с хрустом разгрызла яблоко.

– Романтично, аж жуть.

– Может, стихи тогда почитаешь? И Мордор пришлет тебе Черный Смайлик. Я люблю, когда ты читаешь.

– И ночью при луне нет мне покоя. О боги, боги мои, яду мне, яду! – процитировала Тишка своего любимого «Мастера», – Ладно, уговорила.

Ника подобрала ноги под себя, устроилась поудобней. Подруга, глядя в темное окно, вкрадчиво начала:

Милый мальчик, ты так весел, так светла твоя улыбка,

Не проси об этом счастье, отравляющем миры,

Ты не знаешь, ты не знаешь, что такое эта скрипка,

Что такое темный ужас начинателя игры!

Тот, кто взял ее однажды в повелительные руки,

У того исчез навеки безмятежный свет очей,

Духи ада любят слушать эти царственные звуки,

Бродят бешеные волки по дороге скрипачей…

Свечи затрепетали, одна вытянулась и погасла, сизый дымок потянулся от черного фитиля.

Тишка, поблескивая глазами, понизила голос:

Мальчик, дальше! Здесь не встретишь ни веселья, ни сокровищ!

Но я вижу – ты смеешься, эти взоры – два луча…

За окном загудели, зашелестели мокрые тополя.

На, владей волшебной скрипкой, посмотри в глаза чудовищ…

И погибни славной смертью, страшной смертью скрипача![1]

Ветер ударил в форточку, лязгнули стекла, подруги вздрогнули. Погасла и задымилась последняя свечка.

– Слушай… а давай желания загадаем? – предложила Ника, кутаясь в плед, который притащила с собой вместе с подушкой.

– Как?

– Напишем на самолетиках. Ну, бумажных. И – в окно. Сегодня полнолуние как раз. И пятница, кстати. Все сбудется, вот увидишь. Колдовской час – между собакой и волком. Я сейчас!

Ника притащила из комнаты тетрадку в клеточку и фломастеры. При реанимированных свечах быстро свернула самолетик и, помедлив секунду, размашисто вывела красным на крыле: «Хочу влюбиться!»

Тишка тоже быстро чиркнула что-то на своем.

Они вдвоем влезли на широкий старинный подоконник, распахнули форточку пошире. Дождь сразу намочил лица, тополя внизу заметались и застонали. Одинокая машина, разбрызгивая лужи, промчалась по улице, подобно черному призраку с огненными глазами.

– Я первая! – крикнула Ника, с размаху пуская в темноту свой самолетик. Следом мелькнул Тишкин. Крутанувшись белыми обреченными птичками, оба пропали в шорканье дождя, в неверных блескучих тенях.

– Ты чего загадала? – спросила Ника, когда они уже удобно устроились на диване перед компом, собираясь посмотреть-таки «Шерлока».

– Я… да ерунду… выиграть конкурс в музыкалке. У меня родители спят и видят. Особенно мама, ну ты в курсе. Сама знаешь, она думает, что я – юный Шопен. А я – так, жертва великой музыки, младший деревянный брат рояля.

– Балда ты.

– Ну да, тоже верно. Ладно, включай.

Тишке было стыдно. Она соврала. Внутри самолетика, так, чтоб даже лучшая подруга не видела, она написала:

«Я хочу быть свободной!»

* * *

Наверняка и вы тоже проводили выходной у подруги без родителей, оттягивались на всю катушку, а потом возвращались домой, в знакомое кольцо срочных дел, несделанных уроков и обязательных обязательств. Вот и Ангелина вернулась от Ники чуть потерянная от недосыпа, грустная оттого, что было так хорошо – и все уже кончилось. Мама зашла к ней в комнату с дневником из музыкалки – там снова тревожно сигналила красная запись.

– Ангелина, на тебя жалуется учитель, что у вас за конфликт? Не понимаю тебя совершенно. Конкурс на носу, о чем ты думаешь? А? Почему теперь тебе стало трудно? Раньше ты справлялась лучше. Как ты будешь выступать, скажи мне, если так мало занимаешься? Музыку делают пальцами, паль-чи-ка-ми. Железными пальчиками. Музыка – это борьба с собой. Это, надеюсь, понятно? Я хочу, чтоб ты выиграла конкурс, а ты хочешь отлынивать и бездельничать…

Ангелина опустила глаза, кивнула.

Конкурс. Мамина мечта.

Пальчики железные у нее, а мечта все-таки мамина.

Ангелина занималась с детства, сколько себя помнила – столько и занималась. Черное пианино всегда жило у нее в комнате. Пальцы бегали по клавишам, извлекая из черно-белых податливых ступенек – до-ре-ми… Ноты, гаммы, постановка рук – упражнения, упражнения, упражнения. Иногда пианино казалось ей черной будкой, к которой она пристегнута невидимой цепью, как собака. Иногда черной раковиной, по края залитой музыкальным морем. Иногда черным ящиком, где записаны чужая боль и смех, отчаянье и радость.

А иногда пианино превращалось в черного зверя с огромной пастью. Зверюга пережевывал ее жизнь черно-белыми зубами. И ни разу не подавился.

Она давно мечтала уйти из музыкальной школы. Мама права – музыка превратилась в ежедневную борьбу с собой. Но зачем? Для чего бороться? Для чего нужен конкурс, интриги, самоистязание, изматывающая работа?

Тишка вздохнула, привычно накрутила на палец прядку светлых волос.

Мама возлагает на нее большие надежды…

На вас когда-нибудь возлагали большие надежды? Смахивает на привязанный к спине гроб, который надо всегда таскать за собой. Вот я – а вот положенные на меня большие надежды.

Лежат и не колышутся.

Тяжело это.

Ангелину недаром прозвали Тишкой – Тихоней, Тишайшей, Тихим Ангелом. Она не умела бунтовать. Она не знала, как сказать маме, что ей давно осточертела музыка. Что рояль уже не дружит с ней, а только кусает за пальцы.

– Да, мама, я понимаю…. Ну, я постараюсь… конечно, учитель прав, – уныло согласилась она.

А хотелось крикнуть: «Да чтоб он провалился со своей правотой!»

Но она подхватила рюкзачок и покорно двинулась грузиться в мамину машину. Мама считала опоздание глубочайшим неуважением к людям. Поэтому в музыкалке они будут вовремя. И снова придется оправдываться, юлить, отмалчиваться, врать. Или пахать, пахать… С такой подготовкой она не то что конкурс – даже жвачку в автомате не выиграет.

Тупик, нудный, раздражающий всех тупик.

И с каждым днем все больше хочется, чтоб музыкалку смыло бродячим цунами. Боженька, ты же добрый, сотвори чудо, а? А то мне хочется то убить кого-нибудь за этим роялем, то самой умереть.

Город призраков

Дождь со всей дури хлестал в окна, невидимые копыта грохотали по водостокам. Ночь, полная кипящей воды, гремела за распахнутой форточкой, ломилась в дом. Ветер бесновался, тополя возмущенно махали мокрыми гривами.

– Скри-ип, скрррыыииип…

Старый тополь царапал веткой стекло. Ветер трепал листья, вцепившись ему в загривок. Тополь тряс мокрыми руками, но цепко держался за каменную землю города.

– Скриии-ып…

Тополь, похоже, никогда не стриг когти.

Дождевые струи то шарахались с размаху в окно, то, извиваясь, сползали наискосок, змеились по черному стеклу.

На что похож дождь? На русалочьи волосы? На мокрые прозрачные пряди? На прозрачные ниточки, из которых сотканы сны? На обрывки старого полиэтилена?

Вода из открытой форточки хлестнула на подоконник, обрызгав ей босые ноги.

– Брр!

Она резко задернула шторы, отодвинулась в глубь узкой комнатки, туда, где уютно желтел ночник над разобранным диваном.

– Девочкаа моя… слышишь меня… слышишь? Скрии… скррррииып… Никакой это не ветер, девочка, никакой не ветер… Я скажу, скажу, на что похож дождь, скажу-ууу… Это не волосы, нет, совсем не волосы. Это тонкие прозрачные червячки… Червиииии… (смешок)… ползут, ползут… Правда, смешно? Сейчас растекутся, растеку-утся… Прыгай на диван, скорей! Смотри, смотри – ползут за тобой, ползуууут… уже рядом, мокрые, склизкие, из-ви-ва-ю-щи-е-ся-а-а-а… ха-ха-ха!

Как все-таки ветер воет, точно брошенная собака.

Она торопливо вытерла мокрые ноги о домотканый коврик, накрылась с головой одеялом. Вода глухо капала с подоконника.

Она заткнула уши. Но сквозь ладони и одеяло все равно пробивалось:

– Скри-скры-скриии-скрыыы… Спи, моя девочка, спи. Я люблю, когда ты засыпаешь. Я люблю, когда ты плачешь перед сном. Я люблю дождь. У меня дома весь потолок зарос дождями. Хочешь взглянуть? Там хорошо, темно, тихо. Только одна стена у меня сухая – ну конечно, моя девочка, та самая, та самая… Я и сам не знаю, сколько их… не веришь? И правильно. Я помню их всех. Женщины, дети, мужчины, старики… Многие перевернуты, да. Ты уже догадалась? Верно, они мертвы, но не совсем, не совсем… Давай я расскажу тебе еще… еще про мокрые волосы. Мокрые, перепутанные с длинными склизкими прядями. Видела бы ты, как они колышутся в темной болотной воде – тихо-тихо. А вот лица у них белые, ослепительно белые… Пустые, да. Пустые. Ни глаз, ни губ. Зато какая снежная кожа… Я, знаешь ли, люблю лица без глаз. Я тебе покажу. Я все тебе покажу, девочка моя… только протяни мне руку…

– Скрииииыыып…

Ветер, проклятый ветер, когда же ты наконец заткнешься!

* * *

Мячик, игриво подпрыгивая, исчез под диваном. Милый, детский, розовый мячик в синих резиновых ромашках. Тишка на четвереньках заползла следом.

Там в полумраке валялась книжка «Не читайте черную тетрадь» Эдуарда Веркина. С обложки подмигивала кривая скелетная морда. Жутковатая книжка, притягательная в своей жути, до дрожи, до головокружения… она прятала ее от самой себя. Дальше плющилась одинокая тапочка, еще дальше – старая кукла с одной оттопыренной пластиковой ручонкой. Другая была оторвана давным-давно. Мячик, конечно же, закатился в самый пыльный угол. Они, мячики, такие – вечно норовят упрыгать подальше.

Ангелина подцепила его линейкой, толкнула наружу, вылезла, отфыркиваясь от пыли.

Мячик медленно подкатился к ее ногам. Она схватила его, собираясь швырнуть в корзину с игрушками, но мячик вдруг странно подался под пальцами. Розовый бок его лопнул, из трещины посыпалась черная земля.

Ангелина недоумевая смотрела, а земля все лезла и лезла наружу из розового бока.

– Геля, ты идешь?

– Сейчас, мама, сейчас…

Она положила мячик на коврик – осторожно, будто он умер. Вот только что был живой счастливый мячик – и умер. Прямо у нее на руках.

– Геля, да что такое? Мы опаздываем!

– Уже… иду.

– Ангелина!

Она ногой задвинула его обратно под диван.

Мама ворвалась в комнату как небольшая буря, распространяя волны взволнованных духов.

– Ты же знаешь, что сейчас в городе пробки! Вместо того, чтобы вовремя собраться, ты вечно торчишь у себя! Ну что еще? Что? Тетрадь? Сольфеджио? Что потеряла? Говори быстрей. Все на месте? Тогда бегом! Галопом! Я совершенно не понимаю, почему ты вечно…

Мама схватила ее за руку, другой сдернула собранный в музыкалку рюкзачок, потащила из комнаты.

– Мама, там земля.

– Что?

– В мячике, оказывается, земля.

– Да что же это за проклятие! Какая еще земля?!

– В мячике… Давай никуда не поедем, а?

Мама оттолкнула ее.

Тишка поняла, что сейчас разревется. Ключи от машины нервно подрагивали у мамы в руке.

– Твой отец дома не ночует, гробится на работе день и ночь со своим проклятым бизнесом. Чтоб ты могла учиться. Понимаешь? У-чить-ся! А ты… лентяйка, это еще мягко сказано. Бездельница. Никогда не собранна, вечно опаздываешь. Да что ты за ребенок вообще? Посмотри на себя. Рохля, растрёпа, лахудра!

Мамин голос крепчал, рос… как будто изо рта вылетали огромные пузыри… а потом самый большой пузырь лопнул. Теперь мама молча яростно шевелила губами.

– Мама, – испуганно позвала Ангелина.

Губы скривились, изо рта у мамы посыпалась земля.

– Мама!

Земля повалила комьями, угол рта лопнул, по лицу, как по розовому мячику, поползла черная трещина.

– Мамаааа!!!

Мама схватила ее за руку, дернула к себе. Теперь земля сыпалась Тишке прямо в лицо, в открытый кричащий рот. Она билась, пытаясь вырваться, но земля давила, душила, душила…

Наконец она вырвалась из разваленной, рассыпавшейся черными комьями земляной кучи. Осталась посреди красивого болотного ковра только вторая нетронутая земляная груда, из которой торчала рука с ключами от машины…

И тут же рывком Тишка проснулась, села на диване, отчаянно хватая ртом воздух. Торопливо включила ночник.

Постукивала открытая форточка, за окном шелестел дождь, с подоконника капало. Страшный сон медленно таял в голове. Только что она помнила его подробности – и вот всего лишь какая-то земля, ключи… мама. При чем тут мама? Сон пропал. Она помнила только, что был кошмар, непереносимая жуть… Ангелина свернулась пугливым комочком, натянула на голову одеяло. Сердце успокоилось, она расслабилась, задремала, согревшись…

И поэтому не видела, как со стороны улицы заглянуло в окно существо с белым лицом и длинными рыжими волосами. Оно долго сидело на подоконнике, всматриваясь внутрь, а потом бесследно исчезло, будто растворилось в черном дожде.

Свет в комнате так и горел до утра.

* * *

Срубленное тело тополя раскинуло сучковатые руки от гаражей до маленького желтого флигеля в углу двора. Сразу стало заметно, какой, в сущности, тесный у них двор-колодец. Дерево белело свежими спилами, терпко пахло содранной корой, мелкие веточки и листья сиротливо плавали в лужах.

– Ушел тополь со двора-то… Ох, не к добру. Последний был. Нечисть болотная его выгнала, помяни мое слово, она. Ушел. А теперь что? пни да дыры. Асфальт содрали, деревья сломали, прости хоссподи, чисто нелюди. Пни да прутья – а они разве помогут? Ох, тяжелый стал двор, житья нет и провалиться некуда.

Соседка каждый вечер кормила у подвала бездомных кошек. Те бесшумно выбирались на зов из черных подвальных дыр, вертелись под ногами. Тыкались в пластиковые миски, обступали подстеленную газетку, хватали мелкую рыбешку, сваренную с овсянкой. Бабка экономно выскребала огромную закопченную кастрюлю и тихо бормотала себе под нос.

Ника слушала, чуть трогая ладонью холодную стену подворотни. Она стояла на самой границе света и тени, в глубине арки, сливаясь с подворотным полумраком. Впрочем, кошки давно ее заметили, они время от времени тревожно косились поверх мисок. Девочка не шевелилась, успокоенные кошки продолжали пожирать рыбьи головы и хребты, урча и хищно прижимая уши к затылку.

Ладонь замерзла. Холодные кирпичи высасывали тепло. Ника вышла наконец из сумрака в подслеповатый питерский колодец с обшарпанными стенами. Соседка обернулась на шаги.

– Здрасссте, Маргарита Павловна, – привычной скороговоркой поздоровалась девочка и неожиданно для себя спросила: – А тут разве еще тополя росли?

Сколько она себя помнила – не было тут больше никаких тополей. С другой стороны, с улицы – пожалуйста, целая компания. Они шелестели как раз у нее под окном, их пятнистые тени всю ночь путешествовали по потолку. А здесь клен торчал, какие-то неопознанные кусты, рябинка, хилая березка в углу. И вот этот вот одинокий могучий тополь. Его корявые сучья дотягивались, казалось, от одной стороны двора до другой.

– Дождь соберется вскорости, – невпопад откликнулась соседка. – Росли тополя, а леший знает, когда и было. Теперь чего, теперь ушли старые деревья, так и знатья никакого нету. Помнят еще, которые старики-то, – а что толку? Память дырявая: что утром вспомнишь, то вечером опять решето, все без толку. Ключи вон на шее ношу, чтоб не забыть. Как тебя звать-то, дай бог памяти…

– Марина.

Враки. Никакая она не Марина. Просто она всегда называла старушке новое имя, а та всегда успевала позабыть его к следующей встрече. Такая получалась странная игра. Кем только не довелось ей уже побывать – Изабеллой, Настей, Александрой. Пусть будет Марина – «морская», изменчивая. Подходит.

– Марина… это с которого-то? С шестого? Котик у тебя дымчатый, помню, пушистый такой. Хулиган, ой хулиган.

Котиков Маргарита Павловна помнила всех на километр вокруг.

– А их давно срубили?

Соседка поправила на плечах дырчатый пуховый платок, в который вечно куталась. Солнце ли, холод – серая соседка заворачивалась в свой серый плат по самые уши («плат» – так она его по старинке звала). А дождь чуяла – никогда не ошибалась.

– Того и гляди закапает. Повадились шляться. То один с болота притащится, то другой. Ходят и ходят – шу-шу-шу, шу-шу-шу, шептуны болотные. Не просыхает с самого марта. Ржавая вода, дурная… давненько срубили, а остатние сами ушли. Обиделись.

– Как это – ушли? Они же деревья.

– А так и ушли. Отчего бы им не уйти? раз жизнь такая. Шумят по телевизору-то – благосостояние, мол, растет, а какое тут благо, когда за квартиру платим бешеные деньги? У тебя внутри, вон, тоже дерево, только красное, – а ты ходишь-бегаешь. В каждом человеке, Мариночка, дерево красное растет, а ничего, ходим как-то потихонечку, даже мы, старики, ковыляем. Кис-кис, иди сюда, не бойся! Васька со Штирлицем, оглоеды, поели уже, хулиганы, ох хулиганы, не тронут, иди, иди.

К миске подкрался невесомый черный котенок, особо пугливый и настороженный.

Ника уже пожалела, что остановилась поболтать. Бред же, красные деревья в людях… но вдруг вспомнила картинку из атласа по анатомии. Кровеносная система. Пожалуй, что-то в этом есть. Если подумать, то рисунок сосудов внутри человека и вправду напоминает красное дерево. А сердце – единственное созревшее яблоко.

Трехцветная полосатая кошка потерлась о ее ноги, села рядом.

– А любят тебя кошки-то, Мариночка.

– Так у меня свой зверь дома, она, наверно, чует, – Ника улыбнулась. – Смешно. А в кошках тоже красные деревья растут? На деревья-то не тянут, мелкие.

– А в кошках, деточка, вообще крови нету. В них лунный свет протекает, так-то. Беги, беги, вижу, торопишься ты.

– А! Да… До свиданья.

– И тебе посчастливу.

Ника вошла в старый гулкий подъезд, переполненный запахами затхлых подмокших труб, штукатурки, чужих ужинов. И кошек. В подъезде пахло кошками, чего уж там. Маргарита Павловна их не только на улице привечала.

Ника быстро скользнула вверх по лестнице, гибко перешагивая сразу через две ступеньки. На поворотах она помогала себе, цепляясь за чугунные тяжелые перила. Ей с самого детства казалось, что изгибы перил напоминают головы драконов. Поэтому она всегда бралась за них настороженно, готовая в любую минуту отдернуть руку. Но перила притворялись смирными.

Подъезд тяжело хмурился, желтые слабые лампочки мрачно мерцали в недосягаемой высоте дореволюционных потолков. Сверху сыпались какие-то хлопья – то ли штукатурка, то ли паутина, то ли крылья невинно замученных призраков. Окна, замазанные краской, пропускали не свет, а сумрак.

* * *

Питер, говорят, город благородных линий и строгой геометрии, а вот Москва – большая деревня, огромное гнездо двуглавой курицы. Питер же – черный квадрат Малевича, царство прямых углов, столица призраков.

«Невы державное теченье, береговой ее гранит…»

Не верьте.

Никогда не верьте путеводителям.

Город надо вдохнуть и выдохнуть, попробовать на вкус, побродить по его каменной груди. Подержать его за руки, за гранитные лапы – и только тогда станет ясно: прямой он или кривой, ангельский или адский.

Если, к примеру, свернуть на Лиговку, а оттуда взять вправо и углубиться в самую середину обшарпанных старых кварталов за Невским… Или выйти на Садовой и двинуть вдоль трамвайных рельсов, заглядывая по пути во все низкие арки… Или запутаться в переулках за Казанским – вот тогда вокруг вырастет настоящий Питер.

Он сумрачный и тяжелый.

Он медленно откроет узкие северные глаза и глянет на вас сквозь решетки, которыми теперь перекрыты его бесчисленные подворотни.

Раньше центр можно было пройти подворотнями насквозь, пересекая его поджарый кирпичный живот. Теперь остались только пути по крышам.

Но все равно, если вы свернете с парадной улицы, он распахнет еще одну пару глаз, их у него много.

О, это ледяные глаза охотника за черепами! Питеру нравятся те, кто чувствует его настоящую душу.

Огромные тополя засевают его пухом в июне – но что за деревья роняют в черную декабрьскую воду крупные снежные хлопья? Невидимые леса шевелятся рядом с нами, замерзшие хрустальные птицы серебристо звенят на голых ветках. Красные дома сменяются желтыми, а потом – серыми, пепельными, призрачными. На задворках из асфальта вдруг пробиваются камыши.

Этот город медленно плавает над бездной, под ним шевелятся корни давно срубленных чащ. Змеятся по стенам трещины. Нева роется в подвалах, метро путается с речными жилами, и мертвому лесу вдоль Фонтанки до сих пор снится рыжий огонь.

Питер любит отражения, он весь утыкан зеркалами. Дожди застилают его мокрой фольгой, и пока человек бежит от станции метро до остановки маршрутки, лицо его успевает отпечататься в сотне бездонных луж.

Он качает фонари в каналах, усмехается в ярких окнах кафе, в бутылках, в ларьках, в глазах северных девушек с прозрачной кожей.

Питер любит смотреть на самого себя – и пугаться собственных призраков.

А еще он любит кошек.

Львиные морды смотрят с желтых и красных стен, как будто звери прячут гранитные тела в засаде, в кирпичных расселинах домов.

Не кони, не птицы и не собаки заселили эти гранитные болота, а львы.

Львы в логовище дождей.

Такого зверя завел себе город, и отражения львов гуляют рядом с тенями знаменитых питерских покойников.

Конечно, все знают про его белые ночи, но ведь у него есть еще и черные. Фонари роняют чешуйки света. Прохожие, выскочив из метро, тут же ускоряют шаги. Машины разбрызгивают слякотное месиво. Редко кто суется на улицу в такое время. Только собаки терпеливо таскают за собой своих укутанных в темные бесформенные пуховики хозяев.

Этот город любит одиночек.

Он давно рассадил их по клеткам и кормит черствым каменным хлебом. Тут легко страдать, хандрить, тосковать, маяться, болеть, унывать, ворчать, стареть, распадаться – короче, умирать, умирать, умирать…

Счастливые видят совсем другой город, для них светит особое питерское солнце – солнце детей, собак и влюбленных.

А я видела однажды в дождливую ноябрьскую ночь, как по улицам ползла медленная тьма, поднявшаяся из подвалов. Как будто во всех могилах разом качнули черепами все его мертвецы.

Они, кстати, всегда улыбаются.

* * *

Ника на ходу промахнула свой шестой этаж, привычно поднялась по черной железной лесенке на огромный чердак. Тут пахло голубями, близким небом, свежим дождем и одновременно – затхлыми клочьями стекловаты, плесенью, старыми досками. Косые балки отбрасывали острые тени, которые перекрещивались в солнечную погоду с золотыми лучами. По бокам светились окна-бойницы, а дальше деревянная лесенка в три ступеньки выводила прямо на крышу.

Она толкнула тяжелую дверь.

Серые, рыжие и серебристые крыши открывались далеко вперед, кое-где торчали верхушки деревьев и узкие провалы улиц. Девочка пробралась по краю и уселась спиной к кирпичной трубе. Ей нравилось иногда заглядывать внутрь черных дыр вентиляций, отмахиваясь от липких запахов кухонь, которые ползли изнутри. Иногда оттуда выплескивались голоса, смех, ругань. В вентиляции жили не люди, а призраки, совсем не похожие на соседей.

Солнце уже начало проваливаться между домами, низкие мягкие лучи позолотили окна. Близкая туча чесала брюхо о растопыренные антенны.

Подкрадывалась дождливая ночь.

Вспомнилась соседка. А ведь и правда, затянулась весна. Разверзлись хляби небесные, как говорится, и хлябают уже месяц подряд. А пора бы им и обратно сверзнуться… лето на носу, а она еще ни разу в футболке не выходила, только в куртке.

Хорошо было смотреть на закат, на крыши, дышать близким дождем.

Ради таких моментов стоило жить.

Ника совсем не любила день. Днем скучно. Днем школа, магазин, кухня, уроки. «Ты уже не маленькая», – вечный припев от мамы. Или, для разнообразия: «Опять ты читаешь всякую ерунду».

День командует коротко и ясно. Вынеси мусор. Ешь быстрей, а то остынет. Почему у тебя книги на полу? Сделай тише. Ты уже три часа сидишь не разгибая спины. Ты сделала уроки?

Не щурься. Не горбись.

Не лезь. Не спорь.

Можно вынести мусор, перемыть все полы, съесть тазик борща, наворачивая его большой поварешкой, – только какая от этого радость? Про уроки вообще молчу.

Не, днем, конечно, тоже бывают минуты… Устроиться, например, на широченном теплом подоконнике, лениво щурясь на улицу. Читать хорошую книжку, с хрустом грызть красное яблоко, брызгая соком, дразнить кота… Но в основном день – это скукотища.

То ли дело ночь.

Все меняется. Собственная кухня кажется поляной в диком лесу. Тени шевелятся. Красные стоп-сигналы, синие фонари, золотые окна, зеленые глаза светофоров, а на самом деле – неведомых тварей… Ночью и книги вкусней, и яблоки слаще.

Солнце садилось, смеркалось.

Что сейчас Тишка делает, интересно? Фортепьяно терзает или английский мучает? Тишка (в миру – Ангелина) была ее самой близкой подругой. Увы, виделись они редко. У Тишки-ангела весь день был загружен и расписан по минутам – музыка, упражнения, уроки, занятия. Уроки, музыка, упражнения, выступления. Она никогда не выбегала просто так во двор – не хватало времени. Она даже в магазин не ходила. Куда ни дернись – то с бабушкой, то с родителями, то на музыку, то на язык под конвоем.

И даже книжки Тишке выбирала мама. Тишайшая Ангелина тайком скачивала и читала с компа запретные романы, а фильмы и мультики смотрела в гостях у нее, у Ники.

Даже компьютер подруге разрешали только по расписанию. Предполагалось, что ее будут интересовать исключительно видеоуроки, концерты классики и научные фильмы. Но Тишка быстро оценила сокровища Интернета, научилась добывать запретные знания, шифроваться и заметать следы. Завела вторую почту, открыла пару тайных страниц «ВКонтакте». Правда, и за компом ей было особенно не расслабиться, потому как упражнения хочешь не хочешь – а делай. На свободу она вырывалась только у Ники в гостях, в единственном месте, куда ее время от времени отпускали.

Это вообще удивительно, как они подружились. При таком режиме Ангелине светило пожизненное общение только с подобными же оранжерейными растениями.

Они столкнулись в гимназии, когда родители Тишки переехали в этот район. Раньше она паслась в частной гуманитарной школе, отстойнике юных элитных овечек. Об их гимназии шла хорошая слава, к тому же идти от дома было всего ничего, пару кварталов, вот Тишку и определили сюда после долгих колебаний.

И в первый же учебный день на нее наехала местная малолетняя шпана. Музыкальная девочка растерялась. Казалось, она ни разу в жизни не слышала волшебных слов: «Ты че, нарываешься? Самая умная, да? Пошли за школой перетрем по-взрослому». Она, правда, была очень умная, тонкая, слабая – таких особенно любят тыкать мордой в асфальт. Дело могло кончиться совсем плохо, но Ника вступилась за новенькую.

Противно смотреть, как чморят слабых.

Сама Ника тоже не Кинг-Конг – тонкая, невысокая, – но связываться с ней желающих не нашлось. Потому что она – дикая. Даже боли во время драки не чувствует, только злое желание бить, рвать и кусаться до последнего. А кому охота, чтобы всю физиономию расцарапали или ногой саданули по косточке со всей дури, как она однажды врезала угрюмой Меге. В глубине души Ника знала, что сама отмороженная, похлеще Меги. И девчонки это чувствовали. Может, поэтому близких подруг у нее в классе до сих пор не было. Так, приятельницы.

А Тишка сразу к ней прилепилась – сначала из благодарности, а потом черт знает с чего. С разницы полюсов, что ли? Говорят же, что противоположности притягиваются. Общего у них только и было что любовь к книгам, фильмам и кошкам. Но подружились они быстро и крепко, по-настоящему.

Ника даже поклялась как-нибудь сводить Тихоню ночью на любимую крышу. Но для этого нужен был особый случай – чтоб мама дежурила, чтоб Тишке разрешили у нее ночевать, чтоб дождя не было, чтобы хватило храбрости на двоих…

Пока случая не представилось.

Но это обязательно будет. Может, на выпускной. Пусть Тишка увидит, как тьма нависает над городом, как поднимается над антеннами луна…

Потянуло сыростью, сквозным ночным ветерком. Тут на крыше всегда дул ветер, словно над городом текла невидимая воздушная река. А Ника сидела в самой глубине этой реки. Возле дна. Квадратные и прямоугольные колодцы дворов казались отсюда глубокими речными ямами, полными темноты с золотыми рыбками фонарей.

Пора было возвращаться.

На чердаке ее встретила темнотища, хоть глаз выколи. Она быстро перебежала знакомое гулкое пространство. Где-то рядом спросонья оглушительно захлопал крыльями голубь, у них тут были гнезда. Повозился, стих.

Ника прислушалась – нет ли кого внизу? – и быстро спустилась по лесенке в подъезд. Никто не знал про ее любовь к крышам. Ни мама, ни соседи, никто.

Только Тишка.

Но Тихоня никогда никому ничего не рассказывала.

* * *

А Ангелина между тем мельком покосилась в темное окно и прилежно раскрыла книжку по русской истории. Она любила древнюю историю разных народов. Боги и волшебные звери смешивались там с людьми, герои и призраки запросто жили рядом. Да и просто было интересно – как наши предки жили, чем занимались, о чем думали? Ни Интернета, ни телевизора, ни мобильника, ни дорог, ни магазинов… Зато сидели по вечерам у теплой печки, глядя, как бабушка сучит нитку с кудели, намотанной на рогатую прялку, слушали неторопливые сказки. Ангелина уже видела красноватые сполохи от огня, бабушкины проворные молодые руки, полосатого кота, устроившегося у нее в ногах… Она мечтательно вздохнула и принялась читать.

«В старые времена древняя Корела слыла краем колдовским и богатым. Издавна стеной стояли тут непроходимые чащи. Воистину дремучие, где деревья спали стоя, развесив седые лишайники, ничего не ведая про человека с топором.

Дремучий лес, дрема, так-то.

Немало охотников находилось пограбить зажиточный лесной народ. Сновали по рекам узкие новгородские лодки-ушкуи, похожие на голодных щук. Викинги шли по озерам, косились с бортов красиво изогнутых боевых драккаров на жирные берега. Шли пути и по мутному Волхову, и по седому Ильменю, и по великому морю Нево, до самого Онегушки страховитого, в логово карельских медведей, к чумам лопарских колдунов.

Разбойное было время, шалое. Приставали к скалам корабли, прыгали с бортов страшные беловолосые воины с мечами, шарили в селеньях в поисках поживы.

Оттого устроены были по озерам на скалах засеки с наблюдателями. Чуть свистнут – «Корабль урманский!» – и жители побережья, привычные к тревогам, натягивают охотничьи луки, гонят в укрытие скот, женщины тащат детей… Но куда было прятаться от боевых дружин? Найдут ведь, выследят, выкурят из леса, возьмут свое по праву сильного…

Спасали болота. Сквозь топи и птица клевучая не пролетит, и зверь рыскучий не проскочит.

Болото с железной ржавой водой, «красный рот земли», одинаково жадно пожирало и человека, и лося. Но местные знали все нужные тропы, смело ходили туда и за железной рудой, и за кислой ягодой клюквой. Клюквы было столько, что хоть дом по крышу на зиму засыпай. Да и железа хватало. Еще больше богатели карельские жители, звенели в новгородских кузнях молоты, текло в Господин Великий Новгород карельское железо. Процветала и пушная торговля. Били в лесах рыжих огневок, шелковых куниц, седых бобров, белку без счета, быстрых горностаюшек, бусых волков, черных медведей… Щедры были карельские чащи, густы карельские шубы, чисты карельские реки, хороши карельские лесные девки.

Вот и притягивали лихих людей, вот и приходилось нырять в болота, уходить тайными тропами, оставив за спиной пустые дома. Охотники путали следы, стелили невидимые гати, петляли по мхам. Тяжелые викинги в кольчугах проваливались по пояс, поминали недобрым словом лесных демонов. Напрасно рыскали по берегу страшные урманские волкодавы ростом по плечо мужику – болота прятали, топили следы. Распрямлялся мох, замирала черная торфяная жижа – и исчезала тропа, будто никогда ее и не было.

Так и получалось, что болото в одно время – и страх, и богатство, и морока, и спасенье.

На болотах жизнь тихая, только лягухи бормочут да комары дзинькают. Бродят на длинных ногах чуткие горбоносые лоси, посвистывают болотные кулики. А следом за лягухами выползают блестящие ужи да черные гадюки. Полным-полно их на островках-грядах, выступающих из сердцевины топей. Греются змеи на серых камнях, шипят, коли их потревожить, скользят лентами из-под ног. Болотное царство – гадючье, змиево.

Как соберут урожай да улетит на белых гусях-лебедях лето красное, так жди в гости Марью-Моревну, Морозову внучку. Едет она на пегой кобыле, поводом потряхивает, белым рукавом машет. Где махнет – там снег идет. А то свистнет своих белых волков, расхохочется, распустит белые косы – и помчится над лесом впереди бури. Застонут деревья, заревут вздыбленные озера. Тут сам лесной хозяин, леший то есть, под землю уйдет, спрячется до весны. А с ним и медведь, солнечный зверь, полезет в свою берлогу. Долго будут спать хозяева леса, до первых проталин.

Вот и змеиная царица тоже от Дикой Охоты под землю уходит. А царство у нее там не простое – золотое. И все змеи со змеенышами следом за ней в золотое царство уползают. Змеиная царевна зовется змея Скоропея. Бывает, явится перед человеком: сама как дева, волос длинный, блестящий, из одного рукава золотая пыль сыплется, из другого – черная, угольная. Кого золотой коснется рукой – осчастливит, кого черной – превратит в каменного истукана. Еще Бажов про нее сказы свои писал.

А под золотым царством подземный океан шумит, там сам Ящер-Царь пасть разевает, солнце на ночь глотает. А дочери его наверху на болотах правят. У каждой реки, у каждого озера, у каждой болотины – своя хозяйка.

Змея Скоропея болотные сокровища хранит, а змей Юж – дух болотный, Черный Царевич, он тут полный господин. Захочет – закружит тебя по топям, тумана напустит, заведет в место гиблое… а там и мох под ногами сам собой разойдется. Захохочут болотницы, Южевы дочки. Сами красавицы, а вместо ног у них – гусиные лапы. Да зубы во рту острые, как у волков. Подплывет Юж снизу, дернет за ноги… только черные пузыри забулькают.

Говорят, болото своих мертвецов навечно сохраняет. Колышутся они у дна в черной топи, волосы по воде распускают, руками машут, а уплыть не могут – Юж не пускает. Говорят, забирает он у них часть души вместе с памятью, а еще лица крадет… Волосы колышутся, кожа белая, а лица вовсе и нету. Вот такие архаичные преданья до сих пор встречаются в отдаленных уголках Русского Севера».

Скелет бабочки

Вот скажите – для чего человеку жизнь? Зачем она? Чтоб в школу ходить? Работать? Получать зарплату? Сидеть перед ящиком? Готовить обед? Потом его есть? Мыть посуду? Пить чай? А потом что?

А потом – суп с котом.

Ника погладила Джучи, кот одобрительно потерся о ее руку. Он знал, в чем смысл его личной кошачьей жизни. А Ника никакого смысла не видела, потому и маялась.

Она не хотела жить как мама – изо дня в день тихо заниматься домашними делами и работать. А больше ничего в голову не приходило.

Они с Тишкой иногда болтали о будущем. Интересно, кем они станут? У Тишки была целая коллекция фоток из Инета. Она подбирала картинки под музыку и делала маленькие клипы. Ей хотелось стать креативщиком, клипмейкером, сценаристом. Изобретать. Творить. Делать клипы. Правда, родители упорно видели в ней будущую богиню классической музыки.

А Ника до сих пор не определилась. Ей очень нравилась фотоохота, но почему-то казалось, что фотографом ей не стать никогда. Талант нужен, а еще как минимум хороший фотик. Ни того, ни другого у нее не было. А раз так, то нечего даже мечтать.

Ника прислонилась к окну, глядя в синие сумерки. Почему вечером порой бывает так невыносимо грустно? Джучи тоже глянул в окно – и вдруг зашипел, выгнув спину.

– Жулик, ты чего?

Кот вздыбился и заурчал, как маленький тигр. Ника расплющила нос о стекло. Напротив тоже светилось окошко, на форточке которого угнездился роскошный черно-белый кот.

– Конкурента увидел, да?

Джучи дернул ухом и продолжал всматриваться в сумрак.

– Эх ты, гроза подворотен.

Ника нехотя сползла с подоконника и потащилась делать уроки. Все-таки когда-то их надо делать, верно?

А на крыше соседнего дома мягко перепрыгнула с вентиляции на гребень быстрая темная тень. Мелькнули длинные рыжие волосы.

Коты проводили ее колючими взглядами.

Потом черный спрыгнул на карниз, оттуда – на крышу и настороженно скользнул следом.

* * *

Бабочка залетела в квартиру, бесстрашно села ей на руку. Маленькие лапки щекотнули кожу. Ника отмахнулась, но вслед за первой бабочкой к ней прилетела вторая, опустилась на пальцы. Ника поднесла ее к лицу. Казалось, бабочка тоже разглядывает ее огромными круглыми глазищами, похожими на синие планеты. На спине у нее топорщился рыжеватый мех. Она складывала и раскладывала крылышки, точно маленькая летающая книжечка.

Вот вспорхнула – и неожиданно опустилась Нике на лицо. Теперь маленькие лапки щекотали щеку.

Еще одна бабочка, еще одна, еще…

Они настойчиво лезли в глаза, в рот, в волосы.

Ника терпела, сжимая губы, мотала головой, но они возвращались. Бабочки трепыхались и бились у лица, а она даже не могла смахнуть их – руки отяжелели, будто их бетоном залило. Наверно так себя чувствует памятник, на который садятся птицы.

Ника замычала, сунула голову под подушку.

Бабочки вспорхнули трепещущей стайкой и принялись биться в окно.

Тум! тум! тум! – мягко, но неумолимо ударялись они о стекла.

Ника влезла под подушку глубже и неожиданно нащупала там книжку.

Руки наконец начали оживать. Она бездумно высунулась наружу, бабочки немедля закружились вокруг головы. В книжке торчала закладка, какая-то полуобгоревшая бумажка. Ника раскрыла в заложенном месте, из книги посыпались цветные крылья бабочек.

«Смерть носит на шее скелет бабочки», – было отчеркнуто красным маркером на странице.

Тут бабочки навалились на нее трепещущей кучей, одна залетела в рот, Ника закашлялась, а книга вдруг захлопнула пасть, вцепившись зубами в пальцы…

– Ника, вставай, все проспишь, в школу пора!

– Мама, меня книжка за пальцы укусила…

– А сейчас тебя будильник покусает. Давай, давай, не залеживайся!

Сон вытряхнулся из головы, Ника лениво свесила ноги с кровати, потянулась… Под ногами валялось яркое цветное крылышко бабочки.

В детстве она иногда отрывала их и закладывала в книжки…

* * *

Джучи скользнул между перилами, только дымчатый серый хвост мелькнул напоследок. Ника сбежала следом.

Редко кто умел так спускаться по лестнице, как она. Ника оттачивала это умение с детства. Три прыжка, лихой разворот у перил – и снова три длинных летящих прыжка. Лестница гудела под ногами, драконы на концах перил вибрировали, а она неслась вниз с развевающимися волосами и заканчивала спуск победным тяжелым ударом двери.

Но кот всегда ее обгонял. Он храбро прыгал в дырки между перилами, у него получалось куда как быстрее.

На втором этаже Ника сбилась с ритма, споткнулась на полном ходу, врезалась плечом в стенку. С трудом затормозила на площадке.

Стало слышно, как лестница гудит всем своим изогнутым хребтом, вибрирует круглыми суставами… Как эхо ее прыжков мечется и улетает вверх, точно вспугнутая летучая мышь. Она потерла ушибленное плечо – надо же, чуть не упала! Сто лет такого с ней не было.

Между прочим, когда она споткнулась и чуть не перелетела через перила, ей внизу померещилось…

Если глянуть в пролет, лестница сверху напоминает спираль раковины. На втором этаже спираль уже почти раскрылась и хорошо видны шахматные древние плитки внизу, светлые и темные, еще не до конца стершиеся.

И вот там, на плитках…

Ф-фух, да что там вообще может быть?

Отчего-то ей захотелось вернуться домой.

Говорят, возвращаться – плохая примета. А споткнуться – хорошая, что ли? Минута – и она на родном шестом этаже. Там привычно шуршат древние счетчики, чуть потрескивает тусклая лампочка, затканная паутиной, как труп невесты на свадьбе скелетов. А проклятый кошак вернется сам, когда нагуляется. В конце концов, бегать с котом наперегонки сломя голову смешно.

Но вместо этого Ника на цыпочках вернулась к перилам.

И глянула вниз.

Там, на черно-белой мозаике, лежал человек. Из-под головы, из-под изломанной вывернутой руки, вытекала черная лужа.

Ника отшатнулась.

Что делать?

Бежать?

Звонить?

В «Скорую», в полицию, спасателям, ангелам небесным?

Надо в службу спасения… маме… соседям… еще кому-нибудь.

Но вместо этого она стала спускаться – медленно, вдоль стеночки, застывая на каждом шагу. Шаг, шаг, еще шаг и еще. Площадка. Поворот.

Шаг, шаг и еще шаг, и еще…

Она до сих пор никогда не видела мертвых, бабушка с дедушкой давно умерли. Мама говорит, что ее брали на похороны бабушки, но это не в счет – мелкая была, не помнит. В школе – никаких несчастий. В их старом доме, конечно, умирали люди, особенно старушки, но чтобы так, совсем рядом…

Шаг, шаг и еще.

Ступенька.

Последняя.

Темные джинсы, серый свитер, вывернутая рука.

Господи, зачем, зачем на него смотреть?!

Совсем маленький шажок…

Еще шажок…

«Кто это, кто это, кто?!» – билось в голове, попадая в такт тревожному, пугливому сердцу.

Вдруг она его знает?

Дряхлая коммуналка на третьем – рассадник привиденческих старушек и пьяниц. Может, он оттуда? Там таких молодых нету… А художник на четвертом, у него вечно зависала громкая и яркая богема? Творческие гости, бывало, шумно спускались сверху, конкурируя с опухшим дядей Витей и Петровичем из коммуналки.

Может, он оттуда?

Она шагнула к телу, полная жути и болезненного любопытства. Хотелось заглянуть… заглянуть ему в лицо. Пока она видела только темные короткие волосы на затылке, да кусочек уха, да кровь…

…мама, куда она лезет…

А вдруг это сосед с пятого? И она его узнает?!

Гулко всхлипнула, открываясь, дверь подъезда.

Ника вздрогнула, а в коридор шагнул кто-то темный, длинный, в черном плаще с капюшоном.

– Помогите! – облегченно качнулась к нему Ника. – Человеку плохо! Надо что-то сделать, я не знаю, в «Скорую» позвонить, да? Или в полицию? Надо посмотреть – а… а… а вдруг он еще жив, а?

Плащ неторопливо колыхнулся, капюшон упал.

На Нику уставился огромный лошадиный череп. Время сгустилось, замерзло, остекленело. Ника таращилась на огромные желтые зубы, на темные дыры ноздрей, клочки бурой рваной кожи на облезлых щеках. В глазницах стояла тьма, и эта тьма как-то… шевелилась.

– Похоже, он умер, девочка моя, – вкрадчиво шепнул голос у нее в голове. – Ты хочешь, чтобы я позвонил ему прямо в могилу?

Ника шарахнулась в угол и увидела наконец лицо упавшего. Под щекой чернела кровь, лоб рябил присохшими брызгами, а глаза смотрели мимо нее. Упавший улыбался.

Ника прыгнула к двери и выбежала на улицу.

И бежала, бежала, бежала, пока в ее мире не кончился свет.

* * *

Тишка отложила книгу, прислушалась к негромким голосам родителей в большой комнате. Несомненно, они ссорились. Вежливо, сдержанно и непримиримо.

Книга была интересной, про древний Новгород. Совсем рядом с Питером, два часа на автобусе, испокон веков процветала древнейшая северная культура. Торговля, буйное вече, берестяные грамоты, драки на мосту через Волхов, вольница, посадники, языческие боги – Перун с Велесом, Макошь, Семаргл и Хорс, черный змей Юж, русалки, берегини, мавки… Тысячу лет прошло, с одной стороны – колдовство, а читаешь берестяные грамоты – такие же люди, как мы. Может, даже и лучше – гордые, независимые, практичные.

Про себя Тишка никак не могла сказать, что она гордая и независимая. Про практичность вообще лучше не заикаться.

За стеной замолчали, и папа, кажется, слегка хлопнул дверью.

Когда он был на работе, она очень его любила, когда ссорился с мамой – жалела… А вот когда он появлялся рядом – злилась или раздражалась. Любой разговор у них превращался в битву за независимость. Господи, как надоели эти замечания, дерганья, рывки… купил бы ей сразу поводок и намордник, что ли.

Тут она сама себя оборвала – так нельзя.

Это все от любви, папа просто хочет как лучше.

– Кому лучше, себе или тебе? – тут же прорезался ехидный голос внутри.

– Все! – отрезала она и снова открыла книжку.

С мамой, впрочем, еще хуже. С мамой она даже спорить боится. Ходит на цыпочках и старается не дышать. Когда мама сердится – весь дом вымораживает…

Тишка, конечно же, слышала про трудный подростковый возраст, но, если честно, не думала, что будет настолько трудно. Страхи какие-то в голову лезут дурацкие, сны идиотские, третий день с ночником спит. Хочется то плакать, то грохнуть кулаком по инструменту. А ей все кругом – Ангелина, ангел ты наш ясноглазый, учи музыку, учи музыку… Только Ника ее понимает, только она.

Рассказать ей, что ли, последний сон? Сегодня приснился. Как будто она, Тишка, совсем маленькая, года четыре, топает с мамой в магазин. Та тянет ее за руку, все быстрее, быстрее… Тишка уже бежит, задыхается, падает. А мама волочит ее за собой не оборачиваясь – страшно, больно, обидно, – и кожа на руке у Тишки начинает лопаться, а сама рука – медленно отрываться…

Да ну его к лешему, этот сон! Это все нервы из-за конкурса.

Новгородцев лучше еще почитать, они вон верили, что под болотами спит огромный слепой змей, а в болотах крокодилы водятся, звери лютые.

* * *

Однажды девочка Ника притащила домой маленького голодного котенка.

Дальше история могла повернуться по-разному.

Котенок мог умереть ночью, неприметно затихнуть в обувной коробке. Или его могла выставить мама. Накормила бы, позволила переночевать, а потом отправила бы за дверь… да еще заставила бы отнести в дальний двор, чтобы не мяукал под окнами, не взывал к совести.

Ну, невозможно подобрать всех бездомных котят в городе, верно? Дома-то ведь ковры, мягкая мебель, которую он будет драть, да и блохи у него наверняка, лишай, еще какая-нибудь пакость. А кошачья шерсть, доложу я вам, с которой не справится ни один пылесос? А запах, который не заглушит ни один наполнитель? А ответственность, в конце концов, – это же хоть маленький, но зверь, живое существо. Его надо кормить, ухаживать, лечить. Его не запрешь в квартире, отправившись на месяц к морю. Да и – тьфу-тьфу! – окажется еще не кот, а кошечка, принесет собственных котят – и начинай сказку сначала.

Да. Мама могла бы сказать все это и была бы права.

Ника подобрала этого дохляка у заколоченного подвального окошка. Он покачивался на дрожащих лапках и тихо орал, разевая розовую треугольную пасть. Громко орать у него не было сил.

Она присела рядом – и котенок затрясся, пополз к ней, ткнулся сухим носом в ладонь, отчаянно повторяя свое осипшее «мя-ав, мя-аааав!». Она подхватила его под тощее брюшко и притащила домой.

Дома никого. Для начала Ника налила молока в миску. Кошачья молекула влезла в блюдце передними лапами, расплескала все и отползла с набитым животиком. Под стол, спать.

И пришла мама.

И конечно вздохнула, заглянув под стол, и молча выслушала все горячие заверения, что Ника будет кормить, убирать, воспитывать и брать на себя всю-всю ответственность.

Потом была битва в ванной, где котенок выл, точно вожак волчьей стаи, выпучив глазищи, махал лапами, утыканными кривыми крючками, а Ника с истеричным хохотом поливала его из душа. Пригревать блох она не собиралась.

Котенка она назвала Хан Джучи, потому что он уронил ей на голову книжку именно с таким названием. Джучи, для своих – Жулик, освоился мгновенно. Он оказался чертовски умным зверем. Мама влюбилась в него без памяти, и очень скоро Джучи стал ездить у нее на шее. Он знать не знал о кошачьем корме, он счастливо лопал рыбку, говяжьи обрезки и прочие приятные вкусности. Спал он у Ники в комнате, предпочитая кровать, а чаще батарею, где для него лежала особая плоская подушечка.

Джучи совершал зверские набеги на соседей, перебираясь к ним по балконным перилам. Стонал и выл под окнами. Гонял соседскую псину, робкую лошадь бойцовой породы. Прыгал в открытые форточки, навещая добрых людей. Не раз приходилось Нике выслушивать, как «огромная тварь с горящими глазами обрушилась на нашу бабулю со шкафа». После чего бабуля взывала к ангелам и демонам сразу, а успокаивалась, только махнув стакан валерьянки залпом. Послушать соседей, так Джучи мог унести в зубах холодильник со всем содержимым или откусить в прыжке люстру. Как будто она держала юного буйного Кинг-Конга, а не кота.

Кстати, дома у него была привычка взбираться по мягким обоям под самый потолок и там наматывать душераздирающие круги, отчего обои свисали печальными клочьями.

Вы уже поняли, что это был самый лучший кот на свете.

Ему можно было доверить любую тайну. Он умел утешать в печали, согревать в холода, играть и дурачиться, когда ей становилось скучно.

Джучи был лучшим Никиным другом.

Она его очень любила.

И он ее тоже очень любил.

* * *

Тишка сидела за столом, уткнувшись в книгу, которую удачно пристроила стоймя между тарелкой и сахарницей. В книге, конечно же, было гораздо интересней, чем в тарелке. Она рассеянно тыкала вилкой мимо жареной картошки. Картошка мстила. Когда она уронила под стол второй кусок хлеба, папа, сидевший напротив, не выдержал:

– Может, ты начнешь наконец есть нормально?

– Я нормально, – огрызнулась Тишка. И с грохотом уронила вилку.

Папа тут же швырнул на стол свою:

– Я сказал – закрой книгу! Немедленно! Ну?!

– Ты вообще можешь говорить спокойно? Что ты все время кричишь?

Господи, как же тяжело совмещать любовь к папе с самим папой! Вот он напротив – такой большой, сильный, ясноглазый, такой нужный ей, Нике… Но как только она слышит этот поучительный тон, непреклонный свод правил – так немедленно хочется на него заорать. Ну правда! Почему вечно одно и то же: не горбись, не читай за столом, не торопись, жуй тщательно, ешь красиво, ходи аккуратно?! А вот ей не хочется сейчас есть красиво! Ей наоборот хочется взять и начать есть руками! Может быть, специально, ему назло.

Тишка демонстративно медленно заложила закладкой книжку, принесла себе новую вилку и тут же строптиво набила картошкой полный рот.

– Перестань, – дернулся папа.

– Не фхычи на мыня.

– Я не кричу.

– Ага, я тебя на айфон сниму в следующий раз. Послушаешь, как ты не кричишь.

– Ангелина!

– Вот, опять.

Папа с видимым усилием смягчил тон:

– Пойми, ты либо ешь – либо читаешь. А так, комом-ломом, ни от еды толку, ни от книги. Ничего не прожуешь – и не усвоится.

– Я все усвою. Спасибо, было невыносимо вкусно. – Она запихнула в рот сразу половину котлеты, быстро сунула тарелку в раковину и подхватила книжку.

– Ты себе весь желудок испортишь.

– А ты себе весь мозг.

– Ангелина!!! Извинись немедленно!

Щеки у Тишки вспыхнули. Правда, что она делает? Папа ведь и так устает на работе, она же знает… И он желает ей только добра! И она его любит!

Тишке захотелось расплакаться. Прижаться к нему, обнять, и чтоб он гладил ее по голове, как маленькую.

– Извини, пожалуйста! Это все проклятый конкурс на нервы действует! – искренне качнулась она к нему навстречу, но застеснялась самой себя. Развернулась и быстренько сбежала в свою комнату. Захлопнула дверь, сунула драгоценную книжку под подушку. Хорошо, папа не спросил, что она читает. Под школьной пластиковой обложкой скрывалась не поднебесная классика, а запретный роман о любви. «Лунное танго»[2]. Папа, поди, если б узнал, не только вилку, но и все тарелки бы в окно покидал. А потом и холодильник бы метнул туда же. Ладно, пусть думает, что ей даже во сне снится отец истории Геродот.

Тишка вытряхнула из сумки учебники.

Настроение, реально, скачет как мартовский заяц. Что-то она того… умученная чересчур. На папу, вон, огрызается. Хорошо, что он у нее все понимает. Так-так-так. Сейчас быстренько инглиш, пока мама не пришла, а потом опять можно книжку. Хотя бы пару глав. А потом уже и музыку.

Она вывалила тетради, выдернула снизу английский, следом тут же косо ползло несколько книг, тетрадки посыпались ей на колени, парочка уехала под стол.

От же ж, космический дятел им между страниц!

Английский отлетел к дивану. Она потянулась за ним, зацепилась за коврик. Маленький круглый тканый коврик, деревенский, неяркий такой, мама купила на какой-то ярмарке. Под ковриком паркет на глазах расползся, хлюпнула черная влажная земля, обнажились белесые корешки… Так бывает, если приподнять на огороде старую доску. Потянуло разрытой землей, болотной сыростью, прелыми листьями. Между корешками просунулся тонкий красный червячок, еще один, еще… Тишка, оторопев, смотрела, как земля под ковриком начинает шевелиться, шевелиться… изгибается красными петельками, как белые и красные червяки ползут, подбираются к ее ногам…

Она уронила с грохотом стул – и заорала. Метнулась к выходу, в дверях слепо налетела на папу.

– У тебя все в порядке?!

– Папа!!!

– Что?! Тебе плохо?!

– Плохо… – прошептала Ангелина, испуганно вжимаясь ему в грудь.

Через минуту папа перевернул все коврики в комнате (даже коврик на стене). На полу был гладкий паркет благородного оливкового оттенка.

Никаких следов. Никаких… корешков.

Обычный пол.

Папа привел ее на кухню, налил сока. Она вяло глотала ледяной апельсиновый, машинально кивала, пока он встревоженно перечислял: переутомление, недосып, магнитная буря, бледная как смерть…

Да, да, много занимаюсь… да, наверно, магнитная буря… да и не высыпаюсь тоже… да, как смерть.

При этом, всякий раз отхлебывая из стакана, она незаметно нюхала свои пальцы.

Отчего-то казалось, что к яркому апельсиновому запаху примешивается чуть заметный дух развороченной сырой земли.

* * *

Давным-давно в черной земле Та-кемет, которую сейчас мы зовем Египет, люди почитали богиню-кошку.

Имя ее было – Баст.

Каменная или бронзовая Баст, женщина с головой кошки, стоит на пьедестале, навострив острые уши, широко распахнув миндалевидные глаза. У нее гибкое тело, в руке она сжимает священную погремушку-систр. Систр всегда должен был звенеть, подобно тому как бьется и пульсирует сердце человека. И никогда не уставала Баст потряхивать систром.

Богиня эта приносила счастье всему Египту – и Верхнему, и Нижнему царству. И женщины, и мужчины, и дети, и старики знали, что великая богиня утешит в горе, развеселит в печали, защитит в «ночь тьмы». Когда силы зла просачивались в мир перед разливом Нила, когда красная собачья звезда поднималась над горизонтом, когда черная львица Сехмет разворачивала свиток папируса, на котором отмечала имена будущих мертвецов, тогда приходила на помощь бесстрашная Баст. Она когтистой лапой отводила тени, она мурлыканьем успокаивала призраков.

Посмотрите на Баст. У ее ног играют маленькие котята: Юг, Север, Восток и Запад. Зеленое полосатое платье красиво облегает ее поджарые бедра – на таких длинных ногах хорошо бегать и прыгать. Баст любила танцевать, и люди Египта танцевали вместе с ней на главном празднике года.

Когда Ра выплывал из подземного Нила на своей ладье, богиня-кошка открывала утренние ворота, разливала золотую кровь рассвета по небу. Днем Баст сама становилась огненным шаром – рыжей огненной львицей на небесном пути. А вечером она выходила на охоту, следом за Солнцем спускаясь в подземный мир. Огромный змей Апоп подстерегал солнечную ладью бога Атона, а Баст подстерегала самого Апопа. Прыжок – и когтистые лапы прижимали голову гигантского змея к скалам. Тьма бесновалась, божественная кошка выла, шипела и царапалась как демон. За это дали ей имя Мау – «громкая, назвавшая себя, вещая, видящая».

Пока Баст дралась с Апопом в священном месте, где сотворен был камень бен-бен, первый кусочек этого мира, солнце успевало проплыть дальше. На земле снова разгорался день.

Следующей ночью битва повторялась. Свет солнечной ладьи разливался по нижнему миру – Дуату, согревая по пути души умерших. Апоп, роняя капли черной дымящейся крови и яда, умирал с перебитым позвоночником, чтобы следующей ночью опять восстать и попытаться проглотить солнце.

Есть легенда, что после схватки Баст превращалась в женщину и проходила по своей спящей стране.

Вот она идет в длинном платье, насторожив треугольные кошачьи уши. Ее светящийся взгляд скользит по тростниковым хижинам, по прохладным оросительным каналам, по длинным скрипучим колодцам-шадуфам, по распаханным полям и огородам. В этом году высоко поднялись воды благословенного Нила, поля покрылись жирным илом, пропитались водой. Мудрые люди уже сейчас говорят, что год будет радостным, что взойдут на полях колосья, запрыгают по лугам телята, а люди не будут знать никакой нужды.

Зрачки Баст расширяются подобно полной луне. Когда снопы соберут и перетаскают чистое зерно в амбары, великая Баст-Мау будет охранять урожай. Множество хищных маленьких мау будут ей помогать. Работники плотно закроют нижние окна амбаров, откуда берут зерно, но мыши все равно просочатся внутрь. Великая Баст-Мау будет ловить мышей, великая Баст-Мау не побоится схватиться даже с рогатой гадюкой, яд которой убивает человека.

Баст охраняет спящий мир. Она отгоняет злых духов лиллу, кричащих в ночи вестников смерти, которые стонут на перекрестках. Она провожает человека сквозь границу, когда он идет в темноту после смерти. Мау бесстрашно показывает ему дорогу, ее глаза светятся в темноте. Ведь один глаз Баст – это серебряная луна, а второй – золотое солнце, ей ведомы все пути смертных и бессмертных.

Кошку, живущую в доме, египтяне почитали как воплощение доброй богини Баст. Ей наливали в миску свежего молока. Для нее выращивали в храмовых прудах скользких рыб без чешуи – чтобы великой маленькой Мау легче было их проглотить.

Когда кошка переходила дорогу, погонщик останавливал осла, а рабы опускали носилки вельможи на землю.

Да будет благословенна черная земля Кеми, где гуляет кошка с глазами бога! Урожай в этом году действительно хорош, мыши не смогли прорваться в зернохранилища, а значит, скоро в Бубастис поплывут легкие лодки и неповоротливые плоты. Весь Египет соберется на праздник урожая, праздник богини-кошки.

Поплывем и мы, вечер разогнал жару, звезды мерцают над головой, а лодка уже давно ждет нас у пристани.

Зверь лют

Ника не помнила, что было дальше, после того, как она нашла этого парня в подъезде.

Мама рассказала, что она сломя голову мчалась по улице, пока не врезалась в какого-то мужика. Вцепилась в него и все повторяла: «Он мертвый, ему нельзя позвонить!»

Мужик перепугался, рядом остановилась женщина, потом еще одна, ей вызвали «Скорую», увезли в больницу.

Но тот, кого она нашла, не умер.

Приехала полиция, врачи, полицейские пошли с обходом по квартирам. Оказалось, что пострадавший жил на другом конце их огромного старого дома.

В приемном покое ей вкололи успокоительное, но когда врач попытался расспросить ее, она разрыдалась, долго со всхлипами втягивая воздух. Нике сделали еще один укол, перепуганная мама повезла ее, полусонную, домой. На следующий день к ним пришли полицейские. Ника, запинаясь, рассказала, что нашла упавшего на площадке… а про лошадиный череп не сказала ничего.

Началось следствие. Пострадавший, молодой парень, лежал в коме. В руке у него нашли его собственную фотографию, черно-белый портрет. Зачем, почему – никто так и не понял.

Теперь Ника безвылазно сидела у себя в комнате, включив компьютер, надвинув огромные наушники, чтобы мама думала, будто она привычно слушает музыку и бродит по Интернету.

Иногда мама заглядывала в комнату. Ника ближе склонялась к экрану. Мама вздыхала и тихонько прикрывала дверь. А в наушниках стучала тяжелая тишина.

Было страшно.

Она не могла спать, есть, выходить на улицу – страшно было возвращаться в собственный подъезд. Поэтому она старалась не вылезать из дома. Но мама все-таки вытащила ее к школьному психологу. Там пришлось тыкать мышкой в цветные квадратики и рассматривать дурацкие кляксы на карточках.

– Что ты видишь тут, Вероника?

– Кошку, – буркнула она.

И на всех остальных картинках тоже упорно видела кошку. Черную кошку, сломанную кошку, перевернутую вверх ногами, разорванную пополам.

– Кошка. И это кошка. Кошачья башка, – хмуро повторяла Ника, прикусывая карандаш, который сам собой оказывался во рту.

Психолог отправила ее посидеть в соседней комнате отдыха, где стены были разрисованы деревьями, а в колонках щебетали птички. «Бешеные птички» – так прозвали комнату старшеклассники. Под деревьями неведомый добрый художник нарисовал семейку мухоморов, на ветках – пару резвящихся белок. Белки и мухоморы. Волшебный лес. Бешеные птички.

Полный релакс.

Ника с ненавистью покосилась на щебечущие колонки. Ей хотелось заткнуть уши, закрыть глаза, свернуться в клубочек. Ничего не видеть, не слышать, не знать.

Ей было страшно.

Потом мама с психологом долго не могли расстаться на пороге, мама тревожно кивала, а психолог все втолковывала что-то, косясь на Нику. Птички омерзительно щебетали, дебильные белочки резвились, хотелось разбить тут все… но надо было терпеть. По дороге к маршрутке мама все время спрашивала:

– Ну как ты? Как себя чувствуешь?

– Нормально.

– А тебе что-нибудь снится?

– Нет.

– Совсем ничего?

– Нет.

– А…

– Мама, поехали уже, – Ника дернула плечом. – Я домой хочу.

– Да-да, конечно. Ирина Леонидовна посоветовала пока, с недельку, не ходить в школу. Успокоительных попить. И еще к доктору, тоже к психологу…

– Ни к какому доктору больше не пойду, мам, отстань, извини, – отрезала Ника, обнимая саму себя за плечи. – У меня все нормально. Я просто перенервничала, правда. Мне надо как-то привыкнуть. Давай я просто дома посижу, а?

В школу ходить не надо – и на том спасибо. Ирина Леонидовна хоть и обитала там наедине с бешеными птичками, но польза, надо признаться, от нее была реальная.

* * *

«…И изыди того лета из реки крокодил – зверь лют; и пути затворил. И пожрал многих, а люди в ужасе молили бога, а после попрятались».

Были в давние времена, когда луна вниз головой ходила, а солнце под землей гуляло, у нас в Новгородской земле два князя-брата: Словен и Рус. Рус со своей дружиной пошел на Ладогу в Старую Русу княжить, а Словен поставил город на реке – Словенск Великий. Соседний с ним как раз и стал Новый Город. Сестра у них еще была – Ильмеря, а некоторые и по-другому называют – Марья, Лебедь Белая.

Родился у Словена тогда сын, да не простой сын – волшебный. Заговорил еще в колыбели, а потом отдали его ведунам-волхвам премудрости колдовской учиться.

А и первой мудрости учиться —

Обернуться-то ясным соколом,

Ко другой-то мудрости учиться —

Обернуться-то серым волком,

Ко третьей-то мудрости учиться —

Обернуться-то туром – золотыя рога.

Хорошо учился Волх-княжич, да только норов у него был дикий, кромешный. Бегал он ночью по лесам вместе со своим братом, который, бают, тоже умел волком перекидываться. Может, и самому Хорсу великому в небе путь перерыскивали серые братья, то нам неведомо. Брат его, Ур, любил лес, Волх любил воду: неспешные реки, да темные озера, да болота бескрайние.

Долго ли, скоро ли, а вырос княжич, выросла и его дружина. Затворил теперь уже князь Волх путь по реке, велел со всех купцов проезжающих дань брать. Причалы построил, пристани, торг открыл, податью соседей лесных обложил.

Жить при нем стали богато. Земли на севере тощие, но при Волхе ячмень стеной вставал, лен вырастал чуть ли не выше сосен.

Только опасались его люди. Вроде и красив князь – сам невысокий, статный, ликом белый, глазом черный. Волосы у него ниже пояса, цвета огненного, в косу их вязал. Да только все в нем не так, не по обычаю, не по-людски. И лицом слишком бел, будто нежить, и глазами слишком жарок. Глянет – как головней горящей ткнет. На то он и Волх – мудреный, странный, ведун. Не брал он себе жены-красавицы, а все читал древние книги гадательные, кувшины с древними чертами и резами собирал, камни, покрытые рисунками и знаками ведовскими. А еще была у него забава – красками на досках людей рисовать. Вот того народ пуще всего боялся, потому как шел слух: кого напишет Черный Волх на доске, тот непременно вскорости в лесу пропадет. Ладно бы просто помирали… А то без следа пропадали люди, не было им ни памяти, ни погребения. Говорили, что тот, кого князь нарисует, встает ночью с постели, сам уходит в болото, будто зовет его кто из глубины трясины. А навстречу выплывают крокодилы, звери лютые, да и рвут на куски. Боялись Волха с его писаницами, ох как боялись.

И вот как-то в день Ильи-пророка, а по старому – громовика-Перуна, объявил князь, что сам себя принесет в жертву реке Мутной, чтоб вовек процветала земля новгородская.

Дело неслыханное.

Люди толпами повалили на берег, дружина вышла в дорогих доспехах, князь на черном коне проехал, косы распустил, волосы его разметались по ветру, точно змеи-огневки.

И взошел он в реку, и видели многие, как поднялась навстречу водяная дева, обняла князя за шею – да и ушла с ним под воду. Оттого плеснула волна великая, а потом уже тело мертвого князя всплыло. Большая тут случилась замятня. Кто на колени повалился, кто вопил в голос, кто от страха немой стоял. Собаки завыли, кони вздыбились.

Тело князя, будто на невидимых руках, поплыло против течения, дружина следом на конях двинулась, а народ по берегу повалил. И плыло тело долго, а потом само собой пристало к берегу.

Тут зарыдали не только бабы, но все люди, потому как диво невиданное случилось, какого не было еще в нашей земле отродясь.

Похоронили князя по старинному обряду: поставили на кострище ладью боевую, вокруг понатыкали краду-ограду из хвороста и соломы. А внутри принесли ему жертвы: любимого черного коня, да черного пса, да черного петуха, да, страшное дело, парня и девицу.

Потом полили все маслом горючим, медом стоялым, вином греческим, смолой ароматной – и подожгли, так что зарево встало выше леса. А сверху насыпали курган огромный, телом похожий на лежащего ящера.

И была в ту ночь гроза страшная, волновалась Мутная, обрывала лодки, сносила причалы. А молнии одна за другой били в столб с головой ящера, поставленный на вершине кургана, так что княжеские вороненые доспехи, на столбе висящие, оплавились и потекли. Но выстоял столб, а земля вокруг кургана просела, и ворвалась в пролом Мутная, как будто обнимая курган.

Тут уж все люди поняли, что стал их князь Хозяином реки и всех болот окрестных, мужем водяницы.

С тех пор на том островке в жертву Волхву приносят черных петухов, да и реку теперь зовут не Мутная, а Волхов. Успокоилась душа водяного князя, да, сказывают, сынок его, Юж, Змеиный Царевич, нет-нет да показывается на том островке. Видом совсем как человек – высокий, стройный, в плаще длинном с капюшоном… И голос у него тихий, вкрадчивый. А как откинет капюшон – вместо головы лошадиный череп.

А звери крокодилы с той поры нет-нет да и губят людей в болотах новгородских.

* * *

Дома идея с походом к светилу психологии тихо умерла сама собой. Ника слышала, как мама на кухне секретничает по мобильнику с тетей Верой:

– Да, сидит дома пока… У меня у самой шок, до сих пор не укладывается… в нашем подъезде… да-да… жуткая история. Представляешь, сжимал в руке свою фотографию. А никто не знает пока, следствие… нет, в себя не приходил. Да тут бы уже весь дом говорил… Вероника переживает, я же вижу… молчит… депрессивное состояние… психолог… тест Люшера… такой стресс, ты не представляешь! Тут и взрослый… Заходи, конечно… ну давай, жду.

Ника налила себе воды, тихонько испарилась обратно.

Натянула наушники – и все повторилось: серый дождливый день, призрачный потолок с тенями от тополей, диван, тихо гудящий компьютер, зашторенное окно, свет настольной лампы… Так она сидела уже три дня. Мама только молча вздыхала, да тетя Вера напрасно пыталась расшевелить ее: «Ну чего ты, Вероничка, это, конечно, ужасно, но это же не ты, в конце концов, упала с лестницы».

На один миг ей захотелось все рассказать тете Вере. Упавшего парня в подъезде действительно можно было забыть, а вот как забыть говорящий лошадиный череп?

Она представила, как тетя с мамой на нее смотрят, а потом незаметно вызывают «Скорую», и мама шепчет в трубку: «Приезжайте, моя дочь сошла с ума…»

Нет, надо молчать.

Но чем больше она молчала, тем страшней становилось. Сам воздух душил, словно горящая резина. Давило, жгло изнутри.

Ника перестала открывать свою страницу «ВКонтакте», слушать музыку, отвечать на звонки.

Джучи все время колготился рядом, терся о коленки, заглядывал в лицо, ходил за ней, спал под боком. Она и засыпала-то только потому, что чувствовала рядом его теплый бок. Джучи берег ее изо всех своих кошачьих сил.

Медленно, как жвачка, потянулись дни без школы. В пятницу она решила, что так дальше нельзя.

Мама была на работе.

Ника медленно отложила наушники, выключила комп. Натянула кеды. Кот сунулся под ноги, обрадованный, что наконец-то пойдет гулять. Ключи в карман, мобильник в другой… она постояла чуть-чуть перед входной дверью и быстро выскочила в коридор.

Внизу жарили блины, лестница пропахла подгоревшим маслом. Ника сразу повернула наверх, вдоль обшарпанной стенки, как можно дальше от перил. Джучи следовал за ней серой тенью. Площадка, поворот, три длинных шага через три ступеньки… она взлетела на чердак – и вот тут ее догнал страх. Он мчался за ней по лестнице, чуть отставая в дымном чаду, обжигал затылок. Сердце прыгало.

Она рванулась к лесенке, не глядя по сторонам, глотая чердачную пыль. С треском шарахнулись с дороги голуби, и, уже почти падая от ужаса, она скользнула по ступенькам – вверх, вверх, вверх!

Небо всеми ветрами дохнуло ей в лицо.

Ника вырвалась из темного логова чердака. На миг показалось, что черная дыра сейчас схватит за ногу… Она, толкнула на место дверь, отвернулась и повернула к своему любимому месту.

Теперь у нее был ветер – и свобода.

* * *

Наверху страх ушел.

Ника постояла, глядя на город. Вечер только начинался. Поток машин огибал квартал, гудел точно шмелиное гнездо. Гул прорезали тонкие крики детей, резкие сигналы, грохот трамвая, порой даже обрывки фраз – ветер закидывал их наверх, перемешивал в своем болтливом миксере.

Ника устроилась на любимом месте и стала смотреть на закат. Джучи примостился рядом. Она почесывала его между ушей.

– Пока солнце не сядет, никуда не пойдем, да? Будем тут, да?

Здесь она чувствовала себя дома. Спокойно. Безопасно.

За каждым окном – люди, на каждом этаже – люди, в каждой машине – люди, люди, люди. Все торопятся, деловито поглядывают кругом, болтают, сворачивают в магазины, в кафе. Вечная движуха. Наверняка кто-то и умирает. Аварии, инфаркты, несчастные случаи… В конце концов, ну что такого? Ну, видела. Это ж не значит, что теперь везде, на каждом углу… Чего бояться? От кого прятаться? Она же не сумасшедшая, в конце концов.

За спиной громко треснула жесть.

Ника окаменела.

Город будто прыгнул в лицо – и сразу, мгновенной вспышкой, перед глазами мелькнула черная фигура в капюшоне, вывернутая рука со скрюченными пальцами, масляная лужа, которая все быстрее и быстрее ползла к ее кедам… «Не смотри, не оборачивайся!» – отчаянно полыхнуло внутри, и она немедленно обернулась.

Рядом стоял незнакомый парень. Возле вентиляции. В синих джинсах и белой футболке. Ветер трепал его белобрысую челку.

Джучи тоже обернулся, у Ники по спине побежали мурашки.

– Привет, – кивнул незнакомец.

– Ты что, идиот?! Чего уставился? Вали давай! – рявкнула Ника в ответ. От страха, конечно же от страха. Как же она испугалась! Коленки противно подрагивали и подгибались, майка липла к спине.

– А ты со всеми так здороваешься? – удивился тот.

– А что ты крадешься, как… Ты вообще кто? Чего надо? Чего делаешь тут?

– Я тут стою. С девчонкой красивой разговариваю.

Ветер опять забросил челку ему в глаза.

– Тут вообще-то мое место, – угрюмо отчеканила Ника.

– Купила, что ли, внучка олигарха? Частное владение?

– Не твое дело. Может, и купила. Вали!

С каждой собственной хамской репликой Ника раздражалась все сильней. Крыша, если честно, была ничья, сиди кто хочешь…

Нет уж, дудки – это была ее крыша! Ее город, ее ветер, ее рогатые антенны, ее серебряная жестяная чешуя, ее красноватое солнце, ее кошачья луна. Что тут делает этот белобрысый перец? Зачем нарисовался? И… как его прогнать? Ведь не драться же?

А сам этот гад, увы, не торопился проваливать прочь.

Ника попыталась прожечь его взглядом, но попался огнеупорный.

Гад усмехнулся.

Демонстративно, из-под ладони, прищурился на солнце, шагнул ко второму кирпичному дымоходу и непринужденно уселся рядом.

– Эй, эй! – запаниковала Ника. – Ты чего тут… ты сидеть, что ли, тут собрался?

– Могу станцевать, – небрежно отозвался незнакомец. – Но только после нежных и горячих просьб.

И замолчал, принц датский… вольно вытянув ноги в синих потрепанных джинсах. И в кедах. Он был точно в таких же кедах, как она.

Нет, ну что за наглость?!

Кеды, понимаете ли! На ее крыше!

Ника обожала кеды.

Оставалось делать вид, будто она тут абсолютно одна. Через две минуты абсолюта Ника нервно почесала нос, через три – коленку, через пять невыносимо зачесалось все.

Вражеские ноги независимо торчали рядом.

Крыша больше не принадлежала ей.

Ее захватили.

«Может, подойти – и в лобешник ему? А вдруг ответит? А, плевать! Вот прямо сейчас встану и врежу…»

Ей ужасно мешала собственная растянутая выцветшая рубашка. Выбежала-то она в домашней – боевой и потрепанной. И коленка, как назло, торчала наружу из джинсов – поцарапанная, угловатая, никакой в ней загадки, одна бледность. Ника торопливо поджала ноги и осторожно покосилась на захватчика.

– Какие у вас милые дырочки на коленях, – улыбнулся тот. – Зачем вы их прячете? Оставьте.

«Убью! – решила Ника. – Задушу… Или все-таки в лоб?» – она развернулась к врагу.

– Я тебя тут уже давно наблюдаю, – таинственно понижая голос, сообщил белобрысый. – Ты тут все время сидишь с котом на моей крыше. А неделю назад пропала. Вот решил познакомиться на всякий пожарный, вдруг опять пропадешь. Тебя как зовут?

– Это моя крыша!!! – взвыла Ника. – Врешь, никого тут, кроме меня, никогда не было! Я бы заметила… А ты… трепло ты, понял! И давай двигай отсюда, пока не получил, шевели масленками!

Гад неторопливо поднялся, показал крупные белые зубы, прям лопаты, хоть могилу ими копай.

– Спорим, я тут был?

– Спорим! – прошипела Ника.

Они замерли нос к носу. Он был выше и вообще лось: длинные ноги, плечи. А она, небось, лохматая, как готичный утконос. Ну и плевать! Было бы перед кем.

Парень сделал приглашающий жест рукой: «Пожалуйста…» – и двинул вперед. Ника, возмущенно сопя, потянулась следом.

Они подошли к высокой кирпичной будке непонятного назначения, смахивающей на домик для Карлсона, только без окон. Технический бункер? Или пристройка скончавшегося лифта? Или пересадочный скворечник для ангелов?

Слишком высокая, чтобы на нее можно было залезть, без намеков на лестницу, с одной намертво заколоченной дверью. Боком это архитектурное излишество прижималось к самому краю крыши. Вот туда незнакомец и завернул. И остановился на углу, где начинался узкий – с метр – карниз.

– Ты ведь никогда сюда не лазила? Конечно нет. А тут, между прочим, лесенка есть.

Он откинул челку, прижался всем телом к стене и сделал первый скользящий шаг по карнизу.

– Придурок, куда?! – крикнула Ника, но парень уже скрылся из виду. Она замешкалась, потопталась на месте, потом заглянула за кирпичный угол.

Никого на карнизе не было.

* * *

Сердце грохнуло тяжело и страшно, как пушка на Петропавловке.

– Я тут, – раздалось насмешливо сверху. – Лезь давай, я тебе руку подам. Или боишься?

Сердце опять грохнуло, и второй выстрел был тяжелее первого. Как будто отмечал высадку марсиан.

Ника покосилась вверх. Дальше по карнизу в резкой синей тени чернела узкая лесенка, даже не лесенка, а ряд ржавых скобок, вбитых в кирпичи. Рядом тянулся железный хлипкий прут-перильце.

Какой идиот прилепил лесенку над узким карнизом, известно только тараканам в его голове. Да еще, вероятно, писателю Достоевскому – он хорошо разбирался в питерских идиотах.

Выглядела лесенка страшно. И лезть туда было страшно.

– Боишься, да? Погоди, я сейчас вернусь.

Он говорил без насмешки, просто обозначал – ну боишься, бывает.

Конечно, она боялась. Чего уж тут скрывать. Боялась. Очень.

– Стой! Я залезу.

Ника потрогала кирпичи:

– Ничего я не боюсь. Сейчас поднимусь, жди.

Под косыми вечерними лучами кирпичи с этой стороны нагрелись. Она ясно видела глубокие щели между ними. А вдруг там живут маленькие кирпичные человечки? Внутри оранжевых теплых шершавинок?

Она прижалась грудью к стенке, зажмурилась и очень-очень медленно пошла по карнизу.

Сразу за углом кирпичи похолодели, их накрыла вечерняя тень, кирпичная зима.

Ника вела ладонью по стене – вот еще лето, пахнущее старой известкой… А к кирпичным человечкам небось прилетают божьи коровки и приносят синее молоко… Вот угол – тупой, сглаженный ветром и временем… а вот уже первая скобка.

Теперь надо вверх.

Она открыла глаза, мельком глянула. Карниз тут расширялся, но все равно казалось, будто провал начинается прямо у нее под ногами.

Мамочка, как высоко!

Так. Главное – смотреть, куда ставишь ногу.

Только туда.

– Не бойся, не шатаются, – подбодрили сверху. – Или вернешься?

– Сиди на попе ровно, жди, – дрожащим голосом ответила она.

Возвращаться было еще страшнее.

Господи, сколько ж можно попадаться на «слабо»?! Почему она лезет, готовая разбиться, но доказать – не слабо, не слабо, не слабо!

От злости она одолела сразу шесть скобок. И замерла на седьмой. Коварный ветер подкрался и тряхнул ее холодной лапищей. В уши ворвался рев машин с улицы, гудки и звонкий голос с детского городка, считающий:

– Эни-бени, рики-таки, турбо-урбо-сентебряки! Эус-беус, детский бес, в теле девочки воскрес!

Крыши и кошки

Девочка моя, я могу рассказать тебе гораздо больше.

В книгах все перепутано, а память у меня зарывается глубже, чем слабые корешки этого города. Ты знаешь, что самое главное? Самое главное – узнать, кто ты. А потом помнить об этом. Потому что первое, что у тебя отнимут, – это память. Никогда не отдавай ее сама.

Посмотри вокруг – целый город без памяти. Тут есть музеи и библиотеки, хранилища ветхих листочков, мыслей, вещей. Но вот мимо торопятся, едут, грохочут в железных коробках – разве они что-нибудь помнят о себе?

Люди прогрызли ход под рекой, люди пустили туда гремучего змея, чтобы он таскал их в своем брюхе… но они ничего, совсем ничего не помнят о себе.

Я забираю их память и превращаю ее в черную воду. В нефть. В уголь. В дымящиеся торфяники. В летящий с черного неба снег. Красная-красная кровь через час уже просто земля – ты ведь и сама это знаешь, верно?

Через два – на ней цветы и трава.

Через три – она снова жива.

Но не вся, нет, не вся…

Часть остается. Она чернеет и копится под землей. Она булькает в болотах и медленно сгущается в темноте. А потом я превращаю ее в снег. На нашей с тобой земле очень много снега, девочка. Снег – это старая, поседевшая, белая кровь.

Очень много крови, нефти и снега.

С людьми мне легко, взамен они просят только денег, денег, денег. Разве бумажками можно засыпать дырку в душе? Но я даю. Я всегда даю людям то, что они просят.

В болотах ведь издавна топили врагов, колдунов, вождей и предателей. Тех, кого боялись. Вождей и колдунов-чужестранцев, которых брали в плен и страшились убить сами, чтобы не навлечь на себя гнев чужих богов. Им протыкали руки ореховыми прутьями – и гибкие прутья орешника змеились, как мои волосы. Их душили кожаными ремнями – и ремни в руках душителей оживали и превращались в змей. Их живыми бросали в красный рот земли.

В мой рот.

Я пожирал их.

Я прятал их на века, на тысячелетия.

Ведь люди хотели именно этого – отправить своих врагов туда, откуда не возвращаются. Я прятал их, а взамен забирал только память и лица.

Ко мне приносили самоубийц и погибших от укусов змей, умерших от черной немочи, от корчи, от пятнистой лихорадки. Всех умерших странной смертью, всех непогребенных.

Возле селений, на кладбищах, люди зарывали только своих домашних мертвецов, а беспокойных отправляли ко мне. Они громко просили, чтобы я опутал их по рукам и ногам, стянул их змеиными кольцами и никогда не отпускал наверх. Они кропили мою черную воду кровью птиц, полагая, что мне приятно будет получить такой небесный подарок.

Я забирал мертвых, я расчесывал им волосы, я высасывал из их ран яд вместе со сгустками крови. Я забирал у них только память и лица.

Ко мне приводили красивых девушек, с косами длинными, точно змеи. Их кормили кашей из первых зерен. Их поили молодым медом. Их приводили весной при свете луны и кровью рисовали у них на щеках спирали. А потом бросали в мой красный рот.

Некоторые девушки совсем не боялись меня, они сами прыгали в воду.

Таким я оставлял и лица, и память. Они превращались в моих жен, в моих дочерей, в прекрасных дев с гусиными лапами, в змей с лебедиными крыльями.

Я помню вкус птичьей и человечьей крови, девочка моя, я помню каждую утопленницу в своем царстве.

А когда люди забыли имя моего брата-волка, они стали дарить мне коней. Каждый мельник лунной ночью топил под мельничным колесом лошадиную голову. Каждое село вывозило лошадь с заплетенной гривой на середину моего озера в дырявой лодке.

Представляешь, сколько у меня лошадей?

Мне иногда кажется, что я сам превращаюсь в коня… в черного коня, или в черную птицу, или в черный дождь, который сейчас трогает твое окно.

Ты ведь еще не спишь, верно? И город твой все еще не спит. Бегают по улицам маленькие человечки, дождь трогает их холодными губами.

Странные вы человечки, легкие, как одуванчики, торопливые, как муравьи. Жметесь в больших городах, потому что боитесь жить в одиночестве. Раньше человечки жили в лесу, а перед своей деревней ставили деревню своих мертвых. Жальник, если по-старому. Покойников тогда не прятали в землю, а мастерили для них домовины на столбах. А еще раньше мертвецов хоронили в жилой комнате под полом, рядышком, чтобы духи их всегда находились рядом.

Мертвые и живые – один народ, хорошо им слушать голоса друг друга.

А теперь вы прячете смерть подальше, красные человечки из кирпичного муравейника.

Разве вы не приносите жертвы своему городу? Он убивает вас машинами, одиночеством, руками убийц. И что? Разве можете вы отказаться хотя бы от одной машинки?

– А как же бедные жертвы? – шепчу я вам. – Ведь сотня погибнет в этом месяце и тысяча – в следующем…

Но кого это трогает?

Вы вдоволь кормите своих железных волков человеческим мясом с костями.

Я всего лишь выполняю то, о чем меня просят, девочка моя.

Да, я вижу твой город другим. Я вижу мертвых вперемешку с живыми. Я вижу тех, кто умрет в этом году, и тех, кто уже умер в прошлом. И сто лет назад, и двести. Смешно, до чего мало живых на улицах, набитых мертвецами. У тех, кто скоро погибнет, в волосах путаются пряди тумана, они шипят, когда я прохожу мимо. Я вижу ржавые тени войны, пожары и развалины, боль и гнев.

Я вижу леса, еще не срубленные, темные, дремучие. Тысячи лет росли здесь деревья, а под ними текли черные подземные воды. Деревья срубили, но корни их до сих пор шевелятся в земле, неизжитая жизнь тлеет в них, жизнь, которая не успела ни в кого превратиться.

Когда я иду по улице, я вижу не только дома, кафешки и магазины. Я вижу мертвого старика с мертвой собакой в подворотне – он забыл всю свою жизнь, но помнит, что надо непременно выйти с Мавриком. Маврик помнит больше, он жалеет своего хозяина и тихонько проводит с ним вечность.

Я вижу мертвецов на скамейках. Я слизываю кровь с каждой бритвы, с каждого отброшенного ножа.

А больницы? Я вижу в них демонов боли, они пухнут, мечутся, кричат, раздирая рты. Люди просят, умоляют – жизни, здоровья, прекращения страданий, легкой смерти… А я всегда прихожу, когда меня зовут.

У меня вечно просят здоровья и богатства, моя девочка. В прежние времена я вызывал на землю дождь, он змеился, как мои волосы. Я поил посевы, хранил семена, берег корни. Я брал себе десяток жизней, но сохранял тысячи. Люди шли ко мне радостно, зная, что их жертва, огненное зерно, прорастет потом в детях.

А теперь равновесие нарушено.

Я только помогаю его восстановить. Я протягиваю когтистую лапу и стираю лица тем, кто устал.

Сколько их срывается с крыш, блуждает в ледяных снах, умирает от разрыва сердца?

Их тела лежат внизу как расколотые яблоки.

Над ними тает серебристый дымок – белые семечки, черные сгустки, красные лужи…

Лети-лети, человечек —

Головой считай овечек,

Лети-лети, муравей…

* * *

Проклятая скобка.

Качается.

За спиной – все семь этажей, и ветер толкает в бок – лети, лети же!

– Эни-бени, рики-таки, турбо-урбо-сентебряки, – неслось снизу, – Эус-деус космодеус… Бац!

Сколько раз она стояла на краю крыши? Сколько раз ловила ветер в лицо? В нем путались невесомые шаги кошек, взлет голубиной стаи, шуршание тысячи смятых бумажек, дребезг стекла.

Тогда она не боялась.

А теперь…

Она глянула через плечо.

Далеко внизу шевелились верхушки тополей. Темная листва сверкала серебряной изнанкой, в просвете махала рукавами, металась белая одинокая рубашка на веревке.

Кто сейчас в Питере сушит белье на веревке?

Тополя сомкнулись – и навалившаяся тень скрыла белые рукава.

А что, если она сейчас разожмет руки?

И полетит, махая белыми рукавами?

А внизу будут кружиться разноцветные машинки, крошечные ларьки и человечки. И ветер помчится рядом, визжа от восторга, как молодой пес, которому наконец-то бросили палку. А потом у нее будет такая же изломанная рука, и черная кровь брызнет на асфальт, и Черный в черном плаще встанет над ней, и лошадиный череп…

Тут сила неведомая потащила ее вверх. Запястье сжала чужая рука. Ветер ворвался в открытый рот, волосы хлестнули по лицу. Через миг она уже вползала на пахнущую гудроном площадку.

– Это все ветер, ветер…

Ника судорожно всхлипнула, прячась за спасительной завесой волос. Ей было стыдно. А белобрысый тактично отвернулся. Что было делать? Ника кое-как вытерла футболкой мокрые щеки.

– Вон где ты обычно сидишь, – показал он, когда она успокоилась и села с ним рядом. Правда, отсюда отлично просматривался ее любимый угол, почти неузнаваемый сверху.

– Я на тебя давно любуюсь, как ты ходишь со зверем своим. А во-он там, видишь? За два дома отсюда – кирпичная труба и две антенны? Там тоже парень любит на крыше сидеть. А больше никого. Я тут давно все облазил. Тут целый квартал по верхам пройти можно. Только прыгать надо в двух местах. А можно и по чердакам, я ходил.

Ника молчала. Получается, ее крыша – действительно его. А она думала – полное одиночество, только она и город… тьфу.

– Тебя не было давно, а тут смотрю – сидишь. Вот решил познакомиться. Ты любишь крыши и кошек – я люблю крыши и кошек. Годится для начала. Тебя как зовут?

– Ника.

– Меня – Лев. А кота?

– Ох, где он?

– Да вон он внизу, не волнуйся. Посмотрел, как мы тут, все ли в порядке, и пошел себе. Коты всегда независимые, у них своя реальность, кошачья. Там дырки прогрызены во все четыре измерения. Как его зовут-то?

– Джучи, Жулик по-домашнему. А ты правда давно на меня отсюда смотришь?

– Да. Я к тебе привык. Я как будто в компании сидел, понимаешь? Как будто ты тоже знала, что я здесь, просто молчала.

– А-а-а…

(…вот черт, где мое маленькое черное платье?)

Вслух же спросила:

– А ты тоже в нашем доме живешь? С какой стороны?

Старый дом простирался сразу на восемь сторон. Он был сложным, запутанным, с двумя дворами и ломаной системой крыш-переходов.

Где-то в дальнем конце двора части старого дома перетекали друг в друга, сцеплялись кирпичами, черными зубцами лестниц. Его подворотни были темны, как пасть крокодила, а двери, застегнутые на железные кнопки домофонов, надменны, тяжелы и подозрительны.

– Я, вообще-то, далеко отсюда.

– А чего сюда ходишь? Своего неба мало?

– А нравится туда-сюда бродить. Тут весь квартал можно поверху пройти. Даже прыгать особо не надо, чердаками.

– Ты – паркурщик?

– Не, я сам по себе. Просто нравится наверху. Это моя любимая крыша.

Ника покосилась с уважением. Странный парень… и симпатичный, если честно. А Лев смотрел поверх крыш, глаза у него холодно отсвечивали светло-голубым, как порой бывает у волков или хаски.

* * *

Большой город создан вовсе не из машин и домов. Большой город создан из людей и одиночества.

Город обещает счастье, любовь, квартиру, отдых у моря, светлое будущее… а сам заталкивает в человека, как в бутылку, черные монетки одиночества.

Когда они подберутся к горлышку – человек умрет.

От тяжести внутри.

От темноты.

Старик примостился на стуле у окошка. Он глядел на двор. Все важные дела в его жизни кончились. Была школа, первая любовь, выпускной, армия, работа… были свидания, свадьба, коммуналка в старом большом доме, сын, отдельная квартира… опять работа, дачка, огород, варенье из крыжовника… перестройка, пенсия, смерть жены… кот Василий, новый супермаркет на углу, поездки на кладбище, телевизор, темные вечера.

Сын часто звонил, конечно. Звонил.

Старик покосился на мобильник с большими кнопками, что пристроился рядом на подоконнике.

Вот раньше был у него телефон… Желтый, с большим диском, с черными цифрами. Диск щелкал и крутился, когда он набирал номер, трубка была весомой, удобной. А эта чирикалка – непонятно что.

Телевизор на холодильнике молчал. Триста тридцать три канала, а смотреть нечего.

– Давай, Васька, чай пить.

Васька не отозвался. Уже, считай, май на дворе. Гуляет, морда полосатая, песни орет. Прилечь, что ли?

Старик попил чайку, шелестя газетой, потом принял свои лекарства, прикорнул на диванчике не раздеваясь, укрылся пледом. Приснилась ему дача, пять яблонь за будкой, белые летящие лепестки и его Дашка в какой-то льняной длинной хламиде, босиком, руки по локоть в земле, видать, только с грядок, зовущая весело с крыльца:

«Але-о-ошка! Где ты бродишь, старый хрыч, сколько можно ждать-то? Пироги готовы, футбол твой начнется вот-вот. Да и наши все туточки, тебя только и ждем».

Он потянулся к ней, но тут же остановился, махнул рукой:

«Сына, погоди, провожу. Как он без меня-то, а?»

Дашка засмеялась, показывая белые зубы, а с яблони слетела хищная полосатая оса, закружилась, жужжа, над ухом…

Он сел, схватил разрывающийся телефон. Сын, наверно, припозднился, вот и названивает. Сколько натикало-то? Темно за окном – дождь, что ли?

Номер был незнакомый.

Какая-то женщина усталым голосом долго втолковывала про аварию, он слушал, кивал, пристраивал трубку получше, а сердце обжигало: сын! сын!

– Куда, куда ехать?! – зачастил он в трубку и долго не мог понять, что не надо ехать, что его все равно не пустят сейчас в реанимацию, завтра, пишите адрес, завтра, нужны документы, страховка…

Женщина терпеливо повторяла все по нескольку раз – видать, привыкла к непонятливым родственникам. Он нашарил карандаш, стал писать, грифель сломался… Схватил ручку, очки… прыгающими буквами накорябал адрес прямо на газете, телефон приемного покоя, что везти…

– Завтра, вы меня поняли? Состояние тяжелое, но стабильное. Приезжайте завтра.

Посидел, раскачиваясь на стуле, глядя в никуда.

Спохватился, заметался по квартире, собирая нужное в пакет.

«Дашке-то как сказать?» – мелькнула мысль, а потом он вспомнил, что Дашка его давно умерла. Прилег опять на диван, силы кончились.

И в полусне одна только мысль рвалась наружу:

«Сын, сыночек! Как же так, за что? Только бы выжил, выздоровел… что угодно, квартиру продам, операцию любую – только б жил».

Старик спал, а к окну с той стороны прижалось белое лицо с темными дырами вместо глаз. По плечам существа струились длинные рыжие волосы. Оно приникло к стеклу всем телом, прислушиваясь, потом осторожно толкнуло форточку. Та отворилась.

Рыжеволосая гибко протиснулась внутрь, невесомо протанцевала по подоконнику, спрыгнула в комнату, принюхалась… Встала над спящим стариком. Улыбнулась, показав белые треугольные зубы. Длинные рыжие пряди коснулись человека и зазмеились, заползая в уши, в рот, в ноздри, оплетая шею и запястья.

А старик в это время шел по черному коридору сна. Под ногами чуть скрипели и проседали доски.

Впереди светилась стеклянная дверь, изнутри покрытая морозным инеем. Он взялся за железную ручку, дернулся от обжигающего холода, робко вошел в огромную сумрачную комнату, заставленную тяжелой мебелью.

Высокий мужчина в плаще с накинутым капюшоном ждал его у окна. Слушал дождь.

– Вот… сыночек у меня. Единственный, – пробормотал старик. – Авария, говорят. В реанимации он. Стабильное, но тяжелое…

Черный медленно уронил, не оборачиваясь:

– Я собираю портреты, мой дорогой гость… Портреты и память. У тебя должна быть очень длинная жизнь, долгая память. Это хорошо.

Старик всхлипнул, руки задрожали сильней, показалось, что Васька отчаянно мяучит под дверью, он застонал во сне… но потом покосился на Черного и кивнул:

– Сыночек у меня, Егор, Егорушка… квартиру продам… все, что хотите.

Черный обернулся, протянул руку с когтями и нежно погладил старика по заросшей серой щетиной мокрой от слез щеке.

Кот Васька выгнул спину, зашипел с ненавистью. Тварь с рыжими волосами впереди него перепрыгнула с карниза на балкон. Обернулась перед прыжком, в глазницах полыхнули красные искры. Кот прыгнул следом, но рыжие волосы метнулись навстречу как змеи, хлестнули в полете. Кот мучительно выгнулся, цепляясь за перила когтистыми лапами, но сорвался и полетел вниз, переворачиваясь. Упав на землю, он вытянулся, будто все еще парил над невидимой пропастью.

А рыжеволосая, проводив взглядом кота, толкнула балконную дверь, высунулась в больничный коридор. Горела лампа на посту, медсестра спала, опустив голову на стол. Рыжая скользнула по стенке, отыскала нужную дверь, принюхалась, мягко просочилась внутрь. В одиночной палате размеренно дышал подключенный к дыхательному аппарату парень, недавно поступивший после аварии. Из капельницы, подведенной к его руке, медленно сочилось лекарство.

Тварь улыбнулась, разглядывая беспомощного человека. Широкий рот ее был перемазан в земле и запекшейся крови.

Рыжие волосы сами собой зашевелились и поползли, подбираясь к шее раненого.

Но тут на окна легла тяжелая темная тень. Рыжая вздыбилась и попятилась к выходу. Золотой свет, блеснувший в черных стеклах, жег ей кожу. За окном заворчали. Рыжая отпрыгнула, метнулась прочь, растворилась в сумраке коридора.

Парень в палате, казалось, задышал ровнее.

Умирающий кот на газоне задрожал и затих. Глаза его еще светились расплавленным золотом.

* * *

Иногда жизнь меняется так быстро, будто кто-то щелкнул пультом – и вместо одного фильма начался совсем другой. Актеры те же, лица знакомы, но вместо моря дыбятся горы, вместо погони – любовь, а в чашке вместо кофе плещется молоко.

С крыши Ника вернулась в другой фильм.

Лев проводил ее до двери. Ей было горячо и весело. Неужели это она бежала тут на полусогнутых пару часов назад, неужели она вздрагивала от страха, оттого, что сзади мерещилось чужое холодное дыхание? Теперь ее пугала только собственная неловкость.

Они еще постояли у окна на площадке, болтая о пустяках.

Все было странно, непривычно, удивительно. Волшебно.

Дома она первым делом набрала Тишку.

– О, наконец-то! Я думала, ты уже померла.

– Я померла, – Нике хотелось расцеловать телефон. – С тобой говорит привидение.

– Сорри, тут мои вернулись, могу только писать, выходи в скайп, – торопливо шепнула подруга.

Ника включила комп:

«Привет, я тут».

«Ты выздоровела?»

«Я воскресла».

«Ого! С чего бы?»

Как объяснить?

«Я только что встретила на крыше парня».

Ну, встретила парня. Пусть даже и на крыше. Встреть она там Сашку из своего родного класса или Мишку из параллельного – ну и что? А тут…

«Не знаю, с чего начать! Он необыкновенный».

«Бэтмен, что ли?»

Ника засмеялась.

Вспомнила свой страх, ветер на крыше, изумление, неловкость, грусть, волшебство.

«Эльф сказал, что любит кошек».

Ну как передать Тишке, что в этом коротком – «я тоже люблю крыши и кошек» – целый новый мир? Теплая спина Джучи под рукой, и закат, и стук собственного сердца, и свет в окне напротив, и блеск черных луж внизу, и опять его глаза в сумерках…

И как же хочется увидеть его еще раз!

«Он обещал мне позвонить. Его зовут Лев».

И еще:

«Он сумасшедший».

Подумала и дописала:

«И я тоже!»

Тишка торопливо свернула скайп, выключила комп, но последние строчки светились у нее перед глазами. С подругой в последнее время творилось что-то странное. Сначала она нашла в подъезде разбившегося парня, жертву несчастного случая. Потом вообще пропала из школы. Невнятно объяснила, что ходила к психологу и в полицию – все из-за того случая, а после заболела. Пропала из Сети. Тишка тревожилась, но Ника написала эсэмэску, что совсем расклеилась, не хочет даже комп включать. Валяется, мол, в постели целыми днями.

А теперь этот звонок, крыша, какой-то Лев…

Тишка поняла, что улыбается. И пока убирала учебники со стола, чистила зубы, устраивалась под одеялом – продолжала улыбаться.

Сумасшедшие…

Неужели у нее никогда не будет ничего похожего? Неужели она обречена сидеть дома, в уютной клетке? Неужели у нее будут только уроки, упражнения, занятия и конкурсы?

Сквозь радость за Нику неожиданно пробилась такая острая обида, что Тишка тихонько заплакала. А потом вдруг полыхнула злость. Ей хотелось встать и разбить молотком черное пианино в большой комнате, сжечь, к чертям, этот музыкальный ящик.

Хотя музыка, конечно, ни в чем не виновата.

* * *

Лев, Лев, Лев… Вот чертов инопланетянин! Откуда он взялся? С Марса? Из другой галактики?

У него глаза серебряные.

Такой взгляд был у ее кота, когда тот, расширяя зрачки, долго глядел в угол комнаты, а там не было ничего, кроме тьмы.

Марсианин с кошачьими глазами. На ее крыше.

– А ты почему сюда ходишь? – теперь пришла его очередь спрашивать. – И всегда одна. Твои друзья не любят небо?

Она пожала плечами. Что тут ответить? Что она предпочитает одиночество? Что у нее никого нет, кроме Джучи? Никого, с кем можно было бы поделиться закатом. Только с Тишкой, но ту родители сюда никогда не отпустят.

– Так получилось. Подруге не разрешают. А мне нравится.

– Мне тоже. Я на тебя смотрел-смотрел сверху и думал – интересно, как тебя все же зовут? Ни одно имя с тобой как-то не срасталось. Ни Лена, ни Настя, ни Пелагея.

– Пелагея, – фыркнула Ника, хотя ей было очень приятно. – Ты бы еще сказал – Галадриэль.

– Ну, я в эльфах не так хорошо разбираюсь, как ты, – Лев улыбнулся, отбросил с глаз челку. – Я больше по части вампиров и оборотней. Смотри, какая луна. Давай я тебя угощу лунным светом – молочным, с пузырьками.

– Давай.

Ника с их первой встречи как будто выдохнула черный мертвый воздух, который стоял у нее в легких с того самого страшного дня.

Они сидели рядом. Лев учил ее пить луну – надо было направить трубочку от сока прямо на нее, зажмуриться и с шипением втягивать воздух. Окна горели желтым, а тени на крышах напоминали пропасти. Они просто сидели рядом.

– Как будто на небе две луны, одна излучает свет, а вторая – тьму, – заметил Лев. – Смотри, вон там кошка прячется.

– Где?

– Там, возле вентиляции, в самой тени.

Она не видела ничего, как ни таращила глаза, но вдруг от черноты отделилась маленькая тень, вкрадчиво скользнула по гребню крыши.

– Первая кошка этой ночи, – вздохнул Лев. – Расходимся?

– Уже? – переспросила Ника, у которой неожиданно защипало в носу. Только что было так хорошо! А сейчас он уйдет. И она уйдет. И луна уйдет. И ночь тоже уйдет, и наступит утро, ужасная привычная тягомотина: дом, школа, комната, магазин.

– Погоди, – она потянула его за руку. – Я тебе расскажу одну историю. Только ты не смейся. Я не сумасшедшая, я у психолога была, хотя там ерунда всякая, картинки… ладно, это не важно.

Он сел на место, поглядел серьезно:

– Рассказывай, не буду смеяться.

– Да…

И она выложила ему все. И про лестницу в подъезде, похожую на свернутую змею с драконьими головами, и про парня с фотографией в руках, и про Черного. Как скалился лошадиный череп, как в пустых глазницах шевелились красные червячки.

Лев не перебивал.

– Вот так, – выдохнула Ника свой кошмар и, опустошенная, замерла. Казалось, это из нее там на площадке вытекла кровь, из ее горла. И осталась она совсем прозрачная, бескровная, неподвижная.

– Ни фига себе история, – протянул наконец Лев.

Ника закаменела, обхватив себя руками.

Что он скажет? Что чокнутая? У всех, мол, в головах дятлы, а у тебя, девочка, – скелетная лошадь?

– Но знаешь что? Я ведь тоже его видел.

Она ждала всякого, только не этого.

Ветер чуть слышно подвывал в проводах. Тени падали на его лицо, так что одна половина была темной, а вторая белела в призрачном свете. Между рогами антенны висело две луны, одна излучала свет, а другая – тьму.

И в светящейся темноте Лев шепнул ей на ухо, горячо, вкрадчиво:

– Он иногда ко мне тоже приходит.

– Кто? – накатил страх, будто тьма внизу стала огромным шевелящимся зверем, без головы, без глаз, но со множеством зубастых пастей – и все они подбирались к ней.

– Он. Черный. С лошадиной головой.

Тихо.

Только ветер посвистывает. А люди как будто под землю провалились. Только окна горят ровным желтым светом. А за ними – пустота.

Только она – и его темный силуэт напротив. Его серебристые глаза. Он смотрел не мигая. Такой взгляд был у ее кота, когда тот, расширяя зрачки, долго глядел в угол комнаты, а там не было ничего, кроме тьмы.

Отец Ужаса

Ангелина вышла на крыльцо музыкальной школы. Широкие стертые ступеньки вели во двор. Двор был огромен, точно квадратное асфальтовое море, да и похож был сейчас на море. Вечная лужа возле крыльца разлилась и поблескивала у самого подножия лестницы.

В музыкалке кончились вечерние занятия, на крыльце шумно толкались дети, многих встречали родители. Машины одна за другой отъезжали прочь.

Папа опаздывал.

Она помахала на прощание знакомым девчонкам, а потом пошла бродить между колоннами. Зябко. Сыро. Брр… Набрала Нику. «Абонент временно недоступен или находится вне зоны действия сети». Вот невезуха! Ника же дома сидит, еще болеет, наверно, зарядить забыла.

А вдруг она снова на крыше? Со своим неожиданным Львом? Как же хочется увидеться!

Но к ней было нельзя, ее мама звонила, предупреждала, что инфекция какая-то… Вот завтра пятница – почти свободный день, может, все-таки разрешат к ней забежать?

Что это за болезнь такая – чума, что ли? Чай, не в Средневековье живем. Тем более, что Ника-то по крышам вечерами шастает, пока мама на дежурстве.

Хоть бы сама позвонила, зараза эдакая!

Она ясно представила себе подругу – твердый взгляд, белая кожа, вечно лезущие в глаза рыжие пряди. Очень захотелось оказаться у нее в комнате, поболтать, посмотреть вместе какой-нибудь хороший фильм, а потом посидеть в сумерках просто так. А можно и не смотреть ничего, просто она соскучилась. Да и Ника наверняка соскучилась.

Сумасшедшие…

Она подошла к окну, спрятанному в нише, провела пальцем по влажному стеклу. Интересно, почему оно всегда темное?

Кто-то перебежал за колоннами.

Она обернулась.

Никого.

– Эй!

Тишка пожала плечами, поежилась. Холодно. Мокро. Она подышала на пальцы, сунула руки поглубже в карманы, потопала ногами, вышла обратно на ступеньки. Все уже разошлись и разъехались, она одна осталась тут в наползающих сумерках, неприкаянная.

– Папа, папа, где же ты? Ждут собаки и коты…

Набрала еще раз Нику и снова прослушала безразлично-механическое «Абонент временно недоступен или находится вне зоны…»

Тень мелькнула за колонной.

Тишка вздрогнула.

– Хватит дурака валять, мальчики, я все вижу. Антошка, ты? А я папу жду-жду, а его все нет-нет…

Облачко пара вырвалось изо рта. Странно, неужели на улице так холодно? Апрель кончается… а кажется, что снегопад на подходе.

Кто же там все-таки бегает?

У барабанщиков занятия давно кончились. Антон по кличке Тамтам порой показывал Тишке язык, а зимой пару раз даже кинул в нее снежком. Ухаживал, значит. Тишка, показательно топая ногами – вот она я, иду, ага, попался! – завернула за ближнюю колонну. Никого. Она заглянула за другую.

Пусто.

– Э-эй, кто тут? – озадаченно протянула девочка.

Ниша с окном непроглядно чернела на фоне сероватой мутной стены.

– Да ну вас… – прошептала Тишка и попятилась назад, в круг фонарного света.

Ей показалось, что в нише шевельнулась тьма.

Показалось.

Конечно же, показалось.

Тут во двор наконец-то въехал папин джип, она бросилась к нему, облегченно прыгая через две ступеньки.

Спрятанное в нише окно отразило блеск фар, а потом черную высокую фигуру. Тусклая красная искра вспыхнула под капюшоном.

Вспыхнула и погасла.

* * *

Великий Сфинкс с телом льва и головой человека лежит на границе с красной пустыней. Он смотрит на восток. Ночью глаза его широко открыты, а днем кажется, будто он спит.

Египтяне называли его «шепсес анх» – «живой ключ». Анх – древний символ, который держали в руках фараоны и египетские боги. Он похож на крест с петлей на конце. Считалось, что им можно открыть ворота смерти, он же каким-то неведомым образом дарил бессмертие.

Что за ворота хранил огромный лев с человеческим лицом? У подножия пирамид тысячи лет видел он, как всходило солнце. Между его лапами до сих пор сохраняется маленький храм, под животом у него известковая скала, он – ее часть. Много раз песок пустыни засыпал его с головой, но фараоны разных династий расчищали его снова и снова. На «Стелле Снов» можно прочесть: «Царский сын Тутмос во время полуденной прогулки сел в тени этого могучего божества. Когда Ра достиг вершины неба, царевича одолел сон, и он увидел, как сей великий бог обратился к нему с речью: «Взгляни на меня, присмотрись, о мой сын Тутмос, я твой отец Хармахис-Хопри-Ра-Тум, и я дарую тебе владычество над моей землей и власть над всеми живущими. Узри мой подлинный вид. Меня покрыл песок пустыни, на которой я возлежу. Спаси меня и исполни все, что у меня на сердце».

Тутмос велел расчистить статую, а сфинкс исполнил свое обещание – царевич стал фараоном.

Возможно, что великий Сфинкс древнее самих пирамид. Во время недавних исследований на камнях его обнаружены следы водяного потока. Когда-то лев лежал в воде. Может быть, Нил с тех пор изменил свое русло, а может, сфинкс пережил Великий потоп. До этого на его теле нашли вертикальные борозды, оставленные древними дождями. Дожди в красной пустыне шли около девяти тысяч лет назад.

У великого Сфинкса в Египте множество младших братьев. Они олицетворяют царскую силу, они хранят гробницы, они сторожат дорогу из мира живых в мир мертвых.

Из Египта этот таинственный зверь разошелся по разным странам. Греки сделали его крылатой женщиной и прозвали Сфинка, то есть «Душительница» (хотя можно перевести и как «сжимающая в объятиях»). По греческой легенде она охраняла вход в город Фивы и задавала путникам один-единственный вопрос: «Что за тварь утром ходит на четырех ногах, в полдень – на двух, а вечером – на трех?» Тварь оказалась человеком: утром жизни – малышом на четвереньках, потом взрослым, потом – стариком с палочкой. А крылатая женщина-львица оказалась любимым образом художников всех времен и народов. Множество каменных сфинксов сохранилось до наших дней по всей Европе.

Арабы называли великого Сфинкса «Абу эль-Хол» – «Отец Ужаса». Египтяне во всем стремились к равновесию, так что под толщей песка вполне может скрываться его вторая половина, Мать Ужаса, парная статуя.

Арабы боялись огромного льва, но египтяне чтили его, как защитника от демонов ночи. Подобно кровавой Сехмет, Сфинкс был воплощением солнца. Солнечный свет принимал форму то золотого льва, то черной львицы – ведь и само солнце плывет то по миру живых, то по миру мертвых. Когда солнечная ладья ночью пересекала Млечный Путь, с земли за ней следили темные глаза Неспящего.

Сфинкс улегся на страже святыни

И с улыбкой глядит с высоты,

Ожидая гостей из пустыни,

О которых не ведаешь ты.[3]

* * *

Кот – это лекарство от одиночества.

И он его потерял.

Парень в черной футболке, в ветровке-милитари пристроился на скамейке. Смотрел на прохожих. Город гудел, шевелился, жил на полную катушку. Из метро валила толпа, вихрилась у ларьков и тележек с выпечкой, затекала в магазины и забегаловки. Тут же толклись хмыри с золотыми зубами, с допотопными табличками «скупаю все». У длинной стенки возле метро ждали, целовались, разбегались, сталкивались, жевали пирожки со сладкой гадостью, дарили цветы, болтали, читали, пережевывали этот вечер как жвачку.

Парень никого не ждал и никуда не спешил.

Звали его Лешка.

Он просто сидел и смотрел на синюю пластиковую стену. За ней возводили супермаркет, очередную вавилонскую башню потребления. Люди у стены казались ему буквами, а дома вокруг – старыми книгами. Скоро буквы разбегутся по своим страничкам. И каждая будет рассказывать привычную историю: с утра – будильник, недосып, душ, быстрее, хлебнуть кофейку, куда они все ломятся? кто эти люди? как все достало…

Он сам рассказывал эту историю много лет.

А неделю назад у него пропал кот.

Несколько дней он ждал, обшаривал соседние дворы, звал у заколоченных подвалов, вешал объявления, сначала смешные и трогательные, потом отчаянные: «Люди, помогите, пропал мой друг! Его зовут Сантьяга…»

Ему звонили. Он ездил, проверял, смотрел на похожих и непохожих котят и кошек, а через неделю понял – бесполезно.

Сантьяга умер.

Город сожрал его и выплюнул где-нибудь у помойки. Машина, стая бродячих псов, крысиный яд – мало ли? Сан никогда бы его не бросил.

Надо было идти домой, похолодало… сколько можно тут сидеть?

Ничто не поможет, и кофе в «Муркоффе», в любимом тихом подвальчике, не вытащит из черной ямы.

Надо идти, двигаться.

Он двинулся пешком, чтоб подольше.

Когда уже сворачивал в родную подворотню, в глубине двора мелькнула кошачья тень. Он крикнул «Сан!», дернулся навстречу, но тень тут же исчезла. Сантьяга вышел бы навстречу – вальяжный, мудрый, спокойный. Подождал бы немного, подняв хвостище, и они, как раньше, зашагали бы по лестнице вместе.

Дома он включил ящик без звука, чтоб картинка мелькала, выглянул во двор. Никого.

Поставил древний чайник на газ. Послушал, как он свистит. Выключил. Покосился на мобильник, снова глянул в окно. Ночь, улица, фонарь, аптека – бессмысленный и тусклый свет…

Что дальше, как теперь жить?

Часы на стене щелкали, повторяя этот вопрос: что-даль-ше? что-даль-ше?

– Высплюсь, вот что, – ответил он тикающему врагу и завалился на диван прямо в джинсах.

С крыши свесились длинные рыжие волосы. Тварь принюхалась, ухватилась за жестяную трубу и ловко поползла по стене дома вниз головой. На балконе она отряхнулась и приложила белые ледяные ладони к стеклу. Через миг от ладоней побежали морозные трещины, стекло посыпалось с тихим звоном.

Парень на диване крепко спал, уткнувшись головой в подушку. Рыжая хихикнула, потому что знала – этот Лешка сейчас идет по черному коридору сна и впереди уже тускло светится дверь с ледяной ручкой.

В запертом подвале выл и кидался на замурованную отдушину кот Сантьяга.

* * *

Лешка шел вдоль стены, на которой висели портреты. Старики и дети, женщины и мужчины. Стена черно-белых лиц. Многие были перевернуты. Между портретами сочилась вода, бегали мокрицы, шевелились какие-то корешки, жучки.

Коридор привел его в белую комнату, совершенно белую, будто склеенную из снега. Он вошел и сразу увидел, что на противоположной стене висит один-единственный портрет. Его собственный.

Странно было смотреть на свое лицо.

Видно, что он устал. И глаза… мертвые. Он уже умер и волочит на себе свою оставшуюся жизнь, как рюкзак с кирпичами, как неподъемный чемодан со сломанными колесиками.

– Чего ты хочешь? – вкрадчиво спросил голос за его спиной.

– Я хочу найти Сантьягу, – ответил он.

Стекло на портрете треснуло – змеистые трещины перечеркнули его глаза.

Он обернулся. Никого. На той стене маячили еще два портрета. Девчонки, совсем юные. Обе серьезные. Одна диковатая – волосы растрепаны, смотрит исподлобья, а вторая нежная, ангельская.

– Ее и зовут Ангелина, – пояснил невидимый голос. – Она тоже захотела сбежать. Стать свободной. Все хотят свободы, и никому не жалко памяти. Тебе ведь не жалко?

Лешка молча помотал головой.

– Вот и ангел мой сидит в родительской клетке, сплетенной из колючей проволоки любви, и хочет вырваться. Забудь и о них тоже. Это мои девочки.

– Что я должен сделать?

Рука с когтями нежно коснулась его плеча:

– Иди туда. Твой кот там.

Белая комната кончилась, снова по бокам потянулся узкий темный коридор, только без портретов. Стены заросли мхом, запахло сыростью, грибной прелью, плесенью, запахи становились все сильней.

Пол превратился в мох, пружинил под ногами.

В просвете маслянисто блеснула черная вода. Он оглянулся – сзади подступали старые деревья в бородах лишайника. Нога ушла в мох по колено, он чувствовал, как кроссовки залило холодом, с трудом вырвал ногу… Впереди жалобно мяукнул знакомый кошачий голос.

– Сантьяга! – Он бросился туда.

Трясина чавкнула, разошлась под ногами, он дернулся, ушел по плечи, увидел смоляную воду совсем близко. Тут же в рот и в нос хлынуло… Он поперхнулся – и с головой ушел в черноту.

Из-за дерева высунулась рыжеволосая тварь и разулыбалась, глядя, как долго лопаются черные болотные пузыри.

* * *

А на следующий вечер по просьбе сердобольной старушки, которая услыхала хриплые кошачьи вопли, дворник взломал отдушину в подвале. Сантьяга метнулся наружу, но тут же бессильно ткнулся головой в стенку. Он опоздал. Старушка взяла измученного кота на руки и, причитая, потащила к себе. Кот не сопротивлялся. Его человек был мертв.

Смерть пропитала собой весь город.

В подворотнях в лужах отражались скелеты, и собаки выли ночами, задирая морды к невидимой в тучах луне.

* * *

– Ты с ума сошел!

Если честно, кричать должен был Лев. Или чего там еще положено делать в таких случаях? Хвататься за голову, округлять глаза, махать пальцами, как взлетающий птеродактиль. А получилось наоборот – Ника махала пальцами и трясла головой. Ну полный птеродактиль. С ее стороны.

Она, если честно, ждала, что он скажет: «Ах, лошадиный череп… ну конечно, это был глюк. Ты просто слегка двинулась от страха, вот и все».

А вместо этого он сказал:

– Я. Тоже. Его. Видел.

Тут-то Ника и замахала руками.

Потому что Черного не было!

Это же точно глюк. Нервный срыв. Бред. Истерика.

Ирина Леонидовна ей все объяснила. Посттравматический синдром. Столкновение с негативной реальностью. Последствия стресса. Нежная психика переходного возраста.

А теперь – чего? куда? чем еще махать?

Разве бывают глюки на двоих? Здрасьте, я ваш любимый череп, пришел вам тут красным глазиком посверкать?

У нее была мутация… сублимация… или как там на латыни? Испуг, шок. А на самом деле тот парень сдуру свалился вниз. И лежит в больнице, не приходя в сознание. Или у него сердечный приступ случился. Или он просто напился. Или голова внезапно закружилась.

А она, Ника, просто нервная. Период у нее такой, переходный, все страшно нервирует, особенно чуваки с лошадиными черепами вместо башки в родном подъезде. В другое время шевельнула бы невозмутимо бровью и дальше пошла. А тут – обостренная чувствительность, стресс, невротическая реакция, не хухры-мухры.

Лев выслушал ее, не перебивая. Но она нисколько его не убедила. Он твердил свое: «Никакой это не глюк, не нежная психика, не срыв. Черный есть. Ты его видела. Парень упал, потому что Черный ему помог».

Ника горячилась и злилась. Чем больше упорствовал Лев, тем больше ей хотелось доказать, что Черного нет.

Разговор зашел в тупик.

Вечерний ветер угомонился, в паузе зазвучал город – машины, гул. Кошачья луна висела над антеннами, кто-то целовался на дальнем балконе. Мир был полон весенней лихорадки, легкой щекотки в воздухе.

– Хорошо, я тебе докажу, что Черный существует, чего зря спорить. Давай в пятницу пересечемся.

– Давай, конечно.

– Сегодня у нас четверг. Приходи завтра вечером после десяти, я тут буду. Сможешь?

Ника мысленно прикинула мамины дежурства:

– Вроде да. Давай мобильник твой запишу. Раз уж заварилась такая каша… а то у нас связь какая-то односторонняя.

– Слушай, телефон… – тут Лев смутился. – У меня сейчас нет телефона. Старый йок, а денег нет, увы. Как только куплю – я сразу. А пока давай опять я. От друга позвоню.

Номер его никогда не определялся.

– Ладно, как скажешь.

– Прости, по-другому никак. Я буду ждать завтра. Я буду ждать тебя, Ника, слышишь?

Она поерзала, хотела сказать про луну и дальний балкон, где целуются, а вырвалось самое дурацкое:

– Два часа уже. Расходимся?

Лев протянул руку, помог встать. Она-то привыкла, что одноклассники норовят треснуть учебником по затылку, а Лев всегда вел себя… короче, рядом с ним она смущалась, будто ее сопровождал английский принц.

Они быстро проскользнули чердак, сбежали вниз до ее этажа (он все время держал ее за руку, с ума сойти), и только когда щелкнул ключ в замке, Лев отступил в полумрак площадки:

– Я буду ждать! В пятницу!

И исчез.

Она поежилась. Воздух вдруг стал промозглым. А на чердаке отчетливо тянуло запахом болота и свежей разрытой земли.

Лев же вернулся на крышу и долго еще сидел, обхватив колени руками. Конечно, у того парня, которого нашла Ника, просто закружилась на лестнице голова. Только зачем он прижимал к себе собственный портрет?

Лев вспомнил об этом и неожиданно холодно улыбнулся.

Лунный свет стекал по его лицу, а напротив в форточке торчал черно-белой кот и пристально за ним наблюдал.

* * *

«В былые времена в Новгороде не только змей, но и лягушек в домах держали. Путешественник Франциск Гундулич еще в 1655 году обмолвился в своих заметках: «Здесь (в Новгороде) так много лягушек, что почти в каждом доме держат их до 200, делая ручными».

Лягуха хоть и прыгает, точно кобылка, а тварь полезная: зелень в огороде сбережет, слизней всех подберет, комаров повыловит.

А концерты какие от них: выйдешь во двор – в каждой луже урчанье, будто само болото распевает. Но не только с этого, конечно, их привечали. Ужи их любят, лягух. Ужи да гадюки.

А в Новом-то Городе кланялись на Торговой стороне Великому Волосу-богу. А Волос, всем известно, то медведем косматым, то змеем золотым оборачивался. Змеи ему служат, богатство в подземном царстве стерегут. В том царстве деревья растут золотые, на них птицы поют серебряные, цветы звенят сапфировые да рубиновые. Кто змею-хранителю поклонится, тот богатым будет до скончания века. А Новый Город торговый был, бога-атый. Так-то.

От начала времен известно, что Новгород встал на болотах. Ильмень да Мутная – сплошные трясины. Ну а ящер с Ильменя, Волх подземный, завсегда себя являл в виде Черного Змея. Ему на каменном островке резали в жертву черных петухов, кропили кругом птичьей кровью. И сынок его, Юж, породу имел змеиную. Отец-то уже давно уснул на дне реки, а Юж все еще по белому свету хаживает, в окна домов заглядывает. Бывало, напьется Юж небесной горячей крови (петух ведь птица солнечная) и отворит золотыми ключами подземные источники. Не только воду прячет он от людей, саму силу матери-земли запирает на зиму в своем золотом царстве.

Вот, говорят, если засуха там или просто время пришло – выбирали предки наши по жребию молодую девушку. И отправляли ее ночевать на змеиный остров. Девушка засыпала там, прямо на плоском Южевом камне. И всегда снился ей один и тот же сон: будто раскрываются болота вокруг и встают оттуда люди с рыжими волосами. Плывут к ней болотные призрачные огни, плещется под ногами черная вода, и кажется, что люди улыбаются, хоть лица их завешаны мокрыми прядями. Глядит на них девушка, а они вроде как и не движутся вовсе, а вроде как и ближе, ближе подбираются. И шепчут ей невидимые голоса: «Позови Южа… позови Южа…»

А как проснется – на груди у нее черная змея лежит. Змею эту должна была девушка убить. Тогда люди сдирали змеиную шкуру, вешали на орешник или на осину, поливали корни дерева молоком и звали дождь с неба в гости:

Дождик, лей!

Дождик, лей!

На меня и на людей!

На меня по ложке,

На людей по плошке,

А на Змея в бору

Лей по целому ведру!

Дождь поливал поля, а девушка непременно в том году тонула, как бы ни береглась.

В старые-старые времена, говорят, сам Юж весной выходил из-под земли, открывал золотыми ключами источники, выпускал на волю все змеиное племя. И наступал день накануне лета, когда Юж выбирал себе невесту. Превращался он в парня. Сам высокий, статный, ликом белый, глазом черный, волосом рыжий. Вот по волосам его и можно было узнать – длинные они были, густые, вились змеиными кольцами, а с кончиков вода капала.

Когда наступала майская ночь и зажигали у реки высокие костры, Юж тоже выходил к огню и высматривал себе невесту. Нравились ему рыжие девчонки, огненные. Часто бывало, что им тоже нравился красивый незнакомец. Тогда Юж кружил в хороводе, целовал самую милую, и оттого засыпала она, как зачарованная. На шее у нее, где проводил Юж своим змеиным хвостом, проступала синяя полоса.

И это был знак для всех видящих.

Девушку эту в первое майское полнолуние сородичи отводили к болоту и душили плетеным ремешком или прутом орешника – гибким, как змея. А она и рада была отправиться в золотое царство, потому как влюблялась без памяти в Змеиного Царевича. Да и как же не помочь сородичам? Кто иначе попросит у Южа урожая, богатства, здоровья и удачи для племени?

Юж подхватывал девушку под черной водой, относил к себе в подводный чертог, и там превращалась она в Царицу Змей, оборачивалась великой волшебницей в золотой короне.

Впрочем, все это вилами по воде писано. А вилы – не те вилы, которыми мы сено таскаем, а те вилы, которые в зеленую неделю на ржаном поле танцуют. Русалки, то есть. Змеиная Царевна с ними в прямом родстве».

* * *

Ника бродила «ВКонтакте», рассматривала фотки, читала посты, но сразу забывала все прочитанное. Она ждала: вдруг Тишка ответит на сообщение в скайпе. Но – упс – Тишка молчала. Небось дисциплинированно занималась английским или грызла какого-нибудь многотонного грека. А Ника вертелась на стуле от нетерпения. Он тоже видел Черного, надо же…

Тут она поняла, что не хочет думать о Черном. Страшный ее страх давно улетучился. Ей хотелось думать о другом.

Лев, Лев, откуда ты такой взялся? Из какой ты школы? Сколько тебе лет? Что тебе нравится делать? Я хочу знать твои любимые книжки и фильмы. Я хочу говорить с тобой часами. Я хочу просто молча сидеть рядом.

Скорей бы пятница, пятница, пятница! Скорей бы позвонила Тишка, столько хочется ей рассказать…

Он – пришелец с серебряной планеты. Так и видится: плывут в космосе планеты, похожие на разноцветные леденцы. Красные – со вкусом вишни, синие – с ванилью, а зеленоватые – яблоко с корицей.

А серебряные?

А серебряные – не скажу…

Вспомнилось, как они вместе накануне лазили по крыше. Оказывается, наверху много еще было потайных местечек. Он провел ее по закоулкам через жестяные изломы, через лабиринт старых печных труб к узкому металлическому мостику. Перебрались по нему и оказались в глухом закутке между двумя стенами.

– Питерские дома – лабиринты, тут полно странностей. Вот на этой стене, которая уходит вниз, всего одно окно. Представляешь, там никогда не горит свет.

– Почему? Никто не живет?

Лев, прежде чем ответить, долго смотрел на нее без улыбки. Ника неуверенно переступила с ноги на ногу.

– Отчего же. Живет, – Лев тряхнул челкой. – Только тот, кто там живет, не любит света.

– Да ладно, не грузи. А со двора это окно видно?

Лев молча потянул ее к краю:

– Смотри.

Противоположная стена расходилась небольшой аркой. А из глубины дома выступала каменная львица. Она невозмутимо глядела на Нику миндалевидными глазами, величаво подняв голову.

– Ого! Не знала, что у нас есть такая.

– Я тебе говорил, это очень старый дом.

– А я раньше и не думала… А почему именно львица, интересно?

– Она душа дома.

– Прям-таки душа?

– Да. Душа, которая держит на себе его каменное тело. Все кошки – охотники и охранники, они охраняют жизнь. Есть легенда, что по ночам львица оживает, выходит из стенки и убивает своих врагов. Это кошачий дар.

– А кто у нас враги?

– Много будешь знать – плохо будешь спать.

– Я и так плохо сплю, если что.

– Почему?

Она хотела ответить: «Потому что ты мне не снишься», но только застенчиво пожала плечами.

Львица смотрела на Нику, а из глубины двора-колодца поднимался тревожный запах сырой земли.

Наверно, на клумбы недавно подсыпали.

* * *

Ника так и уснула поверх покрывала, поджав под себя ноги, чуть улыбаясь во сне. С той стороны окна к стеклу прижалась темная тень и долго смотрела на спящую девочку.

– Этой ночью ты будешь сладкой, как мед, такой же сладкой, как мед, такой же сладкой, как мед, – мрачно, терпко, тревожно шептал в наушниках «Сплин». – Из навигационных систем, из перерезанных струн, из растревоженных ульев… мотоциклетная цепь ползет из тени на свет – и вкус твоих поцелуев…

* * *

– Ника! Ника! – кто-то кричал в темноте. – Ника, беги! Беги отсюда! Быстрее!

Крыша.

Сумерки.

Как она сюда попала?

Ника вскочила. Крыша по колено была засыпана легким тополиным пухом, он шевелился, клубился, забивался в нос, в рот, в уши, мешал видеть. Откуда-то из белого марева снова закричали:

– Ника, нет, не верь ему! – И крик оборвался.

Огромная луна плыла над головой, подмигивала зеленым глазом. Ни одно окно не горело в доме напротив. Только пух беззвучно мельтешил перед глазами.

Она подошла к краю, путаясь в туче растревоженного пуха. Внизу все тонуло в тумане, не разобрать. А вот и кирпичная будка, куда они недавно лазили с Львом. И какой-то шорох… кто-то скребется изнутри!

Она завороженно пошла на звук, слепо ведя по стене рукой. Шершавые кирпичи под пальцами что-то напоминали, но она не могла вспомнить, что именно. За углом в стене открылась длинная узкая щель. Кто-то невидимый закладывал ее изнутри, из глубины кирпичного сумрака. Прямо у нее на глазах два кирпича легли на свое место.

– Какого черта…

Внутри завозились, навстречу ей из черной расщелины высунулась серая встрепанная мордочка Джучи. Кот, прижав уши, ткнулся лбом в узкое отверстие и жалобно мяукнул.

– Джучи?!

– Мя-ау… – пожаловался кот почти человеческим голосом.

Невидимая рука положила изнутри еще один кирпич, щель уменьшилась. Джучи исчез в дыре.

Еще один кирпич.

– Стой!

Дыра зарастала на глазах. Кот показался снова. Тополиная пушинка села ему на нос, он смотрел на Нику огромными расширившимися глазами.

– Мя-а-а-а-ау…. – прошептал кот, – мя-а-а-ау…

Последний кирпич глухо лег на свое место.

Кто-то замуровал кота изнутри.

– Джучи!!! – Она ударилась о стену, упала, разметав гигантский тополиный сугроб. Подул ветер, свистящий и страшный, как сухая змеиная кожа, трущаяся о старую кость. Взметнулась белая слепая метель. Ника вытянула вперед руки, но стены не было, только свистящий ветер, только пух, забивающий глаза, уши, рот…

Потом небо очистилось, ветер стих, осталась только луна, полная зеленого кислого сока.

Ника смахнула пух с лица. Тополиный снег унесло ветром, пристройка пропала, а голая крыша оказалась усеянной высохшими мумиями кошек. Она видела таких в передаче про Египет.

Ника наклонилась. Когда-то эта кошка была черной. Теперь она посерела, стала плоской, высохшей, с клочками пыльной шерсти по бокам. Сквозь кожу проступал череп, видны были запавшие глазницы, оскаленные белые зубы. Она наклонилась ближе, и навстречу ей из высохших челюстей выползла блестящая черная многоножка. Сегменты ее тела все время двигались, поворачивались, пощелкивали. Струились бесчисленные лапки, огромные изогнутые челюсти хватали воздух.

– Ч-черт…

Вся крыша вдруг зашевелилась и защелкала. Ника шарахалась из стороны в сторону, подпрыгивала, поджимала ноги, стараясь не наступать на мертвых кошек.

Отовсюду торчали выпирающие позвонки, скрюченные лапы – и черепа, черепа, черепа… а из них, щелкая и шурша, выползали многоножки.

Она прыгнула на жестяной гребень и увидела впереди родную чердачную дверь.

Туда!

Стиснув зубы, она бросилась прямо по мумиям, соскальзывая, спотыкаясь. Под ногами хрустели сухие кости.

Скорей!

Но дверь не поддавалась, она так плотно впечаталась в паз, что ногти не влезали в щель.

Ника замерла, тяжело дыша, уткнувшись лбом в металл, а сзади приближались вкрадчивые шаги – хру-усть, хру-усть…

Хру-усть, хру-усть…

Ника взвыла и ударилась о дверь всем телом. Дверь подалась, она скатилась по трем ступенькам, ободрала коленки и полетела вперед – сквозь чердак, в подъезд, вниз, вниз, вниз по лестнице! Впереди мелькнул знакомый серый хвост.

– Джучи! – обрадовалась Ника, выбегая на двор.

Никого, только шуршал тополь, перемигивались огоньками сигнализаций спящие черные машины, а у мусорных баков возилась темная скрюченная фигурка.

– А, Мариночка, детка, ты все-таки пришла. – Фигурка пересекла полосу лунного света и обернулась соседкой Маргаритой Павловной. – Кис-кис, ко мне, мои хорошие. А вот я вам рыбки, рыбки… Кушайте, вот молодцы, вкусная рыбка, мы любим рыбку, как же без рыбки-то нам… Котика своего ищешь? А ты позови его, позови, Мариночка.

Из стен, из подвалов, выступили черные тени.

Ника молчала в оцепенении. Соседка сыпала неторопливо в миски тонкие рыбьи скелеты с поблескивающими серебром головами.

Тени обступили старуху. Запавшие глазницы, оскаленные белые зубы, голая кожа на выпуклых ребрах, кое-где уже лопнувшая.

– Они же… мертвые, – прошептала девочка.

– Что ж с того, что мертвые? Мертвые тоже кушать хотят, – выпрямилась соседка. – Я тоже мертвая, так что ж мне теперь и не жить?

Кожа у нее на лице лопнула, как бумага, из трещины проступила черная тихая кровь, потом лицо поползло вниз, кругом завыло, заныло, заухало, запиликало… Запиликало?!

Черт!

Будильник! Проклятая мобила, ты где?!

Ника со стоном подняла голову, нащупала вибрирующий телефон, отключила звук.

Откинулась на подушку, уставилась в потолок. В голове таял какой-то пугающий сон, страшный до жути. Там были кошки… да, кошки. И пух какой-то. И она искала Джучи, а соседка… при чем здесь соседка?

Сон растаял, она полежала еще минутку и нехотя пошлепала ставить чайник.

Львы в логовище дождей

Появление сфинксов в Санкт-Петербурге – удивительная история. Первые из них подняли головы в усадьбе промышленников Строгановых. Строгановы, богатейшие люди своего времени, меценаты и олигархи (как сказали бы сейчас), увлекались древней историей. Под их руководством раскапывали курганы, они собирали рукописные книги, в том числе писанные «славянскими рунами», древнейшими «чертами и резами», о которых ученые спорят до сих пор.

Как явилась им странная мысль установить у себя в поместье сфинксов? Возможно, повлияла мода на все египетское, пришедшая к нам из Европы после египетского похода Наполеона. А может, это было деяние мистическое. Стоит сказать, что по тем временам устанавливать скульптуры человекольвов было так же странно, как в наше время ставить скульптуры марсиан.

Но все-таки они появились – первые строгановские сфинксы. Изготовил их неизвестный русский мастер.

А их огромные египетские собратья приплыли в город на парусном итальянском корабле «Добрая Надежда» («Буэна Сперанца»). При погрузке один из них рухнул на палубу, разбив мачту и борт корабля. Шрам на каменном лице его виден и поныне.

Сфинксы, которых выгрузили на набережную в бревенчатых клетках, отомстили итальянцам. Корабль «Добрая Надежда» вскоре затонул. Погиб на этом корабле и сын торговца, продавшего сфинксов русскому писателю, путешественнику и дипломату Андрею Николаевичу Муравьеву. Вскоре, по слухам, скончался и грек-археолог, который руководил поисками. Он был найден на раскопках мертвым, а почему умер – загадка. Поговаривают, что это было вскоре после того, как он отыскал статую Черной Сехмет.

А вот к Андрею Николаевичу Муравьеву египетские бестии отнеслись благосклонно: он прожил долгую хорошую жизнь и был щедро вознагражден за то, что украсил Санкт-Петербург такими диковинками.

В наше время самые знаменитые сфинксы страны невозмутимо смотрят друг на друга с гранитной Университетской набережной. На головах у них покоятся двойные короны Верхнего и Нижнего Египта. Три с половиной тысячи лет назад они охраняли аллею перед гробницей фараона Аменхотепа Третьего.

Правитель этот, похороненный в Фивах, пользовался славой мудреца и чернокнижника. Правда ли, нет ли, но говорят, что после его смерти в фиванском городе мертвых бродили ожившие мумии и разрывали на куски испуганных горожан. Дело темное. Тем более, что другие хроники утверждают обратное: будто он был фараоном милостивым, развивал искусства, укреплял страну и оставил после себя добрую память.

А вот то, что прибывшие сфинксы вызвали множество толков среди горожан Северной столицы, – чистая правда. Неведомые чудища со змеями на головах! Ахти, православные, тут не обошлось без рогатого и его козней! Да уж не явились ли они из самой преисподней?!

Так перешептывались горожане и горожанки, разглядывая каменных великанов. О них писали газеты. К ним приходили толпы народа. Старухи шептали нервным барышням – смотри, не вздумай в глаза глядеть идолищам поганым, страх-то какой, свят-свят-свят!

Легенды о сфинксах гуляют по городу до сих пор.

Поговаривают, что действительно нельзя смотреть египтянам в глаза, особенно ближе к вечеру. Как и у великого Сфинкса, выражение лиц у них меняется в течение дня. Утром они спокойны; к вечеру их миндальные глаза раскрываются шире, в них как будто появляется темный таинственный блеск. Сфинксы могут поймать и удержать взгляд человека – и тогда несчастный потеряет и волю свою, и память. Впрочем, про это точно ничего не известно.

Известно зато, что утопленники, погибшие выше по течению Невы, всплывают именно у подножия сфинксов.

По легенде, сфинксы усмирили коварную и кровожадную Неву, передав ей человеколюбивый нрав благословенного Нила. С тех пор как они встречают здесь белые ночи, северная мутная река стала разливаться реже, а до того невские свирепые наводнения много уносили жизней. Хотите ощутить атмосферу потопа – милости прошу, читайте «Медного всадника» Александра нашего Сергеевича. Там все сказано.

Сам же Пушкин весьма любил прогуливаться по набережной у сфинксов и заглядывать им в глаза… но с ним египтяне в контакт не вступали. Вероятно, разглядели на руке у поэта «черное кольцо с изображением мертвой головы». А может, заметили длинный ноготь на мизинце с золотым наперстком – знак принадлежности к братству «ищущих света». Пушкин же обмолвился как-то: «Лица этих сфинксов стоят передо мной как загадка, которую нужно разгадать».

Но никто еще не разгадал загадку сфинксов.

Они самые древние существа на улицах Питера. Им больше трех тысяч лет. Может быть, они видели, как воды Нила стали красными и на черные земли пали десять казней египетских. А теперь они видят лед на Неве, нескончаемый поток машин и тени питерских мертвецов.

Сфинксы до сих пор защищают город от гнева воды. Конечно же, поговаривают и о мистической связи, возникшей между Санкт-Петербургом и Фивами, между Невой и Нилом. Согласно первоначальному проекту между двумя сфинксами хотели установить гигантскую статую бога Осириса. Полуобнаженный, он восседал на огромном каменном троне, ожидая, когда к нему на суд потянутся тени умерших. Осирис, по замыслу автора, выступал покровителем художеств и искусств, потому и намеревались поставить его напротив Академии художеств.

Но ведь известно, что Осирис – царь мертвых, его предназначение – вершить суд над тенями умерших.

Есть легенда, что в конце весны и в конце осени, в самые светлые и самые темные ночи, сфинксы слезают с гранитных постаментов и переплывают реку. Куда они отправляются – никто не знает. Те, кто видел шагающих по улице сфинксов, по слухам, сразу сходят с ума. Они уже ничего никому не расскажут. Но есть люди, которым удавалось мельком увидеть огромную тень, заглянувшую в окно, или услышать, как она царапает стены когтистыми лапами. Следы когтей растворяются в кирпичах к утру.

Говорят также, что священные кобры на головах сфинксов порой оживают, извиваются и шипят что-то звездам на своем змеином языке.

* * *

Девушка остановилась на мосту, ветер трепал ее длинные рыжеватые волосы, дергал полы светлого плащика. Она нервно поправила сумочку на плече, всмотрелась в ночную реку.

Как порой холодно на реке. Ветер, ветер… На всем белом свете.

Ветер остужал лицо, забирался в рукава ветровки. Внизу у быков моста Нева закручивалась в водовороты, сплеталась в жгуты. Качались отражения фонарей на поверхности, за спиной проносились машины. Скоро мосты разведут… Она подошла к гранитному бортику. Было пустынно. Днем еще ходят, фотографируются, а ночью кому охота пешком на мост лезть?

Гранит холодный. Она легла на него животом.

Недавно снилась умершая бабушка, шевелила в тишине губами, а она кричала в ответ: «Бабуля, не слышу! Ничего не слышу!» Та беззвучно плакала. Сверху падали огромные хлопья тополиного пуха, заметали город. В пуховых гнездах дремали серые дома, чуть светились синим огнем окна. А внутри, если присмотреться, все комнаты были забиты пухом, и у спящих чернели страшные разинутые рты.

Раньше говорили – не дай бог, попадешь в пухлый час.

Вода внизу завораживала, водовороты то исчезали, то снова выныривали из глубины.

Рыженькая обернулась – показалось, что кто-то встал сзади, – но пуст был мост, никто не шел мимо. Только ветер и вода внизу.

– Бабушка, ты меня слышишь?

– Бабушка не слышит, – отозвался вкрадчивый голос за спиной. – Ты тут совсем одна.

Она не стала оборачиваться. Последний месяц ей снились страшные сны. Белое лицо с той стороны окна. Ползущие по подушке рыжие волосы. Черная земля на страницах любимой книги. Плюшевый мишка с оторванной головой. Перевернутый портрет бабушки на мокрой стене.

– Бабушка-а-а-а, я боюсь! – всхлипнула она в пустоту.

– Не бойся, – голос стал нежнее.

Мимо, вертясь, пролетела тополиная пушинка.

– Посмотри вниз, просто посмотри вниз…

Она увидела, как в неверном свете фонарей речные струи складываются в огромное лицо. Два черных водоворота вращались на месте глаз, а белая пена растягивалась в зубастой улыбке. Водяной человек поднялся ей навстречу, разевая черный текучий рот. Она дернулась – и полетела сквозь ветер вниз.

Сердце ее разорвалось еще до того, как рыжие волосы коснулись воды.

* * *

Под утро Питер становится пустынным и тихим. Около четырех с улиц исчезают прохожие. Машины, конечно, шарахаются туда-сюда по центру, но все равно город глух и одинок. Макс с Ильюхой как раз возвращались пешком с вечеринки, дурачились на пустой улице. Макс щелкал фотиком, Ильюха охотно позировал.

– Айда к сфинксу! Лезь туда. Супер картинка будет.

– Супер!

– У-у-у, какая киска… Эй, киска, сожри сосиску!

Они долго по очереди кривлялись у статуй. Вспышка била в глаза.

– Давай у этих еще зверюг. Шо за твари? Химеры?

– Грифоны.

– Эй, грифон, сожри айфон!

Спустились к бронзовым грифонам пониже. Тут, у воды, было свежо, волны терлись о длинные ступени.

– Слушай, давай я на эту крылатую собачку верхом сяду.

– Во тема! Тагил рулит!

– Круть…ммааааа! А-а-а!

Макс выронил фотик от неожиданности. Илья, визжа, сползал с грифона.

– Ты че? Эй! Че за приколы?!

– Валим!

Ильюха проворно, на четвереньках, ломанулся вверх по лестнице.

– Очумел?!

– Она смотрит!.. На меня!.. Она… там!

Макс уставился в морду сфинкса – кто она? куда смотрит? – но Ильюха, подвывая, ткнул рукой в воду.

У ступеней качалось что-то длинное, вроде бревна. Потом Макс разглядел белое лицо с ямами глаз, змеящиеся по щекам волосы, водоросли… и сам взвизгнул:

– Трупак!

– Ут-топ-лен-ни-ца! – лязгнул зубами Ильюха.

Макс подхватил фотик, перегоняя друг друга, парни бросились подальше от проклятого места.

И снова на набережной стало тихо.

Только машины неумолчно гудели неподалеку да плескала о ступени вода.

А потом по стене скользнула огромная черная тень.

* * *

Утром в пятницу Ника первым делом полезла смотреть, в Сети ли Тишка.

Мама неслышно заглянула к ней в комнату, увидела, что дочка азартно стучит по клавишам, и тихонько, с облегчением, прикрыла дверь. А Ника увлеченно выстукивала: «Высокий, на целую голову выше меня, представляешь, а глаза – чума всей бабки! бабка всей чумы! Он меня давно заметил… тьфу, это даже не важно. Вечером мы…»

«Ой, у меня завал сейчас, но час после музыки твой», – отозвалась Тишка.

«Ага, заметано».

«Я тебя очень жду, расскажешь все!»

«Да я просто лопну, если не расскажу!!!»

* * *

После музыкалки Тишка всегда могла отговориться тем, что у нее еще сольфеджио или специальность. Тогда ее забирали на час позже. Подруги встречались в вестибюле и убегали в конец коридора, в маленький потайной тупичок с широким продавленным креслом. Лучшее место, чтоб поделиться секретами.

Тишка с круглыми от любопытства глазами плюхнулась в кресло, а Ника, волнуясь, ходила туда-сюда и говорила, говорила… Тишка сыпала вопросами: какой он? в каком классе? ну хоть примерно? наверх полезла?! вот ты крейзи… боже, как страшно! а потом? луна-а? да ладно! честно? а вы целовались? львица на доме? окно без света? сегодня вечером? ой, Ника-а-а-а-а…

Тишкины глаза мягко посверкивали. Она сама сейчас сидела на крыше, а за руку ее держал незнакомый светловолосый парень. Было весело и одновременно грустно. Нике повезло, а у нее, наверно, никогда такого не будет. Ее родители за хлебом не отпускают одну, не то что на крышу.

– Жаль, что у него нету мобильника, – в сотый раз вздохнула Ника.

– Жаль… – согласилась Тишка. – Но ты точно пойдешь сегодня?

– Спрашиваешь! Чертов день, почему еще не вечер?! Я не доживу, Тишка, я хочу к нему прямо сейчас! И он еще сказал… Погоди, ты ж не в курсе!

– Чего?

– Черный…

Ника осеклась. Тишка ничего не знала про Черного. Она знала, конечно, что Ника наткнулась в подъезде на жертву несчастного случая. И только. В самом начале этой истории Ника пряталась даже от нее. А потом появился Лев. Ладно, теперь она расскажет Тишке все. Теперь можно.

Но подруга уже нехотя выбралась из кресла:

– Бабушка ждет, пора мне. Я так рада за тебя. Ты мне ночью все-все-все напиши, ладно? Я сама вечером, может, в скайп выйду, буду ждать… А он есть «ВКонтакте»? А почту его ты знаешь?

– Почта, о черт! Я не спросила, во балда!

– Но ты сегодня спроси обязательно. Если срастется.

– Думаешь, может не срастись?

– Нет, я не о том… Он придет, конечно придет. Я в том смысле, что вдруг форс-мажор. Ты опять заболеешь, или его родители не отпустят, понимаешь?

– Ой, молчи, молчи, я с ума сойду!

– А помнишь, мы с тобой решили, что сходить с ума из-за мальчишек не будем?

– Да, помню… Но какой он мальчишка? Он марсианин, Тишка. Глаза у него серебряные. Эльф. Настоящий эльф.

– И шестикрылый серафим на перепутье мне явился.

– Ладно, погоди, тебе тоже какой-нибудь шестиногий встретится.

Смеясь, они вышли на крыльцо. Тишка побежала к бабушке, а Ника задержалась. Музыкалку окружал огромный пустынный двор, дальше парковка, еще дальше – улица, скрытая за деревьями. Тут, между облупленных серых колонн, часто бегали музыкальные мальчики с тонкими длинными пальцами. А ступеньки спускались прямо к вечной луже с вечно мокрыми голубями. Скорей бы лето, каникулы, конец учебы… Мама хотела услать ее в лагерь, но теперь, когда Лев… вдруг он будет в городе? Как много нужно у него спросить, как много рассказать, как бы все это не расплескать, не растерять, как вообще дожить до вечера, до которого – ууу! – еще полдня!

Она спустилась вниз, достала наушники.

«А у малиновой девочки взгляд откровенней, чем сталь клинка-а-а…» – загрохотал в наушниках Егор Летов.

Какая депрессуха!

– Цивилизация построила июль, на черных пальцах желтая смола, и близко осень, и на асфальте мертвая пчела-а-а…

И она недавно это слушала? Не-е-ет – срочно сменить весь лист! Пусть будет самба и африканские танцующие барабаны.

Она покопалась в настройках, и вскоре в наушниках зацокала латина.

Ника мимолетно улыбнулась музыкальным мальчикам, они помахали ей нотами. В сером воздухе висела кисельная морось. Пахло дождем. А на самом деле, конечно, пахло солнцем. Просто никто этого не чувствовал, кроме нее.

* * *

– Ангелиночка, я гезетку забыла купить, ты ступай, ступай, а я до киоска.

– Бабушка, может, я сбегаю?

– Да что ты, что ты! Не кушала еще, иди, иди. На музыке-то вашей полдня держат, разве ж так можно? Я там суп уже перелила из кастрюльки, обязательно чесночку порежь, инфекция кругом, весна, а ноги-то у тебя не мокрые, часом?

– Да сухие у меня ноги, бабуля! И чеснок я терпеть не могу.

– Что значит «не могу», в нем витамины, фитонциды, ты знаешь, сколько сейчас заразы по городу ходит?

– Ой, бабушка, смотри, Мария Федоровна из подъезда вышла!

– А, ну беги-беги, а я пойду газетку-то возьму…

Бабушка пошла на сближение с Марией Федоровной, а Тишка свернула в свою подворотню. Есть она совсем не хотела. Она хотела думать про Нику и ее марсианина. Первая любовь – и сразу серафим. Шестикрылый. На крыше. Может, вправду судьба?

Во дворе, перекопанном из-за очередного ремонта, громоздились кучи земли и колотого асфальта. Она перебежала раскопанный ров по шаткому дощатому мостику. Внизу, у вывороченных труб, скопилась глинистая вода. Угол двора шелестел красно-белыми лентами – там замер сложный ремонтный агрегат, похожий на динозавра, которому откусили голову.

Зачем-то Тишка свернула именно туда.

За лентами в асфальте темнела круглая дыра, рядом покоилась крышка канализационного люка.

В детстве ее всегда волновали люки. Что там, внутри? Вдруг лесенка, ведущая в подземелье? На берег тайного подземного моря? Тишка подошла, отчего-то на цыпочках, заглянула…

…там плавал мертвый ребенок.

Она отшатнулась. Тут же качнулась обратно…

Кукла. Просто кукла.

Большая кукла с оторванной рукой покачивалась в черной воде. Кукла медленно поворачивалась, поднимая едва заметную рябь. Показался круглый бессмысленный глаз, фиолетовые волосы медленно колыхались вокруг.

Ее накрыла черная тень.

Тишка отшатнулась второй раз.

Лихорадочно огляделась.

Тихий, сумрачный, пустой двор.

Она пошла, а потом побежала к своему подъезду.

В черном колодце медленно кружилась кукла с оторванной рукой.

* * *

Ника больше не бегала по лестнице.

Площадка внизу, где она встретила Черного, все еще пугала ее.

Поэтому она ездила в старом, дряхлом, с двойными металлическими дверями, крошечном лифте. Такие, наверно, еще неандертальцы строили. Вообще-то, она лифт терпеть не могла. В детстве застряла в нем и до сих пор помнила, как в шахте что-то зловеще поскрипывало и подвывало. Но лучше старый, завывающий, как безумная ведьма, лифт, чем лестница, в конце которой всегда маячит тот самый пролет, а дальше – та самая площадка. Нет уж, лучше лифт.

На дворе было пасмурно и неожиданно людно. Толпа соседок-пенсионерок негромко гудела. Когда Ника подошла к подъезду, все уставились на нее, будто чего-то ждали, а потом снова повернулись друг к другу.

– Собрание, что ли? – обратилась она к тете Любе, соседке снизу.

– Маргарита померла, кошатница, царствие небесное. Выносить сейчас будут.

– А говорят, кошки-то, кошки ее! Вот жу-уть, – многообещающей скороговорочкой подхватила невысокая бабулька в неожиданно яркой адидасовской спортивке и платочке. – Говорят… – тут она зыркнула по сторонам выцветшими глазками, – покойницу ведь того… загрызли! Пришли когда, дверь открыли, а они как прыгнут с нее, а лица половины нету. Дыра красная. Кошки! Взбесились все.

– Да что вы ерунду городите, – вмешалась женщина с четвертого. – Из-за кошек ее и нашли, мне вон Капитолина Ильинична сама рассказала, а у нее брат как раз и нашел. Он на работу раньше всех уходит, сами знаете, вот в шесть утра спускался, а кошки на площадке вертелись. Да одна ему прямо под ноги, а остальные там мяучат под дверью. И как-то одна черная прямо прыгает на него, прямо прыгает. Пройти, значит, не дает. Он ее ногой-то пихнул, а тут вторая, третья, он попятился… А они – к двери, к двери, а из-за двери другие воют. Тут он понял – дело нечисто, говорит, чуть не убег, страх его взял. Но все же дверь толканул, а оттуда как бросились кошки ее, но не убегают, а все по площадке – шасть, шасть. Он тут хоть и оробел, а мужчина все-таки видный, внутрь заглянул – а она и лежит в коридорчике, ногами к нему, головой вот эдак в кухню. А кошки сидят и смотрят, а которые по коридору туда-сюда, туда-сюда – и мяучат, будто плачут… Вот тут он за сердце и схватился. «Скорую» ей вызвал, а и самому ему врач укол делал.

– Несут, несут, – зашелестело в толпе.

Все зашевелились, подвинулись ближе, и рядом с Никой проплыли, покачиваясь, носилки, где угадывалось под простыней очертание человеческого тела. С тополя сорвался лист, упал в изголовье.

– Как прокляли подъезд, второе несчастье за месяц, – уловила она краем уха, выбираясь из толпы.

«А как же теперь кошки?» – подумала, косясь на пасмурную подворотню, невольно оглядываясь на мусорные баки, и вдруг увидела в углу высокую фигуру в темном плаще. Ника беззвучно открыла рот, пытаясь вытолкнуть из себя крик, но воздух превратился в свинец.

В подворотню, надсадно урча, завернула машина.

Ника моргнула, а когда глянула снова – в углу мужик забрасывал в контейнер битком набитые пакеты со строительным мусором. Он был в плаще, видать, накинул от дождя, а из-под плаща торчали ноги в трениках и пластиковых черных шлепках.

– Вот черт… – помотала она головой. – Мерещится уже.

Заморосило. Ника вспомнила крышу, закат, а главное – Леву, светлоглазого, лунного, прекрасного. Потерпеть до вечера! Всего несколько тягучих, бесконечных, липких часов – и она его увидит. Черный котенок высунулся из подвального окошка, беззвучно разинул розовую пасть и спрятался обратно.

* * *

Каждая уважающая себя кошка знает, что она – божество.

Люди приносят ей вкусно пахнущие дары и кладут в миску.

Кошка снисходит.

Люди склоняются к ней и почтительно берут на руки.

Кошка довольно жмурится.

Люди украшают свое жилье шкафами, с которых так хорошо прыгать вниз, и вешают мягкие шторы, по которым так удобно карабкаться вверх, к форточке.

Человек приходит с улицы – и божество важно встречает его в прихожей.

Человек ложится спать – и божество охотно вскакивает к нему на постель.

Божество таскает колбасу со стола, а среди ночи роняет с самого высокого шкафа жестяной тазик. Человек отрывает голову от подушки и громко зовет божество по имени.

Кошка забивается под диван и молчит.

Она любит своего человека.

Что делает дом, когда остается один, без людей?

Тонкие сквозняки засовывают прозрачные пальцы в оконные щели. Батарея сочится теплом, цветок тихонько покачивает листьями. Еле слышно осыпается крупа в банке внутри кухонного шкафа. Круглая капля срывается с крана, беззвучно летит в черное отверстие трубы. С треском отстают от стенки обои, тихо шевелятся фотографии в толстом альбоме. Гудят, остывая, черные внутренности телевизора.

И тут просыпается божество.

Когда люди уходят, дом играет с кошкой и забывает, что он – пустой.

Хозяин болот

Торжественный голос ведущей раздражал. Ее собственное имя – Ангелина – пафосным хрусталем рассыпалось по рядам. Тишка, глядя в пол, чинно поднялась на сцену. Короткий поклон залу. Шаг к инструменту.

Перед ней стоял папин джип. Тишка медленно потянула на себя дверь со стороны водителя, назад полезли притихшие родители. Все молчали.

Тишка подкрутила под себя стул, встряхнула кистями, поправила на коленях юбку.

Быстрый взгляд в ноты. Мгновение полного сосредоточения.

Она повернула ключ зажигания.

Клавиши подались, завибрировали мощные струны внутри рояля – и музыка потекла в зал.

Она мягко тронулась с места, выжала газ и закрыла глаза.

Музыка похожа на черную комнату, надо войти в ее черную дверь с белыми зубами… Пальцы нежно, легко вели мелодию.

Ровно работал двигатель, она слышала с закрытыми глазами, как мощная машина набирает скорость…

Музыка разгоралась у нее под руками.

Воздух за окном потек и заревел. Родители сзади закричали.

Музыка рванула из-под пальцев точно граната. Черная комната вспыхнула, заклубилась красным безжалостным огнем.

Джип на полном ходу свернул с дороги и полетел под откос, стекла лопнули, изнутри ударило пламенем. Мама сзади протягивала к ней обгоревшие руки, а Тишку взрывом вынесло в лобовое стекло…

Она открыла глаза на песчаном склоне. Перед лицом маячил полузасыпанный бумажный самолетик с обгоревшим крылом. «Я хочу быть свободной!» – беззвучно шевеля губами, прочитала она…

Аплодисменты вдруг обрушились на голову, она поняла, что стоит у края сцены, автоматически кланяется… Прожекторы с боков сильно слепили глаза.

Внизу ждал ее папа с букетом – изящный стебелек орхидеи… мама расцеловала, в уши что-то шептали, дергали за руки, поздравляли.

Конкурс – всегда интриги: кто-то болеет за лучших, кто-то – за своих, все примерно знают, кто и что может, кто фаворит, а кто – неудачник. Но музыка часто ломает все интриги.

Тишка знала, что победила. Весь зал это знал.

Потому что музыка взяла ее за руки – и подожгла, и сожгла дотла в своей темной комнате, освещая углы.

Когда наконец все закончилось – награждение, поздравления, фотосессия, – она с трудом дотащилась до джипа. Мама, обычно сдержанная, звонила друзьям, счастливо теребила бабушку, повторяла снова и снова, как Ангелина вышла, такая суровая, а потом – чудо, восторг, полет!

Тишка протиснулась назад, джип мягко тронулся с места.

А вдруг вот так ехать, ни о чем не думая… а из ниоткуда – скрежет железа, звон стекла…

Тишка потрясла головой. Она засыпала. Мотор спокойно урчал, мимо пролетали ряды фонарей, мигали светофоры, порой машина застревала в коротких пробках.

А вдруг родители погибнут, разобьются, и останутся они с бабушкой совсем одни?

– Гелька, проси чего хочешь! – обернулась к ней с переднего сиденья мама. – Да ты спишь уже, что ли?

– А? Да, глаза слипаются…

– Чего хочешь, то тебе и купим, говорю. Мечты должны сбываться!

– А? да. Хорошо… должны.

Перед глазами снова маячил серый мелкий песок, из которого торчал полузасыпанный бумажный самолетик. За спиной что-то дымилось, пахло горелым мясом.

Песок нагревался, жар подползал все ближе…

А впереди вдруг появился лес, там было прохладно – и она, с трудом поднявшись на ноги, побрела туда…

Я хочу…

Чего же я хочу?

Кажется, я хочу быть свободной…

* * *

Расплавленный закат терся о мокрую жесть золотым животом. Изломанные плоскости крыш серебрились.

Лев смотрел на закат, а она – на него. Город снизу рокотал, будто прилив неведомого моря. Моря в золотой паутине солнца.

– Я обещал рассказать тебе про Черного. Это очень странная история, но постарайся понять.

Лев говорил долго.

Ника слушала, в самых жутких местах невольно к нему придвигаясь. Он говорил о вещах немыслимых, невозможных, невероятных. Она впитывала каждое слово – и верила.

Питер – очень молодой город, город-ребенок. Всего триста беспокойных лет стоит он на болотах. Только мало кто догадывается, что болота эти до сих пор шевелятся под асфальтовой коркой. Извилистые корни вековых елей, корявые пни, мореные бревна, пласты торфа, тела мертвецов, которых не тронуло разложение, – все сохранили болота. Триста лет не могут высушить их ржавую кровь, заглушить глубинное бормотание. Духи болот поднимаются по асфальтовым трещинам и растворяются в лужах после дождя. Среди городских луж всегда есть одна бездонная. Наступишь – и трясина схватит тебя за ногу, не вырвешься. Среди бледных фонарей на набережных гнездятся болотные огни. А среди подворотен есть одна бесконечная, ведущая в спиральный лабиринт, который превращается в тело великого змея, спящего вокруг черного камня. Среди теней, пробегающих по стенам, есть одна, которая до сих пор ловит живых людей. Самые старые дома уже запустили в глубь болот каменные кости и трубы, пропитались молочными кислыми туманами, открыли подвалы болотным призракам.

В старые дома время от времени заглядывает болотный Хозяин, тварь из глубины, самый древний болотный дух. Потому что болото следит за нами, болото ждет, когда снова настанет час черного прилива.

Тогда болото набросится на нас, на маленьких человечков, тогда черная болотная жижа хлынет в разинутые рты.

Черный с лошадиной головой – это сам болотный Хозяин, живущий здесь с незапамятных времен. Не всем домам повезло стоять на бывших земляничных полянах. Некоторые встали над древними капищами, над чавкающей пастью самой земли. Древние места, древние силы, очень древние… они вольны принимать любой облик, они безжалостны, они чуют жизнь, запах крови, жар красных рек под тонкой кожей, они хотят согреться. Болотный дух пробудился – и этот дом стал его владением, превратился в болотный пузырь. Под шагами Хозяина тяжело гнутся стертые ступеньки лестницы, он, невидимый, сквозит между балками и заглядывает в окна верхнего этажа со стороны улицы. Он ни за что не уйдет назад.

– Ну ничего себе навороты… это привидение, что ли?

– Нет, Ника, это болотный дух, древнее существо. Пока во дворе росли тополя, они откачивали корнями воду – и он спал. Но тополя срубили. Теперь дом полон тумана, теперь тут умирают люди, жильцы… Несчастный случай, болезнь – он найдет как подобраться ближе.

– Погоди-погоди, ты хочешь сказать, что любой может умереть? И Тишка? И я? И мама?

Закат давно погас, Лев глядел на нее серебряными глазами, хотя на небе сегодня не было луны.

– Он тебя выбрал, он придет за тобой. Но я тебя спрячу, не бойся.

– А остальных?

Лев молчал.

– Кто ты?

Лев молчал.

– Кто ты, я спрашиваю?!

Он отвернулся, уставившись на далекие потемневшие окна.

Ника вцепилась ему в плечо, тряхнула изо всех сил:

– Отвечай, ну!

– Я вампир.

Лев улыбнулся, показав крупные, очень белые зубы.

* * *

Ангелинина бабушка выслушала по телефону про Гелькины успехи, спрятала мобильник в удобную мягкую просторную сумку.

– Закончилась морока, слава богу, – проворчала она, а рядом тут же подхватил знакомый голос:

– Да уж, наслышаны про вашу музыкальную девочку, наслышаны.

Оказалось, напротив нее в электричке устроился их сосед по даче, вкрадчивый бородач с мягкой ускользающей улыбкой Чеширского кота.

– Да помилосердствуйте, Иван Ильич. Я уж, бывает, сама не рада этой музыке. Оно понятно, что конкурс, но ведь дите еще, а все упражнения, упражнения. И ведь не гуляет совсем.

– Мои тоже не гуляют, – усмехнулся сосед. – Гаджеты-с у них. То монстров мочат, то мир спасают. Уж лучше пианино.

Остаток дороги они провели, с наслаждением обсуждая детей, внуков и дачные проблемы. Что уже посажено, да что взошло, да когда же распогодится и кончится, наконец, непрерывная эта мокреть…

– По приметам, коли сейчас дожди, так грибов будет много, хоть какая радость, – вздохнула бабушка.

– Избави боже от такой радости, – прижмурился сосед. – Я, знаете ли, с некоторых пор на тихую эту охоту ни ногой.

Бабушка вопросительно подняла бровь, и сосед принялся со вкусом рассказывать, порой трогая свою буйную бороду:

– У нас в Новгородчине, как вы знаете, леса непролазные, болота кругом, дебри. Но народ давно прижился, пообвык – тут поселок, там деревенька. Дачников полная грядка, да и мы грешные, сами знаете, из той же породы. И вот издавна люди замечали и до сих пор шепчутся, что водятся в наших, так сказать, палестинах странные змеи. Обычных гадюк тоже хватает, ужей много. Но ужи нам привычные. А эти – мы их зовем «черные полозы»… эти страшненькие. Они летать умеют некоторым образом. И не ползают, а колесом катятся, м-да, такие, вот по преданию, чудеса. Понятное дело, ни в одном учебнике биологии про такое не напишут. Так в учебниках вообще много чего не пишут, согласитесь. Одну-то эту змейку загадочную я сам видел в прошлом году. Как сейчас помню – возвращаюсь из леса, корзинка у меня с грибами, устал, набегался… А уже к вечеру дело, туман тянется от болот, вот-вот и сумерки. Иду, прутиком помахиваю. И вдруг через дорогу свист такой негромкий – фью-фью… Ну мало ли – птичка? Только по спине у меня мурашки разом забегали. У нас женщину мертвую перед тем в лесу нашли, помните, наверно, много было разговоров. Лицо белое, а на шее – черная полоса… а еще говорят, змея у нее на груди лежала. Та самая. Хоть и не верю я в это, а жутковато мне стало. Жутковато. Остановился я, смотрю – катится мне навстречу обруч. Сам собой катится, а за ним трава на обочине дымится. А я как будто прирос к земле, значится. Стою, взрослый мужик, а ноги-то дрожат. Ни дернуться, ни вскрикнуть… Распался тут обруч – и стало видно, что это змея черная, а глаза – рубиновые бусинки. Голову подняла, глядит на меня в упор – и я на нее гляжу. Не знаю, чем бы и кончилось, да только тут из тумана кошка выскочила. Черная, огромная. Глазищи желтые сверкают. Прям демон! И – шасть между нами! Зашипели обе… а потом кошка кинулась на змеюку. М-да. Тут я опомнился. Корзинку уронил – и деру! Ходили мы потом с соседями на то место, да только не было уже никого. Корзинку мою нашли, целехонька. На краю болота неподалеку увидели круг выжженной травы, а больше ничего. Но с тех пор я за грибами больше не ходок. И вам не советую. А то, что туристы у нас пропали прошлым летом… так у нас каждый год кто-нибудь пропадает, такой уж медвежий угол, болота кругом, дебри. Терра, так сказать, инкогнита. Земля неведомая. Заболтал я вас, заболтал. Вот уж и Питер за окном.

Раскланявшись с соседом, бабушка привычно свернула к метро. Вот ведь, всякие чудеса в жизни встречаются, а могло и померещиться Ивану Ильичу – все-таки в катящихся колесом змей как-то верить смешно в его возрасте.

* * *

Дерево цеплялось за дерево. Тишка шла и спотыкалась. Совсем не смотрела под ноги.

Серые валуны. Еловые стволы в лишайниковой шкуре. Кривые черные корни. Маленькие красные жучки в воздухе.

Жучки садились на руки, мельтешили перед глазами. Нескольких она смахнула с лица. Пахло грибами, разогретой смолой и ржавой болотной прелью. Впереди угадывался просвет.

Она снова споткнулась, повалилась вбок, неуклюже выставив руки. Острый сучок расцарапал запястье, но зеленый мох спружинил, спас от удара. В ямке чавкнула темная вода. Джинсы на коленях промокли.

Тишка слизнула капельки крови с руки, дернула плечами, сгоняя налетевших жуков. Ветер гудел над головой, но тут, в самом низу, было тихо.

Тихо, как под темной водой. А почему вода темная? Не вспомнить… темная вода – и все. Там еще водоросли длинные, рыжие… или волосы?.. не, не вспомнить.

Лес разошелся, открылась широкая поляна в валунах и высоких метелках высохшей осоки. Впереди нависала древняя кривая изгородь из серых от времени жердей с остатками развалившихся ворот. Сбоку на покосившемся столбе скалился кошачий череп. Он был пробит огромным четырехгранным гвоздем, какие раньше ковали в деревенских кузницах.

Тишка обошла столб, пугливо косясь на темные глазницы.

За воротами начиналась чистая песчаная дорожка, а по сторонам расходилось кладбище. Не было ни привычных оградок, ни гранитных памятников, ни скамеек. Из зарослей осоки торчали тяжелые деревянные темные кресты с треугольными крышами.

Кеды тонули в мельчайшем, похожем на манку песке. Только там, где осока скрепляла тропу, можно было идти не проваливаясь.

Серое мертвое песочное море.

Вскоре она опять вышла к ограде. Тут не было ворот, а по левую сторону белело несколько песчаных куч. Свежие могилы. Она осторожно подошла к одной.

Странно: светло – а солнца нет… Светится само небо. Она наклонилась над ямой. Тонко зашуршали белесые песчаные струйки.

Внизу, в могиле, кто-то лежал, вмороженный в кусок льда. Хрустальная маска на лице. Как смятое стекло.

Сквозь лед маячила рубашка в мелкую синюю клетку, галстук… как странно – галстук в яме, во льду… Зачем человеку во льду галстук? зачем у него на руке черный кожаный ремешок и круглые часы, внутри которых не разглядеть стрелок? Его время умерло вместе с ним.

Лед не давал рассмотреть лица. Красные жучки то и дело пикировали на ледяную корку, сквозь которую угадывались лоб и темный рот. Ползали, натыкались друг на друга, взлетали, снова падали вниз. Казалось, покойник покрыт движущимися красными пятнышками. Сыпались, тонко шуршали песчаные струйки.

Тишка досадливо отмахивалась от назойливых букашек. Они лезли в глаза, в нос, неприятно щекотали затылок.

Внутри могилы, подо льдом, вдруг меланхолично зазвонил мобильник.

Сложная джазовая мелодия. Пам-пам-тарарам-пам-там-там…

Папа ее любил.

Папа?!

Она сорвалась вниз, обрушив следом песчаный водопад.

– Папа!!

Заколотила об лед кулаками – бесполезно! Попробовала ногой – снизу на нее смотрели его закрытые глаза. Тогда Тишка приложила ко льду ладони. Они горячие – сейчас, сейчас отогреет…

Пам-пам-тарарам…

Лед под ладонями становился черным.

– Нет, нет, нет! Чертов лед!

Она никогда не ругалась всерьез. Родители никогда не ругались при ней. А она в последнее время, конечно, срывалась порой на папе… но он же все понимал. Это же был папа – ее лучший друг. Можно было хлопнуть дверью у него перед носом, а через минуту уже всхлипывать у него на груди, поражаясь собственной дурости.

Сейчас она орала, выплевывая чудовищные слова. Красные жуки испуганно резали воздух. Она колотила лед ногами, кулаками… Он стал совсем черным, смоляным, ни черта не видать.

Она прижалась к нему ухом.

– Шшши, шшшиии, – охотно заговорил в тишине песок. Ухо очень быстро замерзло, замерзли ладонь, щека, бок.

Под ней был очень гладкий черный бездонный лед, такой же, как на январских раскатанных дорожках в городе.

Кто-то шевельнулся наверху. Ангелина вздрогнула. На краю ямы у поваленного креста появилась кошка. Худая, черная, длинноногая. Чуть шевельнула хвостом, самым кончиком, смерила ее янтарным взглядом. Мяукнула, показав красный язычок.

Со стенок ямы начал сыпаться песок.

Кошка мяукнула настойчивей, и Тишка вдруг поняла – она зовет.

Встала, подпрыгнула, легла животом на край ямы, но песок посыпался сильнее, стянул ее обратно. Она ударилась спиной, лицо оказалось под песчаной струйкой. Закашлялась, выплюнула грязь изо рта.

Песок сыпался все сильней и сильней. Красные жуки тучей вились над головой. Она прыгнула еще раз, столкнула целую лавину – песок зашевелился под животом, ее неудержимо потянуло вниз, вниз, вниз… но тут кошка подцепила ее за рукав тонкой когтистой лапой – и она выползла на дорожку.

– Спасибо, – прошептала Тишка.

Перед носом качалась осока, на дорожке был тот же мертвый песок, только неподвижный и тихий.

Кошка неторопливо, с достоинством, покосилась из-за плеча, ступила на тропинку.

Надо было идти.

Тишка встала и пошла следом, размазывая по щекам слезы. Красные жучки метались перед глазами и, казалось, норовили слизнуть соленые капли прямо со щек.

Песок под ногами.

Красные жучки.

Тишина.

* * *

«Пока-пока» звякала ложечка в чашке, «пока-пока», сахар медленно крутился в янтарной воронке, «пока-пока», уехать бы куда-нибудь, «пока-пока, пока-пока»…

Ника отхлебнула чаю, осторожно пристроила чашку подальше от компа и принялась листать фотки на Тишкиной странице. Вот они вместе в гимназии на балу: у Тишки прическа, платье ей тогда папа купил, они дружно ахали, рассматривая серебряное шитье, крошечные жемчужинки. Ей, Нике, никто не покупал таких платьев.

Вот тут они дурачатся на крыльце музыкалки, Тишка лохматая, на голове – раскрытый учебник. А вот тут Тишка за фортепьяно, руки вскинуты, будто Моцарт парит за правым плечом, а Бетховен – за левым. Вот это серия из Крыма: море, аквапарк, старая крепость.

Тишка – добрая, отставшая от жизни на тыщу лет, самая лучшая подруга в мире. Сколько секретов, улыбок, шушуканий, писем, болтовни по скайпу, эсэмэсок, музыки, книг, фильмов, уроков, жалоб, дождей под одним зонтом, мороженого на двоих, сколько вздохов о мальчиках, о поцелуях и вечной любви.

И ничего этого не будет.

Лев сказал, что Черный сначала заберет Тишку, а потом – ее. Что он их выбрал.

Бред? Но она поверила.

Сегодня у Тишки был музыкальный конкурс.

Она отключила телефон. Она всегда так делала перед музыкой.

Идиотский конкурс, к которому она долго готовилась, из-за которого много переживала. Маме ее очень хотелось, чтоб дочка выиграла. Это было важно. Престижно. Круто.

И Тишка пахала на своей маленькой музыкальной каторге, добывала престиж из черно-белых клавиш.

Господи, и не позвонить! Хоть бы скорее телефон включила, хоть бы в скайпе засветилась!

Она хотела ей написать, но все путалось, получалось какое-то сумасшедшее письмо… и Ника его стерла.

Правда, о чем тут напишешь? Берегись, у дома есть хозяин? Черный охотится за нами? Следи за собой, будь осторожна? Или – я встретила настоящего вампира, он нам поможет?

Лев сказал, что теперь в доме будут странные смерти и болезни. Черт, черт, черт! Почему, ну почему именно сегодня у Тишки этот идиотский конкурс?!

Смерть.

Темная лужа из-под вывернутой руки. Нику передернуло, она резко подошла к окну, обняла себя за плечи, вглядываясь в близкие дома.

Телефон на столе взорвался. Ника взяла его в руки – номер не определился. Несколько секунд она медлила, потом нажала на кнопку:

– Да!

– Ты как?

– Нормально.

– Хорошо, тогда ложись, но помни про окно. Самое главное – открой окно. – Тут в трубке зашуршало, заскрежетало, будто кто поскреб когтистой лапой. – Я буду с тобой, Ника, я… окно… верь мне, Ника! – Последние слова вылетели из трубки, закружились внутри головы.

Верь мне, Ника!

Верь мне, Ника.

Верь мне…

– Я верю, – шепнула она темным стеклам, распахнула форточку, выключила компьютер и прилегла не раздеваясь. Джучи пришел под бочок, свернулся теплым мурлыкающим клубком. Она гладила его, разглядывала потолок. Внизу под всеми этажами и перекрытиями шевелились корни давным-давно срубленных деревьев, чавкала черная болотная жижа, точили асфальт подземные слепые ручьи.

– Я верю… – шептала Ника и видела перед собой то смеющуюся Тишку, то невообразимо красивого Льва на фоне сумеречного неба, его серебряные глаза, луну в каждом зрачке.

Она задремала и проснулась от тихого постукивания форточки о раму. Сквозняк колыхал занавеску. В комнате было темно, негасимый фонарь под окном отчего-то угас. Кот спал, вытянув лапы. Ветер невидимо шарил по комнате, форточка тревожно звякала, занавеска гуляла. Ника встала, качнула сонной головой, пошла закрывать.

С той стороны окна, на карнизе, прижавшись всем телом к стеклу, в белой рубашке, стоял Лев.

– Открой, Ника, скорей!

Она торопливо дернула старый шпингалет. Окно распахнулось, ветер взметнул волосы, шторы, бумажки на столе. Лев бесшумно спрыгнул в комнату. Джучи подскочил, глаза загорелись, как зеленые крыжовины.

– Ну что ты? Как?

Он положил руки ей на плечи:

– Точно согласна?

– Да, Лев, да! Мне страшно, но я тебе верю.

– Не бойся. Я буду рядом. Пошли, – он погладил ее по голове, и у Ники защипало в носу. Никто не гладил ее по голове вот так. Мама не в счет. Надо идти.

Он высунулся из комнаты, мгновение прислушивался к спящей квартире, а потом, не скрываясь, уверенно, но тихо вышел. Ника на цыпочках – следом. Лев взял ее в темноте за руку, безошибочно вывел в прихожую, бесшумно повернул замок. На миг прижался ухом к входной двери – его рубашка белела в темноте, – быстро отворил.

В коридоре слабо светилась лампочка возле лифта. Подуло холодом и затхлым запахом сырых труб. Ника нашарила кеды, завязала шнурки, накинула ветровку. Тихонько протиснулась в дверь, а следом за ней серой тенью метнулся Джучи.

– Куда? Кыш! – шепотом шуганула она его. – Джучи, ну-ка, домой!

Упрямый котяра независимо повел хвостом и двинулся к лестнице.

– Пусть идет, если хочет.

– Там же опасно, ты ж говорил, а вдруг что-нибудь?

– Он сам выбрал, ты не можешь его остановить.

Джучи сурово и непреклонно глянул на нее, глаза сверкнули зеленью. Похоже, кот знал что-то такое, чего не знала она.

– Ладно, – смирилась Ника. – Только никуда не убегай. Будь рядом.

– Он разберется, он очень умный кот, – Лев бесшумно прикрыл дверь, замки тихо щелкнули. – Темные боги ночи, помогите нам.

Пока пробирались по лестнице, Ника взволнованно дышала у него за спиной. Подъезд спал. Лампочка тихонько трещала, как электрическая цикада, заблудившаяся в цветущих ночных проводах. Никогда на лестнице не было таких холодных перил. Касаясь ее крутых завитков, Ника чувствовала, как просыпаются под ладонями зубастые драконьи морды. Они крались внутри гигантской улитки, по спиральным извивам кирпичной многоэтажной раковины.

Лестница на крышу чуть скрипнула под ногами – и свежий ночной ветер растрепал Нике волосы. Но Лев не пошел к их любимому месту, он провел ее между вентиляциями, потом свернул к неприметной будке, спустился вниз – и Ника увидела перед собой узкую черную железную дверь. В центре многообещающе белела табличка с черепом и молниями.

– Тебе сюда.

– Ага, вижу, «не влезай – убьет»… А я сейчас влезу и сама всех убью, да?

– Помни, ты не должна…

– Да помню я, помню. Просто поменяться портретами.

– Да. Только через зеркало. И, главное, не слушай его!

– Хорошо. Главное – не слушать.

– Ника, – Лев развернулся, – слушай только меня. Все будет хорошо.

– Хорошо… – прошептала она.

Их дыхание смешалось. Он прижал ее к себе. Так целуется сама ночь – сладкая тьма, от которой не хочется отрываться, она плавится на губах и обжигает сердце до черной обугленной корочки.

Дверь с черепом отворилась бесшумно, впереди змеился сумрачный коридор, в глубине которого трепетал голубоватый холодный свет.

– Удачи.

– Лев! Лев! Подожди. Знаешь, я… я хотела тебе сказать… Я… фф-ух, погоди. Я тебя… Стой, у тебя ведь есть имейл? Я тебе лучше напишу потом. Когда все кончится.

Он не ответил.

Его уже не было.

Сильный запах болотной сырости тянулся навстречу.

Оторвали мишке лапу

…Одуванчики спят, закрыв зелеными ладошками желтые глаза, кошки возвращаются с крыш…

…А ты любишь ловить ангелов и отрывать им крылышки, девочка тьмы?

…Город ночью тихий и пустой, только кошачья тень крадется в шелестящей тени тополя…

…Дикая кошка не станет лазить по помойкам – она возвращается, набив живот маленькой птичьей смертью…

Никогда.

Не смейся.

Над кошкой.

* * *

Ника тихонько пробиралась вперед, старые доски чуть проседали под ногами. Коридор уперся в стеклянную дверь. Видно было, как с той стороны мигает длинная голубая трубка.

Почему-то подумалось про морг.

Голубой свет, как в морге.

– Я никогда не была в морге, – сказала самой себе Ника.

Откуда я это знаю? Откуда я знаю, а вдруг мы умираем с каждым прожитым днем, ложимся в могилу старого календаря и его странички, желтея, засыпают наши тела?

Ника потрясла головой.

Ну что за чушь могильная в голову лезет, а?!

Сквозь стекло она увидела уходящие вдаль металлические столы – и на каждом действительно неподвижно лежала она сама. Тринадцать лет, десять, шесть – она становилась все меньше, младше… Она уже не узнавала себя в девочках с бумажными лицами, с синими запекшимися губами. Из-под мертвых век медленно сочился туман.

– Девочка любит кошек, кошки любят девочку.

Ника вздрогнула.

Она готовилась, но все равно вздрогнула.

Высокая черная фигура появилась между столов.

– Я уже устал ждать тебя, Ника. Заходи же скорей. Какое зеркало ты выберешь?

Только теперь Ника поняла, что смотрит в зеркало, а не в простое стекло. Металлический зал смазался, поплыл, стекло покрылось изнутри молочной изморозью.

Ей было очень страшно.

Она вспомнила Льва, его глаза, дыхание, голос – и медленно потянула ледяную ручку зеркальной двери…

* * *

Тишка шла опустив голову, в странном оцепенении. Лес кончился. Казалось, она шагает внутри ледяного скафандра. Или внутри хрустального гроба.

Она перестала бояться, когда вылезла из могилы на дорожку. Она очень устала. Ей было все равно.

Но кошка заставляла ее идти.

Тишка несколько раз падала, кошка маячила перед лицом, урчала, терлась о щеку узкой шелковистой мордой. Заглядывала в глаза огромными золотыми глазищами. Вертикальный узкий зрачок ее расширялся. И Тишка вставала. Ей казалось, что кто-то зовет ее, только беззвучно. А кошка была этим голосом, дотянувшимся из невероятного далека.

Голос не был ни добрым, ни злым.

Он был настойчивым.

Голос был магнитом, а Тишка – железкой.

Один раз она отказалась встать. Она хотела лежать щекой на тропе и разглядывать песчинки. Попадались забавные, странных форм, похожие на маленькие каменные лица. Чем дольше она всматривалась в песок, тем крупнее становились песчинки, каменные лица приближались, готовые с шуршанием сыпаться в рот, заполнить ее пустой череп.

Левую руку резануло остро и горячо.

Тишка медленно перевернулась на спину, поднесла ладонь к глазам. На ней красовались глубокие следы острых когтей.

Она покосилась на кошку. Та коротко муркнула, прищурила глаза. Тишка уставилась в небо. Над ней шли странные серо-рыжие облака. Присмотревшись, она поняла, что облака тоже набиты песком. Вот-вот разразится шипящий песчаный дождь.

Надо идти.

Она тряхнула саднящей ладонью. Капля сорвалась и упала ей прямо в глаз.

– Ай! – прошептала Тишка.

– Быстрее, – приказал невидимый голос в голове. – Иди ко мне. Я жду.

Тишка поднялась и увидела перед собой город в красноватой дымке.

Реку и улицу.

Она встала и пошла по засыпанной песком набережной.

* * *

Комната оказалась огромной. Сумрачная, с темными углами, заставленная массивной древней мебелью.

Ника покосилась на черное пианино, покрытое трещинами и разводами. На крышке сидела кукла. В белом платье, с оторванной рукой и сиреневыми волосами. Кукла следила за ней одним глазом, вместо второго чернела дыра.

Ника поскорей отвернулась.

По центру притягивал внимание обширный квадратный стол, заставленный и заваленный книгами. У стола – старое рассохшееся кресло. По стенам – глубокие мореные шкафы, набитые потрепанными томами. На подоконниках, на полу, на стульях – всюду книги, книги, книги. Она тронула одну, с шершавой желтой бумагой, раскрытую на середине. На странице улыбался череп, обвитый змеей. Не книга, а портал в неведомый мир.

Еще в комнате было четыре зеркала.

Или четыре окна.

В правом сквозь шторы просвечивало солнце. В левом шевелил ветками ночной тополь, царапал по стеклу когтистой лапой. Сзади спину холодило молочное окно – дверь, через которую она только что вошла. Там недавно сиял голубым замороженным светом морг. А впереди – дождливое, полное дрожащих капель.

– Не верь этому своему Льву. – Белое лицо с черными провалами глаз прилипло к мокрому стеклу с той стороны. Рыжеволосая тонкая девушка в бледной длинной рубашке протянула гибкую руку в форточку, пошарила, со стуком раскрыла створки. В комнату обрушились капли, запах сырой земли. Рыжеволосая скользнула внутрь, тряхнула мокрой гривой, устроилась на подоконнике.

– Если твой Лев – вампир, то ты знаешь: вампирам верить нельзя. Что в них есть, кроме пары литров чужой крови? Тьфу, пакость. Вдобавок он и здесь тебя обманул: он не вампир, твой дурацкий серебряный мальчик. Он просто мертвый идиот. Что он понимает в чужой крови? – Тут рыжая поднесла к лицу белую руку, обнюхала ладонь и слизнула с когтей черные капли. – Он, пожалуй, может отличить мертвую кровь от живой, но это мы все умеем с закрытыми глазами. Тут не надо быть вампиром… а-ах ты гадина!

Она быстро поджала ноги, Ника крупно вздрогнула. Откуда-то вынырнул Джучи, осторожно приблизился к окну, к натекшей на пол лужице.

– Это ты его привела?! Да ты рехнулась!

– Джучи, уйди! Не тронь!

– Убери его!

Ника подхватила кота.

«Они будут заговаривать тебе зубы, пугать, морочить, менять лица, – зазвучал внутри голос Льва, – а ты просто тверди свое – что ты хочешь получить портрет. Портрет – и точка. Он не сможет тебе отказать. Но будь осторожна, не слушай его, соглашайся только на мой…»

– Я вообще-то хочу поменяться портретами… – осторожно начала Ника.

Джучи своенравно вывернулся из рук, скользнул за шкаф, мимо страшного подоконника. Ника боялась, очень боялась, но помнила, что говорил Лев. А он говорил – будут пугать специально. Но никто не посмеет ее тронуть. Если она войдет в молочную дверь, она будет под защитой. Значит, надо просто это как-то перетерпеть, переждать… Вон Джучи – такой маленький, а не боится. Значит, и она не боится… Зачем смотреть на ее когти? Тем более в лицо? Лучше вниз, на разбросанные книги… а можно вообще повернуться к другому окну.

– Ненавиж-ж-жу кош-шек, – прошипела с подоконника рыжая и щелкнула зубами.

Ника вслед за Джучи отвернулась к шкафу.

– Вообще-то я хочу портрет… я знаю, я могу поменяться.

– Она может! Нет, вы слышали? Поменяться! Девчонка с полным ртом тополиного пуха. Ты даже не можешь поймать своего кота.

– Я не хотела его брать, он сам выскочил, а я…

– Сюда попадают только те, кто хотел, девочка. Что тебе надо в этой комнате?

– Портрет Тишки. Моей подруги. Я могу дать другой. Взамен.

– Интересно, чей? Ты водишься с призраками, тень человечка, ты мечтаешь дружить с вампирами, они вообще-то едят людей, если ты не в курсе, чью они любят кровь. Лучше уж дружи с пауками. В тебе, девочка, полным-полно горячей красной крови.

– Я хочу поменяться портретами.

Ника твердо уставилась в молочное стекло, не оборачиваясь на дождливый подоконник. Джучи пропал под шкафом.

– Она хочет!

Сзади возмущенно фыркнули, рама заскрипела, окно с грохотом захлопнулось. Она не удержалась, обернулась. Тварь исчезла, дождь как ни в чем не бывало струился по черному стеклу. Молочное окно-зеркало тем временем потемнело, потом посветлело изнутри. Ника увидела свое собственное отражение. Потом ее лицо поплыло волнами и превратилось в оскаленный лошадиный череп, прикрытый складками капюшона. В зеркале теперь стоял сам Черный Юж, повелитель древних болот.

* * *

Вкрадчивый, глухой голос выполз ей навстречу:

– Не ходи в лунное зеркало, оно зальет тебя отравленным молоком. Там внутри целая стая – они любят играть старыми высохшими черепами, маленькие лунные волчата. Побереги свой череп, девочка, рано или поздно твоя голова превратится в тыкву. Молодой, белый, дурной череп, он все равно высохнет под луной. Ты знаешь, сколько детей умерло в этом доме? Это очень старый дом, девочка моя. Представляешь, как им скучно внутри?

Свет за спиной Черного разгорелся, и оказалось, что он стоит в такой же комнате, как и Ника. Книги, шкафы, кусочек дождевого окна. Капюшон скрывал его, слышался только голос. Но Нике все равно казалось, что он смотрит ей прямо в глаза.

– Ты боялась в детстве заглядывать под кровать, верно? Боялась, да? Я знаю, я все про тебя знаю… Мертвые дети рассказывают мне свои сказки. Они тоже боялись. Под кроватью всегда есть уголок с живой тьмой. О, это тягучая, чавкающая тьма! Полная детских страхов, пыли и потерянных игрушек. Темнота обожает глотать оброненные вещи, она набита ими по горло. Пошарь рукой. Может, вытащишь заколку с жемчужинками, может – плюшевого мишку с оторванной головой. Я знал одного мальчика. Он любил отрывать мишкам головы. В тайном черном сердце его, конечно, была своя комната с горкой плюшевых голов. Они до сих пор смотрят в пустоту черными блестящими бусинками – никакой крови, только нитки торчат наружу, похожие на слабые белые и черные корешки… Только нитки. Оторвали мишке лапу, помнишь? Потому что он хороший… А ты хорошая девочка, Ника?

Черный усмехнулся. Ника напряженно ждала. Лев говорил, что Черный не сможет пройти сквозь зеркало, но ей все равно отчаянно хотелось сбежать.

– Бойся мальчишек, они вечно норовят что-нибудь оторвать. Но я знал и девочку, хорошую девочку, как ты… она любила отрывать крылья бабочкам. Или ангелам, не помню. Иногда она оставляла им одно крылышко и смотрела – взлетит или нет? А ты? Любишь это делать?

Черный качнулся ближе – Ника попятилась к столу.

– Ты в детстве отрывала крылья бабочкам? Убивала жуков? Впрочем, какие бабочки… Все дети теперь смотрят в ящики, набитые мертвецами. Компы, планшеты, мобилы, весь этот бред…

Зеркало медленно затягивалось туманом.

Она вдруг остро вспомнила бабочек.

Последнее лето перед школой, белые пахучие цветущие кусты на задворках.

Бабочки складывали крылышки у нее под носом, высовывали хоботки, пили нектар, а потом сматывали их аккуратными спиралями. Иногда она находила на земле мертвых бабочек, у них были хрупкие, потрепанные крылышки.

Драгоценные находки она складывала в коробку из-под конфет.

А некоторые хранила между страницами своей любимой книги страшных сказок.

И вот как-то раз она протянула руку и легко ухватила бабочку за сложенные крылышки. Она и раньше их ловила, но сразу отпускала. А теперь другой рукой она вытащила из кармана маленькие ножнички.

Раз – и драгоценные радужные крылышки у нее в ладошке! Пальцы в цветной пыльце. Если крылышки потереть друг о друга, они станут прозрачными.

А бабочка привычно складывала и раскладывала обрубки крылышек, ползала по мелким пушистым цветкам…

– Ничего, как-нибудь она там проживет, – утешала сама себя маленькая Ника. – Она на цветочках обязательно выживет. Будет там пить и есть. К ней прилетят ее подружки. И потом…

Что будет с бабочкой потом, она придумать не могла. Крылья были крупные, с яркими радужными пятнами – бабочку звали «павлиний глаз». Теперь не нужно было собирать оборвышей, крыльев в коробке становилось все больше – ярких, сочных, – они пачкали пальцы цветной пыльцой… О том, что бывает с бабочками потом, она больше не думала. Выкинула это из головы. В конце концов, они могли пить и есть на цветах, чего же еще?

А потом куда-то исчезла и коробка, не осталось ни книжки, ни тонких цветных крылышек между страницами…

Осталась только черная тень с той стороны стекла и вкрадчивый голос:

– Кто живет в твоем сердце, девочка? Кто грызет его изнутри? У каждого маленького человечка два сердца – черное и красное, горячее и ледяное, смеющееся и плачущее. Ты разве не знала? В твоем темном сердце спит твоя смерть. Постучись в него – и смерть встанет перед тобой, вытягивая когтистые лапы. Какую смерть ты хочешь? Может, похожую на кошку? Ну конечно на кошку. Пусть у нее будет кошачья голова и длинное тело с ржавыми когтями. И черная тень. Перед тем как убить тебя, она окунет когти в чернила ночи. Посмотри на меня, посмотри, моя девочка… Я всего лишь твоя игра. Тень твоей настоящей смерти. Все мы только тени, только тени, играющие при луне. Твоя смерть нравится мне все больше… Открой дверь, войди ко мне, я слышу, как забилось твое черное сердце, оно не спит, оно слышит мой голос, оно выстукивает: у-мри, у-мри, у-мри…

– Портрет, – прошептала Ника пересохшими губами. – Поменяться. Я могу поменяться.

– Значит, ты хочешь посмотреть мои портреты? Ну что ж, я покажу. Кстати, может, все-таки зайдешь?

Тень по ту сторону зеркала шевельнулась. Стекло прояснилось. Теперь там была лестничная площадка, точь-в-точь как у них в подъезде, со слабенькой лампочкой под потолком. А дальше отразилась ее дверь, дверь в квартиру!

– Значит, хочешь выбрать портрет?

– Д-да.

Вот теперь внутри у нее точно застучали два сердца, черное и красное вперебой. Дверь в ее зазеркальную квартиру охотно открылась сама собой. Но вместо знакомой прихожей оказалась белая комната. Пустые стены, белый ковер, белый потолок. Свет шел со всех сторон сразу – холодный, ровный, безжалостный. Ни одной тени. Ни одной пылинки.

– Заходи, заходи, они любят гостей. Тут у меня зима, снег. Ты подойди поближе к зеркалу, девочка моя, иначе ничего не увидишь.

Ника коснулась ладонями зеркального стекла. Вдоль белых стен сидели люди в длинных белых рубахах. Они спали сидя. Руки их безвольно лепились на коленях, головы лежали на плечах друг у друга.

И все они были без лиц.

Совсем.

Только обтянутые кожей черепа. На месте ртов и глазниц лежали глубокие тени, угадывались провалы. Их покрывала тонкая кожа в синих пульсирующих жилках. Белые лица и рыжие длинные спутанные волосы. У всех.

– О, моя белая комната, мой черновик… Посмотри на них. У них нет ни имен, ни судеб, ни памяти. Они еще спят, мои снежные человечки, мои болотные огоньки. Но мы можем разбудить кого-нибудь, можем разбудить. А? Можем? Хочешь потрогать вот эту? Какая нежная…

Ника прижалась к зеркалу носом.

Он тронул темной рукой белую кожу спящего существа, кожу, пронизанную розовыми и голубоватыми жилками. Бледное пустое лицо, вымоченное в молоке времени.

– Да, да, она еще спит, она спит… Откуда мне знать, что у нее внутри? Может, у нее в голове растут лунные яблоки, а?

– Портрет, – прошептала Ника.

– А можем и разбудить, можем и разбудить… Только нужно лицо. Например, твое. Помнишь сказку – девочка, почему у тебя такие большие зубы? Такие длинные ногти? Ты любишь кусаться и царапаться, да? Я тоже люблю. Всего одна царапинка на память, пустяк, но какой трепетный… Я бы собирал разбитые коленки и поцарапанные запястья рыжих девчонок, это красиво. Смотри.

Черный подошел к спящей, приподнял ее безвольную голову за подбородок. Задумчиво шевельнул темными пальцами. Когтем осторожно провел по белой щеке. Потянулась красная полоса, сочащаяся блестящими каплями.

– Вот так…

Черный подцепил кожу когтями, потянул… Показалось живое мясо, брызнула алая, яркая на белом кровь, жертва дернулась.

– Нет, перестань! – закричала Ника.

– Ах, прости… Конечно. Ты же хотела портреты. Они у меня тут.

Он толкнул тело обратно на пол. На коже осталась красная полоса, она пульсировала, на глазах становилась розовой, затягивалась.

Черный с насмешливым полупоклоном указал на белую стену. Зеркало опять поплыло перед глазами, картинка внутри поменялась. Теперь перед ней были мокрые, черные, кое-где замшелые камни. И портреты – дети, старики, женщины, мужчины. Ника глядела во все глаза, от волнения ничего не понимая. Чужие, незнакомые лица сливались в одно. А вот чей-то перевернутый портрет… еще один, еще. Многие были перевернуты, она просто не поняла сразу.

– Смотри, девочка, смотри, – Черный прошелся вдоль стены, – это очень старый дом. Корни его – до самого болотного дна, такое редко встречается. Эта стена длинная, весьма длинная. Если ты зайдешь сюда, ты увидишь… почему бы тебе вправду не зайти? Я покажу тебе все что захочешь. Угадай, кто из них уже умер? Верно, умная моя девочка. Они висят вниз головой, но зато их волосы запускают корни к сердцу земли. Ты знаешь его?

Черный резко сдернул портрет со стены – и Ника увидела того самого парня, которого нашла на площадке. Шептали, что он держал в руках собственную фотографию…

– Он еще не совсем перевернут, к сожалению, но я уверен – долго ждать не придется. Одна очень плохая девочка уже надорвала ему крылышко. А вот еще знакомая, – Черный когтями погладил лицо старушки-кошатницы, которая вечно путала имена. – Драгоценный портрет. Один из лучших здесь, да…

И тут Ника увидела наконец Тишкино лицо. В самой середине, странно, что она до сих пор не заметила.

– О, это ведь твоя подруга, – Черный, оказывается, наблюдал за ней. – Знаешь, вы, люди – хрупкие существа.

Он потянулся к Тишкиному портрету.

– Нет! – Ника впечаталась в зеркало. – Я хочу забрать его! Отдай!

– Как ты заволновалась, девочка моя, как заволновалась… Мальчику, который любил отрывать головы плюшевым мишкам, ты бы понравилась. Он ведь нежный, как первая снежинка. Нежный и холодный. Глаза у него серебряные. Я не ослышался, ты сказала, у тебя что-то есть в обмен?

Ника молча прижала к зеркалу портрет, который дал ей Лев.

* * *

Бывают ли абсолютно пустые города? Каково блуждать по улицам такого города? Лежать прямо в центре на главной площади, на панцире булыжной черепахи, где собор и голубиные стаи. Пить из фонтана каменную кровь. Трогать за руки памятники.

В пустом городе наверняка особая бродячая тишина. Каждый падающий лист шуршит, точно письмо от призрака.

Пустой город, ящик из-под игрушек – кто-то высыпал из него всех маленьких человечков. Остался только многоэтажный скелет – огромный, гулкий… и страшный.

Безлюдный город пугает. Безлюдный город притягивает к себе мертвецов. Кажется, что они заходят в опустевшие квартиры и включают там темноту.

Тишка поневоле пошла быстрей. Шаги одиноко отдавались в стенах, а река рядом тихонько терлась волнами о гранитные скулы набережной. Сзади дул ветер, полосы песка под ногами шевелились. Она обернулась.

Никого.

Кошка, мягко перебиравшая лапами впереди, тоже обернулась и долго вглядывалась в пройденную улицу. Потом разинула красную пасть и зашипела, показав длинные белые клыки, злобно прижав уши.

Тишка подхватила ее на руки и побежала.

Ей казалось, что ветер сзади становится жарче.

Ей казалось, что кроме ее шагов в стенах отдаются чьи-то еще – чужие тяжелые.

Ей казалось, что темнота наползает сзади…

* * *

Это был портрет самого Льва, с серебряными глазами и спадающей на лоб челкой.

– Ах вот как, – вкрадчиво хмыкнул Черный, подходя вплотную к зеркалу. – Вот кто показал тебе дорогу сюда. Значит, хочешь поменяться? Тогда возьми, пожалуйста. На.

Тишкин портрет окунулся в зеркало и прошел сквозь него. Ника дернула за краешек к себе. И чуть не упала, потому что портрет с той стороны никто не держал. Все оказалось проще простого.

– А теперь твоя очередь.

Ника замешкалась.

Она ведь уже забрала Тишку. Зачем ему Лев? Показала и хватит. Лев, правда, предупреждал, чтоб обязательно отдала, но все же… А если… если Черный перевернет его? Порвет? Сожжет? Утопит в болоте? Что тогда будет с Львом? Нет, отдавать нельзя!

Черный не двигался, она видела только размытую тьму под капюшоном.

– Дай. Я жду.

Ника испуганно помотала головой.

– Ш-ш-ш-ш, – Черный легко оттолкнулся от зеркала. Повернулся к стене портретов. Тени под капюшоном насмешливо шевельнулись.

– Маленькая моя девочка… до чего же маленькая. Смотри, кто у меня есть еще.

– Мама, – жалобно выдохнула Ника, а Черный засмеялся, будто льдинки рассыпал по жести.

– Мама, ну конечно мама… она ведь тоже живет здесь. Все живут в моем доме, девочка. Все мамы, папы и бабушки.

Перед глазами поплыли знакомые лица – мама, соседка, Тишкина бабушка. А потом в зеркале отразились ее собственные глаза с расширившимися темными зрачками.

– Ты тоже живешь в моем доме, Ника. Я здесь Хозяин! – Зеркало тихо зазвенело, откликаясь на его голос. – Отдай!

Ника закаменела. Ей казалось: отдаст портрет Льва – случится ужасное.

– Ну?!

– Сейчас… Черт, нет!

Забытый Джучи выскочил из-под шкафа, прыгнул на близкое кресло, а оттуда – прямо в зеркальную дверь. Черный отпрянул, а кот пролетел насквозь и приземлился в зазеркалье, на его стороне.

Полы плаща разлетелись в стороны, щелкнули лошадиные челюсти.

– Джучи!!!

Ника прыгнула следом.

В зеркало.

Это получилось само собой. Кот прыгнул – и она прыгнула.

Мир остановился и задрожал, завибрировал, загрохотал, точно взлетающий самолет.

Ника видела свои ноги в прыжке, шарахнувшуюся черную тень, складки плаща, кружащиеся портреты, а дальше – спящих людей без лиц, их белую гладкую кожу в синих и розовых жилках.

Мать Жизни

Тишка, задыхаясь, завернула за угол мрачного серого дома. Перед ней расстилалась знакомая Университетская набережная, Академия художеств, спуск к Неве.

И сфинксы.

Один смотрел на нее со своей платформы миндалевидными глазами, с губ на шею спускался огромный шрам. Внизу, на длинных ступеньках, ближе к воде, устроилась женщина в синих потрепанных джинсах и красной футболке с Че Геварой на спине.

Тишка облегченно рванулась к ней.

Кошка строптиво вывернулась у нее из рук.

– Господи, как хорошо, что вы тут! – крикнула Тишка, невольно оглядываясь – не выбежал ли кто следом из-за угла?

– Привет, – кивнула женщина. – Хорошо, что я тут. Садись, поговорим.

Длинные рыжие волосы она закрутила в хитрые косы вокруг головы. Кошка с достоинством устроилась у ее ног.

Тишка растерянно опустилась рядом. Она не знала, что делать дальше.

А женщина смотрела на воду, на золотой шлем Исакия по ту сторону реки.

– Тут связь совсем не ловит, – заметила рыжая, скосив зеленый глаз. – Но ты можешь позвать нужного тебе человека. Я помогу. Может быть, он услышит и придет.

– А… ясно.

Хотя было абсолютно неясно.

– А это… ваша кошка?

– Это не моя кошка, это я сама.

– А… ясно.

– Ясно?

– Нет, черт возьми! Ни черта не ясно! Где я? Кто вы? Где другие люди? Мне нужна помощь, понимаете?! Мой папа… понимаете… я нашла его на кладбище. В могиле…

Губы затряслись, слова резали рот.

– Другие люди спят, – неторопливо ответила женщина. – Ты тоже спишь, хотя и наполовину. Поэтому ты можешь со мной разговаривать. А они не спят, – она показала на сфинксов, – они слушают.

Кошка утвердительно склонила голову.

– Мы все тебя слушаем. Говори.

– Я хочу спасти папу! Хочу домой! – Тишка всхлипнула и спрятала лицо в ладонях.

– У тебя дома смерть, – ответила женщина.

– Боже! – она сразу поверила и перестала плакать от страха. – Папа, да?

– Папа жив, – покачала головой женщина.

– А кто тогда? Бабушка? Или…

– Ты сама. Ты умираешь, девочка. И я смотрю твой последний сон.

– Кто вы? – прошептала Тишка.

– Я кошка и ее тень. Я две реки, бегущие из одного моря. Я сухая вода пустыни. Я сон, который поймал своего ловца. Я бабочка, которая сожгла солнце.

– Это какой-то бред. Вы мне снитесь, да? Это сон… это кошмарный сон, да?

Женщина мягко улыбнулась. Лицо ее было похоже сразу и на скуластую морду черной кошки, и на каменные лики сфинксов.

– Это ты мне снишься, не путай. Но я не знаю, кошмарный он или нет. Твой сон, ты и выбирай.

– Простите?

– Ты сама можешь выбрать, как исполнить собственное желание.

– Какое желание?!

Женщина буднично сунула руку в карман джинсов и достала измочаленный бумажный самолетик:

– Он долетел до моей реки. Я прочла. Твое желание дало Черному власть над частью твоей души. Тут написано «Я хочу быть свободной!». Ты будешь свободной. Но что ты отдашь за свою свободу?

– Я ж не знала! – дернулась Тишка. – Что тут такого? Мы просто шутили с подругой, понимаете? Это игра!

– Когда просишь свободы, всегда играешь со смертью.

* * *

Темно.

Голова гудит.

Всего два ощущения – темно и гудит. Темно и гудит. Как будто голову шмелями набили, ей-богу.

Ника разлепила веки.

Темно.

Закрыла. Открыла. Закрыла.

Все равно темно.

Пожалуй, с закрытыми глазами темнота терпимей. Хоть какое-то разнообразие – цветные пятна, точки, тающие световые ниточки.

Особенно сильно гудело справа. Она потрогала: было непонятно – есть кровь, нет?

Ника провела ладонью по близкой шероховатой стенке, поняла, что кирпичи, и села, привалившись спиной. Знакомые запахи… Пыль, мокрые тряпки… старые трубы… ржавая стекловата, кирпичи… она на чердаке. Ну конечно! А гул – это не внутри головы, это снаружи – так потревоженные голуби хлопают крыльями в узких боковых проемах.

А почему так темно?

Да потому что ночь.

Гудение в голове разом переместилось наружу. Ника, опираясь о стену, поднялась. Как она здесь очутилась? Она прыгнула в зеркало… и, кажется, разбила его. А что дальше? Где Джучи? Где Лев? Где… Черный?

Шагнула вбок, ведя ладонью по стенке. Сквозняк подсказал, что там вентиляция. А где вентиляция, там и лестница.

Ладонь провалилась в пустоту. За углом вправду была лестница. Через миг Ника уперлась макушкой в знакомую дверь.

Тяжелая, зараза.

Она надавила всем телом изо всех сил – и дверь наконец-то подалась, выпустила ее со скрипучим надрывом.

Свобода! Родная крыша!

Тут бесновался ветер. Он раскачивал город точно цветущее электрическими цветами дерево. Сверху, в облачных разрывах, мерцала луна. Антенны дрожали, хлопали задирающиеся края жестяных карнизов. Ветер смешивал грохот и стонущий шелест тополей снизу. Как будто они решили наконец-то вырвать корни из земли и улететь в черное безумное небо.

– Лев!

Ника бросилась к любимому их месту. Никого. Только вой ветра и быстрые тени от облаков.

– Лев, ты где? Эй!

Она металась по крыше.

Вот кирпичная будка, где они сидели вместе в последний раз. Стена отбрасывала рядом мазутную тень. Неожиданно наступило затишье – и с темного неба вдруг полетели белые крутящиеся пушинки, тополиный снег. Они щекотали губы, щеки, руки, невесомо скользили по коже, танцевали перед глазами.

– Ле-ев!

Глухой скрежещущий грохот.

Так могла лязгнуть только дверь на чердак, если захлопнуть ее со всей дури.

Она обернулась.

Огромная черная тень шла к ней, далекие антенны казались ее рогами. Красный огонь вспыхивал под низко надвинутым капюшоном.

* * *

Танцуешь ты – и никто не может тебя удержать. Оживаешь ты – и никто не может тебя погубить. Да будешь ты юна и лишена всякого зла. И птица крови твоей пусть летит в чистые небеса. Всякий идущий из Дома Жизни в Дом Смерти пусть оставит там свою мертвую душу и примет живую, подобно тебе. Имя твое не кончается, как песок в пустыне, как ветер среди облаков. О, прекрасная кошка, дарованная навеки!

Когда солнце склоняет голову и превращается в старика, мы зовем его Атум или Тум. Атум усталый и мудрый. Тихо плывет он в вечерней ладье, одновременно по звездам вверху и по водам подземного Нила внизу, как лодка человека одновременно скользит по реке и по своему отражению. Ладья солнца стремится к Млечному Пути, ее направляет богиня Аментет. Так и умершие в мире живых переплывают священный Нил: с восточного берега – к закату, от шума живущих – к тихому городу мертвецов.

Атум стоит неподвижно, пока пересекает ворота внешнего мира солнечная ладья Секти. Начинается узкий путь по расщелине, перегороженной воротами. Души мертвых встают на ее пути по берегам. Мертвым тоже нужны свет и тепло. Свет ночного солнца – истинный свет, он синего цвета. Плавно качается ладья в черных водах. Боги-стражи стоят рядом с Отцом, колют пестрые кольца водного змея Апопа мечами и копьями. Сын Гор с головой сокола, дочь Хатхор с полумесяцем над лбом, богиня справедливости Маат, ибисоголовый Тот – бог мудрости, бог-змей Нехебкау, бог-волк Упуаут, знающий магические заклинания. Боги-стражи ужасны, но змей еще ужасней. Он выпивает всю воду из подземной реки, и ладья останавливается.

Наступает час равновесия, восьмой час, когда поднимается перед Атумом голова Апопа. Он – тот, кто темнее самой тьмы, тот, кого боится сам страх.

И тогда выходит ему навстречу рыжий кот. Выходит ему навстречу огненная кошка. «Я Атум, священный кот Гелиополя! Я Баст, Мать Жизни! О благородные мертвецы, жители Дома Смерти. Мы прогоним от вас злобных духов, ибо мы – защитники жизни и равновесия. Мы – начало и конец этого мира».

И вырастает из тьмы вечное дерево идеш, мать всех земных деревьев, на стороне в Иуну, в сияющем Гелиополе, в ночь уничтожения врагов Владыки всего сущего… Кошка прижимает тело змея к священному камню, а кот отсекает ему голову острым ножом.

Апоп изливает проглоченные воды подземной реки вместе со своим ядом. Ладья трогается с места, крутится в водовороте. Радуются стражи и смеются:

Силен Ра – слабы враги!

Высок Ра – низки враги!

Есть Ра – нет тебя, Апоп!

Великие Мау поразили тебя, змей,

Разрубили твой позвоночник,

Швырнули тебя в огонь!

Но кошка умирает от яда, и ее уносит Гор-Кхент-Ан-Ма, слепой бог, который закрывает сияющие глаза луны и солнца во время затмений.

Долго качается Мать Жизни во тьме, а души мертвых зовут ее вернуться из темного сна. И тогда возникает перед ней Хар-Ма-Хес, владыка двух горизонтов. Тот, кто охраняет ворота, тот, кто соединяет, тот, кто служит мостом между жизнью и смертью. Он один видит пути во тьме. У него лицо человека и туловище льва. Он улыбается, потому что в мире больше нет ужаса, потому что солнечный бог уже поднял свое юное лицо на востоке. Мать Кошка возвращается к людям – сияют ее глаза, звенит ее сердце, подобно сердцу Вселенной. Она поет:

– Придите ко мне, приблизьтесь ко мне, ибо мои уста владеют тайной возвращения жизни. Я дочь бога, я могу заставить отступить ядовитую гадину. Меня научил этому заклинанию мой Отец, ведь я его любимая дочь. Сехмет прекрасная сотворила меня во благо. Я качала младенцев, я погребала достойных. Я сплетала дома жен с домами их мужей. Я одаряла их сыном, я украшала их дочерью. Я видела сквозь тьму, Отцом сотворенную. Я кошка, Мать Жизни!

О прекрасная кошка, дарованная навеки!

* * *

– Жизнь и смерть соединены, как птица с небом, как дождь с деревом. То, что сегодня жизнь, завтра – смерть. А то, что сегодня смерть, завтра уже смеется у тебя на руках. И люди и звери приходят сюда из великой тьмы. Твоя душа родилась из ничего, Ангелина. Мой народ не боялся смерти, но знал, как правильно выбрать свой путь. В тебе горит яркий огонь, ты попросила свободы. Но скажи мне – свободы от чего? Или, может быть, от кого?

– Я просто хотела… я хотела выиграть конкурс – и больше не думать о нем. Я хотела обрадовать маму.

– Будь честной. Не обманывай себя. Ты сможешь идти, только когда увидишь свою тень.

– Я хотела… а, черт! Бросить музыкалку. Но я не могла, понимаете? Из-за родителей. Папа много работает, а мама вечно такая строгая… Я виновата, думаю только о себе. Эгоистка, лентяйка… Но есть в этом что-то неправильное! Ведь я никогда не стану великим музыкантом, я не хочу! Почему меня никто не слушает? Я устала прыгать выше головы. Я хочу клипы делать. Подбирать картинки, стихи, музыку… Я уже делаю тайком, у меня получается. Но я все время чувствую, что я их обманываю. Прячусь, вру, выкручиваюсь. Они отдают мне все, а я… А я, конечно, неблагодарная тварь. Но ведь я же не просила отдавать мне все! Я живая! Я хочу быть собой, а не куклой, которую выставляют напоказ – ах какая талантливая, какая музыкальная! Я злилась на них, очень. И на себя тоже. Я не знаю, что делать дальше… Лучше умереть, честное слово.

Женщина молча показала на реку. В волнах поблизости покачивалась утопленница. Почему-то Тишка ничего не почувствовала – ни страха, ни отвращения.

– Вот она получила в подарок смерть. В этом месте сходятся две реки, Ангелина. Многие думают, что эти реки называются Нева и Нил. На самом деле они зовутся рекой мертвых и рекой живых. Рекой тьмы и рекой света. Ворота притягивают умерших. Она хочет попасть на ту сторону, она устала и тоже не знала, что делать дальше. Но пропустят ли ее стражники?

Тишка покосилась на ближнего сфинкса. Тот невозмутимо смотрел на собрата.

– Раньше стражники всегда улыбались. Раньше люди знали, чего просят – жизни или смерти. Потом улыбки исчезли. Люди теперь редко ищут равновесия. Люди отодвигают мысли о смерти, как будто она никогда не наступит. Смерть же всегда внутри. Она спит, но ты можешь ее разбудить. Вот эта женщина выбрала смерть – но вправду ли она этого хотела?

Течение поднесло утопленницу к ступенькам. Поверх бледного лица колыхались длинные волосы, пряди широко разметались вокруг головы, будто рогатая корона.

– Хорошо, что ее скоро найдут. Вода могла бы играть с ней и дольше. Всех их тянет сюда, потому что они жаждут наконец отделить себя мертвых от себя живых, пройти ворота. Твои родители в большой опасности, девочка моя. Твоя свобода – это их смерть. Их – или твоя.

– Нет! Никогда! Только не они! Я не просила такого! Лучше пусть умру я.

Женщина прищурила зеленые глаза и неожиданно безжалостно рассмеялась:

– Лучше? А ты представь, что будет с ними после твоей смерти. Они вынули свои сердца и отдали тебе. В груди твоей на самом деле бьются целых три сердца, теперь я слышу их все. Что они будут делать, потеряв тебя? Что утешит твоего отца? Может быть, работа? Зачем она, если тебя не будет? Квартира? Машина? Дача? Думаешь, книги помогут твоей матери? Или новые платья? Ты их единственная дочь. Представь это, девочка моя, представь их у своей могилы – мертвецов, которые почему-то еще должны жить.

Тишка потрясенно молчала. Когда она кричала об этом, ответ был ясен и прост. А теперь все страшно запуталось.

– Боже… что же делать?

– Отдай им сердца обратно. Освободи их. Победи свой страх. Ты можешь это сделать. Ведь ты любишь их по-настоящему.

Снова подул ветер, под ногами зашуршали, зазмеились струйки песка. Но этот песок не был серым. Он был рыжим, красноватым. А принесший его ветер дышал жарой.

– Две реки откроют путь. Сухая вода пустыни и ржавая вода болот. Ты знаешь, что у всех, кто тонет в этих болотах, волосы становятся рыжими? Слишком много в торфе железа. Раньше железо называли кровью земли.

Женщина встала, следом вскочила и Тишка. Сверху было видно, как песок засыпает лицо утопленницы.

Ее странная собеседница гибко, с удовольствием, потянулась и взяла что-то с полукруглой скамейки возле грифонов:

– Смотри.

На черно-белых фотографиях были ее родители. Мама смеялась. А папа на фоне какой-то каменной кладки твердо сжимал рот, но затаенная улыбка все равно прорывалась в уголках губ. Она никогда их такими не видела. Такими счастливыми.

– Хорошие портреты. Я забрала их у моего брата. Все-таки часть твоей души попала ему в лапы. Повешу их в Доме Жизни, пожалуй, в них еще много огня. У меня есть кое-что и для твоей подруги. Подарок.

И она протянула ей еще один черно-белый портрет.

– Передай, что она отличный фотограф, хотя она еще этого не знает. А это – тебе.

Женщина сняла с шеи и протянула ей маленький золотой бубенчик.

– Что это?

– Сердце Вселенной, конечно же. Помни, что оно всегда должно биться, не замолкая. Теперь беги, беги быстрей домой. Беги не оборачиваясь! Мне надо проводить эту несчастную, ты справишься сама.

Тишка сунула за ремень портреты, сжала в кулаке бубенчик, развернулась и рванула.

– Помни, – настиг ее звонкий голос, – стать свободной – это и значит стать собой! Будь собой, Тишка! Не бойся! Берегись только луж на дороге!

* * *

– Ты сама прыгнула ко мне, девочка, ты была слишком жадной. Теперь ты моя. Я наконец-то смогу взять тебя за руку. Взять тебя за руку и оторвать тебе руку. Я буду хранить тебя бережно в глубине болот, хрупкое сокровище. Твое лицо слишком быстрое, память слишком короткая… я подарю тебе другое, белое и чистое лицо, я подарю тебе рыжие прекрасные волосы… Куда же ты? Посмотри в глаза чудовищ, ты же мечтала об этом!

Когти блеснули в лунном свете.

– Надо всего лишь надорвать кожу, девочка моя. Она тоньше бумаги.

– Нет! – Ника шарахнулась вбок.

Угол дома.

Знакомый карниз шириной в метр.

Ветер, у-у-у, какой же тут ветер!

Шквал прижал ее к кирпичной стенке, она раскинула руки, как делала это в первый раз с Львом, и пошла шаг, шаг, еще шаг… кирпичи под ладонями… скоба – наконец-то! Ника мигом подтянулась и полезла вверх.

Ветер наседал на нее со всех сторон. Пальцы леденели, ветер тряс, отрывал руки. Разжать пальцы – и улететь в черное небо, где тополя растут вверх корнями… Ветер сдувал слезы прямо со щек. Ника болталась на стене, но изо всех сил цеплялась за проклятые скобки.

Она обернулась только один раз. За спиной у нее опрокидывался город, опутанный огнями, сам готовый сорваться и улететь.

Она на четвереньках вползла наверх.

Что дальше?

Ветер резко стих.

Ника подбежала к краю кирпичной будки.

Черный ждал ее внизу, под стеной – страшный, огромный, – а за ним текла его длинная змеиная тень. Там, где она касалась крыши, проступало болото, пузырилось и чавкало месиво, угольная жижа, перегнивший ил, торфяное крошево, свернувшаяся комковатая кровь мертвецов.

Ей некуда было бежать.

Он знал это.

– Лев! – отчаянно, срывая голос, крикнула Ника в небо.

Черная жижа внизу заволновалась, поползла быстрее, забурлила возле самой стены и выбросила вверх змеиный хвост.

– Прыгай! – загрохотал голос Черного. Взвихрился тополиный пух, Ника отчаянно заметалась по крохотному пятачку. Если эта плесень захочет ее коснуться…

– Прыгай!

Только не к нему, а от него…

Теперь она понимала того парня – о, не с больной головы он бросился в лестничный пролет! Если это мерзкое, склизкое захочет коснуться ее…

Черный разинул пасть и зашипел. Тело его превратилось в тело огромного змея. Он вырастал все выше.

– Ника!

Напротив, на гребне крыши, встал Лев.

Он пришел, он все-таки пришел!

– Отцепись от нее.

– Вот как ты заговорил со мной, мальчик.

– Тебе давно пора убираться отсюда, вместе со своим болотом.

Плащ разлетелся крыльями. Черная волна взметнулась, откатываясь от стены, разворачиваясь, шипя, чавкая, выбрасывая жирные хвосты-кляксы.

– Я тебя раздавлю.

– Обломись, плесень. Я вырос, пока ты сосал чужие жизни. Повзрослел.

– Я тебя…

– А это ты видел?!

На гребень рядом с Львом прыгнул Джучи, воинственно выгнув спину. У кошек нет страха перед древними силами. Они сами древняя сила.

Ника, щурясь, вглядывалась сквозь мечущиеся белые пушинки. Про нее все забыли.

Черный рос, перегоняя антенны. Тучи заметались. Огромный оскаленный череп навис над Львом. Ветер разметал какие-то кожистые лоскуты и огрызки, брызнула болотная жижа – и…

* * *

Тишка мчалась по пустому городу, сзади ее догоняли тяжелые гулкие прыжки.

Не оборачивайся!

Бубенчик глухо звякал в кулаке, она неслась по мосту, хватая ртом воздух. Дома с перекошенными угловатыми лицами, казалось, сыпятся у нее за спиной.

Мост подрагивал под ногами.

Не смотри!

Вниз по мосту, прямо посреди пустой широченной улицы.

Не бойся!

Песок вился впереди нее, а ветер опалял затылок. За мостом блестела мокрая после дождя площадь. Она мчалась, огибая лужи, в которых отражался совсем другой город.

Черно-белый, занесенный снегом, с выбитыми окнами, с замотанными фигурами, тянущими за собой саночки.

Быстрей!

Туманный, полный невского молока, в котором маячила виселица с пятью силуэтами.

Дальше!

Темный, залитый до второго этажа кипящей водой, волочащей бревна, бьющихся лошадей, будки городовых.

Вперед!

Алый, раскаленный пожаром, в котором метались человеческие фигурки среди черных скелетов деревьев.

Беги!

Лужа по-змеиному сунулась ей под ноги.

Тишка прыгнула.

И в прыжке увидела, как навстречу, из воды, всплывают любимые лица – мама, папа, бабушка, Ника… Она кричала что-то беззвучно, а лужа растекалась, пожирала асфальт, вскипала, превращалась в черную дыру.

Тишка обрушилась в воду.

И сразу провалилась с головой.

Лужа оказалась бездонной.

Черная вода хлынула в рот и в нос. Последнее, что она успела, отчаянно пуская пузыри, тряхнуть бубенчиком… и золотой звон его вдруг заполнил весь мир.

* * *

…и отовсюду посыпались кошачьи тени.

Мумии.

Мумии кошек.

Они выпрыгивали из темноты, злобно шипели, драли когтями воздух. В пустых дырах глазниц разгорался огонь – зеленый, хищный, непримиримый. О, эти маленькие твари умели убивать, смерть плясала на кончиках их когтей.

Они бросались на Черного с вентиляций, с антенн, а некоторые, похоже, сыпались прямо из низких туч. Они царапались, выли, кусались, раздирали на куски.

Любишь охотиться?

Мы тоже!

Любишь убивать?

Мы тоже!

Черный ревел, ветер рвал его крик, ветер азартно выл, заглушая всех. Болото металось по крыше. Белолицые тени с рыжими змеиными волосами дрались с кошками. Кошачьи скелеты разлетались на косточки. Огромный змей щелкал зубастой пастью, отбрасывал от себя куски тел, лапы, оторванные головы, но мертвые кошки накатывали волнами снова и снова.

Ветер бесновался.

Лев балансировал на гребне, темный дерущийся ком катился к нему. Кошки тонули в мазутных лужах, превращаясь в бесформенные, облепленные грязью комья, но болото сжималось и сокращалось, подбираясь к ногам Хозяина.

Зашипел и метнулся вперед Джучи.

Он вцепился прямо в лошадиный череп. Черный махнул змеиным хвостом – и тут на него разом прыгнули с двух сторон Лев и Ника. Огромное тело забилось, увлекая за собой всех, кошки торжествующе взвыли. Взметнулась густая жижа, Ника отчаянно закричала – они все тонули в черном месиве!

Крыша под ними просела.

Воздух вдруг зазвенел – и все, что каталось, рвалось и убивало друг друга, замерло. Огромная черная тень спрыгнула на крышу. В лунном свете сверкнули миндалевидные глаза, а каменные губы вдруг улыбнулись, обнажив клыки. Оживший Сфинкс с набережной прижал Черного к кирпичной будке и ударом когтистой лапы снес лошадиный череп.

Звенящий воздух лопнул, посыпались осколки зеркала.

* * *

Ветер подхватил Нику, тополиный пух закружил ее… Исчезла крыша, осталась только теплая, мягкая давящая тяжесть. Она отчаянно забилась, сбросила с себя подушку и со всхлипом села на кровати.

Занавеска гуляла, снаружи гудели тополя, шевелился и раскачивался фонарь.

Она торопливо щелкнула выключателем.

На столе лежал чуть помятый Тишкин портрет.

* * *

– Врач сказал, если температура поднимется выше тридцати девяти, немедленно вызывать «Скорую».

– Тридцать восемь и восемь, так и держится.

– Госсподи, – Тишкина мама потерла виски, спрятала на мгновение лицо в ладонях. – Что же это такое, скажи? Откуда? Почему? Ни с того ни с сего…

– Весь вечер в духоте, толпа народа, вирусы, мало ли что, – папа пожал плечами. – А я думаю, нервы это все – нервы, нервный срыв. Ты же знаешь, как она готовилась к этому конкурсу, как переживала. Спать стала со светом. Никогда такого не было. А как играла сегодня, а? Мне даже не по себе стало, я взрослый человек…

– Да-да-да, ты прав. Переутомление. Сколько сейчас натикало?

– Четыре утра.

– Самый тяжелый час, между собакой и волком. Надо прилечь. Мы все равно ничего не можем сейчас сделать. Утро вечера мудренее.

– Да, надо поспать. Мы все равно ничего не сможем сделать.

– Я пойду еще раз лоб потрогаю.

– Она спит?

– Да, спит. Горячая, как печка. Даст бог, к утру полегчает.

– Дай бог… а тебе не кажется, что-то звенит?

– Тебе уже мерещится с недосыпа. Все, пошли спать.

Тысяча первая кошка

Ника высунулась из окна. Внизу, задрав голову, ждала женщина. Белело мучное лицо с темными провалами глаз.

– Мариночка, – негромко позвала она, – Мариночка, выйди-ка на минутку.

Это была умершая соседка-кошатница.

Ника молча закрыла окно, вдвинула на место тугой старый шпингалет. Входная дверь привычно тихонько скрипнула, на площадке знакомо треснула лампочка. Только она поднесла палец к кнопке лифта, как тот сам загудел с адским подвыванием и через секунду с лязгом замер на ее площадке. Никто, однако, не вышел. Она подождала минуту, потянула железную сетчатую дверь. Со стены на нее молча смотрели «правила пользования». В синюшном свете узкий лакированный ящик лифта напоминал стоячий гроб.

Ника вошла. Не дожидаясь, пока она нажмет на кнопку, лифт заскрежетал вниз. Она не удивилась бы, если б лифт приземлился прямо в подвале и выпустил ее в болото.

Но лифт с достоинством лязгнул на первом этаже.

Снаружи моросил дождь.

Ей казалось, будто ее выскребли изнутри ложкой, точно половинку арбуза. Все ее страхи сгорели на крыше, когда она прыгнула на Черного. Она больше не боялась. Если бы Черный явился сейчас перед ней, она б с ходу врезала ему прямо в лошадиную морду.

Ветер своенравно хлопнул дверью подъезда. Соседка, чуть просвечивающая изнутри, ждала в углу, возле мусорных баков. Под ногами белели привычные пластиковые мисочки. Кошки терлись о ее ноги. А на руках был Джучи.

– Жулик…

Кот тяжело обвис и не шевелился.

– Он умер, Мариночка, – тяжело вздохнула соседка. – Тут ничего не исправишь.

– А вдруг он еще живой? Вдруг его еще можно спасти?

– Я подобрала его вон там. Он упал с крыши. Был страшный ветер, деточка.

– Отдайте! Я его люблю…

– Он тебя тоже очень любил. Кошки вообще людей любят. В этом доме знаешь сколько их жило за все время? Тысяча, поди. Это очень старый дом, деточка.

Ника потянулась погладить Джучи, но соседка вдруг спиной вступила в стену, растворилась среди кирпичей.

– Стойте! Да подождите же!

– Прощай, – старушка улыбнулась совсем прозрачной улыбкой. – Нового заведи.

Никого не было, только темная стенка и мусорные баки. Ей показалось, что на месте, где только что стояла мертвая соседка с котом на руках, проступила морда каменной львицы, которую показывал ей Лев.

И, нарастая, зашелестел дождь. Серый питерский дождь.

Ника закрыла глаза, а дождь топтался холодными лапками у нее на сомкнутых веках.

* * *

В шесть утра Тишка дико заорала и свалилась с кровати, переполошив весь дом. Температура спала.

В восемь мама собралась везти ее к врачу.

Тишка безропотно оделась, глянула на себя в зеркало. Под глазами красовались синеватые круги. На запястье висел кожаный шнурок с крохотным золотым бубенчиком.

– Папа, мама, – негромко позвала она, выйдя из комнаты, – мне уже легче, не волнуйтесь. Я больше не буду ходить в музыкальную школу.

– Что?! – у мамы округлились глаза.

– Я никогда не стану музыкантом. Мне плевать на конкурсы. Я туда больше не пойду. Папа, ты зря тратил на меня свои деньги, надо было сказать это раньше. И книги я теперь буду выбирать себе сама.

У родителей, кажется, был шок. Они молчали.

Тишка вернулась обратно, но на пороге задержалась:

– И не надо ехать к врачу сломя голову, пожалуйста, прошу тебя, я и так очень устала. Температура спала, а остальное пройдет само. Это не переходный возраст, не блажь нервного подростка и не температурный бред. Считайте, что я повзрослела. И еще – свой «Никон» я подарю Нике. Я все равно им не пользуюсь, а ей, думаю, будет в самый раз. И давно хотела сказать – я вас очень люблю.

Тишка ушла в комнату, разгладила на столе смятый черно-белый портрет незнакомого парня с челкой и очень светлыми глазами. Прицепила магнитами к себе на доску. Пусть немножко побудет в гостях. Она знала, что положит его вместе с фотоаппаратом в подарочный пакет. А пока – хоть полюбоваться на него, шестикрылого.

Еще минут десять родители шептались под дверью, не решаясь к ней постучаться.

* * *

А дальше все продолжалось почти как прежде.

В булочную внизу привезли хлеб, на уличном лотке разложили фрукты. Банкоматы выдавали деньги, машины нетерпеливо гудели в пробках, летали листья и голуби. Мама ходила на работу, Ника – в школу.

Через неделю после того, как все кончилось, Тишка пришла к ней в гости.

Они наконец-то сидели вдвоем на крыше, глядя, как зажигаются окна.

– Ты как?

– Да нормально. Никто больше не снится.

– А родители?

– Терпимо.

У Тишки заблестели глаза:

– А… твой Лев? Так и не появился?

Ника молчала.

– Мне кажется, ты чего-то не до конца рассказываешь, – вздохнула Тишка.

– Да. Не до конца.

– Ну и ладно. Потом расскажешь, да? Если захочешь.

– Да. Если захочу.

* * *

Старый лифт лязгнул дверями перед ней на первом этаже, но никто оттуда не вышел. Привидение, наверно, подвозил.

Ника зашла, лифт тронулся еще до того, как она нажала на кнопку.

Она по привычке принялась считать этажи, но между третьим и четвертым чертова коробка дернулась и зависла.

– Здравствуй, Маша, я медведь, – приветствовала она окочур техники.

Погас свет.

Лифт удовлетворенно чавкнул, будто проверял, хорошо ли захлопнулись двери-челюсти. Потом с гудением, ускоряя ход, потянулся вверх. Ника ждала, прислонившись к темной подрагивающей стенке. Судя по времени, они штурмовали Эйфелеву башню, не меньше.

Наконец лифт утвердился где-то в неведомом и затих. Ника подождала, осторожно потянула двери… И оказалась на незнакомом чердаке. Напротив была старинная, чуть перекошенная дверь.

Может, ну его? Хотя…

Если ее сюда привезли, значит, это кому-то нужно?

Что толку осторожничать? Что будет, то будет. Ника пошарила в поисках ручки, не нашла. Толкнула дверь плечом. Глухо, как в танке.

Кто-то тихонько поскребся с той стороны. Раньше она бы уже визжала и прыгала в панике. А теперь просто ждала.

– Ника, – позвал из-за двери знакомый голос, – это я. Прости. Я тебя обманул. Никакой я не вампир. Просто все девчонки сейчас верят в вампиров.

Она ткнулась в дверь лбом. Вся та ночь, которую она уже решила считать страшным сном, встала перед глазами.

– Черный знал тебя, Лев.

– Да. Он меня знал.

Молчание.

– Кто ты?

Ника задала вопрос, а внутри крутилось: «Я ведь уже спрашивала тебя, это уже было. Ты соврал мне, ты исчез, ты меня предал…»

– Я похож на него, Ника. Можно сказать, что я его младший брат. Я – настоящий Хозяин этого дома.

Ника стояла неподвижно. Прислушивалась. К чему? К шороху с той стороны? К тонкому посвисту сквозняка? К себе самой?

А Лев, не дождавшись ответа, заговорил.

Он сам не знал, откуда появился. Он спал. Не было ни времени, ни памяти, ни боли. А потом он проснулся. И вдохнул воздух незнакомого города, ощутил у себя на плечах тяжесть его кварталов. И понял, что он – Хозяин именно этого старого дома.

Он знал про дом все и сразу, он чувствовал его, как чувствуют собственное тело. Проседала ли земля под фундаментом, сочился ли в подвале кран – ему все было известно. Он помнил всех своих жильцов, особенно тех, кто родился и умер в доме. Он чуял речку, протекавшую рядом, он вибрировал в такт трамваям. Сплетенные под асфальтом корни деревьев во дворе щекотали ему пятки. Он был тополем, подворотней, лестницей, стенкой, крышей, разбитым окном.

Но при этом он был еще и собой, жил в самом центре дома, там, где сходились невидимые пути, где чугунные перила загибались подобно мордам драконов. Там и была его комната, с окнами на четыре времени года. Ведь в глубине каждого дома, в сердце его, прячется комната, в которой никто никогда не умирал. Там собраны все тени и тайны, все отражения в зеркалах, все вздохи в темноте.

Но однажды в его подвале появился Хозяин болот, обреченный жить с людьми, потому что болото давно стало городом.

– Люди умирают везде, понимаешь? В любом доме. Но в хорошем умирают только старики и те, кто совсем устал от жизни. А в проклятом, в болотном – те, чью душу он заберет. И это неправильно. Понимаешь?

– Я понимаю. Ты для этого со мной познакомился, да? Чтоб я тебе помогла победить его? И только?

Он долго молчал.

– Нет, не только… Ты же мне правда нравишься, Ника. Это не Черный нашел твой самолетик. Это я. Я прочел твое желание. И оно, – тут он вздохнул за дверью, – исполнилось… Я люблю тебя, Ника. Но я больше не могу к тебе приходить. Только во сне. Это последний раз.

– А откуда у тебя мобила? Ты же дух!

– Ну, все-таки я дух современного дома. Все, что есть в доме, есть и у меня.

– И комп?

– Да.

– Хочешь, я дам тебе свой имейл?

– Хочу.

– А… как?

– Напиши на двери. Прямо пальцем. Я еще никогда никому не писал писем по Интернету.

– Ты ж ничего не увидишь.

– Я почувствую. Я помню все надписи на своих стенах. Стены – как кожа. Хочешь, я тебе когда-нибудь их почитаю?

– Вот счастье-то, представляю: «Все – козлы», «Цой жив!».

Ника медленно чертила в темноте по дереву.

– А это что за закорючка?

– Балда, это электронная собака. Она похожа на улитку.

– Я разберусь.

– Я буду ждать.

Он дышал совсем рядом, она слышала.

Дух обязан хранить, а не убивать. Дух поддерживает равновесие, а тут стены сочились страхом… Болотный дом. Проклятый. Больной.

Обычно дух дома уходит, когда появляется Черный, но Лев остался. Он любил свой дом. Черный ненавидел кошек, а это был кошачий дом. Кошки сами немножко духи, они умеют проходить сквозь дыры во времени и пространстве. А она, Ника, ходила на крышу с Джучи, может, потому он ее и окликнул, а дальше…

– Ты не можешь больше приходить из-за того, что я разбила твое зеркало в комнате?

– Это не зеркало. Верней, зеркало, но одновременно – дверь, окно, дорога и река. Считай, что через нее можно заходить в чужие жизни. А теперь, Ника, мы сможем заходить только в сны.

– В твои сны?

– Скорее в твои. Я, Ника, никогда не сплю.

– А ты можешь умереть?

– Да. Дом рано или поздно состарится, я умру вместе с ним. Но я уже умирал, я помню. Я утонул в болоте.

– Страшно было?

– Как тебе сказать… Я спал, а потом проснулся. Вот и все. Верней, меня разбудили.

– Кто?

– Кошка. Черная, с золотыми глазами. Знаешь, так р-ра-аз! – и провела лапой по щеке.

– Лев, я ведь тоже тебя люблю! Что же мне делать?

– И я люблю тебя, Ника. Не знаю. У меня есть книга, поэт сочинил с третьего этажа. Он уже умер, давно. Там только белые страницы. Ни одной буквы. Я читаю ее уже лет сто. Я ведь знаю, чувствую, когда ты плачешь, а когда – смеешься. Ты оставляй форточку открытой. Тогда я тебе приснюсь.

– Снись почаще, ладно?

– Ладно. А ты не реви…

– А где сейчас Джучи? Он тоже стал духом?

– Я не знаю. Не чувствую его. Я не могу смотреть в черное зеркало. Но я могу заглянуть в будущее. Хочешь, я расскажу тебе твое?

– Хочу.

– Прижми ладонь к доске, чтоб я понял линии. Вот так. Ага… похоже, ты станешь крутым фотографом…

* * *

Стихи поэта Саши, которые он написал, глядя на мертвую кошку у себя под окном

Смерть берет книгу твоей жизни, открывает – и слизывает языками буквы.

Внутри ее чернозем, липкая мокрая земля.

Буквы проклевываются сквозь кожу.

Тени вырастают и отбрасывают деревья, а книги отбрасывают своих мертвых поэтов.

Я смотрю в черное окно.

Из него начинает сыпаться земля.

Смерть – это бесконечная черная кошка, внутри который ты ищешь самого себя.

* * *

Лифт мигнул, она покорно вышла на первом, хоть и не нажимала кнопку. Во дворе бушевала тополиная метель. Ветер лениво закручивал пух столбом в углу возле подвала. У решетки жался котенок. Черный, с худой мордочкой.

– Ты кто? – спросила Ника.

– Мя-ав, – ответил котенок.

Он потерся о ее ладонь, точно боялся, что она сейчас уйдет и снова придется ждать целый день, чтоб кто-нибудь погладил. У него были тощие лопатки, длинные лапы, огромные зеленые глаза и острые уши.

Какая разница, в конце концов, черный или серый?

Пусть у этого дома будет тысяча первая кошка.

* * *

Кошка и город.

Город и кошка.

Кто с кем играет?

Есть города, которые любят кошек. Города в ленивых тенях, в русалочьей чешуе, в молочном тумане с моря. Города на мягких лапах, где отчаливают от рыбной башни серебристые облака. Часы на башне смахивают на рыбью голову и всегда показывают полночь.

Бывает, люди заводят часы, а бывает – люди заводят кошек.

Мне больше нравятся кошки. Часы – это клубок колючей проволоки, они сматывают время, а внутри их механически мурлычет смерть.

А кошка не знает часов, не считает минут. Она ждет, когда в миске появится молоко – или когда на небе появится луна. Она знает только лунное и молочное время, только сонное и охотничье. Кошка никуда не торопится, поэтому ее так трудно догнать.

Кошачьи тропы старше человеческих, они пересекают наши дороги, но никогда не сливаются с ними.

Я люблю, когда мой кот Родригес приходит под утро, трется о теплую батарею и укладывается на подоконник.

Внизу шуршат машины, батарея приятно греет живот, кот растягивается во всю длину, свесив лапу. Ухо у него порвано, на шее запеклась кровь и странная грязь. Я осторожно выстригаю ножницами колтуны. Какие-то пушинки запутались у него в шерсти. Где он был, что делал?

Люди выходят из подъездов, ежатся, влажно дышат в шарфы. Впереди маршрутка и метро, кафешка, слякоть, усталость, недосып, от которого вечно слипаются глаза, мельтешащий монитор…

А мой кот спит, он уже вернулся с прогулки, он видел крыши, полные ветра, он слышал, как убегает дождь, как вздыхают призраки. Теперь он спит, не зная ничего про учебу и работу, про авитаминоз и грусть, про мобильник и ключи от подъезда, про «надо» и «ты должна». Он никому ничего не должен, даже мне. Он дарит любовь просто так – хотя, конечно, я кормлю его, и он живет в моем доме. Но кто знает – может, это я живу в его доме, в его городе, на его планете?

Может быть, весь наш мир – большая кошка, которая никуда не спешит?

Кот спит, а город просыпается внизу, и, глядя на кота, я заворачиваюсь в одеяло и тоже засыпаю.

Пусть мир убегает вперед без меня.

Тут тепло и тихо, а я, между прочим, тоже никуда не спешу.

Мне снится мальчик, который сидит по ночам на соседней крыше, обхватив руками коленки.

* * *

– Привет! – невысокий парень с зелеными глазами окликнул Нику возле «Шоколадницы».

– Зачем мне привет, я с ним родилась.

Его друг фыркнул и тут же опустил взгляд. Обычные подростки в джинсах и кедах. Зеленоглазый, ничуть не смущаясь, рассмеялся:

– Слушай, мы с другом поспорили только что. Меня Сеня зовут, кстати. А тебя?

– Ника.

– Ника, спаси меня от этого чудовища. Его, кстати, Вовка.

– Привет, чудовище Вовка.

Тот опять фыркнул и покраснел. Сеня продолжал скороговоркой:

– Ника, тебя послал нам ангел небесный…

– Фигушки, – улыбнулась Ника, – ангел меня никуда не посылал.

Тут уже Вовка засмеялся, покраснев еще сильнее, а Ника решила, что эти парни ей нравятся. Бывает такая мгновенная симпатия. Она улыбнулась в ответ обоим и стала ждать, чего еще выдаст Сеня. Его, похоже, абсолютно невозможно было сбить с толка.

– Так. Будем серьезней. Решается моя судьба. Скажи, Ника, как ты в русской поэзии? Ферштейн?

– Это такой тонкий способ узнать, как пройти в библиотеку?

– Ника, я уже готов пройти с тобой и тундру, и тайгу.

– Комары будут в восторге. Нормально я в русской поэзии, ферштейн.

– Вот. А этот человек думает, что только он любит Анну Ахматову. Теперь, внимание, правильный вопрос: а ты можешь навскидку прочесть что-нибудь?

– Из ее бессмертного наследия?

– Именно.

Ника сделала суровое лицо и начала:

– Ехали медведи на велосипеде, а за ними кот – задом наперед, а за ним комарики – на воздушном шарике, а за ними раки – на хромой собаке…

Вовка наконец-то посмотрел на нее. Надо же, глаза у него тоже оказались зеленоватые.

«Опять эльфы, что ли? – легкомысленно присвистнула про себя Ника. – Два зеленоглазых в одном флаконе. Прям нашествие из волшебного леса».

Черные блестящие вьющиеся волосы смешно торчали у Вовки над лбом. Он чуть сутулил широкие плечи. Эдакий лохматый эльфийский медведь.

– Ника, ты потрясла меня, как удар ядерной бомбой по голове…

Она подмигнула Сене и начала Тишкино любимое:

– Двадцать первое, ночь, понедельник. Очертанья столицы во мгле. Написал же какой-то бездельник, что бывает любовь на земле…

– Я говорил тебе – это Питер, детка! Ты проспорил, Вовка, с тебя кофе. И, конечно, для Ники тоже. Ника, ты согласна?

Ника помедлила. Не, ну так не бывает. Двое парней с зелеными глазами. Спорят на улице о поэзии Ахматовой. Кому расскажи!

– Вовка, ты любишь кошек? – вдруг спросила она.

Эльфийский медведь покрылся совсем уж лихорадочными пятнами, сунул поглубже руки в карманы и беспомощно глянул на Сеню.

– Он обожает кошек, – кивнул тот. – Кошек, тигров, львов, барсов, пантер, ягуаров, леопардов, манулов. У него двое – Чегевара и Мурано. Я сам видел, как он целует их в полосатые наглые морды. Он любит даже сфинксов.

– Какое удивительное совпадение. А мою новую кошку зовут Тень.

Вовка неуверенно улыбнулся и толкнул перед ней дверь кафе.

Екатерина Неволина

Лорд черного замка

Глава 1. Приглашение на кладбище

В графстве Корнуолл дул налетевший с моря холодный ветер. Он колыхал высокие травы на вершине холмов так, что гибкие стебли склонялись до самой земли, упрямо бился в грудь старым замшелым валунам, словно надеялся сдвинуть их с места, разносил по округе запах моря и неведомых опасностей, таящихся в его глубинах. Он был столь силен, что достигал даже коттеджного поселка Осинки, находящегося за сотни тысяч миль от Корнуолла. По крайней мере, Сашка чувствовала на своем лице его дыхание.

В это время она как раз шла по центральной улице поселка по самому прозаичному на свете делу. Одетая в песочно-желтую блестящую куртку, высокие черные сапоги и потрепанные серые джинсы, в заднем кармане которых лежал аккуратно сложенный полиэтиленовый пакет, она направлялась в магазин за продуктами. Собственно, тетя не посылала ее туда, Саша сама вызвалась, потому что за полдня, проведенного с двоюродной сестрой Светкой, уже устала от бесконечного нытья по поводу вскочившего на носу прыщика и подзабытого почти за год ощущения собственной второсортности. Светка умела выстроить свое поведение так, что становилось понятно: лишь она, Светлана Зеленовская, – звезда и королева, а все вокруг – жалкие людишки, пыль перелетная… А ведь Сашке придется выносить ее еще семь дней. Мама с папой отправили ее из Москвы на дачу к тете Люде на целую неделю коротких осенних каникул с кратким, но емким комментарием, что девочке ее возраста нужно побольше дышать свежим незагазованным воздухом.

Мимо промчался зеленый автомобиль, обрызгав Сашу противной ледяной водой из раскинувшейся посреди дороги лужи. Девочка чихнула и опять подумала о Корнуолле. Как раз недавно она прочитала «Ребекку» Дафны дю Морье и словно наяву видела мрачные скалы Корнуолла. Вот там действительно свежий воздух, а еще старинные особняки, напоминающие замки, и чайки, с плачем носящиеся над пенным морем, и…

– Эй, привет! – окликнул ее мальчишеский голос.

Сашка, очнувшись от своих мечтаний, вздрогнула и покраснела.

Влад! Выходит, все не так плохо, если он тут… Этим летом Саша не приезжала в Осинки, а значит, не видела Влада аж с позапрошлого года, когда летом целых два месяца отдыхала на даче у тети… Но тогда она и вправду была слишком маленькая.

За время, прошедшее с их последней встречи, Влад вытянулся, повзрослел и похорошел еще более (хотя это казалось в принципе невозможным). Яркие зеленые глаза, прядь темных волос, упавшая на гладкий загорелый лоб… Влад явно знал, что красив, и вовсю пользовался этим. Одевался он, кстати, соответственно. Сегодня на нем были узкие черные джинсы, черные ботинки и кожаная куртка, распахнутая на груди. На тонкой белоснежной водолазке с умело подвернутым воротом красовался кулон на кожаном шнуре – то ли зуб, то ли коготь какого-то крупного хищного животного, скорее всего медведя. Очень стильно и романтично.

Влад был старше Сашки, и она не знала никого, кто бы мог сравниться с ним внешностью и обаянием.

– Привет! – отозвалась она, постаравшись принять как можно более беспечный вид и не слишком откровенно пялиться на мальчика. – Давно приехал?

– Вчера вечером. На каникулы. А ты?

– Только сегодня, – Сашка посмотрела на Влада с улыбкой. Пусть видит, что за год с лишним она подросла и, безусловно, похорошела. Ну хотя бы немного…

– Нос вытри! – засмеялся, глядя на нее, Влад.

– Что? – в ужасе переспросила девочка.

– Нос, говорю, вытри. Он у тебя весь в грязи. Как и куртка.

Гадская машина! Сашка принялась вытираться ладонью, но, кажется, только сделала хуже, размазав грязь по лицу. Но Влад больше не смотрел на нее. Он стоял рядом, насвистывая что-то себе под нос. Но ведь стоял же! Значит, проявлял интерес.

– А твои все приехали? – спросил Влад в перерыве между очередными руладами свиста.

Сашка удивилась: с каких это пор он интересуется ее родными.

– Ну Светка там… – пояснил Влад, заметив ее замешательство.

Вот, оказывается, как! Так ему нужна эта глупая кикимора! Ну и пожалуйста! Ей-то что.

– Приехала твоя Светочка. Сидит дома, прыщик замазывает, – с ехидством ответила Саша и тут же добавила: – А я вообще-то в магазин. Некогда мне тут с тобой разговаривать!

И девочка пошла по дороге, еще смутно надеясь, что вот сейчас Влад догонит ее или окликнет, попросит вернуться… Надежда, конечно, оказалась тщетной.

Саша дошла до магазина, купила пакет кефира, пачку сливочного масла, батон хлеба (для них с тетей Людой, Света хлеб принципиально не ест, боясь пополнеть) и пошла обратно. Настроение оказалось безнадежно испорчено, а таинственный Корнуолл скрылся за пеленой надвигающегося дождя.

Октябрь выдался промозглым и сырым. Саша шагала по мокрому асфальту и жалела о том, что не осталась в городе. И как она могла позволить уговорить себя ехать к тете Люде? Ведь знала же, знала, как все будет…

Когда она вернулась, бросила сумку на стол и поднялась на второй этаж, где располагались их комнаты, обнаружилось, что дверь в Светину комнату настежь открыта, а сама она, в длинном свитере, с голыми ногами, сидит перед зеркалом и мажет губы перламутровым блеском. Прыщик был тщательно скрыт под слоем тональной пудры.

– А, Саша, хорошо, что ты уже вернулась, – приветствовала ее двоюродная сестра. – Зайди-ка ко мне на минутку.

Саша удивилась, но тем не менее вошла.

У Светки, как всегда, царил беспорядок. Брючки, кофты, юбочки, нижнее белье и колготки валялись по комнате в таком непредсказуемо-хаотическом порядке, что можно было подумать, будто здесь совсем недавно бушевал тайфун. Саша кавардак не любила. Вернее, любила, но до определенной степени, когда он еще напоминал творческий беспорядок, а не последствия взрыва на макаронной фабрике. Она остановилась в дверях и вопросительно взглянула на двоюродную сестру.

– Посмотришь со стороны, что мне больше идет: синее платье или черная юбка с резинкой понизу, – Светка домазала губы и поочередно приложила к себе обе названные вещи.

И платье, и юбка заканчивались гораздо выше, чем, на Сашин взгляд, должны заканчиваться пригодные для ношения вещи.

– Если ты на улицу, то там холодно и сыро, – предупредила она.

Но Светка только пожала плечами.

– Для меня красота важнее, чем холод. Человек тем и отличается от животного, что умеет ради прекрасного игнорировать неблагоприятные погодные явления, – сообщила она.

– Да? А я думала, от животного его отличает умение мыслить, – не сдержалась Саша.

– Кстати, давно хочу спросить тебя, – Света то ли не поняла, то ли проигнорировала колкость. – Почему ты, москвичка, так бестолково одеваешься?

Света и тетя Люда жили во Владимире, неподалеку от которого и располагались Осинки. Здесь они уже три года как приобрели себе дачу. Все равно Сашка искренне не понимала, почему стыд по поводу немодной одежды должен усугубляться тем, что сама она из Москвы.

– Что значит «бестолково»? – переспросила она, переступив через валяющийся на полу лифчик.

– Вот посмотри на себя, – двоюродная сестра на миг осуждающе поджала губы. – Волосы собраны в хвостик абы как, джинсы широкие, висят как придется, а еще футболка с жуткой мультяшкой! Брр!

– И как нужно одеваться? Может, научишь?

Светка снова пропустила Сашин сарказм мимо ушей и ответила так, как будто та действительно спрашивала у нее совета.

– Ну, во-первых, – заявила Света, – нужно чаще носить короткие юбки. Они многим идут, если ты, конечно, не толстенная корова…

Толстенной коровой Сашку уж точно никто не называл!..

– Во-вторых, если уж надеваешь джинсы, пусть это будет обтягивающая модель, способная наилучшим образом подчеркнуть достоинства твоей фигуры… – продолжила двоюродная сестра, демонстративно проведя руками по своим бокам и бедрам.

– А если у моей фигуры нет достоинств? – невинно поинтересовалась Сашка.

– Ну да… – Света окинула ее оценивающим взглядом. – Ты права, отсутствие бедер мы, пожалуй, и вправду подчеркивать не станем. Тогда носи сверху что-то длинное или с заложенными складочками… Ну, знаешь, бывают такие вещи, чтобы, когда ты наденешь их, казалось, будто у тебя есть и талия, и грудь, и бедра, и попа.

Саша нахмурилась. Похоже, двоюродная сестра разом отомстила ей за все подковырки.

– Пожалуй, пойду почитаю что-нибудь, – сказала Саша, поворачиваясь к Светке одним из напрочь отсутствующих мест.

– Эй, ты что, обиделась?

Сашке не нужно было оборачиваться, чтобы ясно представить себе, как Светка удивленно моргает длиннющими коровьими ресницами.

– Нет, ну что ты! – выдавила она. – А ты, случайно, никуда не спешишь?

– Ой! – взвизгнула Света, тут же забыв обо всем, что не касалось непосредственно ее предстоящего свидания. – Точно, опаздываю! Влад уже минут пятнадцать как ждет меня! Так что: платье или юбка?

Саша, не ответив, ушла в свою комнату.

«Все-таки Влад – настоящий рыцарь, даже прыщик его не устрашил», – размышляла Сашка, забравшись с ногами на кровать.

Ей было неприятно думать, что он и Светка отправились куда-то вместе. Несмотря на накрапывающий дождь. Очень романтично, наверное, идти под одним зонтом, будто отгородившись ото всего мира. А ей, Саше, оставалось сидеть в одиночестве дома. Ну и, конечно, книги. Если бы тетина библиотека не была такой хорошей, Саша никогда бы не согласилась приехать в Осинки на каникулы. Кстати, Светка и Влад – ровесники, им уже по пятнадцать, а Сашке только-только исполнилось тринадцать. Куда уж ей в их компанию…

Сашкиных ровесников в Осинках не было, вот и приходилось коротать время одной. Можно, конечно, пойти к озеру… Но Саша намеренно оттягивала встречу с ним. Не стоит идти к озеру в спешке, сразу по приезде, лучше сделать это чуть позже. И в таком сдерживаемом нетерпении тоже была своя прелесть.

За окном лениво накрапывал мелкий дождь. Сашка зевнула и потянулась за книгой. Но только-только она уселась читать, как запиликал мобильник. Девочка взглянула на экран и удивилась: звонила Светка. Интересно, с чего бы…

– Привет! – выпалила двоюродная сестра, когда Сашка с неохотой нажала-таки на прием. – Мы с Владом решили прогуляться. Ты как, с нами?

Если бы Саше объявили, что ей собираются вручить самую главную в мире премию, даже эта новость, наверное, не произвела бы столь ошеломляющего эффекта. С чего бы Светке приглашать ее на прогулку с Владом? Мистика, честное слово!

– Влад очень хочет, чтобы ты пошла! – добавила двоюродная сестра, правильно расценив ее молчание.

Все это ужасно странно, но тем не менее Сашке все равно хотелось поверить в чудо. Может, Светка осознала, что наболтала лишнего, и хочет теперь загладить свою вину? Или Влад… Вдруг это Влад попросил ее пригласить Сашу?.. В любом случае, что она теряла: если дела пойдут не так, как она надеется, можно всегда вернуться домой. Уж книга точно никуда не убежит.

– Хорошо, я с вами, – согласилась Сашка.

– Ждем у калитки!

Ей показалось или Светка действительно хихикнула?..

Саша надела куртку и сапоги и, крикнув тете Люде, дремлющей в гостиной в кресле перед телевизором, что пошла погулять со Светой и Владом, вышла из дома.

Дождик оказался недолгим, он уже заканчивался, а из-за туч даже выглянул краешек солнца. В общем, если приглядеться, все не так и плохо. Влад и Светка ждали у калитки. Сашка подошла к ним.

Двоюродная сестра, кстати, остановила свой выбор на черной юбке, но это оказалось не существенно, потому что та едва-едва выглядывала из-под розовой куртки. В общем, юбку вообще можно было не надевать. Зато длинные ноги в тонких колготках оказались открыты для всеобщего обозрения и восхищения. Подул ветер, и Светка, зябко поежившись, переступила с ноги на ногу. Нет, видимо, человек все-таки не так далеко ушел от животного, и стихии все еще властны над ним. С этой мыслью Сашка подошла к Владу и Светке и остановилась, выжидая.

– Вот я уверяю его, что моя двоюродная сестра – нормальная девчонка, – улыбнулась Светка, кивая на Влада, – а он говорит, будто ты замкнутая и пугливая.

Саша не знала, что и сказать. Может, просто повернуться и уйти обратно в дом? Они позвали ее, чтобы обсудить ее же и поиздеваться?

– Да не пугайся так, – на Сашкину руку опустилась ладонь Влада. – Мы со Светкой и вправду говорили о тебе. Я вижу, что ты хорошая, и с удовольствием принял бы тебя в нашу компанию. Но…

– Но? – настороженно спросила девочка.

– Понимаешь, есть обычай: человека нужно проверить. Ну, насколько он надежен и все такое, – закончил Влад.

– И вы хотите меня проверить? – догадалась Саша. – Но как?

– Ничего особо страшного, – Светка поправила русую челку и кокетливо покосилась на Влада. – Здесь неподалеку есть кладбище. Если ночью пройдешь его из конца в конец – туда и обратно, примем в нашу компанию и никогда, честно-честно, не будем над тобой смеяться.

Сашка чувствовала себя школьницей, попавшей на экзамены. Экзамен на дружбу – что-то новенькое… Она колебалась. Предложение, конечно, заманчивое. Однако сомнительно, что Влад и Светку заставлял тащиться ночью на кладбище и лишь потом удостоил ее своей дружбы. Впрочем, Светка – королева, и что дозволено Юпитеру, не дозволено быку. Но, с другой стороны, нет сомнений в том, что Влад рано или поздно, как Максим в «Ребекке», увидит, что Светка – пустышка, и тогда оценит прекрасную Сашину душу, скрывающуюся за серенькой невзрачной внешностью, как сокровища национального банка за толстыми стенами. А пока почему бы не поиграть, раз уж им вздумалось вспомнить детство? Кладбище – так кладбище…

– Хорошо, я согласна, – произнесла она, ковыряя землю кончиком сапога.

– Тогда сегодня же! Дело не терпит отлагательств! – Влад радостно потер руки и вопросительно взглянул на Светку. – В десять здесь же?

Она царственно кивнула и тут же перевела удивленный взгляд на Сашку:

– Что стоишь? Иди готовься. Встретимся вечером.

Все это было похоже на большую подставу. Скорее всего, Влад и Светка хотят посмеяться над ней, однако, если Сашка не придет, оба решат, будто она струсила. Не лучше ли прийти и доказать свою храбрость и, если это потребуется, пренебрежение насмешками? Она может быть выше всего этого. Ее любимые герои научили ее благородству и стойкости.

Саша вернулась в дом.

– Что так быстро? Нагулялась? – спросила ее тетя Люда, оторвавшись от телевизора.

– Ага, – отозвалась девочка, возвращаясь в комнату к брошенной книге.

Глава 2. Взгляни в глаза своему страху

В десять часов Саша и Светка вышли из дома. До этого времени они не обмолвились ни единым словом. Светка, собственно, и вернулась-то за час до назначенного срока, с аппетитом поела и не моргнув глазом наврала маме, будто они с Сашей идут к Владу смотреть какой-то новый фильм.

Тетя Люда, как наблюдала Сашка, обожала свою дочь и совершенно безосновательно верила ей во всем.

У калитки их ждал Влад. Он кивнул обеим девочкам, и все трое молча пошли по улице. До кладбища и вправду недалеко – минут десять. Оно располагалось на небольшом взгорке и было обнесено непритязательной деревянной оградой. К слову сказать, совершенно не романтичной. Саша бы, конечно, предпочла литую металлическую ограду с острыми шпилями и замысловатыми изгибами кованой решетки, лучше всего – изъеденную ржавчиной и покрытую паутиной. Но выбирать, как известно, не приходилось. Ворота кладбища тоже были деревянными, совсем простыми.

Светка и Влад проводили Сашу до самого входа.

– Вот, это тебе, – сказал Влад, протягивая девочке фонарик. – Туда и обратно, и все нормально. На самом деле я верю в тебя, так что это только формальность.

– Удачи, – пискнула Светка, прикрывая рот ладошкой.

Наверное, она улыбалась, но Сашка в сложившейся ситуации не видела ничего смешного.

– Отлично. Ждите меня здесь, – сказала она, беря из рук Влада фонарик. Его рукоятка была согрета теплом руки мальчика.

– Обязательно! И чтобы все по-честному! – напутствовала Светка.

Саша отворила ворота, слегка поежившись от ощущения разбухшего старого дерева под рукой. Металлические петли, на которых держались створки, должно быть, давным-давно не смазывали, и они громко и протяжно заскрипели.

«А вот это уже совсем как в фильмах ужасов», – подумала Саша и вступила на территорию кладбища.

Уже стемнело, и слабый свет фонарика не разгонял, а словно сгущал мрак. «Ничего страшного. Только туда и обратно», – повторяла про себя девочка, шагая среди могил.

Кладбище было старым, и все заросло высокой травой. Когда-то на месте коттеджного поселка находилась большая оживленная деревня, вот теперь ее нет, а кладбище осталось… Разрушающиеся потемневшие кресты… скромные надгробия… Здесь остались последние коренные жители деревни, стоявшей на месте современных Осинок.

Саша ясно представляла себе тихую пустеющую деревню и зарастающее травой кладбище с ровными рядами могил и простыми деревянными крестами, уже давно потемневшими от дождей и времени. Девочка не раз бывала здесь днем, но вот ночью – впервые. А вдруг это беспокойное кладбище? Вдруг погребенные здесь покойники решат отомстить за то, что их родная деревня разрушена? Что, если они ненавидят всех жителей коттеджного поселка и в нетерпении ворочаются в своих полуразвалившихся подгнивших гробах, жадно лязгая обнажившимися острыми зубами…

Девочка на миг закрыла глаза, и воображение тут же нарисовало зомби с оголившейся черепушкой, тускло поблескивающей в неверном свете луны.

«Ерунда, – сказала себе Саша, открыв глаза, – ходячие мертвецы бывают только в книгах и в кино. Будь это беспокойное кладбище, наверняка существовали бы разные приметы. Скажем, из поселка пропадали бы люди, а на кладбище стоял бы запах сырой земли и разложения…»

Она втянула ноздрями воздух и тут же пожалела об этом: землей он точно пах. А еще чем-то подозрительным. Почему бы не разложением?..

Идти становилось все страшнее. Саше казалось, что она ощущает на себе чьи-то внимательные недобрые взгляды. Кто-то смотрел на нее из темноты… Возможно, кто-то уже бесшумно следовал за ней, отрезая пути к отступлению, загоняя в угол.

Так и есть!

Сбоку что-то зашуршало.

– Кто здесь? – девочка дрожащей рукой направила слабый луч фонарика в сторону звука и не смогла удержаться от крика: у могилы стояла белая фигура!

– Ууууууу! – провыл призрак загробным голосом.

– Ууууууу! – раздалось из темноты справа тембром чуть повыше, но тоже весьма впечатляюще.

Сашка испуганно ойкнула и бросилась бежать, спотыкаясь о полуразвалившиеся надгробия и путаясь в высокой траве. Едва дыша от испуга, девочка выскочила на центральную дорожку и помчалась по ней назад, к воротам. Привидение не отставало. Сзади раздавался дробный топот его шагов… Постойте, а разве приведения топают?! Кто-нибудь хоть раз слышал про топающие привидения? Девочка остановилась и, резко обернувшись, сдернула простыню с гнавшегося за ней… Влада.

Она, конечно, подозревала, что ребята хотят над ней посмеяться. Но одно дело ожидать, а другое – столкнуться с этим в реальности. Разумеется, вся идея с испытанием изначально была глупой ловушкой. Они хотели только повеселиться за ее счет, попугать глупую маленькую девочку. Никто и никогда и не собирался дружить с ней и принимать как равную. Если хорошенько разобраться, то это они ей не ровня! Вот и мама недавно говорила, что тетя Люда и Света очень милы, но провинциальны.

Сашка была зла. Очень зла.

– Дурак! – громко крикнула она Владу и, развернувшись, пошла прочь.

– Эй! Ты чего? Мы же только пошутили! – закричал вслед тот.

– Да ладно, пускай себе идет. Трусиха! – пропела Светка, подходя к ним с другой стороны со своим фонариком. Ну надо же, даже сапожки запачкать не побоялась, бегая без дороги ночью по кладбищу, и все ради любимой двоюродной сестры. Какая честь!

Сашка, разумеется, и не думала возвращаться. Спасибо, наигралась. Эти детские забавы не по ней. Все, хватит. Ни Светка, ни Влад ее больше не интересуют. Это ОНА не станет с ними общаться. Найдет себе занятие по душе, и пусть оба убираются куда хотят.

Девочка не заметила, как дошла до дома. В комнате горел свет. Тетя Люда опять дремала в кресле, и Сашка бросила сапоги в коридоре – пусть Светка споткнется, когда будет возвращаться, и ушла в свою комнату. Однако читать не хотелось. В груди тугим комом свернулась злость. Что бы такого сделать… Чем бы заняться, чтобы разогнать это чувство… Может быть, взять другую книжку?

Сашка прошла в комнату, где стояли книги, и принялась оглядывать корешки. Что-нибудь помрачнее будет сейчас весьма кстати. Она достала с полки томик Эдгара По. Судя по обложке, что-то вполне готичное, и уже собиралась идти, когда на глаза ей попалась тетрадка. Не очень толстая, в черной клеенчатой обложке. Бумага внутри пожелтела, так что клеточки на страницах еле видны.

«А почему бы не написать что-нибудь страшное самой?» – подумалось Сашке. На воображение она, к счастью, никогда не жаловалась…

Девочка взяла тетрадку и пошла обратно в свою комнату, где села на кровать и тут же вдохновенно принялась писать. Строки ложились на бумагу будто сами собой.

«В одну темную ночь, когда на небе не было ни единой звезды, разразилась гроза. Грянул гром…»

Вдали и вправду загрохотало…

«Сверкнула молния, и тогда из земли поднялся мрачный замок. Он вырос на холме всего в одну ночь, будто по мановению волшебной палочки. Его фундаментом стал тот страх, что издавна испытывали люди, – страх ребенка, которому приснился кошмар, страх человека, теряющего своих близких, страх перед болезнью и смертью… Все эти страхи веками питали землю, и вот сейчас их накопилось столь много, что она не смогла держать их, и тогда и возник Черный замок.

У него были черно-серые стены, узкие, как бойницы, окна и три башенки. На самой высокой красовалось круглое окно, однако в него никогда не заглядывал ни единый лучик солнца, а небо над замком всегда оставалось мрачным. Здесь царила вечная ночь. Замок и сам был ночью. Той, после которой никогда не наступает рассвет.

Люди сначала не заметили его появления, зато заметили животные. Собаки истошно выли, а кошки стремились забиться подальше в угол. Животные знали, что этой ночью на свободу выбралось древнее зло, а по поселку теперь ходит сама смерть!»

Саша отложила ручку и перечитала написанное. Неплохо…

За окном сверкали вспышки молний, где-то натужно выли собаки. Забавно, совсем так, как в ее истории. Она немного успокоилась. Злость оставила ее, целиком перейдя на бумагу. Вот и хорошо… Девочка зевнула и легла в кровать. Через пять минут она уже сладко спала, позабыв и об обидах, и о написанном тексте.

* * *

Утро выдалось по-вчерашнему безрадостным. После грозы небо не прояснилось, наоборот, его целиком заволокло тучами. Правда, дождя не было, уже хорошо. Света, судя по всему, вернулась домой поздно и теперь отсыпалась, а Саша, проснувшаяся довольно рано – часов в девять, – не знала, чем себя занять. После вчерашнего вечера на кладбище и последующего эмоционального всплеска, когда она написала странный текст, она ощущала опустошение. Девочка чувствовала себя уставшей и словно бы измотанной, однако спать не хотелось, и она бесцельно бродила по дому, словно привидение.

– Доброе утро, Сашенька. Садись, чаю с бутербродами попей, – приветствовала ее тетя Люда, наливая девочке чай в ее любимую чашку со смешной коровой в нарядной зеленой юбочке и нарезая толстые кружки колбасы – тетя Люда знала, как готовить правильные бутерброды.

Тетя Саше нравилась. Даже странно, что у такой добродушной и приветливой женщины дочь злюка и воображала.

– Спасибо, – Саша присела на стул, отхлебнула из чашки и запихала в рот кусок колбасы – как раз тот случай, когда вполне можно обойтись и без хлеба.

– Как вчера в гости сходили?.. – спросила тетя Люда и, после Сашкиного «угу», обозначавшего «нормально», принялась рассказывать о ночной грозе.

Девочка слушала рассеянно, вполуха и чуть не пропустила обращенный к ней вопрос.

– Так что, сходишь со мной за молоком, пока наша Спящая красавица дремлет? – повторила тетя, заметив, что Саша ее не слушает.

На даче они всегда покупали натуральное молоко у тети Зины, которая вместе со своим мужем дядей Валерой, занимающимся всяким мелким бытовым ремонтом, но более известным в поселке запойным пьянством, жила здесь постоянно и имела собственное небольшое хозяйство – корову, с десяток кур и пару норовистых коз, от которых Саша всегда предпочитала держаться подальше. Почему бы не сходить, а заодно прогуляться. Если отношения с теми, кто близок ей по возрасту, не сложились, оставалось только общаться со взрослыми, делая при этом вид, что все так и должно быть.

– Пойду, – согласилась девочка, в один глоток допила оставшийся чай, сунула в рот еще пару кусочков колбасы и убежала одеваться.

Выпендриваться ей, в отличие от Светки, было не перед кем, поэтому Саша натянула все те же джинсы, черную футболку с мультипликационным драконом, привезенную папой из деловой поездки в Гонконг, и обязательные куртку и сапоги. Перед выходом она заглянула в зеркало. На нее смотрела совершенно обыкновенная девочка-подросток. Невысокая, худенькая, с тускловатыми светло-пепельными волосами, собранными черной резинкой в хвост. Черты лица не отличались особой красотой и выразительностью – так себе. Мама говорила, что глаза у Сашки красивые и умные, но да кто будет рассматривать ее глаза, когда вокруг так много ярких девчонок, обладательниц роскошных фигур с… ну хоть какой-нибудь грудью, которые к тому же умеют вести себя раскованно и без стеснения строят мальчишкам глазки. Сашка опять с отчаянием подумала, как невыгодно смотрится по сравнению все с той же Светкой. Правда, Светка не читает ничего, кроме глянцевых журналов, и, судя по всему, не обладает тонкой чувствительной душой, но, похоже, мальчишки и не заморачиваются подобными вопросами. Светкино отсутствие юбок и кокетливый голосок почему-то привлекают их гораздо больше, чем истинные ценности, что скрываются в Сашиной душе под непривлекательной внешней оболочкой. Как всегда, при мысли о двоюродной сестре девочку охватило раздражение. Если верить в справедливость, Светке когда-нибудь… скоро… воздастся за все, и за вчерашний поступок – особицей!

В коридоре появилась тетя Люда, одетая в длинный коричневый плащ.

– Ну что, готова, красавица? – спросила она Сашку.

Та, горько улыбнувшись (слово «красавица» показалось ей ироничным), кивнула, и они вышли из дома.

В этот ранний час людей на дороге почти не было, зато имелось множество луж, в которых отражалось серое небо, и тучи, и склоненные ветви осенних деревьев. До дома тети Зины нужно идти мимо озера. И это радовало Сашку потому, что озеро оставалось ее самым любимым местом. Хорошо, что сначала она пройдет мимо него – словно поздоровается, а потом, чуть позже, вернется, чтобы посидеть на берегу.

Озеро лежало между несколькими холмами и своей идеально овальной формой напоминало зеркало, немного затуманившееся от времени. Когда Сашка была поменьше, она верила, что в озере водятся русалки и водяные. Да и теперь еще не совсем отказалась от своих фантазий – слишком красивым и загадочным выглядело озеро, особенно сейчас, в обрамлении яркой октябрьской листвы, казавшейся дорогой вызолоченной рамкой.

Сашка ждала встречи с озером, как со старым другом. Когда оно только должно было появиться из-за поворота, девочка уже взволновалась. Еще несколько шагов и… Саша остановилась, словно пораженная молнией: на холме, на берегу озера, высился замок. У него были черно-серые стены, узкие, как бойницы, окна и три башенки. На самой высокой красовалось круглое окно. Возможно, это всего лишь совпадение, но небо над замком казалось особенно мрачным и темным.

Саша уже видела этот замок… В реальности он оказался в точности таким, каким вчера возник в ее воображении!

– Что-то случилось? – недоуменно оглянулась на нее тетя Люда.

– Н-нет… То есть да… – выдавила из себя девочка. – Этот замок… Откуда он здесь?

Тетя удивленно приподняла брови:

– Не знаю, что тебе показалось странным. Обычный дом. Кто-то из «новых русских» строил, но то ли средств не хватило, то ли Осинки при ближайшем рассмотрении показались не слишком престижным местом, в общем, строительство заморозили. Здесь никто не живет. Посмотри, видишь, окна пустые, без стекол?..

– То есть он здесь уже давно? – уточнила Саша.

– Конечно, давно. А ты разве не помнишь?

– Угу… – пробормотала девочка, предоставив тете истолковывать ее ответ в любую удобную той сторону.

Они прошли еще несколько шагов. Сашка посмотрела на темные провалы окон, за которыми, как ей показалось, даже днем клубилась густая тьма, и все-таки решилась.

– Тетя Люда, – сказала она, глядя себе под ноги, – мне нужно кое в чем признаться… Вчера я была… у меня было плохое настроение, и я стала писать рассказ про то, как из самых глубинных и древних страхов возник Черный замок… Я описала его довольно подробно, и он в точности такой же, как тот, который мы сейчас видим…

Девочка замолчала, ожидая приговора, но тетя лишь махнула рукой.

– Ну, Сашка, ты и выдумщица. Тебе бы в писатели идти – какие истории придумываешь! Наверняка в прошлом году увидела этот дом и забыла, а вчера почему-то вспомнила. Ты описала совершенно реальный дом, сама об этом не подозревая! – беспечно объяснила она.

Скорее всего, тетя права. Ее слова казались ужасно разумными, в отличие от фантазий, постоянно витающих в Сашкиной голове.

– Наверное, так и было, – согласилась девочка, стараясь не смотреть в сторону черного дома.

Глава 3. Тень над озером

За день волнения истончились и забылись, поблекнув в свете разнообразных прозаичных дел. Сашка погуляла по окрестностям, почитала книжку, посмотрела по телевизору приключенческий фильм про искателей сокровищ и вечером, вежливо оправдавшись перед тетей Людой: «Нет-нет, Света, конечно, звала меня с собой, но я пока не хочу гулять», удалилась в свою комнату, думая, чем бы заняться: почитать или поиграть в тетрис в мобильном телефоне… И тут взгляд упал на черную тетрадку. Девочка взяла ее, и та сама открылась на чистой странице. Осталось только прихватить с прикроватной тумбочки ручку и сесть писать.

«Смерть торжествовала, готовясь к обильной и страшной жатве. Дом был лишь скорлупой, скрывавшей в себе страшное содержимое, и этой ночью оно вырвалось на свободу.

Он вышел из Черного замка – сам чернее ночной тени. Издали его можно было принять за человека, закутанного в длинный темный плащ, однако, если подойти поближе, ощущался веющий от него нечеловеческий холод. Тем же, кто заглянул в его глубокие глаза, больше не было места среди людей – он уводил их в страну кошмаров, в страну, повелителем которой являлся.

Когда он впервые появился из Черного замка, стояла звездная ночь, но даже звезды померкли и поспешили скрыться за тучами, спасаясь от его безжалостного взгляда. Повелитель страны кошмаров вышел на берег озера и заглянул в него, в этот миг воды озера почернели. Теперь они уже никогда не забудут того, что увидели в глубине его холодных пронзительных глаз, теперь уже никто не сможет быть беспечен и счастлив вблизи озера, отразившего однажды взгляд самой смерти.

Меж тем Повелитель кошмаров прошел по притихшей улице коттеджного поселка, к счастью, безлюдной в это время, и остановился у одного из домов, собираясь заглянуть внутрь…»

Девочка перелистнула страницу и продолжила писать:

«Но тут на улице показался человек… Это был вечно пьяный дядя Валера…»

Саша не знала, почему именно это имя пришло ей в голову. Наверное, потому, что они с тетей Людой сегодня были у его жены, тети Зины, и в очередной раз выслушали горькие жалобы на «этого живоглота и кровопийцу».

«– Эй, ты кто? – окликнул незнакомца дядя Валера. И громко икнул.

Дядя Валера, привыкший чувствовать себя в поселке как в собственном доме, пошатываясь, подошел к черному силуэту и требовательно опустил руку ему на плечо:

– Мужик, тебя спрашиваю, что ты здесь делаешь?..

И тут Повелитель кошмаров обернулся.

Когда дядя Валера взглянул незнакомцу в лицо, ему померещилось, будто он снова стал маленьким мальчиком, принимающим сложенную на стуле одежду за затаившееся в темноте чудовище. Острая, непереносимая боль ворвалась в его сердце и за миг расплавила его, оставив лишь холодные угли, и пучина сомкнулась над его головой, не оставляя ни единой надежды на спасение…»

Саша отложила ручку и задумалась. Где-то на улице, захлебываясь, выли собаки. За окном было темно, и сердце невольно сжалось от страха.

– Вот глупая, – сказала девочка вслух, – так написала, что сама испугалась. Рассказать это кому-нибудь – честное слово, засмеют.

В доме хлопнула дверь.

– Ма-ам! – раздался громкий голос Светки. – Я вернулась! Знаешь, на улице сегодня как-то тревожно. Когда меня Влад провожал, мы издали видели кого-то незнакомого. Вдруг это маньяк?

– Светочка, наш поселок нормально охраняется, так что не беспокойся. Хотя, конечно, лучше по ночам не гулять, – ответила тетя Люда. – Иди есть. Давай тебе разогрею, а мы с Сашенькой уже давным-давно покушали…

Они переместились на кухню, разговаривая о чем-то. Саша не прислушивалась. Она сидела над черной тетрадкой, не понимая, спит или бодрствует… Впрочем, завтра можно будет сходить к тете Зине и выслушать очередной поток жалоб на бесчинства дяди Валеры. То, что Саша сейчас написала о нем, совсем ничего не значит. Вымысел – только и всего. Два месяца назад ей исполнилось тринадцать, и глупо думать, будто по поселку может расхаживать сошедшее со страниц ее тетрадки древнее зло.

Сашу разбудил проказливый солнечный лучик, скользнувший по лицу и запутавшийся в густых ресницах. Девочка открыла глаза. Наконец погожий день! Вот и отлично, сегодня она не станет обращать внимание на Светку, а возьмет бутерброды, большую бутылку колы, книжку и будет целый день бродить по окрестностям. Даже в одиночестве можно провести время замечательно: устроить пикник у озера, представляя, будто пируешь на берегу океана, сбежать с самого высокого холма так быстро, что ветер будет свистеть в ушах, а потом сесть где-нибудь под деревом и читать найденную в тетиной библиотеке книгу с вороном на обложке, на которой написано «Эдгар Алан По».

Девочка пришла на кухню в приподнятом настроении. Света, разумеется, еще спала, а тетя Люда уже включила свой любимый телевизор.

Саша позавтракала и, попросив бутербродов, сложила их в небольшой кожаный рюкзачок, привезенный из города, и собралась уже уходить из дома, когда тетя позвала ее в гостиную, чтобы поговорить.

– Сашенька, – озабоченно начала она, – я вижу, что вы со Светочкой не слишком дружите…

«Конечно, ваша Светочка – лицемерка и к тому же презирает и ненавидит меня», – могла бы сказать Саша, но не стала: они уже все выяснили, так зачем расстраивать по пустякам хорошего человека? Не заставит же тетя Люда дружить с ней свою дочь, а заодно и Влада.

– Ну, – девочка замялась, – Света старше, и у нас с ней несколько разные интересы…

Честно сказать, был у них и один совпадающий интерес, назывался он Владом, но это еще сильнее запутывало ситуацию.

Тетя вздохнула:

– Да, два года в вашем возрасте – значительная цифра. Жаль, я бы хотела, чтобы вы поладили… Ну ладно, когда-нибудь, я верю, это обязательно произойдет.

«Не в этой жизни», – подумала Саша, переминаясь с ноги на ногу.

– Так можно я пойду? – вслух произнесла она.

– Иди, – тетя махнула рукой и вернулась к телевизору.

Саша вышла из дома, постояла немного на крыльце, любуясь ясным осенним днем, и двинулась в сторону озера, бормоча на ходу:

Однажды в кровавый и гибельный год

Отправился рыцарь в крестовый поход.

Он клялся святыню стране возвратить

И имя свое вечной славой покрыть…[4]

Далее, по авторскому замыслу, рыцарь должен был встретиться со многими трудностями и разочароваться в вере так, чтобы, когда он прибудет на Святую землю, плащ его стал из белого черным, а в глазах горело адское пламя. Саша любила действительно мрачные истории.

Задумавшись над следующей строкой будущей великой поэмы, девочка подняла взгляд и похолодела. Небо над головой было безмятежно-ясным и чистым, и только над недостроенным домом «нового русского»… над Черным замком Повелителя кошмаров по какой-то странной случайности клубились тяжелые грозовые тучи. Сегодня, на фоне ясного дня, замок выглядел даже более зловеще и величественно, чем вчера, когда Саша увидела его впервые.

«Совпадение, – сказала себе девочка. – Иногда бывает, что все тучи собираются в одном месте, а погода в октябре такая переменчивая…» И все-таки где-то в глубине души она чувствовала, что все не случайно. Мысли о темном рыцаре, идущем в Иерусалим, исчезли из ее сознания. Теперь девочку занимал только Черный замок. Она подошла поближе и едва удержалась от крика: вода в озере уже не казалась стальной – сегодня она была черной и блестящей, как разлитый жидкий металл. Солнце не отражалось в ней, как будто на озере лежала теперь печать мрачной тайны, а торчащая из воды корявая ветка напоминала высунувшуюся скрюченную руку, обтянутую потемневшей высохшей кожей. На минуту Саша уверилась в том, что это и есть рука. Она отпрянула от озера и закрыла глаза, прогоняя наваждение.

Ветка это или не ветка – уже не казалось важным. Главное – озеро действительно изменилось. Раньше оно казалось таинственным, но добрым и умиротворяющим, а теперь… теперь в нем появилась скрытая угроза и тайная недоброжелательность. Странно, вокруг не слышно ни звука.

«Подойди!»

Голос прозвучал сразу в ее сознании, в нем чувствовалась древняя, как земля и камни, сила.

Подчиняясь ему, Саша сделала шаг.

«Ближе!»

Он завораживал, повелевал, заполняя собой так, что в душе не оставалось ни сил, ни желания сопротивляться.

«Загляни себе в глаза!»

«Почему себе?» – успела подумать Саша и – очнулась.

Она стояла у самой кромки черной воды, в полушаге от тянущейся к ней ветки-руки. Хотя… какая же это рука? Обычная ветка. И вода наверняка такая темная лишь потому, что на нее падает тень от туч. Магия рассеялась так же внезапно, как появилась. Теперь девочка не видела ничего мистического или пугающего. Обыкновенное озеро. Ну подумаешь, вычурный дом – разве она раньше не видела таких? Ну подумаешь, тучи. «Ничего здесь страшного нет, – решила Саша, присаживаясь на лежащее среди травы толстое бревно, частенько используемое рыболовами в качестве скамейки. – Опять напридумывала всякого. Здесь даже приятно… Сидеть и смотреть в темную воду, ловя там взгляд своего отражения».

Стало так хорошо и спокойно, что девочка задремала. И снилось ей, будто она идет по земле – и так легко, словно не ступает на нее, а скользит по воздуху.

– Смотри, – говорит ей таинственный голос, – это твои новые владения. От края и до края, везде, куда можешь кинуть свой взор. Возьми их и владей ими, ибо они твои – по праву силы, по праву древней ненависти!

Саша проснулась, все еще ощущая наполняющую ее силу и этот удивительный безоглядный простор, что открылся перед ней как на ладони. Солнце уже стояло в зените, однако тучи над озером и домом не развеялись. Саша потянулась, достала из рюкзака колу и бутерброд и принялась с аппетитом обедать. Свежий воздух пробудил в ней чудовищный аппетит. Когда с бутербродами было почти покончено, девочка вдруг почувствовала на себе чей-то пристальный взгляд.

Она обернулась. Между деревьев стояла кошка. Совершенно обыкновенная: тощая, с серо-полосатой шкуркой, длиннющим хвостом, загнутым кверху повисшим знаком вопроса, и наглыми зелеными глазами. Таких наглых глаз Саша еще, наверное, в жизни не видела.

– Кс-кс! Иди сюда! – позвала Саша, протягивая кошке оставшийся кусок колбасы.

Однако кошка не подошла. Вместо этого она выгнула спину дугой и угрожающе зашипела.

– Ну иди же, глупая! – снова позвала девочка.

Кошка осторожно отступила на шаг.

«Совсем дикая», – решила Сашка и кинула кошке колбасу, однако та, с недоверчивым видом понюхав ее, серой молнией метнулась прочь.

– Не хочешь – как хочешь, – сказала девочка. – Здесь и без тебя найдутся желающие. – Она еще некоторое время посидела на берегу, читая книгу, – теперь ей казалось, что здесь комфортно, – а потом пошла бродить по поселку. Настроение было хорошее…

Домой Саша вернулась ближе к вечеру. И застала весьма неприятную сценку. В саду, на скамейке, целовались Света и Влад. Среди белого дня, прямо у нее на глазах! Заметив их, Саша остановилась, потрясенная.

Они целовались и целовались, а потом, когда наконец разлепились, Влад взглянул прямо на Сашу и усмехнулся:

– Ну что, малявка, завидуешь? А ну брысь отсюда!

Саша почувствовала, как у нее запылали щеки. Никто и никогда не говорил с ней так! Девочка повернулась и пошла к дому, слыша за спиной противный Светкин смех.

Весь день пошел насмарку. И надо же было встретить сладкую парочку! Саша изо всех сил пнула ногой ступеньку и, не обращая внимания на тетю, которая, кажется, что-то говорила, прошла к себе и захлопнула дверь прямо перед ее носом.

«Они пожалеют! Они еще пожалеют, что обращались со мной так! – повторяла девочка, меряя шагами комнату. Комнатка была небольшой – четыре шага туда, четыре обратно. – Они у меня еще попляшут!»

На глаза попалась тетрадка. Саша открыла ее и, схватив ручку, принялась быстро писать:

«Влад Соловьев возвращался домой довольный. В ушах орал плеер, а все мысли его были заняты прошедшим свиданием, поэтому он не сразу понял, что на улице что-то не так. Слишком безлюдно, тихо и темно. Темнее, чем должно быть в этот час. Путь его лежал мимо озера, и, только подойдя к нему совсем близко, он увидел, что между деревьев стоит фигура в плаще с низко надвинутым на лицо капюшоном.

– Подойди ко мне, – произнес нечеловеческий голос. Он звучал как шорох бархатного плаща, как дыхание ветра, как трепет травы на ветру, но был громче набатного колокола и ужаснее, чем день расплаты.

Влад хотел убежать, но ноги отказались повиноваться и, вопреки воле хозяина, сами сделали шаг к незнакомцу.

Толстовка Влада моментально взмокла от выступившего на спине холодного пота. Он боялся так отчаянно, что сердце замирало и колотилось где-то в желудке, так, что сводило горло и леденели руки, однако шел, словно загипнотизированный кролик к удаву.

– Загляни мне в глаза!

Мальчик попытался зажмуриться, но не смог. Мрачный взгляд незнакомца притягивал магнитом.

Человек в плаще расхохотался и одним движением откинул с лица капюшон. Теперь Влад точно видел, что никакого лица там нет. Только сгусток тьмы и еще более глубокие, чем сама тьма, бездонные провалы вместо глаз. Они тянули к себе, вытягивая душу.

Влад почувствовал острую, непереносимую боль. Его страхи словно поднялись из глубин памяти и ожили, обступая со всех сторон, удивительно живые и более настоящие, чем обыденный мир. Они были здесь все – от самых ранних, детских, когда мама выходила из комнаты, и он точно знал, что под кроватью скрывается жаждущее крови клыкастое чудовище, до последних, самым сильным из которых был кошмар стать некрасивым, обычным и никому не нужным. Он чувствовал себя ребенком, брошенным в темноте.

– Добро пожаловать в твой персональный ад! – услышал мальчик, и все завертелось перед его глазами…»

– Господи, что же я такое написала?! – воскликнула Сашка, глядя на ровные строчки в тетради.

Она взялась за лист, чтобы вырвать его и разорвать на мелкие клочки, но вдруг отчего-то стало жаль написанного. Там была пара хороших, на Сашин взгляд, сравнений.

– Совершенно не обязательно уничтожать рассказ, – произнесла она вслух, кладя тетрадку обратно на прикроватную тумбу. – Реальность – одно, а художественный вымысел – совсем другое, и они никак не пересекаются, так что беспокоиться не о чем… Все хорошо, – зачем-то добавила она.

Глава 4. Знак всемогущества

А наутро Саша узнала, что Влад исчез. Просто не вернулся домой. Его мама опросила весь поселок, но тщетно – мальчик словно в воду канул.

Саше показалось, будто она спит. Те записи были игрой. Ничего серьезного, просто еще одно совпадение. Ведь с мужем молочницы ничего не случилось… или случилось, а она просто не знает?.. Как бы половчее расспросить тетю Зину – так, чтобы она ни о чем не догадалась?..

Саша сама вызвалась сходить за молоком. Тетя Люда долго не отпускала ее, обеспокоенная исчезновением Влада.

– А если его поймал или убил маньяк? – спрашивала она, вызывая новый приступ горьких рыданий у опечаленной Светки.

Нос у двоюродной сестры покраснел и хлюпал, на корню подрывая величественный королевский образ.

«Из принцесс прямиком в лягушки», – подумала Сашка, мимоходом удивляясь, что в такой ситуации, оказывается, способна на иронию.

– Но сейчас день, и я не буду уходить далеко. Только туда и обратно, – пообещала девочка.

И тетя, удивленная внезапно вспыхнувшей страстью племянницы к молочным продуктам, согласилась.

Девочка быстро добралась до дома тети Зины и, зайдя в калитку, окликнула хозяйку. Никто не отозвался, и Саша решила обойти дом, чтобы посмотреть, нет ли ее в хозяйственном дворе. Девочка прошла за дом, игнорируя разбегающихся у нее из-под ног куриц, и увидела во дворе лишь пару коз.

И тут произошло нечто необычайное. Длинношерстная коза Дуся жалобно заблеяла и, дрожа, забилась в дальний угол, к сараю. Козел Кузя повел себя по-другому. Он вдруг дико и утробно мекнул – Саша никогда в жизни не слышала подобного звука – и, грозно наклонив рогатую голову, попер прямо на нее.

Со спятившим козлом, как известно, шутки плохи, и Саша, громко завизжав, бросилась к ближайшей яблоне и мгновенно, откуда только сноровка взялась, взобралась на нее. Но козел и не думал останавливаться. Должно быть, в невеликих мозгах что-то переклинило. Он опять издал тот же ужасный, бьющий по ушам звук и с разбега налетел рогами на яблоню. Дерево покачнулось, и Саше пришлось изо всех сил вцепиться в ствол, чтобы не рухнуть вниз, на рога обезумевшего животного.

Кузя отступил, но тут же бросился снова, кажется, намереваясь свалить дерево. Яблоня качалась и трещала. Саша никогда и не подозревала, что обыкновенный козел может обладать такой силой и яростью.

– Хороший козлик, – попыталась она задобрить животное.

Но от звука ее голоса Кузя, похоже, взбесился еще больше. Он обрушивал на дерево удар за ударом. Саша уже видела перед собой газетный некролог, сообщающий о самой нелепой смерти века: «Только у нас в поселке Осинки бешеные козлы убивают не в меру глупых девочек!» Помощь пришла как раз вовремя. Явилась она в лице тети Зины.

– Что же здесь такое, Матерь Божья, делается! – воскликнула тетя Зина, всплеснув руками и рассыпав по земле корм для кур, который несла на задний двор.

– Помогите! – закричала ей с яблони Саша, вновь обретая уже ускользавшую от нее надежду.

– Сейчас-сейчас, – пробормотала хозяйка, пытаясь ухватить своего питомца за рога.

Кузя истошно мекал и не давался. Саша с дерева наблюдала за неравной схваткой, предпочитая выступать в роли зрителя. В конце концов тетя Зина вышла победителем. Растрепанная и красная, она ухватила козла за рога и потащила на задний двор, где привязала за сараем.

– Слезай, – велела она Саше, вытирая рукавом выступивший на лбу пот. – Ну, рассказывай, разбойница, зачем животину дразнила?

Саша на негнущихся ногах неуклюже сползла с дерева. От пережитого страха ее знобило.

– Я не дразнила, – попыталась оправдаться она, но тетя Зина, разумеется, ее не слушала.

– Кузька у меня, конечно, не сахар, но чтоб такое… Вот дети пошли! Сами дразнят, а владелец потом, ежели что, виноватый выходит. Мол, недоглядел. Доглядишь тут за всем! – хозяйка, ворча под нос, пошла к дому и только на пороге оглянулась на Сашу: – Ну, зачем пожаловала? За молоком? Заходи уж, сейчас налью.

Девочка кивнула и вошла в дом. От пережитого она едва не забыла о главной цели своего визита, но опомнилась, увидев висящий на гвозде замызганный ватник, явно принадлежащий дяде Валере. Из его кармана сиротливо торчали огромный ржавый гаечный ключ и горлышко пустой бутылки.

– А дядя Валера где? – спросила она, пока тетя Зина процеживала молоко.

– Так кто ж его, ирода, знает, – отмахнулась та. – Второй день нет. По всему видать, в запой ушел. Неделю может дома не появиться. И как его земля, окаянного, носит! Как его глаза бесстыжие на свет белый глядят! – привычно зачастила та. – Чтоб он сдох, алкаш проклятущий!

Саша поежилась и поспешила расплатиться и уйти, прижимая к себе большую банку.

Дело только еще больше запуталось. Теперь неясно, пропал дядя Валера или ушел в длительный запой, как с ним бывало не раз. Шансы, как говорится, пятьдесят на пятьдесят. В общем, никаких доказательств, что тетрадка работает.

«Надо попробовать написать что-нибудь еще. Ну, чтобы исключить всякую возможность совпадения…» – думала Саша по дороге домой.

Вот сосед с семьей, приехавший, как и она, из Москвы. Они прибыли только вчера, вряд ли он соберется быстро уехать. Можно проверить, скажем, на нем. Или на соседке с другой стороны – мерзкой, крикливой старухе. Если с ней что-нибудь и вправду случится, никто жалеть не станет…

Саша внимательно оглядывала дома, мимо которых проходила. Она выбирала.

– М-мяу!

Серо-полосатая кошка появилась внезапно. Она прыгнула прямо на Сашу, выставив когти и агрессивно вздыбив шерсть.

– Брысь! – девочка отбросила ее так, что кошка отлетела прочь, но тут же устрашающе зашипела и вновь двинулась к Саше.

– Вот денек! – пробормотала девочка, отходя от наступающей бестии. – Они что, сговорились, что ли?..

Ей приходилось читать роман Дафны дю Морье про взбесившихся птиц, которые нападали на людей, но раньше она ни с чем подобным не встречалась, считала все это выдумками писательницы, и вот теперь… Сначала козел, теперь кошка.

Не желая связываться с хвостатой агрессоршей – мало ли, вдруг у нее бешенство – чего на людей бросается? – Саша перескочила через проходящую по краю дороги канаву и с любопытством принялась ждать, как поведет себя кошка.

Но та, очевидно, решила, что поле битвы осталось за ней, и не стала преследовать врага.

– М-мяу! – повторила кошка, на этот раз торжествующе, и, задрав хвост трубой, торжественно прошествовала по дороге.

«Просто день четвероногого друга какой-то», – решила Саша и пошла дальше.

Когда девочка вернулась домой, там по-прежнему говорили о Владе. Саша на минуту остановилась в коридоре, прислушиваясь к доносившемуся из гостиной разговору.

– Я знаю, с ним случилось что-то ужасное! – взволнованно говорила Света, не забывая время от времени громко всхлипывать.

– Не настраивай себя на плохое, – изо всех сил утешала ее тетя Люда. – Возможно, Влад просто поехал куда-то с друзьями и… забыл предупредить родителей. Так что все еще…

– Нет! – трагическим голосом прервала ее Света. – Я звонила ему, а там говорят: «Абонент недоступен»! – и снова рыдания.

«И точно, Влад вполне мог укатить куда-нибудь, – подумала Саша. – Он наверняка так и сделал. Сидит сейчас где-нибудь с друзьями и смеется…»

Она вспомнила его улыбку и отчего-то расстроилась.

«Я здесь вообще ни при чем», – резюмировала девочка, ставя на стол банку с молоком.

В комнате Саша первым делом взглянула на тетрадь. Та лежала на тумбочке, словно приглашая немедленно взять и написать что-нибудь. Ее было видно буквально из каждого угла. Даже если встать за шкаф. Тетрадь так и просилась в руки.

– Нет, – сказала Саша, – ни за что. Хватит экспериментов. Лучше займусь чем-нибудь полезным. Например, пришью к куртке отлетевшую пуговицу.

Она сходила за швейными принадлежностями, села на кровать и взялась за работу. Однако дело не шло. Саша только исколола все пальцы, потому что взгляд неумолимо возвращался к тетради.

«Наваждение какое-то, – подумала Саша. – Вот не поддамся – и все!» – и взяла тетрадку.

Обложка казалась чуть теплой на ощупь. С тетрадкой в руках девочка чувствовала себя уверенней.

– Я никому ни делаю зла. Я просто проверяю, – она уже не замечала, что говорит вслух. – Научный эксперимент, между прочим, очень важное и ответственное дело…

Она раскрыла тетрадь и помедлила… что бы написать?.. Внезапно ей пришло в голову, что проверить работу тетради можно на чем-то безобидном. Что случится, если написать, скажем, что в их саду выросли розы?..

Саша схватила ручку и взялась за дело.

«В саду, у самой ограды, выросли розы…» —

вывела она неуверенно и опять задумалась: выходило как-то оборванно и некрасиво.

«Они были алые, как кровь, с ароматом сладостней греха и опасней смертельного яда…» —

ручка бежала по бумаге будто сама по себе.

«Этим вечером баба Поля вышла на крыльцо, как всегда, коршуном оглядела свои владения, и тут ее обоняния достиг дивный аромат. Словно завороженная, она сделала шаг… второй… третий и, сама не замечая, подошла к розовому кусту.

Она не отрываясь смотрела на плотно сжатые, покрытые круглыми капельками росы бутоны… Такие же розы когда-то подарил ей жених – в то время она была еще юной. Он подарил ей колючие розы на их свадьбу, и один из шипов впился в ее руку так, что на белой перчатке выступила красная капелька крови. Точь-в-точь такого же цвета, как полураспустившиеся бутоны. Ее мама, а в то время она еще была жива, тихонько перекрестилась, видя в этом плохой знак: красное на белом – не к добру. Так и случилось. Муж скоро бросил Полю и ушел к ее лучшей подруге, а она потихоньку научилась жить одна, год от года старея, гоняя детей, обрывавших в саду сочную ежевику – большую редкость в этих краях…

Баба Поля смотрела на кроваво-алые розы, и ей казалось, что их шипы вонзаются прямиком в ее сердце, принося ужасную боль. Она видела свой дом, развалившийся вскоре после ее смерти, и опустошенные, втоптанные в землю кусты, и равнодушный голос соседской девчонки: «Жаль, ежевика вся перевелась. А раньше хорошая была. Особенно сладкая, когда ее прямо под носом у злой бабки стянуть удавалось!»

– Что же, и вправду смертушка пришла? – прошамкала старуха, поднимая глаза от молодых, свежих бутонов.

Да, это была именно смерть. Ее взгляд баба Поля узнала сразу. Смерть смотрела на нее провалами глаз из-под надвинутого на лоб черного капюшона. И, глядя в эти завораживающие глаза, баба Поля поняла, что самое худшее только начинается…»

Саша и не собиралась писать всего этого. Она хотела написать о розах. Только о розах – и все, и баба Поля здесь вовсе ни при чем. Наверное, всплыла сама по себе в памяти потому, что сегодня Саша вспоминала, как старуха гоняла их от своих ягод.

Вот и не пришлось выбирать. Она и не выбирала – она просто рука судьбы, а можно ли обвинить в чем-нибудь руку? Рука сама не ведает, что творит. И вообще странная история придумалась. Ну при чем здесь жених, кровавое пятно на белой перчатке и обрушившийся старый дом? Совершенно ни при чем. И никаких роз в саду нет. Можно даже не проверять.

Тем не менее Саша с замирающим сердцем вышла на крыльцо и огляделась: сад как сад, ничего нового. Девочка с облегчением вздохнула: надо же – опять сама себя напугала!

Она вернулась в дом, столкнувшись в коридоре со Светкой. Та посмотрела злыми заплаканными глазами, но ничего не сказала.

День прошел бесполезно и скучно, а на следующее утро Саша, выйдя в сад, не удержалась от крика: у ограды росли роскошные алые розы (в октябре-то!). Их блестящие, упругие лепестки были раскрыты навстречу солнцу, а на гладких темно-зеленых листьях, словно капли росы, сверкали темно-бордовые брызги. Саша не хотела знать, что это. Она вообще ничего не хотела знать.

Девочка бросилась в соседний двор и изо всех сил заколотила в дверь:

– Баба Поля, откройте! Откройте!

Тишина.

– Это совпадение. Я не верю, – прошептала Саша.

Она вернулась в дом. Было тихо. Тетя Люда и вставшая непривычно рано Светка куда-то ушли.

Девочка села на кровать и закрыла глаза. Хорошо бы все это происходило во сне: сейчас она проснулась бы и поняла, что ничего не было.

Внизу хлопнула входная дверь.

– Саша! Ты дома? – послышался с первого этажа голос тети Люды.

Откликаться не хотелось, но все же пришлось спуститься в гостиную.

Первое, что бросилось в глаза, это то, что Света, против обыкновения, не была накрашена. На Сашу она даже не смотрела. Села в угол дивана и тихо сидела. Тетя Люда, напротив, взволнованно ходила по комнате.

– Знаешь, Сашенька, мы были у Владиковой мамы. Никто не понимает, что происходит. Мальчик пропал – будто с концами. Обзвонили его друзей – безрезультатно. Никто его не видел, никто не знает, что с ним.

Саша молчала. Не говорить же, что Влада, скорее всего, унес Хозяин кошмаров? Все равно ей никто не поверит, а еще примут за опасную больную или сумасшедшую… Это ей надо?.. А если поверят?.. Тогда получится, что в смерти Влада и еще в нескольких смертях виновна она, Саша. Что ей теперь, в тюрьму идти?.. Все пока слишком неявно, слишком загадочно, у нее самой нет ответов на все вопросы – зачем же говорить об этом взрослым. Если хорошо подумать, им нельзя рассказывать о тетрадке. Лучше оставить ее у себя. На всякий случай. Мало ли что может случиться, если выпустить ее в мир. Кто-нибудь обязательно узнает о ее силе и обратит ее во зло. А сама Саша будет надежным хранителем и больше не допустит никаких происшествий. Что, собственно, волноваться? Теперь она возьмет все под контроль, странные случаи прекратятся, вскоре о них забудут, все станет как прежде. Как хорошо, что она все так здорово придумала!

Саша с облегчением улыбнулась.

– И что думают по поводу исчезновения Влада? – спросила она равнодушным голосом.

– Влад и Света видели в поселке незнакомого человека. Возможно, к нам и вправду проник преступник. Так что придется принять меры. Сегодня же позвоню твоим родителям, думаю, остаток каникул тебе лучше провести дома.

Днем раньше Саша обрадовалась бы такому предложению, но сейчас ей вовсе не хотелось уезжать. В Осинках стало интересно.

Конечно, она не собиралась сидеть целый день дома взаперти рядом с бедной расстроенной Светочкой, что бы об этом ни думала тетя. Гораздо интересней пройтись по улицам, посмотреть, что творится.

Саша даже не стала спрашивать разрешения на прогулку – она бы его не получила, – но, воспользовавшись благоприятным моментом, схватила куртку и сапоги и тихо выскользнула за дверь.

В поселке и вправду царила суматоха. Приезжала милиция, люди собирались группками, бурно обсуждая, что же происходит.

Проходя мимо недавно построенного дома, красиво облицованного разноцветной плиткой, Саша увидела маленького мальчика в ярко-оранжевой куртке. Он увлеченно возился в куче песка, оставшейся после строительства, но, увидев Сашу, отчего-то испугался и захныкал.

«Дети, – с презрением подумала девочка, проходя мимо, – они всегда такие капризные и бестолковые!»

У озера было хорошо. Так хорошо, как ни в каком другом месте. Темная гладь воды не была тронута рябью и казалась застывшей, словно замерзшей. А прямо над озером, на холме, возвышался замок. Сегодня он не выглядел страшным. Напротив, и озеро, и замок, и мрачное небо подходили друг другу как нельзя лучше. Все было на своем месте, и казалось, что так они и стояли тысячи лет – вечные и торжественные в своей неподвижности. Деревья, росшие по берегу, буквально за одну ночь потеряли листья и сейчас стояли, раскинув в стороны корявые руки-сучья, словно в безмолвном приветствии. Саше показалось, что это солдаты, выстроившиеся на парад перед своим генералом. Перед ней.

Вокруг было тихо. Саша села на бревно, глядя на застывшую тяжелую воду. Это будет только ее место. Ее – и ничье больше. Где-то в небе послышались гортанные крики. Девочка подняла голову и увидела, как какие-то птицы кружат вокруг озера и замка, избегая подлетать близко. Они сделали несколько кругов, оглашая воздух тревожными криками, и улетели прочь, так и не приземлившись. Саша заметила, что на деревьях, растущих по берегу озера, нет ни единой птицы. Разумеется, это только к лучшему. Чем меньше вокруг гомона и суеты, тем лучше.

Она сидела на берегу, позабыв и о тете, и о Светке. Она бы могла сидеть здесь долго, возможно, целую вечность. Однако, кажется, у нее было какое-то дело… Нужно идти.

Уходить от озера не хотелось, но надо. Для чего, Саша пока и сама не знала, но чувствовала, что все вскоре разъяснится. Судьба сама ведет ее.

Девочка встала, отряхнула курточку и пошла к дороге.

Глава 5. И пришла тьма…

– Девочка! Ты же у Зеленовских живешь?

Саше не хотелось откликаться, но, кажется, мимо бабок просто так не проскочишь.

– Да, тетя Люда – сестра моей матери, – объяснила она, надеясь отделаться от любопытных старух малой кровью.

Две сидящие на скамейке бабки, составлявшие прекрасную пару – одна полная, массивная, вторая худая, маленькая, – дружно закивали головами.

– И как у вас? Все в порядке? – снова задала вопрос дородная бабка – та, что окликнула Сашу.

– Конечно, в порядке, а что?

Саша смотрела на них с тайным торжеством: они не могут ничего знать о ней, они даже не догадываются о тетрадке, а в то же время только от нее зависит, увидит ли рассвет любая из них! Только от нее! Девочке показалось, будто она стала выше ростом. Как приятно осознавать, что можешь больше, чем другие. Что тебе дана тайная власть, а ведь не зря дана! Значит, ты, а никто иной, достоин ее!

– Ох, нехорошие дела творятся, – покачала головой бабка. – Сначала мальчик пропал, потом молочница-то Зинка узнала, что ее мужик у приятелей своих не объявлялся. Он и до этого в запой уходил, бывало, неделями, ирод, водку пьянствовал, вот Зинка дурного и не думала. А тут пришел к ней Валеркин приятель, такой же, как он, алкаш, тогда-то и выяснилось, что его нигде уже два дня не видели. Думали, значит, что он по пьяни в озеро свалился и утоп, послали туда двоих с баграми… Это палки такие с крюком на конце, – пояснила старуха, видя, что Сашка слушает ее внимательно. – Ну значится, пошли туда двое, а вернулся только один и вроде как умом после этого повредился.

– Иван у нас, почитай, с самого первого дня, как поселок отстроили, работает, – добавила сухонькая бабка, не желая, чтобы лавры рассказчицы достались целиком ее подруге. – Такой положительный, непьющий. Ни грамма никогда в рот не возьмет! Даже по праздникам ни-ни! Так вот, вернулся не в себе, говорит, будто его товарища что-то на дно озера утащило.

– Сам едва вырвался. Кто-то за ним до самого дома гнался, – снова вступила в диалог первая рассказчица.

– Ну не заливай, Татьяна, – покачала головой вторая, – вовсе не до дома. Где-то на полпути назад повернул.

– А я говорю: до самого! – притопнула ногой старуха. – Я собственными ушами слышала, как Иван рассказывал! Ох, и страху-то натерпелась!

– Ты бы уши-то почаще мыла, – ехидно возразила вторая бабка, – тогда и слышать лучше будешь, а то туда же: что недослышит – придумает!

– Это я придумываю?! – бабка, которую называли Татьяной, встала с лавки и, казалось, вот-вот была готова вцепиться в седые патлы обидчицы. – Это я уши плохо мою?! Да у вас… Да в вашем доме бордель настоящий! Я как вошла, аж испугалась: все вокруг понакидано, посуда в раковине не помыта, а ты говоришь, будто я уши не мою!

Саша потихоньку отступила. Как говорится: двое дерутся – третий не мешай, только хуже выйдет.

– Бабоньки! – вдруг послышался от дороги визгливый женский голос. – А Поля-то наша пропала!

– Как пропала?! – обе старухи разом забыли о своей ссоре и уставились на третью, разинув рты в ожидании новостей.

К ним, тяжело дыша, подошла еще одна бабка и опустилась на скамейку, потеснив своих подруг.

– Уморилась, пока бежала! – объяснила она, обмахиваясь рукой. – Я же с Полей сегодня чай попить договаривалась. Прихожу, стучу – никто не открывает. «Ну, – думаю, – задремала Поля, должно быть». Смотрю, а дверь не заперта. Вошла я в дом, а там – никого. Постель разобрана, занавески задернуты – и ни души!

– Так, может, она в сад вышла или у соседей где? – предположила баба Таня.

– Я ж и сад обошла, и у калитки дожидалась. Нет ее – будто сквозь землю провалилась. Да если бы Поля и ушла, разве бы она дверь открытой оставила? Ни в жизнь! – объявила старуха, и подруги, сраженные неумолимостью аргумента, дружно закивали головами.

– Так, может, ее чудище из озера утащило? – предложила свою версию сухонькая бабка.

– С чего бы чудищу за Полей гоняться? Будто оно других не найдет, – не согласилась первая старуха.

– Тебе это оно само сказало?..

Саша уже представляла, что начнется дальше, поэтому слушать не стала, а пошла к дому. Она ничего не понимала. Если имена мужа тети Зины, Влада и бабы Поли были записаны в ее тетрадке, то что же произошло с напарником Ивана? Вправду ли он исчез в водах озера, когда они пытались найти там тело дяди Валеры? Не может быть! Она о нем ничего не знала!

«Вот и хорошо, – шепнул внутренний голос, – видишь же, ты не виновата. Мало ли какие бывают совпадения».

Но в глубине души девочка понимала, что лжет себе.

Она вернулась домой. Тети Люды и Светки опять не было. Может быть, они пошли искать ее, а может, посмотреть, что случилось с соседкой. В любом случае их отсутствие только на пользу.

С этим делом пора заканчивать. Поиграла – и будет.

Девочка, не снимая сапог, поднялась наверх по лестнице и остановилась в дверях своей комнаты.

На тумбочке по-прежнему лежала знакомая тетрадь… Саша опустилась на пол у двери и оттуда смотрела на нее, как на затаившуюся ядовитую змею.

– Я сожгу тебя, – пообещала девочка, не отводя взгляда от черной тетрадки, – и ты никогда больше не сможешь никому навредить.

Она медленно встала и подошла к тумбочке. Идти было тяжело, словно приходилось преодолевать сопротивление воздуха. Саша взяла тетрадку в руки. Она была теплой и словно бы живой. Сжечь ее – все равно что убить беззащитного младенца… Нет, лучше спрятать так, чтобы никто не нашел. Это действительно прекрасный выход.

Довольная, что она все хорошо придумала, Саша вышла во двор и огляделась в поисках наилучшего места. У тети Люды был не очень большой, зато вполне уютный двухэтажный дом. Перед ним располагался палисадник, где обычно росли незамысловатые цветы типа георгинов и пионов, территория за домом больше всего напоминала кусочек парка или леса. Плюсом благоустроенных дач в поселке являлось наличие центрального водоснабжения и отсутствие необходимости в подсобных помещениях – если, конечно, хозяева не предпочитали возиться с землей и разводить собственный огород. Тетя Люда огородничать не любила, поэтому участок служил исключительно зоной отдыха, большую его часть занимали высокие стройные сосны, приятно пахнущие смолой и хвоей.

В дальнем конце сада на небольшом солнечном пятачке росли кусты крыжовника и малины. Там девочка и решила спрятать тетрадку. Лопаты под рукой не оказалось, так что пришлось обойтись небольшой дощечкой. Копать было трудно, но Саша справилась. Вскоре небольшая ямка оказалась готова. Саша положила в нее тетрадку и присыпала землей. Все это время ей было очень неуютно, казалось, она хоронит кого-то живого.

– Покойся с миром, – сказала она, разравнивая землю над импровизированной могилкой.

Ну все, теперь можно обо всем забыть. Да, собственно, ничего и не было. Ряд неприятных совпадений… В любом случае все закончилось, можно вздохнуть спокойно.

Саша вернулась в дом, налила чая, щедро сыпанула в кружку замороженной черной смородины, сделала глоток… Смутное беспокойство не оставляло ее. Что-то неправильно. Она поступила неправильно, оставив тетрадку без присмотра. Тетрадке нужен хозяин. Мало ли что случится, а вдруг ее кто-нибудь найдет?..

Оставив на столе недопитый чай, девочка бегом бросилась в сад. И вовремя.

У растерявших почти все листья кустов стояла Света. В руках у нее была заветная черная тетрадь. На шум Сашиных шагов сестрица обернулась, и лицо ее исказилось гримасой лютой ненависти.

– Ты! Это все ты! – закричала она. – Я знала! Я следила за тобой!

Саша вдохнула, пытаясь взять себя в руки.

– Света, – произнесла девочка медленно и нарочито спокойно, – я не понимаю, в чем ты меня обвиняешь.

– В чем?! Ха-ха! Я все прочитала! Нечего отпираться! Это ты! Ты убила Влада! – она поперхнулась рыданиями.

– Ты что, дура? – Саша сделала осторожный шаг по направлению к двоюродной сестре. – Ну как, по-твоему, я могла его убить?.. – еще один шаг…

– Я все прочитала! Ты написала про смерть Влада и про смерть бабы Поли – и они пропали! Оба!

– Неужели ты веришь в сказки? Ну и кто из нас после этого маленький?..

Еще совсем немного. Дальше нужно действовать быстро – и все будет в полном порядке.

Света немного попятилась, но Саша видела, что пространства для маневров у той нет – за спиной колючие кусты. Двоюродная сестра заняла стратегически неправильную позицию. Тем лучше.

– Это просто игра. Ничего серьезного. Отдай, пожалуйста, тетрадку, – попросила Саша, протягивая руку.

У Светки оставался последний шанс решить дело мирным путем, но она как была, так и осталась дурой и, вместо того, чтобы отдать тетрадку, отступила еще на полшага и упрямо помотала головой.

– Ну ладно… Не хочешь – как хочешь. Не очень-то она мне и нужна. Ты ошиблась, – сказала Саша и внезапно, одним прыжком преодолев разделяющее их расстояние, изо всей силы толкнула Светку в грудь, одновременно вырвав у нее другой рукой тетрадку.

Двоюродная сестра закричала и упала в колючие кусты, а Саша, бережно прижимая к сердцу отвоеванную добычу, побежала к дому.

Влетев в коридор, девочка захлопнула дверь и заперла ее на оба замка. Теперь можно немного отдышаться, но времени все равно мало. Ябеда-Светка наверняка побежит и расскажет все маме. Вряд ли тетя Люда поверит ей, однако неприятности у Саши будут. Лучше без них… А Светка… она сама напросилась. Нечего лезть не в свое дело! Следила она за ней – надо же! А еще берет без спроса чужие вещи – то, что ей не принадлежит и никогда принадлежать не будет!

Это судьба, догадалась Саша, а против судьбы не попрешь. Она не судья, она никого не осуждает, решает не она, а случай. Ну кто просил Светку лезть не в свое дело?..

Смирившись, Саша сбегала за ручкой. Уселась на пол, прислонившись спиной к входной двери, и принялась быстро писать. Ручка буквально скользила по бумаге – значит, Саша поняла волю судьбы правильно…

«В этот день тучи над Черным замком были особенно мрачными. Раньше Повелитель кошмаров мог покидать свое убежище только ночью, когда на землю опускалась его союзница тьма. Но теперь он накопил уже достаточно сил, чтобы не ждать ночи, а превратить в нее день.

Сначала из замка показались легкие струйки тьмы. Извиваясь, как щупальца гигантского осьминога, они расползались по земле все дальше и дальше. Затем тьма пошла в наступление, развернув свои войска по всем фронтам. Улицы, дома, люди… все оказывалось в ее власти..

И тогда Повелитель кошмаров вышел на охоту. Он с гордостью обозревал свои новые владения. От края до края, везде, куда только мог кинуть свой взор. Они принадлежали ему по праву древней ненависти».

Саша перевела дух. Сердце отчаянно билось в груди… Темно… за окном темно, как ночью, но она почему-то прекрасно видела каждую букву… Может быть, остановиться? Кажется, она и так зашла слишком далеко… Но рука ей уже не подчинялась.

«Света отерла кровь с расцарапанного лица. Острые колючки крыжовника оставили на коже глубокие отметины, ранки болезненно саднило. Ей было больно и страшно, но она знала, что терять время нельзя. Нужно немедленно найти маму. Она поможет. Если не она, то кто же?.. Здесь происходит что-то ужасное, и эту дуру нужно остановить. Иначе – беда…

Света заплакала и побежала по пустой улице. Она уже подбегала к дому Влада (наверняка мама там!), когда увидела наползающую мглу. Нужный ей дом почти полностью скрылся во мраке ночи. Девочка беспомощно огляделась. Поздно. Тьма уже была со всех сторон. Она победно наступала, и Света вдруг ясно поняла, что там таится смерть. Жестокая и беспощадная смерть, выпущенная на волю и начавшая свою кровавую жатву.

Она истошно закричала, но крик потонул в бархатном покрывале ночи.

– Загляни мне в глаза, – услышала Света тихий голос.

Пронизывающая боль… в теле не осталось ни кусочка, куда бы не добралась боль… И тьма. И холод. И ужас, обрушившийся на нее.

…За что?..»

Глава 6. Блуждающие во тьме

Поставив точку, Саша обессиленно повалилась на бок. Дышать было трудно, как будто воздух превратился в расплавленный свинец и обжигал легкие. Девочка чувствовала себя так, словно через нее пропустили электрический ток. Много-много киловатт электрического тока.

Она закрыла глаза, стараясь прийти в себя. Вдох. Еще вдох. Потихоньку… Через какое-то время стало немного лучше. И еще она ощущала себя как-то… по-другому, иначе, чем в последнее время. Словно нечто, к чему она уже привыкла, вдруг покинуло ее… Мысли и чувства возвращались постепенно, как будто она приходила в себя после гипноза, вырвавшись из-под власти управляющей ею силы. Наверное, так и было! Ведь не могла же она, Саша, по собственной воле сделать то, что сделала!.. А теперь, совершив все, что от нее хотели, получила свободу. Неужели силы зла использовали ее в своих целях? Неужели она позволила использовать себя?.. Саша вспоминала последние дни, словно страшный сон. Что с ней было?! Что же она наделала?! Душу охватило отчаяние.

В доме было по-прежнему темно и так тихо, словно разом выключили все звуки на свете. Девочка поднялась с пола и принялась нащупывать выключатель, чтобы зажечь свет. Щелчок, но лампочка не зажглась. Наверное, перегорела. А что, если проблемы с электричеством во всем поселке? Вон как за окном темно… и тихо…

Девочка нащупала в кармане мобильник, нажала на кнопку. Тишина… То ли он испорчен, то ли тьма, словно ватное одеяло, глушила все звуки.

Держа направление по стене, Саша дошла до гостиной. Свет не включался и там. К счастью, она вспомнила, что на электрокамине стояли свечи в резном подсвечнике. Хорошо, что тетя Люда любит красивую обстановку. Девочка на ощупь нашарила свечи, еще минут пять потратила на поиск спичек. Наконец свечи зажжены. Неяркий свет немного успокоил взбудораженные нервы. Просто не может быть, чтобы все оказалось так плохо. Выход обязательно найдется…

Она подошла к телефону, стоящему в гостиной. Сняла трубку. Все то же безмолвие. Девочка попробовала набрать номер. Гудков не было. Самый простой вариант – дозвониться хотя бы до родителей и позвать на помощь – отпадал. Придется делать все самой, полагаясь исключительно на себя.

«Тетя Люда и Света! Может, еще не поздно спасти их!» – мелькнула в голове мысль. Нельзя терять время. Они где-то там, во тьме. Саша обязательно найдет их и… попросит прощения.

Она осторожно двинулась к двери. Нервы напряжены до предела. Когда под ногами скрипнула половица, Саша чуть не выронила свечу.

– Что же я наделала! Мне непременно нужно все исправить, – бормотала она, открывая замки входной двери.

За порогом темно. Ужасающе страшно. Воздух казался застывшим, совершенно неподвижным. Может быть, время просто-напросто остановилось?!

Саша глубоко вдохнула и решительно шагнула в темно-серый сумрак. В этом новом мире привычные предметы, едва видные за пару шагов, казались бледными нереальными тенями. Мрак обволакивал девочку со всех сторон, давил на грудь, сплетал вокруг жесткий кокон. Даже свеча светила едва-едва, словно не решаясь вступить в противоборство с хозяйкой-тьмой. Надо идти вперед. Кто это затеял, тому и расхлебывать.

– Они были несправедливы ко мне. Они смеялись надо мной, – прошептала Саша, все еще надеясь оправдаться. Оправдываться было не перед кем. Только перед собой. Но сама-то она понимала, что ее обиду не сравнить с гибелью целого поселка. Она вспомнила, как приятно было ощущать себя сильной, и ей стало стыдно.

Она совершила много ужасных дел, но ничего, все еще можно исправить! Хорошо, что Саша вовремя опомнилась.

– Эй! Кто-нибудь здесь есть? – позвала девочка и удивилась, как слабо прозвучал ее голос – тихо и глухо, словно с другой планеты.

Ей никто не ответил. Похоже, тьма еще глушила звуки. Наверное, здесь можно блуждать тысячу лет – заблудившись и потеряв дорогу. И никто никогда не найдет тебя…

В воздухе пахло тиной и чем-то противно-сладковатым. Девочку замутило. Как же трудно идти через тьму! Наверное, вся она состоит из каких-то особо ядовитых паров…

– Эй! Кто-нибудь меня слышит? – снова позвала Саша.

И вдруг что-то большое вынырнуло из мглы и схватило девочку в охапку, едва не погасив свечу.

– Саша! Саша! Это ты? – услышала девочка знакомый взволнованный голос.

– Я вас искала. Как хорошо, что вы нашлись, – сказала она, освещая лицо тети Люды.

Боже мой! Саша еще никогда не видела, чтобы у тети было такое лицо. Ее глаза были расширены, и в них, как вода в озере, стоял леденящий ужас, волосы растрепались, свисая прядями, и были покрыты изморозью… Постойте, откуда в начале октября изморозь? Но тогда белые пряди – это седина! Та, которой не было еще сегодня с утра.

– Я видела! Я его видела! – заговорила тетя, глядя на девочку совершенно безумными глазами. – Мы все умрем! Он заберет нас всех. Он пришел за нами, чтобы наказать нас за грехи!

Она в голос зарыдала.

Саша стояла рядом с ней и не знала, что делать. Это так страшно, когда плачет взрослый! Взрослые не могут плакать – они сильные и всегда знают, что нужно делать…

– Он забрал Анну Петровну, мать Влада! – снова заговорила тетя Люда. – Прямо на моих глазах! Пришел – и забрал!

Саша похолодела.

– К-кто – он? – произнесла она, запинаясь. Втайне девочка еще надеялась найти происходящему какое-то другое объяснение. Например, все в Осинках дружно сошли с ума, или поселок захватили инопланетяне, или чокнутые ученые ставят над ними какие-то психологические эксперименты… Ведь такое, судя по фильмам, иногда случается. Может быть, все произошло само собой, и написанное Сашей в тетрадке не имеет никакого значения?

– Я не знаю! – плечи тети Люды тряслись. Она закрыла лицо руками и принялась – медленно и страшно – раскачиваться из стороны в сторону. – Он – создание тьмы. Нет, он сам тьма. Он кошмар! Он Повелитель кошмаров!

– Повелитель страны кошмаров в темном плаще и с глазами чернее самой темной ночи… – медленно произнесла Сашка.

– Это он! Ты его видела! Скажи! – Тетя взглянула на нее из-под растопыренных пальцев. – Нет, не говори! Я боюсь тебя!

Женщина отступила. Ее тело сотрясала крупная дрожь.

– Тетя! – отчаянно закричала Сашка и сделала к ней шаг.

– Не подходи! – взвизгнула та. – Ты такая же, как и он! Не подходи!

Слезы выступили на глазах у Саши. Неужели это правда, и теперь все узнают, что это она выпустила на волю древний ужас? Она, и никто другой, виновна в том, что происходит!

– Тетя!

Тетя бросилась бежать прочь, но убежала недалеко. Саша видела, как путь той преградила внезапно возникшая из мрака фигура.

Он был в точности такой, как она и представляла. Высокий – выше обычного человека – и ужасающе страшный. От одного его вида кровь холодела в жилах.

Девочка замерла. Она словно очутилась в одном из своих самых страшных снов. Меж тем тетя громко и надрывно закричала – ее голос ножом полоснул по сердцу так, что Саше стало физически больно – и… исчезла. Словно ее и не было.

А темная, закутанная в плащ фигура двинулась к девочке. Совершенно бесшумно и пугающе медленно. Повелителю кошмаров не нужно спешить, в его распоряжении целая вечность.

«Как глупо все вышло», – мелькнуло в голове у Саши. Она была твердо уверена, что это конец. Он заберет ее душу так же, как забирал души тех, кого девочка отдала ему… Он унесет ее в страну кошмаров, где царит вечная тьма и никогда не сверкнет даже самый тоненький лучик надежды.

Повелитель кошмаров остановился прямо напротив нее, и девочка, замирая, взглянула в темные провалы глаз…

Время растянулось. Если бы сейчас с ветки упала капля, она падала бы нереально долго. Может быть, сто лет, а может, целую вечность…

Они стояли друг напротив друга – древний жнец ужасов и девочка, которой едва исполнилось тринадцать лет. Одни во всей Вселенной, словно в последний судный час.

И вдруг он отвернулся и скрылся во мраке.

Саша осталась одна. Он не тронул ее. Но почему? Почему?!

Она в изнеможении опустилась на дорогу. Свеча в руке ярко вспыхнула и погасла.

– Мяу!

Что-то мягкое и теплое потерлось о ее ногу. Кошка. Откуда здесь кошка? Саша судорожно зашарила в кармане в поисках спичек. Так, есть. Резкий звук чиркнувшей спички – и свеча снова зажжена.

Перед ней стояла серо-полосатая кошка. Саша, кажется, уже видела ее. Когда-то давно, в другой жизни.

– Ты откуда взялась? – девочка погладила пушистое тельце, и кошка выгнулась и заурчала.

– Ты не знаешь, что я наделала…

Кошачьи глаза, светящиеся в темноте, взглянули так, что Саше подумалось, что все она знает, а чего не знает, о том догадывается.

И тут Саша заплакала. Слезы безостановочно катились из ее глаз, но, как ни странно, ей становилось легче, как будто вместе с ними уходило то дурное и страшное, что скрывалось внутри ее. Слезы приносили облегчение, а кошка ходила вокруг, мурлыкала и время от времени лизала руки шершавым горячим язычком.

Наплакавшись, Саша прижала к себе пушистого зверька и долго сидела так прямо на дороге.

Наконец кошка забеспокоилась, тревожно мяукнула, одним ловким движением выскользнула из рук девочки и, остановившись перед ней, снова мяукнула: мол, чего сидишь, пойдем.

– Да, – сказала ей Саша, – нам действительно нужно идти. Мы еще сможем все исправить, правда? Мы перепишем гадкие страницы и сделаем все хорошо и правильно.

Она поднялась на ноги и вслед за кошкой пошла через тьму. Кошка словно вела ее, и вскоре во мраке проступили знакомые очертания калитки.

– Мы все поправим, все будет хорошо, – пообещала Саша то ли своей четвероногой спутнице, то ли самой себе.

Они миновали калитку и вошли в дом. У двери по-прежнему лежала оброненная Сашей тетрадка.

Девочка подняла ее, но тут вспомнила, что до сих пор не отблагодарила своего проводника. Кто знает, нашла бы она без кошки в темноте свой дом…

– Кс-кс, пойдем, у меня молоко есть, – позвала Саша.

Кошка опять поняла ее и, не роняя чувства собственного достоинства, направилась на кухню. Девочка уже догадывалась, что познакомилась с очень умной кошкой, возможно, ей вообще не нужны слова.

Открыв холодильник, Саша достала банку с молоком, вытащила из сушилки блюдечко и налила его до краев.

Кошка так же чинно приблизилась к угощению, обнюхала его, лизнула Сашину руку и принялась с аппетитом лакать. Судя по тому, как быстро показалось дно блюдечка, она была очень голодна, и девочка в очередной раз удивилась ее терпению и воистину королевским манерам.

Гостья опустошила три полных блюдца молока, после чего тщательно вылизала шерстку и довольно мяукнула.

Саша смотрела на нее с улыбкой. Теперь она с трудом могла поверить, что эта самая кошка шипела и бросалась на нее.

– Как тебя зовут? – спросила Саша, вспомнив, что они так и не познакомились толком.

– Ми-ау, – представилась кошка.

– А ты, Ми-ау, побудешь со мной? Ты не бросишь меня, правда?

Кошка согласно мяукнула и потерлась о Сашину ногу.

Как хорошо, что она теперь не одна. Вдвоем не так страшно, даже если рядом с тобой всего лишь кошка…

– Спасибо, Ми-ау, ты настоящий друг, – кивнула Саша и тут же посерьезнела. – Пора заняться делом. Будь рядом, а то я боюсь.

Она действительно очень боялась. Каждый раз, когда она брала в руки тетрадку, обязательно происходило что-то плохое. Вот тогда, когда Саша хотела написать о розах – о розах и только, – что вышло? Правильно, ничего хорошего. Но кто знает, возможно, все сложится иначе, если рядом будет надежный друг.

Девочка на миг зажмурилась и решительно открыла тетрадку. Поставив на кухонный стол свечу, она взяла ручку и, немного подумав, принялась писать:

«Тьма отступила. Ушла, как будто ее и не было, и над поселком снова засияло солнце».

Саша отложила ручку и выжидающе посмотрела в окно. Ночь не проходила, было так же темно.

«Мрачные тучи развеялись без следа. Наступил ясный день, и все исчезнувшие люди вернулись в Осинки».

Ничего не изменилось.

«ПОЖАЛУЙСТА, Я ОЧЕНЬ-ОЧЕНЬ ХОЧУ, ЧТОБЫ ЭТОГО КОШМАРА НИКОГДА НЕ БЫЛО! ПУСТЬ БУДЕТ ТАК, КАК БУДТО ОН ПРИСНИЛСЯ МНЕ, И Я СЕЙЧАС ПРОСНУСЬ В СВОЕЙ КРОВАТИ, А ЗА ОКНОМ ВОВСЮ СИЯЕТ СОЛНЦЕ, ПОЮТ ПТИЦЫ, А ВНИЗУ, В ГОСТИНОЙ, ТЕТЯ ЛЮДА И СВЕТА КАК РАЗ СОБИРАЮТСЯ ПИТЬ ЧАЙ. И Я СОВСЕМ НЕ ПРОТИВ, ЕСЛИ СВЕТА ОПЯТЬ БУДЕТ ЦЕЛОВАТЬСЯ С ВЛАДОМ!»

Все оставалось по-прежнему, и Саша в отчаянии сжала зубами ручку. Она ужасно – больше всего на свете! – хотела, чтобы все стало по-прежнему. Пусть Светка считает ее малолеткой и презирает. Это такая ерунда! Саша не будет ей надоедать, даже может с ней вообще не разговаривать, главное знать, что с двоюродной сестрой все в порядке, что она в безопасности, где-то рядом. И тетя Люда, и Влад…

Над домом висела зловещая тишина – такая, как будто в уши Саше напихали ваты. Ничего не менялось.

Девочка закрыла тетрадку и открыла ее снова. Написанные строки никуда не делись. Они просто не сработали – вот и все.

– Попытаюсь еще, – сжав зубы, проговорила Саша, – может быть, нужно написать красиво.

Она постаралась сосредоточиться и вновь взялась за ручку.

«Казалось, тьма никогда не исчезнет, но тут взошло солнце. Его лучи стрелами пронзили мрак, и мгла дрогнула и отступила.

«Да здравствует солнце!» – зашумели деревья.

«Да здравствует солнце!» – подхватили птицы.

Вся земля, освобожденная от тьмы, радовалась солнцу и пела ему хвалебный гимн. Ведь испокон веков свет всегда побеждал тьму, а зло не могло противостоять добру. Так повелось издревле».

Пока Саша писала, ей казалось, что в комнате и вправду стало немного светлее. Но нет, только казалось. Добро и свет торжествовали лишь на бумаге, а в мире по-прежнему царили холод и тьма. И кто знает – лишь над небольшим коттеджным поселком Осинки или над всей землей?

Саша снова взяла в руки тетрадь и поняла, что с ней было что-то не так. Раньше она была теплая и как будто даже живая, а теперь… совершенно обычная бесполезная тетрадка в черном клеенчатом переплете.

Девочка уронила голову на руки и заплакала.

Мяу!

Кошка одним прыжком вскочила ей на колени, а оттуда – на стол и слизнула со щеки девочки соленую слезу.

– Все кончено, Ми-ау, все кончено, – прошептала Саша.

– Ми-ау! – не согласилась кошка, глядя прямиком ей в глаза. А еще говорят, что животные избегают человеческого взгляда…

– Ты думаешь, еще можно что-то поправить? Ты и вправду так думаешь? – ее голос пресекался и дрожал от волнения.

Кошка зажмурилась и потерлась теплым боком о руку девочки, уверяя, что все еще может быть хорошо, главное – не терять надежду.

Глава 7. В поисках живой души

На этот раз Саша подготовилась к походу со всей серьезностью. Собрала небольшой рюкзачок, положив в него бутерброды и воду для себя и налитое в бутылку из-под кока-колы молоко для Ми-ау. Надела высокие удобные ботинки и теплую куртку – мало ли что случится. Никогда не знаешь, куда заведет тебя дорога.

Саша планировала разыскать всех уцелевших жителей поселка и всем вместе постараться найти выход отсюда. Она даже не хотела думать о том, что у мглы нет границ и вся земля превратилась во владения Повелителя кошмаров. О том, что может случиться, если он снова встретится на ее пути, она тоже старалась не думать. Речь шла о том, что было ценнее ее собственной жизни, в конце концов, Саша всегда считала, что надо уметь исправлять собственные ошибки, хотя и не предполагала, что они приведут к столь трагическим последствиям. Кроме еды Саша захватила с собой фонарик и большой кухонный нож. Она откровенно сомневалась, что он может помочь против предполагаемого противника, однако вдруг да пригодится. Как всегда говорил папа, лучше перебдеть, чем недобдеть.

– Ну что, выходим. И пусть нам сопутствует удача, – сказала Саша, уже стоя в дверях.

Ми-ау согласно мурлыкнула и вышла из дома вслед за девочкой.

На улице было так же темно и тихо.

Для начала Саша отправилась к ближайшим соседям. Их синяя «Деу Нексия», ставшая во тьме темно-серой, стояла во дворе, значит, они должны быть дома. Девочка постучала, но никто не отозвался. Она толкнула дверь, и та тут же открылась.

– Дядя Федя! Тетя Маша! – позвала Саша с порога.

Ответа не было.

Она шагнула вглубь и тут же споткнулась о брошенный в коридоре мячик.

Ми-ау, мягко ступая бархатными лапками, зашла вслед.

Вот и комната… Фонарик по очереди выхватывал из темноты разрозненные предметы, тем не менее создающие общую картину. Пустое кресло, возле которого валяются развернутая газета и мужские клетчатые тапочки… Стол, на котором стоит тарелка с недоеденным кусочком яблочной шарлотки… Опрокинутый стул… Разбросанное по полу «Лего»…

– М-мяу! – сказала Ми-ау, намекая на то, что искать здесь больше нечего, нужно идти дальше.

– Да… Сейчас пойдем…

Саша зачем-то подняла с пола игрушку из набора «Лего». Смешной человечек в синей кепке и форменном комбинезоне с гаечным ключом в руках. Кажется, автомеханик. Нарисованная на круглом розовом лице улыбка казалась жуткой во мраке опустевшего дома.

– Простите меня, – прошептала девочка. – Я… я не знала! Я не хотела!

Это были пустые оправдания, не приносящие успокоения. Слова, точно жемчужинки из разорвавшихся бус, упали на пол и раскатились по углам – бессмысленные и нелепые.

Больше всего Саша сейчас хотела, чтобы ей было у кого просить прощения, чтобы нашелся хоть кто-нибудь…

Кошка мяукнула уже от входной двери: не трать время попусту, нужно поторопиться, и Саша, зачем-то сунув в рюкзак нелепую фигурку, тихо вздохнула и вышла из опустевшего дома. Они двинулись дальше…

Сколько времени они шли, Саша не знала – время здесь, похоже, не подчинялось обычным законам и текло как ему вздумается, а может, просто стояло на месте, – но вдруг Ми-ау зашипела и прижалась к ногам девочки. Да и сама Саша почувствовала, что во мгле кто-то есть. Он движется к ним. Все ближе и ближе…

Саша погасила фонарик и замерла. Сердце судорожно колотилось где-то в горле, как будто намеревалось выпрыгнуть из грудной клетки. Ми-ау затаилась рядом, прижавшись к ногам. Саша чувствовала, что животное ужасно напугано и рассержено одновременно: шерсть на спине вздыбилась, кошка дрожала, хвост так и ходил ходуном из стороны в сторону.

– Тсс! – Саша приложила палец к губам и принялась гладить четвероногую подружку, успокаивая ее.

Та перестала дрожать, доверчиво прижавшись к руке.

Он прошел совсем близко. Буквально в нескольких шагах от них. Огромный сгусток тьмы, темнее, чем сама тьма. Саша всей кожей ощущала исходящие от него волны страха. Это существо, которое она сама нечаянно вызвала откуда-то из глубин, оказалось самым ужасным из того, что когда-либо появлялось на земле. Там, где он, нет места надежде, там, где он, – вечная ночь, и боль, и отчаяние. Земля с трудом носила его, настолько противоестественным и отвратительным он был.

Он прошел мимо, оставив после себя длинный шлейф паники и ужаса. Он уже давно исчез во тьме – ее единокровное детище и надежный служитель, – но девочка и кошка все боялись пошевелиться.

Первой пришла в себя кошка.

Ми-ау тихо мяукнула и сделала шаг вперед, зовя Сашу за собой.

– Как ты думаешь, его можно победить? Он уберется отсюда? – спросила девочка, все еще глядя в ту сторону, куда удалилась темная фигура Повелителя кошмаров.

– Мяу! – ответила Ми-ау, поднимая хвост трубой.

– Ты оптимистка, – вздохнула Саша, – ну ладно, пойдем.

И они снова шли через мглу, оскальзываясь в грязи. Саша уже не представляла, что бы она делала без Ми-ау. Кошка уверенно вела ее, не давая сбиться с дороги или упасть в канаву, но потом вдруг куда-то пропала. Саша почувствовала себя одинокой и потерянной. Она уже так свыклась со своим четвероногим проводником, да и приятно знать, что рядом есть хоть одна живая душа, пусть и заключенная в маленькое полосатое тельце с четырьмя мягкими лапками и длинным гибким хвостом.

– Кс-кс! Ми-ау! Иди сюда! – шепотом позвала девочка.

Тишина. Воздух вокруг был густой и неподвижный, деревья не шелестели, покачиваясь на ветру, не пели птицы… Вся округа словно вымерла. Неужели и с Ми-ау случилось нечто нехорошее? Или она просто бросила Сашу так же неожиданно, как и появилась. На какое-то время их дороги лежали рядом, а теперь разошлись, и кошка ушла по своим делам, даже позабыв попрощаться.

К огромному Сашиному облегчению, эти страхи оказались напрасны. Кошка вернулась и, присев перед девочкой, осторожно тронула ее мягкой лапкой, потом мяукнула и повернула голову в ту сторону, откуда пришла.

– Ты зовешь меня за собой? Ты что-то нашла?

Ми-ау еще раз нетерпеливо мяукнула.

– Ну веди, – сказала Саша, следуя за кошкой и представляя себе, что подумают у нее в классе, когда весь этот ужас закончится, они выберутся отсюда и она примется рассказывать о том, как над коттеджным поселком нависла тьма, а она шла через нее, ведомая кошкой, и разговаривала с ней, словно с человеком.

Ну и пусть смеются. Теперь она не будет обращать внимания на такие мелочи. Внезапно Саша подумала, что все это время не вспоминала о Владе. Неужели она и вправду не влюблена в него? В сердце шевельнулось лишь горькое сожаление о совершенном поступке и… больше ничего. Выходит, Влад ничего для нее не значит, и та обида, которая привела к столь ужасным последствиям, возникла на пустом месте.

Девочка даже остановилась, пораженная этим открытием. Она всегда плохо думала о Свете, но сама же оказалась еще хуже, еще тщеславнее и… глупее! Казниться и дальше помешала Ми-ау.

Она нетерпеливо мяукнула и даже куснула девочку за ботинок, явным образом демонстрируя свое нетерпение. Саша вздохнула и снова двинулась в путь.

Шли они недолго, вскоре девочка услышала странный звук, похожий на тихий плач.

– Нам туда? – спросила она кошку, и та удовлетворенно мяукнула.

Это был маленький русоволосый мальчишка. Саша видела его раньше и знала, что он живет в доме, облицованном разноцветной плиткой, но как его зовут, разумеется, никогда не спрашивала.

Мальчик сидел на скамейке у ворот своего дома и тихо плакал.

Увидев его, Сашка ужасно обрадовалась. Она никогда не предполагала, что способна так радоваться хнычущему ребенку.

– Привет! Ты кто? – спросила она, улыбаясь во весь рот.

Мальчик поднял на нее большие заплаканные глаза.

– Меня зовут Дима. Мне уже… – он сосредоточенно посмотрел на пальцы… – четыре, нет, пять годиков.

– А где твоя мама?

Вопрос, конечно, задавать не следовало, но у Сашки оставалась глупая надежда: а вдруг?.. Попытка с позором провалилась. Ребенок захлюпал с удвоенной силой.

– Не плачь, найдем мы твою маму, – попыталась успокоить его девочка.

Ми-ау, видимо, поняла, что пора прийти своей подопечной на помощь. Люди, на ее взгляд, должно быть, являлись слабыми существами, за которыми приходилось постоянно приглядывать, играть с ними и даже – чего не сделаешь ради установления контакта – подставлять спинку и брюшко под человеческую руку. В общем, кошка запрыгнула на скамейку и, приблизившись к мальчику, потерлась об него.

– Это ваша кошка? Можно я ее поглажу? – Дима громко шмыгнул носом и, не ожидая ответа, протянул мокрую от слез ладошку к полосатой спинке выгнувшейся кошки.

– Это Ми-ау, – представила кошку Саша. – Она хорошая.

Мальчик заулыбался и принялся осторожно ласкать кошку.

– Ми-ау хорошая, – повторил он.

– Ну вот, теперь ты не один, – видя, что слезы больше не угрожают затопить окрестности, Сашка немного успокоилась. – Мы отправляемся искать других людей и твою маму тоже. Пойдешь с нами?

Дима сосредоточенно кивнул и вложил свои холодные пальчики в Сашину руку.

Судьба сыграла с ней странную шутку. Саша хотела найти кого-нибудь взрослого, того, кто смог бы взять ответственность на себя и сказать, что им делать дальше, а вместо этого ей повстречался ребенок. Тот, за кого приходилось отвечать ей.

Он доверчиво шагал рядом, и Саше оставалось только вести его за собой.

Сначала они осмотрели дом. На всякий случай, почти ни на что не надеясь. Как и предполагала Саша, он оказался пуст. В коридоре стояли собранные сумки, видимо, семья готовилась к отъезду, и, как в первом осмотренном доме, – никого.

Странно и страшно было ходить по пустым темным комнатам, где еще совсем недавно находились люди, жили своей обыденной жизнью: ели, спали, смотрели телевизор, разговаривали и смеялись. А теперь – тишина и леденящий душу покой. Обреченность.

Разве она, Саша, какой-нибудь супергерой, чтобы справиться со всем этим и спасти мир? Бэтмен, Человек-паук, ну кто там еще привык спасать мир, но они – особенные, у них есть суперспособности. А она – обычная девочка. Из всех способностей у нее, пожалуй, только богатое воображение… которое и не довело всех до добра. Саша уже тысячу раз думала о том, кто виноват в происходящем и что случилось бы, если бы проклятая тетрадка попала не к ней – к кому-нибудь другому, например к Светке…

– Мы идем? – Димка нетерпеливо потянул ее за руку.

Хорошо ему – он-то ни в чем не виноват и ему есть на кого опереться.

Ми-ау, будто уловив Сашины мысли, потерлась о ее ноги.

– Спасибо, Ми-ау, – поблагодарила Саша и тут же пояснила для Димки: – Ми-ау – самая умная из всех кошек. Она все понимает, вот только разговаривать не умеет.

– Ми-ау! – возмутилась кошка.

И Димка, позабыв о пережитом страхе, радостно засмеялся:

– Она умеет! Она разговаривает!

Потом они снова шли куда-то, мимо пустых домов, по безлюдной улице. Похоже, во всем поселке не осталось больше никого. Только они трое: девочка, мальчик и кошка. Время растянулось до бесконечности. Они не знали, что сейчас – день или ночь, все равно вокруг было темно и пустынно. Димка проголодался, и Сашка, порадовавшись собственной предусмотрительности, открыла рюкзак и извлекла бутерброды с колбасой. Они поделили их поровну, на троих, и Саше казалось, что она не пробовала ничего вкуснее.

– Мама не придет, – сказал вдруг Димка голосом, в котором не слышалось и тени вопроса. – Все умерли, да?

– Нет, что ты. Мы супергерои, мы всех спасем, – Саша присела перед ним на корточки, при скудном свете фонарика вглядываясь в лицо мальчика. – Главное – не бояться. Ты ведь не будешь бояться?

– Того, кто прячется в темноте? Я его видел, – сообщил Димка, – он большой и страшный. Хуже Бармалея.

– Он большой, пока его боятся, а если не бояться, он сразу станет маленьким, как мышка, и тогда Ми-ау сможет его съесть, – Саша придумывала на ходу, главное – успокоить мальчика. Она была уверена, что Повелитель кошмаров чует страх за версту, как акула чувствует запах крови, папа рассказывал, что она способна почуять капельку крови аж за двенадцать километров, и тогда пощады не будет. Значит, единственный шанс спастись – это не бояться.

Саша догадывалась, что впереди их еще ждет испытание, и поэтому почти не удивилась, когда дорога привела их на берег озера. Теперь девочка чувствовала исходящий от него холод.

– Зачем мы здесь? – спросила она Ми-ау, и кошка мяукнула очень тихо, словно извиняясь.

– Ты хочешь, чтобы я пошла туда? – Саша с тревогой посмотрела туда, где должен был находиться невидимый Черный замок.

– Мяу, – подтвердила кошка.

В этот момент со стороны озера послышался плеск. Кусты зашуршали, словно что-то огромное выбралось из черной воды и ползло к детям, привлеченное то ли их горячей кровью, то ли стуком испуганных сердец. Саша ясно видела похожие на сгустки тьмы огромные щупальца, которые медленно и неотвратимо тянулись к ним, желая выпить из людей всю жизнь до последней капли.

– Нет! – закричала она и, схватив Димку на руки, бросилась бежать.

Она бежала, а позади трещали деревья. То, что выбралось из озера, преследовало их.

Бам! Бам! Бам! – колотилось в груди сердце. Бам! Бам! Бам! – бешено стучало в висках.

Быстрей, еще быстрей! Еще немного – и они убегут, спрячутся где-нибудь и переждут опасность, а дальше все непременно будет хорошо. Все просто не может сложиться иначе!

Справа и слева что-то чавкало и похрустывало. Саша бежала, все яснее чувствуя, что ее просто-напросто гонят куда-то, загоняют, как охотники дичь. И в тот момент, когда впереди во тьме проступили очертания огромной фигуры в плаще, девочка окончательно обо всем догадалась.

Лучше уж мутанты-осьминоги, чем он! Саша дернулась в сторону, но споткнулась о корень дерева и рухнула на землю, разбив коленку. Фонарик вылетел из рук и упал где-то неподалеку. Димка коротко взвизгнул… и замолчал.

Саше казалось, будто ее ресницы отлиты из свинца, так тяжело было приподнять их, чтобы взглянуть ему в лицо. Он стоял совсем рядом – темнее тьмы, беспощаднее самой лютой ночи. С секунду они смотрели друг другу в глаза – Повелитель кошмаров и девочка, а потом он стал уходить…

– Стой! – закричала Сашка и бросилась наперерез. Он забрал Димку – последнего, кто доверился ей! Единственного, кого еще можно было спасти.

Повелитель кошмаров медленно удалялся, будто не ступая по земле, а лишь скользя над ней.

– Стой!

Сашка подскочила к нему, попыталась ухватить за край плаща, но ее руки прошли сквозь черную ткань.

– Ты забрал их всех! – кричала девочка, не помня себя от горя и ярости. – Ну так забери и меня! Что же ты медлишь! Давай!

Он прошел прямо через нее – безмолвный и суровый, как ночь.

– Ну пожалуйста! – умоляюще произнесла девочка, но Повелитель не отозвался.

И она снова осталась одна. Одна на целом свете, одна, без единого лучика надежды.

– За что?! Почему же я?! – всхлипывала она.

Глава 8. Без надежды

Глаза опухли от слез, лицо щипало. Наверное, она проклята. Даже смерть отвернулась от нее, бросив здесь, на грязной дороге.

Потеряв всякую надежду, Саша поднялась на ноги и, пошатываясь, побрела туда, где смутно виднелось светлое пятно – свет от оброненного фонарика.

Перед фонариком сидела полосатая кошка.

– Ми-ау? Ты жива? – спросила Сашка, не веря своим глазам.

Кошка ничего не ответила, но взглянула на девочку укоризненно.

– Я не виновата! Я пыталась защитить Димку, но он унес его! А меня… почему-то не тронул, – закончила Саша совсем тихо.

Кошка фыркнула и принялась вылизывать спинку.

– Ты думаешь, это из-за меня? – спросила Саша, обмирая. – А что я могла сделать?

Ми-ау искоса и, как показалось девочке, презрительно взглянула на нее и вновь переключилась на свое, несомненно, важное занятие.

– Ты и вправду считаешь, будто я могла что-то изменить?.. Мне не нужно было бежать тогда там, у озера?..

Ми-ау на секунду замерла, а потом принялась вылизываться с удвоенным старанием.

Саше показалось, что она поняла ее.

– Я очень-очень испугалась, – снова сказала она, садясь на корточки перед своей спутницей. – Я пойду туда, пойду к этому замку. Теперь меня ничто не остановит.

Кошка взглянула на нее с интересом. Она по-прежнему ничего не произнесла, зато прекратила свое занятие.

Саша не могла вспомнить, как прощаются герои, уходящие на смерть. Кажется, они говорят друг другу что-то особенно трогательное, нечто важное. Но, как назло, ничего особенного и важного не приходило ей в голову. Слова словно потеряли свое значение, рассыпались по земле веером радужных осенних листьев.

– Уходи отсюда и лучше не вспоминай обо мне – я приношу всем только горе, – сказала наконец девочка.

Она нагнулась, подняла фонарик и, не оглядываясь, зашагала в сторону озера.

Шагов через десять рядом зашелестела опавшая листва, и Ми-ау как ни в чем не бывало пошла рядом. Ее независимый и равнодушный вид говорил о том, что кошка еще не простила свою глупую спутницу.

– Кш! Иди! Тебе здесь делать нечего! – крикнула Саша и замахнулась на кошку поднятой с земли веткой, но та даже не вздрогнула. – Убирайся! – Саша не хотела, чтобы Ми-ау последовала за ней к озеру, тем более в Черный замок. Она должна пойти одна. Так, по крайней мере, она больше никому не навредит.

Однако наглая кошка, вместо того чтобы испугаться и убежать, подняла лапку и принялась демонстративно ее вылизывать.

– Ну хорошо. Как хочешь. – Саша пошла дальше, и Ми-ау тут же потрусила за ней.

У озера противно пахло тиной. Земля под ногами была мокрой, и девочка то и дело оскальзывалась и падала. Руки и лицо давным-давно были расцарапаны. Тело еще кое-как спасала куртка и плотные джинсы, впрочем, порвались и они. Саша не смотрела на коленку, но чувствовала, что она разбита в кровь и ужасно саднит. Будь здесь Сашина мама, она пришла бы в ужас. Но Саша радовалась, что ее здесь нет, – это давало шанс, что мама и папа уцелеют.

Новая тварь выползла из озера прямо перед ними. Она противно блестела в свете фонаря и казалась какой-то липкой. У твари было круглое черное тело с огромной пастью и клубок извивающихся щупалец.

Она была ужасающе страшна, но девочке уже надоело бояться.

– Ах ты мерзость! – воскликнула Саша и, размахнувшись, ударила тварь по одному из извивающихся щупалец… То есть попыталась ударить, потому что на самом деле сделать этого не удалось – фонарик прошел сквозь щупальце, как через воздух… Легкое марево – и тварь исчезла, будто ее и не было.

– Ах вот вы как?! Значит, не нравится, когда вас не боятся?! – Саша направила свет фонарика на притихшее озеро. – Значит, не можете ничего сделать тому, кто не испытывает перед вами страха?! Ну вылезайте же, вылезайте! Посмотрим, кто кого!

Озеро оставалось неподвижным.

– Вот так! Я еще с вами разберусь! Только закончу с ним! – погрозила девочка неизвестно кому и снова двинулась вперед.

На этот раз ей показалось, что даже скрюченные корни старых деревьев, растущих по берегу озера, отползали, чтобы дать ей дорогу.

Теперь у Саши появился план. Нужно войти в Черный замок – девочка отчего-то знала, что встретит Повелителя кошмаров там, и тогда ему придется либо отступиться, либо принять бой. Отчаяние придало ей новые силы. Она уже потеряла все что могла, а значит, терять больше нечего.

Так Саша дошла до самых ворот. Несколько раз ей показалось, будто вокруг мелькали чьи-то смутные тени, но никто не осмелился приблизиться к ней.

У ворот Саша остановилась и снова посмотрела на Ми-ау.

– Ну все, ты меня проводила. Теперь иди, пожалуйста, обратно. Дальше я сама. Я справлюсь, – в горле стоял тугой комок, слова давались с трудом, Саша не к месту вспомнила, как обещала Димке, что все будет хорошо и они найдут его маму…

– Мяу! – сказала Ми-ау и ударила лапой в створку ворот.

Саша поняла, что кошка до сих пор не простила ее, но вместе с тем не собирается бросать ее одну. На уговоры не оставалось никаких сил. Девочка приблизилась к воротам и изо всех сил толкнула тяжелую металлическую створку.

Саша ожидала, что ворота заскрипят, но они распахнулись совершенно бесшумно, как бывает в кошмарах, из которых пропадают цвета и звуки.

Во дворе клубился черный туман, и девочка пошла прямо через него к дому. Кажется, в тумане кто-то был. Чьи-то леденящие руки касались лица, пытались ухватить за волосы или за край куртки. Саша даже не замечала их, упрямо шагая вперед, и существа, жившие в тумане, отступили, издав разочарованный и жалобный стон, похожий на далекое завывание ветра.

Вот и лестница с изогнутыми чугунными перилами. Когда луч фонарика равнодушно скользнул по ним, Саше показалось, будто эти перила целиком состоят из застывших летучих мышей и всяких гадов. Некоторые имели по два длинных извивающихся хвоста и удлиненные головы с выкатившимися из орбит глазами рептилий. Другие были похожи на гадких многоножек. Третьи напоминали скорчившихся жаб с непропорционально большими зубастыми пастями.

Девочка брезгливо, стараясь не коснуться перил даже краем одежды, поднялась по лестнице и очутилась перед массивной металлической дверью. Ручкой этой двери служило кольцо… Нет, это вовсе не кольцо. Когда Саша протянула к нему руку, кольцо ожило, прямо перед лицом очутилась маленькая змеиная головка. Это ее тело девочка приняла за кольцо. Змея угрожающе зашипела, демонстрируя раздвоенный язык.

Саша замерла, и змея снова свернулась.

– Как же войти? Наверное, есть другой выход, – предположила девочка, по привычке обратившись к Ми-ау.

– Мяу, – сказала та, неожиданно ответив. Неужели простила?.. Но, как бы там ни было, Саша никогда не простит себя сама.

– Ты уверена, что вход именно здесь?

– Мяу! – подтвердила Ми-ау.

Саша поколебалась. Один раз она уже не послушалась свою четвероногую спутницу – и к чему это привело?!

Она собралась с силами. Решиться оказалось тяжело, рука невольно дрогнула, когда девочка прикоснулась к скользкому змеиному телу.

Змея отчаянно зашипела и обвила схватившую ее руку.

– Не смей причинить мне вред, гадина! – Саша вздрогнула от отвращения и, направив луч фонарика прямиком в неподвижные глаза, изо всех сил дернула кольцо-змею на себя.

Ш-ш-ш-ш! – с тихим шипением дверь открылась.

Ми-ау стремглав скользнула внутрь, и Саше не оставалось ничего другого, как последовать за ней.

Клац! Массивная дверь захлопнулась за спиной, и Саша оказалась в просторном круглом зале. И стены, и пол, и потолок здесь были черными, но при том излучали свой собственный ровный свет, так что фонарик оказался не нужен, он даже мешал. Саша выключила его и убрала в рюкзак. Затем огляделась. В зале, куда она попала, не было ни дверей, ни окон, зато имелось несколько огромных зеркал. Саша взглянула на Ми-ау в надежде, что кошка подскажет дорогу, но та, остановившись в центре абсолютно пустого зала, лишь мяукнула. Похоже, полагаться приходилось только на себя.

Не зная, где искать выход, девочка пошла вдоль ровных блестящих стен, разглядывая в их полированной поверхности свое отражение.

Так она добралась до первого из зеркал и остановилась: отражение пропало. Девочка присмотрелась и заметила, что в черной глубине зеркала что-то дрогнуло. Саша замерла, с любопытством вглядываясь в стекло. Там клубился туман, постепенно приобретавший все более четкие очертания, пока Саша с ужасом не поняла, что по другую сторону – она сама. Девочка засмотрелась на двойника и вдруг неожиданно оказалась в своем классе.

Только что прозвенел звонок на перемену. Она еще не успела закрыть тетрадку, когда чья-то рука неожиданно выхватила оттуда заложенный листок. Саша обернулась.

Петя Кучеренко, известный в школе двоечник и хулиган, держал в руке листок и, читая то, что в нем написано, довольно хрюкал. Тут Саша сообразила, что именно написано на листке. Она покраснела, потом побледнела и, вскочив с места, крикнула:

– Отдай! Это не твое!

– Ах так? – Кучеренко ухмыльнулся. – Ну тогда, конечно, возьми.

Он поднес к Сашиному лицу листок, едва не ткнув им в нос, но стоило девочке протянуть руку, тут же спрятал его за спину.

Класс наблюдал за разворачивающимся действом, никто не спешил вмешиваться.

– Отдай! – снова попросила Саша.

– Возьми! – Кучеренко поднял руку вверх.

Саша попыталась выхватить листок, но дотянуться до него никак не получалось.

– Внимание! Внимание! Первое в мире выступление знаменитого цирка дрессированных собачек! – объявил Петя, и кто-то за ее спиной рассмеялся.

Такого унижения и обиды Саша не чувствовала никогда. В каждом классе есть кто-нибудь, кого унижают на потеху остальным. Неужели теперь это ее роль?!

– Отдай, пожалуйста, – в третий раз попросила она, заглядывая Пете в глаза. Там не было ни искры сочувствия.

Понимая, что все бесполезно, девочка опустилась на свой стул и закрыла лицо руками.

– Внимание! – снова принялся паясничать Кучеренко. – Слушайте все. Новая Джульетта пишет новому Ромео! В стихах! – добавил он с шутовским поклоном и тут же принялся читать:

Ты не смотрел весь вечер на меня

И танцевал, конечно, не со мною.

Печаль в глазах я горделиво скрою

Под маскою веселого огня.

Я сброшу с плеч мечтательности груз:

Ну что же, у тебя хороший вкус.

– Ха! И точно хороший! Кто же на такую дуру позарится?! – резюмировал Петя, и класс дружно засмеялся.

Саша не хотела больше ничего слушать. Обливаясь слезами, она выскочила прочь и оказалась… в круглой зеркальной комнате. Ми-ау смотрела на нее искоса и, как показалось девочке, удивленно.

Что же это было? Сон или явь? Может, зеркало показало ей то, что еще не произошло, но должно произойти, или просто посмеялось над ней? И что теперь? Что делать дальше?

Саша снова внимательно оглядела комнату, попыталась толкнуть входную дверь – все напрасно. В помещении было четыре зеркала. А что если они – часть шарады, которую нужно разгадать, чтобы пройти дальше?

Саша немного поколебалась. Знакомство с первым зеркалом не доставило ей удовольствия. Возможно, другие ничуть не лучше, но, как бы то ни было, иного выхода нет, придется идти пытать счастья у следующего зеркала.

Саша заглянула во второе зеркало, и снова из туманной глубины навстречу ей поднялся ее двойник. Они столкнулись лицом к лицу у поверхности тонкого черного стекла, и вот Саша уже в зазеркалье.

Она снова в Москве, дома. Она вернулась! Выбралась из Осинок. Какое же это счастье! Она радуется всему: и рычанию машин, и запруженной людьми улице, даже мелким колючим брызгам дождя, бьющим по носу и щекам. От радости щемит сердце. Как же хорошо, когда все закончилось!

И только Саша подумала об этом, как увидела идущего навстречу Влада. «Странно, что он здесь делает?» – удивилась она.

Влад тоже заметил ее, но на лице его отразился ужас.

– Влад! – крикнула Саша, но он, не отвечая, кинулся бежать.

Девочка застыла в недоумении и вдруг осознала, что стоит одна – прохожие старательно огибают ее, смотрят с жалостью и отвращением.

«Что случилось? Что со мной не так?»

Саша оглядела куртку и джинсы – вроде не грязные. Может, она испачкала лицо? Девочка повернулась к большому зеркальному окну торгового центра. И точно, с лицом что-то не так. Она подняла руку и пальцами прикоснулась к своей щеке. Кожа казалась холодной и какой-то неживой. Саша пригляделась и поняла, что все дело в надетой на нее маске. И когда она только успела ее напялить? Вон и завязки торчат… Саша развязала веревочки и, чувствуя смутное беспокойство, сняла с себя маску… А под ней… под ней скрывалась морда отвратительного чудовища, вся покрытая короткой желто-пегой шерстью. У чудовища были громадные клыки, сантиметров на пять выступающие над верхней губой, и крохотные красноватые глазки.

Все еще не веря собственным глазам, Саша смотрела в зеркальную гладь окна и видела там отражение. На чудовище были надеты Сашина любимая желтая куртка и джинсы, но вместо лица красовалась оскаленная морда.

Девочка вскрикнула – и снова очутилась в круглом зале.

Первым делом она осторожно ощупала свое лицо. К счастью, под пальцами привычно ощущалась кожа: чудовище сгинуло где-то в зазеркалье, и Саша очень надеялась, что навсегда.

Девочка перевела дух. Еще два зеркала. Каких сюрпризов ожидать от них?..

– Ты точно знаешь, что мне нужно посмотреть все? – спросила Саша у Ми-ау.

Та мяукнула, и девочка поняла: да, надо.

– Не думай, я не трусиха, – сказала Саша, все еще не осмеливаясь подойти к третьему зеркалу, – но там действительно очень страшно, и кажется, будто все происходит с тобой на самом деле.

Ми-ау отвела взгляд.

– Понимаю, я виновата, мне и исправлять… – Саша на миг зажмурилась. – Не думай, я не забыла тетю Люду, Свету, Влада, Димку и всех остальных. Я не струшу. Сейчас только чуть-чуть передохну.

Вдохнув поглубже, как перед прыжком в воду, Саша решительным шагом направилась к третьему зеркалу.

За зеркалом было холодно и сыро. Дул суровый, пронизывающий ветер. Саша открыла глаза и поняла, что находится на скале, к которой прикована толстыми ржавыми цепями, а внизу ревет и бесится море, разбиваясь о древние, покрытые мохом камни.

Кажется, она уже видела эту картинку прежде…

– Корнуолл!

Слово сорвалось с губ и упало в море. На секунду все замерло, будто прислушиваясь, а потом из воды появилось морское чудище.

Более всего оно походило на дракона – массивное тело, покрытое толстой зеленовато-серой чешуей, огромная пасть, полная острых и длинных, как кинжалы, зубов, когтистые лапы с перепонками.

Когда глаза чудища оказались на уровне Сашиных, девочка прочитала в их жадно-бессмысленном взгляде неминуемую смерть.

Смерть глядела на нее в упор, стекала слюной из раскрытой пасти чудовища, смеялась гортанными криками проносящихся мимо морских птиц.

– Ко-нец! Ко-нец! – шептало ей море.

– Пр-ропадешь! Пр-ропадешь! – прокаркал вслед большой ворон, усевшийся на камень неподалеку от Саши и черным завистливым глазом косясь на чужую добычу.

Саша не могла умереть сейчас! Она просто не имела на это права! Ей еще нужно спасти людей и вернуть Димку, и Светку, и тетю Люду…

Чудовище зарычало так громко, что Саше на миг показалось, будто она оглохла, и протянуло к девочке когтистую сильную лапу.

Удар отозвался непереносимой болью. Хлынула кровь, и дикая боль залила весь мир перед глазами ярко-красным. Ярко-красное море… целое море крови…

Она умерла в час, когда над горизонтом только-только поднималось кровавое солнце…

…и очнулась вновь. На черном полу круглой черной комнаты, едва дыша от боли и пережитого ужаса. Ми-ау, как прежде, была рядом и лизала ей лицо шершавым, как наждак, язычком. Наверное, только благодаря этому Саша чувствовала, что все-таки еще жива.

– Знаешь, Ми-ау, – произнесла Саша хриплым срывающимся голосом, – это так… неприятно, когда тебя жрут как… как… – она задумалась в поисках подходящего, понятного кошке сравнения, и закончила, – как мышь!

Кошка фыркнула. Но не зло – скорее насмешливо, будто Сашино сравнение чрезвычайно ее позабавило.

Девочка приподнялась и села на пол. В теле до сих пор чувствовалась слабость, а руки дрожали.

– Интересно, а я на самом деле умерла?..

Кошка проигнорировала вопрос, должно быть, сочтя его глупым. Но Саше так не казалось. Все, что она переживала, было реальным. Даже больше – такой яркой болезненной действительности не бывает.

Меж тем оставалось четвертое, последнее зеркало.

– Пустяки, – сказала себе девочка, стараясь хоть немного приободриться. – Меня уже убили и съели. Что может быть страшнее? Не стоит затягивать. Быстро покончим с этим – и разойдемся.

Она поднялась на ноги и, пошатываясь, побрела к последнему зеркалу.

А там уже клубилась, поджидая ее, тьма.

Зеркало увело Сашу в давным-давно позабытый мир, мир ее детства.

Саше было пять лет. Она лежала на кровати, а над ней склонялись лица мамы и папы. Она была маленькой, они – большими. От мамы пахло чем-то сладким и удивительным. Так, должно быть, пахнут феи и добрые волшебницы. От папы исходил пряный запах, от которого иногда хотелось чихать, и Саша чихала, закрывая нос розовой ладошкой.

– Ну вот, опять накурился, – строго произнесла мама, – вот возьму твои сигареты и выброшу все до единой. Видишь, у ребенка аллергия.

– Я не ребенок, – заявила Саша, которая только недавно, когда ей было три, только и представлялась как «девоська Саса».

– Правильно, ты уже большая, – мама улыбнулась. – Ты же отпустишь нас с папой к дяде Мише и тете Тане? Мы будем рядом, за стенкой. – И она показала на стену у изголовья кровати, оклеенную обоями с корабликами и смеющимися солнышками.

– Не отпущу, – Саша упрямо замотала головой.

– Ну солнышко, – уговаривал папа, – а в зоопарк завтра тоже не хочешь?

– Хочу!

– Тогда давай договоримся: сегодня ты отпускаешь нас с мамой, а завтра мы все вместе идем в зоопарк.

– А сегодня – это много? – уточнила Саша.

– Нет! – папа засмеялся. – От сегодня остался вот такусенький кусочек, – он показал расстояние пальцами чуть меньше Сашиного мизинца. – А завтра будет вот такенным! – он широко развел руками – наверное, больше самой Саши. – Ну, соглашайся, заяц!

Еще секунду она сомневалась, а потом кивнула.

– Спокойной ночи! – мама с папой поцеловали ее в лоб и вышли из комнаты…

– Ловко ты уговорил ее. Вот умеешь же! – раздался из-за двери голос мамы.

И Саша, сама еще не осознавая почему, вдруг почувствовала себя обманутой.

Хлопнула входная дверь. Они ушли и оставили ее одну, в темноте. Они предали, бросили ее! Отчаяние и горечь невосполнимой потери охватили девочку целиком.

Это было ее первое глубокое горе. Девочка лежала, отвернувшись лицом к стене. Стена была холодной. Ледяной. Неприветливой. И Саша стала ковырять ногтем дурацкое солнышко, соскребая со стены его глупую негреющую улыбку. ЕЕ ОБМАНУЛИ И БРОСИЛИ. ЕЕ НИКТО НЕ ЛЮБИТ! Саша точно знала, что осталась ОДНА.

В тот момент, когда одиночество и страх раскаленными щипцами терзали ее измученную душу, Саша почувствовала острую боль в ноге.

«А это еще что?» – подумала она с недоумением и…

…к огромному облегчению, снова очутилась в черном зале.

Боль в ноге осталась, и Саша, опустив глаза, с удивлением увидела, что в ее ногу изо всех сил впилась зубами Ми-ау.

Поймав на себе взгляд девочки, кошка мгновенно разжала зубы. Саша закатала брючину джинсов и с удивлением посмотрела на выступившую кровь.

– Зачем ты укусила меня? – спросила девочка.

– Ми-ау, – отвечала Ми-ау и принялась зализывать ранки.

– Ты хотела мне зла?!

Кошка фыркнула и от возмущения даже отвлеклась от своего занятия. Подумав немного (человеческие существа, как точно знала Ми-ау, глупы и недогадливы, их все время приходится учить и защищать, словно слепых новорожденных котят), она подошла к зеркалу, ткнула в него лапой и тут же брезгливо отвернулась.

– Зеркало? – Саша нахмурилась. – Ты спасала меня от зеркала?.. Не понимаю… А! Тот кошмар! Он как-то угрожал мне, и ты укусила меня, чтобы разбудить. Так?

Ми-ау отвернулась, не удостаивая девочку ответом. Даже помогать она умудрялась снисходительно, демонстрируя, что оказывает большое одолжение.

Меж тем все зеркала были пройдены, но в комнате ничего не изменилось. Выход так и не нашелся.

– Неужели все зря? – спросила девочка.

Кошка и на этот раз ничего не ответила, и Саша рассердилась.

– Ну конечно, ты предоставляешь решать все мне, – укоризненно сказала она. – Думаешь, будто ты ни при чем, а я сама должна во всем разобраться. А я не понимаю, что от меня требуется! Не понимаю – и все! Да, я глупая. Была бы умной, не заварила бы всю эту кашу!..

В раздражении Саша стукнула кулаком по зеркалу… и оно медленно отползло в сторону.

Дальше шел узкий коридор.

Девочка и кошка уставились на него во все глаза.

– Вот это да! Тайный ход! – воскликнула Сашка. – Интересно, за всеми зеркалами такие или только за этим?

Беглый осмотр показал, что да, за всеми.

Оставались сущие пустяки – выбрать, в какую из дверей нужно войти.

Но есть ли в том, что показывали зеркала, какая-то система? Саша задумалась. За каждым скрывался кошмар. Не зря хозяин этого замка зовется Повелителем кошмаров… Но постойте. В первый раз над ней смеялись. Потом ее боялись, и она, превратившаяся в отвратительного монстра, боялась саму себя. За третьим зеркалом была жестокая смерть, а за четвертым – предательство и одиночество. Что, если это именно ее, Сашины, персональные кошмары? Тогда какой выбрать: самый легкий или самый страшный? А может, она должна войти во все двери?..

– Судя по всему, Ми-ау, – резюмировала она, – нам предлагают отправиться в один из моих кошмаров. Даже не знаю, что предпочесть, при таком-то богатстве выбора!

Кошка взглянула на нее умными проницательными глазами, и Саше показалось, что уж она-то знает ответы на все вопросы, просто не умеет говорить. Или не хочет, предоставляя возможность дойти до всего собственным умом.

В черном зеркальном зале было тихо. Вокруг все так же лежали причудливые тени. Саша чувствовала, что чем дольше она здесь находится, тем тяжелее дышать.

Девочка сжала виски руками. Голова начинала раскалываться.

Унижение, отвращение, смерть, одиночество, предательство… Слова кружились рядом, словно тяжелые шары, какими играют на бильярде. Предательство, одиночество, смерть, отвращение, унижение… Что будет, если она ошибется? Даже если за дверью ждет смерть, нужно хотя бы попытаться спасти тех, кого она отдала во власть Повелителя кошмаров. Наверное, самое худшее уже случилось – она осталась одна. Итак, одиночество. Выбор сделан.

Девочка уверенно подошла к последнему зеркалу и шагнула в коридор. Ми-ау едва успела проскользнуть следом, а потом толстое стекло беззвучно вернулось на место, едва не прищемив кошке хвост.

Глава 9. В сердце Черного замка

Коридор тянулся бесконечно. Нависающий над головой низкий потолок, наступающие с обоих сторон стены… такие же черные, как все в замке. Девочка и кошка шли по этому коридору, и Саша думала, что они должны добраться до самого центра земли.

Но вот впереди, наконец, показался квадрат ярко-белого света. Выход… или вход – это зависит от точки зрения.

Они очутились в большой комнате. Здесь не было ни окон, ни ламп, ни свечей, но все помещение заливал яркий – до рези в глазах – белый свет. Он показался Саше неживым и очень холодным. Она огляделась. Как и в зеркальном зале, здесь было пусто, только посередине стоял большой черный стол, а на столе лежал какой-то странный комок с торчащими из него трубками противного кроваво-розового цвета. Комок то сжимался, то расширялся, пульсируя.

Это было живое человеческое сердце, и оно тревожно билось, несмотря на то, что лежало на ледяной поверхности стола.

– Что это, Ми-ау? – пробормотала Саша в ужасе.

Кошка яростно зашипела, шерсть на ее спине вздыбилась.

– Ты думаешь, это его сердце? Мне нужно… – Саша замялась, подыскивая подходящее слово. – Нужно уничтожить его?

В ее рюкзаке еще лежал кухонный нож, прихваченный просто так, на всякий случай. Нужно достать его и пронзить это отвратительное трепещущее сердце. Девочка знала, что сможет нанести удар.

Вдруг Ми-ау с диким воплем метнулась к двери.

Оглянувшись, Саша увидела, как гибкая серая фигурка словно взвилась в воздух. Выпущенные острые когти были направлены в лицо противнику, если, конечно, можно называть лицом то, что скрывалось под капюшоном.

В дверях стоял тот, кто являлся порождением и хозяином Черного замка. Лорд Ее Величества Тьмы, не знающий жалости и снисхождения Повелитель кошмаров.

Он всего лишь отмахнулся от Ми-ау полой своего плаща, но она отлетела к противоположной стене и упала на черный мраморный пол, щедро разбрызгав вокруг алые капли своей крови.

Горло Саши сдавило спазмом. Изменить что-либо невозможно. Вот теперь она действительно одна. Ха-ха! Может, это ответ на шараду, заданную в зеркальном зале. Она сама выбрала одиночество – и вот, пожалуйста! Добро пожаловать в страну ваших кошмаров!

Саша одним движением вывернула рюкзак. Нож у нее в руке – незамысловатый нож с простой деревянной рукояткой. Она встала прямо над пульсирующим сердцем.

– ПОСТОЙ!

Голос был страшным и одновременно мягким, словно обтянутым черным бархатом – глухим и вместе с тем глубоким, завораживающим.

Саша занесла нож…

– ЭТО – ТВОЕ СЕРДЦЕ!

Нож со звоном упал на гладкую поверхность стола.

– Я не верю!

– ЗАГЛЯНИ В ГЛАЗА ПРАВДЕ, ТЫ ПРОСТО БОИШЬСЯ ВЕРИТЬ.

Он стоял перед ней – закутанный в плащ цвета беспросветной ночи. Повелитель кошмаров, тот, кого она вызвала из небытия для того, чтобы утолить свою жажду мести. Она собрала все свои обиды и страхи и из них построила этот Черный замок, обиталище нескончаемой ночи. Она положила в его основу собственное сердце и принесла тьме кровавые жертвы. Тетя, Влад, Светка, серьезный маленький Димка, серая кошка, откликающаяся на имя Ми-ау, дядя Валера, баба Поля, все те люди, чьих имен она даже не знала, – все они были без колебаний брошены на алтарь ее самолюбия, ее неумения прощать.

Тетрадка в черном переплете оказалась ни при чем. Обычная тетрадка, такая же, как и другие. Главное не где, а что писать.

Он лежал, свои раскинув руки,

На святой земле Иерусалима

Не за тех, кто выпил чашу муки,

Не за ту, что им была любима.

В светлых латах, с тем, что было свято,

Он карал от имени Христа.

Захлебнулась ночь в крови заката,

И его душа была пуста…

Он упал, пронзенный странным знаком,

На свой черный – цвета ночи – плащ,

Потому что в городе распятом

Каждый хищник сам себе палач.

Строки сами собой сложились в голове. Наверное, так могла бы завершиться та поэма о рыцаре, который шел в Иерусалим, желая отвоевать город у неверных. Та поэма, которая никогда не будет написана, потому что Саша уже догадалась, что случится дальше. Она, словно вживую, увидела лежащего на песке рыцаря в черных доспехах, и у него было ее собственное лицо!

Девочка сжала зубы и в последний раз обвела глазами комнату. Алая кровь на черном мраморе – это так красиво! Бедная Ми-ау…

– Да, это мое сердце, – Саша наклонилась над столом… Нож будто сам собой скользнул в ее руку. – Это было мое сердце! – закончила она, нанося удар.

Боль пронзила все ее тело, выворачивая наизнанку, разрывая в мелкие клочья. Боль была огромной, как вселенная, и нескончаемой, как вечность.

Черный замок наступал со всех сторон. Его стены сходились, грозя раздавить ее грудную клетку, словно орех. Ее глаза ослепли от боли, а ушные перепонки лопнули от безмолвного крика.

Земля под ногами содрогнулась, и даже звезды покачнулись на небосклоне.

Глава 10. Ветер надежды

Налетевший с моря ветер взлохматил ее волосы. На щеке остались соленые капли от плеснувшей в лицо волны… Волны плескались совсем рядом. Она чувствовала, как они лижут ее волосы, слышала тихий рокочущий звук моря: мррр-мррр…

Странно, Саше всегда казалось, что море должно шуметь по-другому. Впрочем, раньше она никогда не была в Корнуолле. Кто знает…

Саша осторожно открыла глаза. Сначала один, потом второй. Увидела перед собой густую, с осенней проседью, массу травы. Она неспешно раскачивалась под дуновением ветра. Отсюда можно и нужно было сделать лишь один простой вывод: Саша лежит на земле. Звук, принятый за плеск моря, не смолкал, все яснее напоминая… мурлыканье. Девочка подняла руку к голове. Волосы были мокрыми, словно их и вправду кто-то вылизывал. Кто это был, выяснилось в следующую же секунду. Перед ней появилась серо-полосатая кошка, тощая, с длиннющим хвостом и наглыми зелеными глазами.

– Ми-ау! – воскликнула Саша, до сих пор еще не веря собственным глазам.

– Ми-ау, – с достоинством подтвердила кошка, косясь на человека с веселым любопытством.

– Ты жива, Ми-ау!

Саша, опершись на толстое бревно, служившее местным рыбакам лавочкой, села на землю и, прижав к себе вспрыгнувшую на колени кошку, принялась ее гладить. Кошка жмурилась, милостиво позволяя почесать у себя за ушком. Теперь, на ее взгляд, правильный порядок вещей был восстановлен: люди созданы для того, чтобы заботиться о кошках, а, заметьте, вовсе не наоборот, что бы вы себе ни думали!

Они молча сидели на холме над озером. Девочка и кошка. Двое во всем огромном мире. Не потому, что, кроме них, на земле не осталось живых существ, а потому, что иногда в моменты наибольшего счастья или горя мир вдруг на время сужается, и тогда доступ в него открыт только тем, кто действительно понимает друг друга, кому для этого не требуются слова.

Легкий ветер колыхал высокую траву, внизу, у подножия холма, лежало озеро. Круглое, словно зеркало. По его серебристо-серой глади пробегала легкая рябь, плыли несколько ярко-желтых кленовых листьев. Это было удивительно красиво: серебристое и желтое. А еще – голубое. Потому что небо повсюду, насколько хватало взгляда, было голубым и безоблачным.

Саша оглянулась, все еще опасаясь увидеть за собой Черный замок Повелителя кошмаров.

На холме действительно стоял дом, выстроенный из серого камня. Только теперь девочка заметила, что у поднимающихся к небу башен нет крыш, а провалы окон навевают мысли о бесприютности. На одном из незастекленных проемов стояла яркая жестяная банка из-под пива… Ужасного Черного замка уже не было – просто заброшенная стройка, и ничего больше.

– Знаешь, Ми-ау, а я верю, что все будет хорошо, – сказала Саша, отворачиваясь и поглаживая кошку. – Ветер разогнал тучи, мгла рассеялась. Я надеюсь, там, внизу, есть люди… – девочка на минуту задумалась. – А возможно, Повелитель кошмаров и не забирал их в свою ужасную страну. Возможно, это я одна была в своей собственной стране кошмаров. Теперь этого, наверное, уже никто не скажет…

Ми-ау согласно мяукнула. От ее теплого бока девочке стало теплее.

Саша подняла кошку, поцеловала в покрытый щекотной шерстью нос, а потом встала на ноги, и они вместе пошли вниз с холма, к людям.

А в траве осталась лежать выпавшая из рюкзака фигурка «Лего»: смешной улыбающийся человечек в синей кепке и форменном комбинезоне с гаечным ключом в руках.

Елена Усачева

День беса

Глава 1. Путаная дорога

Миша носил коричневую толстовку. Не бежевую, не кирпичную, а чистого коричневого цвета. Неприятного такого. Молния. Два кармана спинками примыкают к этой молнии, как будто сумка кенгуру. И капюшон. Он его постоянно на голову натягивал. Спрячется, один нос торчит. Шнобель такой солидный.

Первым делом вспоминались толстовка и нос. Все сразу так и сказали. А дальше… Дальше не помнил никто. Как отрезало. Поэтому начинали вспоминать с другого. Как все это началось.

Река была черная. В смысле вода. Ничего не видно. Гладкая маслянистая поверхность. Тихо плещется о ножки широких мостков.

– Деревня-то как называется?

– Каршево.

– Прям Кащеево какое-то.

«Кар!» – возмутилась ворона у них над головой.

По воде пополз туман. Он стелился, делая реку невидимой.

– Ну, что вы здесь? Спать идите! Два часа осталось. Давайте, давайте! Палатки стоят.

Палатки за сегодняшнее утро ставили второй раз. Первыми подняли бучу экологи.

Провалившись в очередную агромадную ямину, автобус остановился. Словно сама техника ударилась в размышления, нужно ли ей вообще по этой дороге ехать. А если ехать, то в какую сторону податься? Податься ей хотелось домой, больше никуда. Дом далеко, полторы тысячи километров. Тогда техника повернула к заправке.

– Стой! – заорали через салон.

Автобус покорно замер, заставив всех качнуться.

– Открывай!

Двери открылись. На улицу вылетел спальный мешок, коврик и кулек палатки. Следом выскочили две экологички, Леночка с ушастой Машей, они были в одинаковых оранжевых костюмах. Дальше произошло чудо. Оранжевая повела рукой – и перед ней распахнулся купол палатки. Уютненькой такой, кругленькой, зелененький. Очень экологичный. Вторая бойко забросила внутрь коврик и спальник. Свистнула молния.

Мимо проносились утомленные машины, покачивались пыльные травы. В палатке стояла тишина.

– Дима, что случилось? – прошипела Катя.

У руководителя экокружка Димы оранжевыми были только полоски на куртке. Он задумчиво смотрел на палатку и пощипывал бородку.

– Устали, – выдавил он из себя.

– Все устали! – Для подтверждения своего возмущения Катя взмахнула руками, показывая на своих подопечных – поэтов. Хотя тут маши, не маши…

– Хек! А они очень устали! – хохотнул Володя, удобно устроившийся на грязных ступеньках автобуса.

– Они здесь останутся, и их задавит грузовик, – пообещал Миша и в доброй улыбке задорно сверкнул зубами. На этот раз с ним спорить не стали – дорога была угрожающе близка.

Дима сделал неуверенный шаг к палатке, поднял руку – все-таки начальство, все-таки должен командовать. Но приказа не последовало. Он довел руку до головы, почесал в затылке и повернулся к Кате. Дима был мал ростом, чтобы возражать. Но зато бородат и усат. Катя смотрела выжидающе. Сверху вниз смотрела. Это удручало.

– Я с ними здесь останусь, а вы езжайте, потом автобус пришлете.

Катя закатила глаза. Катя подняла руки к небу. Даже по бокам себя звонко хлопнула ладонями. Но не взлетела. Сильные чувства возвышают. Катины чувства заставили ее согнуться и потопать в автобус, к оставшимся без начальства экологам и своим поэтам.

– Так. Едем дальше.

Она ураганом пронеслась по ступенькам, сквозняком втянув за собой Володю. И они поехали. За грязным стеклом промелькнула палатка и оранжевые полоски. Ехали они недолго. Автобус как-то совсем уж угрожающе закачало. Народ посыпался с кресел. И все остановилось.

Стали ставить палатки второй раз.

Река называлась Черная. Она капитально заросла осокой и кувшинками. На противоположном берегу наблюдались развалившиеся деревянные строения. Были еще широкие мостки. Деревья. Не понятно почему они загибались над водой. Может, какой-то сильный ветер долго и настойчиво дул, заставляя стволы тянуться? Через сто лет он дуть перестал, и стволы рванули вверх, сохранив загадочный изгиб. Все это безобразие отражалось в воде. Вода услужливо шла рябью. Девчонки испуганно перешептывались.

Без руководителя девчонок Катя развернула командную мощь. Экологи слушались ее беспрекословно. Палатки были мгновенно поставлены. Поэты старались. Они обломали куст, делая из веток колышки для тентов. Девчонки возмущались, что это нарушает экосистему деревни. Но не громко. Очень хотелось спать. Один Миша стоял у воды и не принимал участия в празднике совместного труда. Но его не трогали. Устали трогать. Миша стоял, смотрел на мальков у берега. Мальки нервно перебирали плавниками и смотрели на Мишу.

– Чего ты там застрял? – ругался Санек, заворачиваясь в спальник. Спальник дырявый, торчит вата.

Миша долго примеривался, чтобы залезть в узкий ход палатки как можно ловчее, и все равно задел колышки, сотряс натяжные дуги.

– Медведь, – проворчал Санек. Трясущиеся стенки палатки раскачали карман. В нем фонарик. Он бьет Санька по плечу. – Чего долго?

– Рыба там.

Спальник влажен от утренней росы, от тумана, от невыспанности.

– Какая рыба?

– Большая. Вынырнула и в воду ушла.

Санек не ответил. Он уже спал, запрокинув голову. А Мише не спалось. Ему все чудилось, что он слышит, как плещется вода. Вода беспросветная, тяжелая. Название реки такое же тяжелое – Черная. Вода утягивает в себя, песком забивает рот, нос, неприятный холод втекает в уши. Миша ворочается, прогоняет кошмар, но он не спешит уходить. Теперь на грудь легло что-то тяжелое. Камень. Большой, с трещиной посередине. Мишу от ужаса шарахает в стенку палатки. Санек спросонья бормочет: «Ну иди, иди». Сон его тонкий, рваный, сквозь него сочится темнота. Он отгоняет ее, закутывает голову в свитер, который ему вместо подушки. От неприятного сна хочется поскорее проснуться. Поздно. Все уже решено.

В соседних палатках шебуршатся. Девчонки взвизгивают и хихикают. Шипит Катя. Под ногой хрустит песок. Плеск воды становится сильнее – то ли купаться пошли, то ли умываются. Кто-то черный, высокий, в длинной юбке колоколом смотрит на палатки, вода стекает с рук. То ли сон это, то ли и правда там кто-то стоит.

Сквозь тент пробивается утренний свет. И по нему, как картинка в кино, мелькает дорога. Ее было очень много, этой дороги.

Выезд задержался. Хотели тронуться в путь пораньше, но пока бегали по магазинам, покупая продукты и недостающие спальники, пока искали потерявшийся автобус, день закончился. Летний вечер в Карелии – что день: светлый. Одни часы упрямо напоминали, что уже восемь, что поедут в лучшем случае в десять. До Каршева четыреста километров. А значит, ехать всю ночь. Бесов Нос от Петрозаводска – на другом берегу Онежского озера. Руку протяни – и там. На автобусе пробираться через северную оконечность озера. До Медвежьегорска дорога еще ничего, а дальше ухаб на ухабе. Дима начальственно хмурил брови, рождая тяжелые складки над переносицей, поправлял резинку на волосах. Катя молчала. Остальные равнодушно прикладывались к своим рюкзакам, пытаясь уснуть.

Лагерь на мысу Пери Нос был задуман экологами. Изучение природы, пробы воды, наблюдения за миграцией птиц, экологический паспорт места. Опять же петроглифы – картинки, выдолбленные на плоских красных камнях берега Онеги еще в эпоху неолита. И среди них самый известный – бес. Монстр с квадратной головой и растопыренными лапами. По центру его пересекает страшная трещина, ход в потусторонний мир. Руководитель экокружка Дима Шаев выбил деньги под экспедицию, подтянул ее к своей диссертации – он на тему петроглифов писал работу в институте.

Когда все было готово, подготовка застопорилась. В экокружке занимались девчонки. Одних не пустили. Дима кипел. Диссертация его накрывалась медным тазом.

– Я сам им буду палатки ставить! И дрова рубить! – кричал Шаев на педсовете. Морщины над переносицей становились все глубже.

– А если медведь? – непреклонно качал головой директор клуба. – А если бандиты?

– Какие бандиты! Там туристов на каждый квадратный сантиметр по сотне.

– Вот! – поднимал палец директор. – Обидеть могут.

– Да они сами кого хочешь… – подал голос Володя, смущенно закашлялся и добавил: – Стулья у нас потаскали.

Девчонки недобро зашевелились, словно вся мощь природы выразила недовольство. Дима глянул на своих подопечных, потом на поэтов, стоящих тесным кружком.

– Есть литературные прецеденты, – встряла Катя и недобро улыбнулась.

– Какие? – взвыл Дима.

– Так этот же, «Бежин луг», – выступил Володя, – там еще из реки Павлушу покойники звали. Очень экологичный рассказ.

– Поручик! – прошипела Катя.

Тут уже загалдели все вместе. Дима нехорошо краснел лицом и надувал щеки. Экологи махали руками. Литкружок сыпал поэтическими цитатами. Директор беспристрастно на все это взирал, а потом медленно опустил ладонь на стол. Тихо так. Но все замолчали.

– А почему бы вам не взять с собой мальчиков? – спросил он. – С мальчиками надежней. Вещи где надо понесут. Мужская сила опять же. От медведя.

– Где же мы их возьмем?

Проклятье экокружка было посильнее, чем проклятье Спящей красавицы. Там хотя бы принц был обещан, а тут принцами и не пахло. Одни девчонки. Лет десять уже.

Директор побарабанил пальцами по столу, оглядел собравшихся педагогов и стихийно подтянувшихся подопечных.

Пацаны были в спортивной секции борьбы и самбо. Знойные юноши ходили на рисование. Но спортсмены собирались уехать в спортивный лагерь, а художники, увешанные мольбертами, каждый день тянулись на пленэр в ближайший лесок.

– Возьмите поэтов. Им будет полезен опыт общения с природой. А то они какие-то бледные. И пишут все про смерть и монстров.

– А давайте! – крикнула Катя.

Поэты возразить не успели. Хотя возражения были, и еще какие! Боязливая муза и таскание тяжестей не очень соединялись. Где вы видели Пушкина с рюкзаком? Или Есенина с авоськой?

– Вот! – Ладонь директора вторично легла на стол. – Побольше народу – это всегда хорошо. Одни будут исследовать, другие – записывать. Эдакая летняя практика. Дорогу оплатим. Ну и поднаберитесь там впечатлений. Чтобы на весь год хватило.

– Нет! – взвыли экологи.

– На поле брани были слышны стоны мертвецов, – мрачно изрек Миша.

– Мы вас там утопим! – грозились девчонки.

– Поэты девятнадцатого века были легкоранимыми людьми. Их постоянно убивали на дуэлях, – парировал Никитос.

Комната вздрогнула от хохота.

– Чтобы вас комары там в этой Карелии покусали!

– Бедная Лиза рвала цветы и этим кормила свою мать. Тоже, наверное, была экологом. – Володя сдерживал улыбку, мальчишки за его спиной корчились от хохота.

Литобъединение у себя в комнатке еще долго гудело, категорически отказываясь ехать с девчонками. Экологички были задаваками, много о себе мнили и таскали у них из кабинета стулья, утверждая, что Пушкин писал стихи стоя. Катя возражений своих поэтов не слушала. У нее всегда так было: если что-то решила – например, что стихотворение плохое, – ее ничто не могло переубедить. С поездкой выходило еще проще. Все собираются, и точка.

– Давайте хотя бы Астраханцева не возьмем! – выдвигал свежее предложение Володя. – Нам девчонок хватит.

Миша тянул губы в ухмылке. Среди поэтов он был единственный прозаик. Писал о скифах и сарматах, о пазырыках[5]. Это были мрачные рассказы, пронизанные свистом стрел и гортанными криками всадников. Катя его не любила. За шуточки. За дурацкие славянизмы. За внезапные цитаты.

Следом его не полюбили и остальные. Слишком крупный для своих тринадцати лет. Высокий и крупный. Круглое лицо с пухлыми губами, нос картошкой, мясистые щеки, на голове вечная лохматость. Носил коричневую толстовку, руки прятал в карманы, отчего казалось, что он в два раза пузатее, чем на самом деле. Добродушен и улыбчив. Спокойно принимал шутки и шпильки, ни с того ни с сего переходил на церковный говорок, растягивая слова, словно псалмы пел. А еще у него был талант всем предрекать плохое.

– Затетеха[6] ты, Катька, – добродушно басил он, когда руководительница литкружка разбирала очередное творение юного гения.

Катя от таких слов краснела и начинала дергать туго заплетенную короткую рыжую косичку. Она была полновата, сильно полновата и страшно стеснялась этого. От стеснения носила обтягивающие одежды – спортивные штаны и кофты на размер меньше.

– Пойдем мы туда и все сгинем, – сообщил Миша, когда стало понятно, что смычки с экологами не избежать.

– Прекрати! – тряхнула косицами Катя. – Обыкновенный лагерь. Доедем до Петрозаводска. Оттуда на автобусе. Я смотрела: от Каршева есть хорошая дорога вдоль реки до озера. Там разобьем палатки. Девочки будут исследования проводить, а вы будете им помогать, если что-то тяжелое понадобится носить. Там красиво. Петроглифы. Дикая природа. Захотим – проведем ролевую игру.

– Бес, – категорично заявил Миша. – Он нас всех к себе утащит.

– Ну что ты несешь?! Что? Ты еще как местные церковники на все углы начни креститься! Поначитаются всякой ерунды!

– Бес вылезет, а мы его по рогам! – радостно скакнул Санек.

– Лободырник, – буркнул Миша. – Если бес вылезет, ты уже ничего не сможешь сделать.

– Кто, я? – кинулся на него Санек. Миша закрылся рукой. Санек колотился в эту руку изо всех сил.

– Нехорошее место, – упрямо тянул Миша. – Люди пропадают, компасы дурят, часы останавливаются. На озере волна на ровном месте поднимается. А деревня? Там деревня стояла. Теперь нет. И маяк. Раньше работал, смотритель при маяке жил, в сторожке. От сторожки сейчас ничего не осталось. Все вместе в бозе почием, – пропел он.

Мальчишки присмирели, заоглядывались. Миша сидел довольный. Это его и подвело. Никитос повел плечами, выпрямился и заявил:

– А я видел фотки – маяк остался.

– Куда он денется… – легко согласился Миша. – Стоит!

Поэты загудели. Катя хлопнула в ладоши:

– Хватит! Несите доверенности от своих родителей. Через неделю едем.

Миша шевельнул рукой, отстраняясь от Санька. Тот повалился на составленные стулья, взвился, больно ударившись спиной.

– Ты первый там помрешь, – прошипел Санек сквозь слезы.

– Чтобы каждый написал о походе отчет! – приказала Катя. И тяжело добавила: – Писатели.

Так они все оказались в поезде Москва – Петрозаводск.

Когда первый шок прошел – все экологи были одеты в оранжевые спортивные костюмы, – начали общаться. Девчонки оказались ничего себе, хозяйственные. По вагону сразу потек душистый запах жареной курицы и огурцов, захрустела скорлупа вареных яиц, зашуршала фольга, выпуская на свет бутерброды. Звучали призывы к ножу и открывалке – новомодное боржоми имело коварную крышку. Дима поедал бутерброды, все так же супя бровь и поправляя хвостик на голове. Миша неуклюже пробивался среди коленей. Ему досталась верхняя боковая полка около туалета, чему он был несказанно рад. Ты всех видишь, все мимо проходят, но тебя вроде как и нет. Прошли и забыли.

Катя, эта неумолимая и неиссякаемая задором Катя, стала организовывать совместные игры.

– Сейчас мы перезнакомимся, – голосом массовика-затейника начала она. – Игра называется «Стукалочка».

– «Они сошлись – огонь и пламень», – вступил Никитос, но его перебили.

– Скорее разошлись, – проворчал Санек и вскрикнул – Миша отдавил ему ногу.

– Ленский вышел на дуэль в панталонах. Они разошлись. Раздался выстрел.

Сказавший это Володя загоготал первым. Парни подхватили. Девчонки сдерживали ухмылки.

– Поручик! – зашипела Катя. – Здесь дамы.

– Дима! – вскрикнула ушастая девчонка, жавшаяся к своему начальству.

– Смотрим на меня, – переключила внимание Катя.

Она рассадила всех в круг и заставила положить ладони на колени соседей. Девчонки завизжали и захмыкали. Чересполосно одна краснела, другая бледнела. Парни нагло удерживали девочек около себя, напирали ладонями. Оранжевые пытались сбиться в одноцветную кучку, но их разбавили. Володя бил по тонким рукам, не давая экологам прирасти друг к другу. Наконец все сели.

– Каждый считает за свою руку. По часовой стрелке, – скомандовала Катя, севшая рядом с хмурым Димой. – Один! – громко произнесла она и хлопнула своей ладонью по Диминому колену. Колено не дрогнуло.

– Два, – ухмыльнулся Дима, с недоверием изучив ладонь на толстой Катиной коленке. Принадлежала она Саньке. Когда Катя села рядом с ним, его словно приморозило: он замер и уставился в пространство. Даже соседство с красавицей Леночкой его не оживило.

– Три, – шепотом подсказала Катя.

Санек отмерз и шарахнул сразу двумя руками, гаркнув:

– Три!

– Одной надо, – напомнила Катя. – На первый круг прощаем.

– Больной, что ли? – поморщилась Леночка. – По башке своей постучи!

– Три, – тихо повторил Санька, шевельнув пальцами на Катиной коленке, стоически перенес Катино «четыре» на своей коленке и снова примерз взглядом к тонкой Леночкиной кисти.

– Пять, – быстро произнесла Леночка, выбив из Сашкиных штанов облачко пыли.

Дальше Сашке нужно было стучать по коленке Леночки, и тут уж он постарался. Как бы нехотя оторвал пальцы от оранжевой ткани, шевельнул ими в воздухе и осторожно, пальчик за пальчиком, опустил:

– Шесть.

Леночка возмущенно зашипела, дернувшись всем телом:

– Удод.

Дождалась, когда соседка Маша стукнет, и торопливо стукнула ей в ответ.

Девчонки все подобрались как под линейку – высокие и худые, с узенькими треугольными личиками. Если происходило что-то неожиданное, они тревожно переглядывались и синхронно хмыкали, являя пример ментальной связи. Пацаны, в противовес им, все были крупные. Мелким среди них был только Олег Волков, но он хорошо накачался на своих тренировках по фехтованию, поэтому выглядел достойно. Девчонки мелькали перед глазами, путая имена. Леночка, с нежным удивлением в глазах, с длинной тонкой шеей. Рядом с ней Маша, ушки топорщатся. За Машей широкий шумный Володя, вихрастый, лохматый. Дальше сгрудились девочки – Аня в очках, рыжая, с настороженной улыбкой. За ней Соня и Оля – этих вообще не разбить, только вместе, только за руки. Даже в туалет ухитряются забиться на пару. За тихой бледной Олей пацаны: Олег – этот вечно в руках что-нибудь вертит, Игорь – все больше молчит и любит исчезать, Никитос – поэт поэтович. Пацаны от души рубились по коленям. Оля заверещала, получив удар от Олега.

– Дурак, дурак, дурак! – забарабанила она кулачком по его плечу.

– Катя! А чего она игру сбивает! – перехватил ее руки Олег.

– А дурак – это какой по счету? – стал загибать пальцы Игорь. – Сто или двести?

– Да отвали ты от меня! – не выдержала Маша, на которую слегка облокотился Володя.

– Я сейчас уйду! – вскочил Дима. – Что за бардак!

– Продолжаем! – Катя сильной рукой усадила эколога обратно. – Все! Теперь без ошибок. Кто собьется – вылетает!

Первым вылетел Санек, перед этим заработав очередную оплеуху от Леночки.

– Дуботолк ты, дуботолк, – ласково протянул с верхней полки Миша. – Ни в чем тебе удачи нет.

– Отвали! – Санек бросился на свою койку рыбкой, скрутив матрас.

Миша полез в проход. Он стоял, добродушно глядя на игру. Мальчишки сбивались, их с удовольствием изгоняли. Купе разражалось победными криками.

– А теперь сели в ряд! – не унималась Катя. – Играем в «Колечко».

– Ой, детская игра, – вытянула губки Соня. Бледная Оля закивала.

– Чего делать надо? – ринулся из-под одеяла Санек.

– Ведущий в ладонях держит мышку! – Катя за хвост держала маленького пластикового зверька. – Все сложили ладони лодочкой. Ведущий опускает свои ладони в лодочки игроков и кому-то одному незаметно оставляет мышку. Ну, короче, вы знаете. Тот, у кого оказывается мышка, по сигналу должен выскочить вперед. А игроки должны его задержать. Поехали! Успел выскочить – будешь ведущим, нет – игра продолжается.

В этот раз девчонки успели сгрудиться. Оранжевый полыхнул около окна. Парни уселись напротив и сбоку.

Катя сделала шаг к своим, протянула ладони. Крайним оказался Миша, он с готовностью подставил свою «лодочку».

– Иду, иду, ворожу, – забормотала Катя, проводя по ладоням. – Где колечко уроню…

Парни принимали ладони Кати с каменными лицами, а потом тут же схлопывали свои «лодочки». Когда дошло дело до девчонок, игра оживилась. Экологи хихикали. Катя отступила назад.

– Колечко, колечко! Выйди на крылечко! – крикнула она.

Все растерянно глянули друг на друга, и только Миша совершил бросок через все колени, чтобы задержать Леночку. Затрещала ткань.

– Баран! – взвыл Санек, на которого пришлась основная масса тяжелого тела.

– Совсем больной! Чуть не порвал, – заголосила Леночка.

– Я же знал, что это ты! – радовался Миша.

– Не буду с вами играть! – рванула из купе Леночка.

– Катя! Я говорил! – сурово вставил свое Дима.

– Мишка! Катись отсюда! Давай-давай, дубина неотесанная!

– Затетеха! – буркнул Миша, отходя. Он устроил кулаки в карманах толстовки и замер у перегородки.

– Лена! Возвращайся! Мы его прогнали!

– Он ненормальный! Он мне чуть кофту не порвал.

– Это он хотел посмотреть, что под ней! – веселился Никитос.

Экологи завыли. Санек дернулся бежать.

– Хек! Французы бросились наутек, не выдержав духа русской армии, – заржал Володя.

– Кончай уже! – орала Маша.

Володя открыл рот, чтобы ответить.

– Поручик! Молчать! – гаркнула Катя. – Ша! А то не доедем.

Повозившись, продолжили игру и тут же из нее выгнали Санька: останавливая тихую Олю, он отдавил ноги сразу двум девчонкам. Дольше всех продержался Олег. Он ловкими движениями фехтовальщика выхватывал ту, что пыталась встать, и усаживал ее обратно. Но выгнали и его под лозунгом «Сколько можно терпеть хамов?!».

– Он был хам, он ел хлам, – философски изрек Никитос и печально поник головой.

Пили чай. Первым от стола отодвинули Мишу. Уходя, он прихватил пакет пряников.

– Герасим налил Муме щей, – вздохнул Володя. – Вот! Добрый был человек! Не то что некоторые.

Поднявшиеся было догонять Мишу девчонки пристыженно опустились на лавки. На своем месте под Мишей философски вздыхал Санек.

– Нет, ну вообще, – тянул он, кидая в полку над собой маленькие сушки. – И как мы с такими будем жить?

– А мы не будем жить, – чавкая, отозвался Миша. – Мы будем выживать. Все вместе помо-о-олимся…

– Ну да, промчится конница, просвистят стрелы, погорят леса.

– Не, не погорят. Там вода близко. А все остальное – будет.

– Откуда там конница? Я смотрел фотки: одни камни.

– Одни да не одни.

Полка над Саньком заскрипела. Над коричневым краем показалось Мишино лицо.

– Мыс называется Бесов Нос оттого, что там бес живет. Про него древние люди знали. И всех предупредили. А мы как дураки все лезем и лезем туда.

– Ой, пурга все это.

– Раньше он был не один. Была еще бесиха. Но ее ученые от скалы отрезали и в институт повезли. Бес как прознал, что его одного оставили, рассердился, махнул хвостом. По воде огонь побежал, огромная волна поднялась. Перевернула она лодку. Но там уже мелко было. Люди до берега добрались. Но всех их лихоманка бить стала. Даже тех, что на берегу остались. Умерли как один.

– И чего?

– А того, что всадники тебе будут. Только выйдут они не из леса, а из-под земли. Будут у них в руках огненные стрелы, а на губах страшные слова. И все умрут.

– Что ты такое несешь! – рявкнула вдруг в наступившей тишине Катя.

Оранжевые смотрели с испугом, пацаны радостно – страшилка понравилась.

– А что? – сказал Олег и нервно дернул уголком рта. – Брутальненько так.

– Не успел он крикнуть «Ах!», как случился полный швах, – среди гробового молчания произнес Никитос.

– Глупость какая! – фыркнула ушастенькая Маша.

– Все, конечно, было не так, – с нажимом начал Дима. – Никто никого не топил и не жег. Кстати, Бесовом местом стали называть эти скалы священники. Там неподалеку, километров тридцать на юг, монастырь стоял. Муромский. И конечно, эти рисунки попам не нравились.

– А чего? Нормально так! – Никитос звонко сломал в кулаке сушку.

Дима с готовностью повернулся к слушателям:

– Ну вот представь, идешь ты по берегу. Тихо плещется вода. Мокрые красноватые камни отблескивают на закатном солнце. И вдруг сквозь это умиротворение показывается жуткая фигура с квадратной головой, с поднятыми руками с растопыренными пальцами и с подогнутыми ногами, словно присела. А по центру четко идет трещина. Трещина вглубь доходит до воды, поэтому если приложить к ней ухо, то слышно бормотание, словно кто переговаривается там, на той стороне мира. Священники как эту картинку увидели, сразу поняли, что дело нечисто, и назвали ее Бесом. А чтобы смягчить отрицательную энергетику, крест выбили. Он идет по левой руке беса. Вы только представьте, до какой степени они были напуганы, что стали долбить гранитный камень! Это же очень тяжело. И долго. Но Бес все равно победил. От монастыря того мало что осталось, а петроглиф – вот он, навечно выбит. И вода все так же гудит в трещине.

Миша натянул на себя капюшон, вздел руки:

– У-у-у-у-у-у!

– Э-э-э-э-э-э-э! – просунул голову под его подмышкой Санек.

Свет погас.

Не то чтобы стало темно – карельские ночи светлые, но крик взметнулся отменный.

– Я вас сейчас высажу! – надрывался Дима, и морщинки на переносице двумя острыми следами от коньков на льду впивались ему в лоб. – Я вообще был против идеи нас соединять! Я не собираюсь все время жить в дурдоме! Катя! Катя!

– Экология явно буксует, – вздыхал Санек на своей полке. – Эдак у нас ледниковый период начнется.

– Начнется, – не стал спорить Миша. – Вот мы все перемрем, и начнется.

Леночка с Машей с двух сторон гладили Диму по плечам, но он еще долго недовольно хмурился, поправляя резиночку хвоста.

Та-да-да-да, та-да-да-да – поддакивали колеса поезда.

– Если бы не мы, их бы вообще не взяли! – бухтел Санек.

Ты-дых – не спорили колеса.

– Этому Диме надо триллеры писать. Так рассказал, даже я испугался! – не унимался Санек.

– Это еще не страшно. – Полка заскрипела – Миша повернулся. – Вот приедем, вот как все начнется…

– Что начнется? – Санек перегнулся, чтобы увидеть соседа.

Миша не ответил. Из-под одеяла виднелась его спина с задранной толстовкой и грязно-бежевой футболкой под ней. Она сбилась, оголив рыхлый белый бок.

Непонятности начались как-то сразу, без предупреждения и перехода. Выяснилось, что вот так сесть на автобус и поехать в сторону коварного Бесова Носа не получится. Не у всех были спальники, не хватало одной палатки, которую Олег забыл дома. У девчонок не было мисок и приборов. Миша терпеливо искал себе налобный фонарик.

– Зачем тебе? Там же светло! Почти полярный круг.

Миша добродушно хмыкнул.

– Светло, светло, – согласился он. – Пока в глазах не темнеет. А там и фонарик пригодится.

– Здесь издревле колдуны жили…

Аня некрасивая. У нее круглое бледное лицо, блекло-рыжие волосы, маленькие глаза прячутся за очками с толстыми стеклами. Еще она постоянно улыбается. Радостный человек.

– Чем северней, тем сильнее природа ощущается. Недаром все ведьмы и шаманы на северах живут. Тут первобытный гранит выходит на поверхность. Тот самый, что изначально землю составлял. Ветра постоянные, эрозия сильная – почва не держится на граните, ее смывает и сдувает. Поэтому камни выпирают. А в камнях сила.

Она потрясла оранжевой плошкой и пошла к кассе.

Ребята переглянулись и, как по команде, опустили руки с железными мисками и кружками.

– Ну, как-то так, – согласился Миша, закрывая коробочку с фонариком.

Во время бесконечного дня в Петрозаводске стало понятно, что красавица Леночка, с длинной лебединой шеей, с влажными тревожными глазами, ходит по пятам за Димой и совсем не смотрит в сторону Санька. Санек злился, совершал глупости. Его гнали, и он раз за разом оказывался рядом с Мишей.

– А вот жене Грибоедова было всего пятнадцать лет, когда они поженились, – неожиданно заявил Миша.

– А ему? – Саньку эта информация не обрадовала.

– Тридцать три.

– Старик!

– А ну отошел! – рыкнула Катя.

Миша отошел. Пожал плечами, стал жевать огурец, довольно поглядывая по сторонам. И на Леночку. Она была симпатичная.

– За совращение малолетних… – задумчиво пробормотал он. – До четырех лет.

– Да… – загрустил Санек.

А потом был автобус, было неудобное сидение на рюкзаках. За Медвежьегорском машину сильно тряхнуло, и мотор заглох.

В автобус наползла тишина и темнота. Лампочки потускнели. Одна мигнула и погасла.

– В чем дело? Что случилось? Это авария? – донеслось из стана оранжевых.

– Сбили кого-то, – суетился Никитос. – Летучую мышь никак!

– Ой, мамочки!

Двери угрожающе клацнули, впуская в салон ночь.

– А куда водитель делся? – выпрямилась на своем месте Катя.

Чего заорали девчонки, никто не понял. Дима метнулся по салону на улицу.

– Всем сидеть! – скомандовал он из мрака. – И – тихо!

– Да вон он идет, – негромко произнес Миша, показывая пальцем в темноту. За окном шевельнулась фигура и исчезла. Стекло быстро запотело.

«Ах!» – донеслось из открытых дверей.

Олег дернулся вскочить.

– Стоять! – предостерегающе подняла руку Катя.

– А где Дима? – забеспокоилась Леночка.

– Нет больше твоего Димы, – обрадованно сообщил Санек.

– Был и сплыл! – шевельнулся на своем месте Никитос.

– Оба вы лободрыльники, – прошипела Леночка.

Миша посмотрел на нее с уважением.

– Хек! – выдохнул Володя. – Теперь здесь ночевать будем. Прямо в лесу. Доставай палатки!

– Я тебя без палатки здесь оставлю! – разозлилась Катя. – Я кому сказала, тихо!

Из темноты за автобусом послышались тяжелые шаги. Кто-то с хрустом приминал придорожный гравий, горестное дыхание раздалось уже как будто в салоне. Все напряженно смотрели на дверь. В нее вот-вот должно было войти нечто огромное и страшное.

– Да… – протянул Миша. – А говорили, белые ночи.

– Ежик, – сунулся в салон водитель. – Здоровый такой. И чего он ночью на дороге делает?

– Отличное начало! – крикнул Санек. – Если буду вести дневник, то первая глава такая: «Экологи убивают ежа».

Повисла нехорошая пауза.

– Лысый еж гонял ворон и дождался похорон, – среди всеобщего молчания произнес Никитос.

Руководитель экокружка ворвался с улицы в клубах тумана:

– Едем дальше, ничего страшного.

Оля заплакала.

– А чего у вас? – непонимающе оглядел он притихших оранжевых.

Глава 2. Паук Тарас

Черная. Река называлась Черная. Она и правда была темна. Небо не отражалось в ней. Течение выдавалось легкой рябью на застывшей, словно каменной, воде. Один берег притоплен, на нем бесконечная осока и камыш. Чуть дальше, где обнажалась земля, появлялись пышные приземистые кусты. Другой берег сразу начинался деревьями, был обрывист. Лес вставал настойчивой стеной, и она наступала, выдавливая из своих слаженных рядов крайние стволы. Упрямые сосны падали, березы гнулись. Их фантастические тела как дружные опята росли из одного корня, наклонялись, тянули закляксанные стволы над водой, словно хотели полюбоваться на свое отражение. Рябь дробила уродливый отпечаток, издергивая деревья еще больше. Одни прямолинейные сосны держались стойко. Отражались, но в меру. С противоположного берега им показывали желтые языки цветы кубышки[7]. Они торчали над водой на толстых упругих ножках. Кожистые листья были распластаны по поверхности реки. Осока шелестела острыми листьями – не подходи. Володя сушил сапоги – он утонул, пытаясь собрать для Леночки кувшинок. Санек радовался.

– А что это там такое? – Леночка давно и напряженно вглядывалась в лесистый берег, словно боялась увидеть что-то такое, чего не должно быть.

– Это старые лодочные сараи Бесоносовки, – ответил Антон. – Стояла тут деревня. Давно уже. Большая. В километре от берега.

– А почему она развалилась?

– Да кто ее знает. Была-была, а потом люди из нее уехали. Это еще в семидесятые годы произошло. До нее ж не доберешься. Тогда же и маяк загнулся. От дома смотрителя ничего не осталось уже. Растащили на дрова.

– А маяк? – привстал на своем месте Олег.

– Есть.

Антон – хозяин корабля «Черная жемчужина». Он везет всю компанию по реке Черной к Онежскому озеру. У него длинные густые ресницы. Внешним видом тянет на пиратского капитана – серый свитер с закатанными рукавами, поверх него защитного цвета жилет, пояс подхвачен ремнем с напоясной сумкой. Стоит у штурвала, одной рукой как бы между делом поправляя руль управления катером. Высокий, широкоплечий, с пронзительным взглядом. Глаза темно-серые. Это девчонки сразу отметили. Как только все уселись, попросил что-нибудь пожевать – не успел позавтракать. Ему дали яблоко и сушек. Нос длинного катера, украшенный оленьим черепом с двумя ветвями рогов, четко смотрит по центру реки.

– А вы, значит, писатели? – усмехнулся Антон. Хрустнула в крепких зубах сушка.

У него все было весело и легко.

– Мы экологи!

Дима стоял, держась рукой за толстую мачту. Смотрел вдаль. Хмурился. Девочки сгрудились вокруг руководителя оранжевой лужи. Над их головами бился черный флаг с черепом и костями.

– Мы едем изучать этот район, брать пробы воды, исследовать петроглифы, составлять карту растительности.

– Исследуйте, исследуйте, – разрешил Антон. Мотор загудел натужней – река делала поворот. Кубышки закачались на мутно-коричневой волне.

– Эх, сейчас сорву! – потянулся к желтому цветку Володя.

– Держите его!

На повороте лодка накренилась. Володя перевалился через борт.

– А это – да, это писатели, – важно показал рукой Дима.

– Пишите, пишите, – разрешил Антон, заглушая мотор. – Вам показать, где петроглифы находятся? Километр по берегу через реку. Или на этой стороне до ближайшего Носа. Здесь на каждом мысу картинки.

Мальчишки с криками тянули руки к бултыхающемуся Володе. Тот цвел довольной улыбкой – в руке у него ломался длинный ствол кубышки.

– Не надо! – выпрямился Дима и поправил резиночку на хвосте. – Мы всё знаем. Я специалист.

– Отвестись на правый борт, а то черпанем, – приказал Антон, приседая на качающийся бортик.

– Балбес! – раздавала Катя щедрые подзатыльники. – Нет, ну балбес! Совсем с головой раздружился?

– Ваши глаза так же прекрасны, как этот… – Володя протянул измятую кубышку сгрудившимся на правом борту девчонкам.

– Как эта гроза, – философски изрек Никитос.

С Володи текло.

– Дубина стоеросовая! – бушевала Катя. – Близко ко мне не подходи! Вон, к Мише иди, про вселенский мор сочиняйте истории. Бестолочь!

– Но я обещал! – Володя показал в сторону оранжевых.

Цветок не брали. Девчонки смотрели с пренебрежением. Особенно Леночка. Она пряталась за плечом Димы и уже оттуда взглядами метала громы и молнии.

– Подумаешь, упал, – пожал плечами Володя. – Я, может, за вдохновением поплыл.

Он пристроился рядом с Саньком, и тот приобнял его.

– Глупышка, дурашка! – прошептал он на ухо приятелю. – Будут тебе теперь русалки сниться.

– Знаешь, что, – медленно начал Володя, осторожно снимая с себя руку Санька. – Вот прямо сейчас встал и пошел от меня. Хорошим таким маршевым шагом.

– Да ладно тебе!

– Отвали! – гаркнул всегда спокойный Володя, и все в лодке замолчали.

– А еще телефон намок, – тихо произнес Миша.

Все время спасения на водах он сидел на лавке, грыз соломинку и даже не приподнялся, когда оранжевые стали отвешиваться.

– Твою тра-та! – подпрыгнул Володя. Мокрые джинсы не пускали в карман. Зато сквозь ткань хорошо просматривалась коробочка аппарата.

– Нет, мора здесь не было. – Антон легко – такой здоровый, а все у него легко получалось, – запустил двигатель. Лаковые листы кубышки закачались на волнах, заволновалась осока, заскрипела острыми листьями – не подходи, не подходи. – С чего мор? Рыба всегда есть, в лесу ягоды – лопатой собирай. Пчелы. Змеи только, в сапогах надо все время ходить. У вас есть сапоги?

Все были в кроссовках. Оранжевые подобрали в тон – красные и оранжевые.

– Без сапог никак. Особенно в дождь. Они как раз в дождь вылезают.

– Ну почему, почему надо все делать именно так?! – выговаривал Дима поникшей Кате. – Почему нельзя просто ехать? Мы же едем. Мы не стоим? Да, была проблема, но мы ее решили. Решили! Заметь – я решил. Вызвал катер, когда стало понятно, что по мосту мы не переберемся. И вот мы едем и скоро будем на месте. И какой здесь может быть дождь? Я смотрел прогноз – всю неделю не должно быть дождя! Откуда здесь дождь? Это все из-за твоих пацанов. Все, все несостыковки из-за них!

– Мост тоже они разобрали?

– Мост – это следствие, ты пойми! Следствие! Все началось… началось… – Дима посмотрел на оранжевых. Девочки преданно глядели ему в глаза. – Давно, короче. Если бы мы ехали одни, ничего бы этого не было.

– А дождь здесь часто, – спокойно вклинился в спор Антон. – Море рядом. Волны опять же частенько бывают. А по этому мосту только сумасшедшие ездят. На джипах. Чаще падают. А тут я, с лебедкой. Что достал, то мое.

Да, мост был знатный. Карта говорила, что по нему можно проехать, что за ним по берегу идет плохая грунтовая дорога через заброшенную деревню Бесоносовка к берегу. Водитель ехать через мост отказался. В середине левый пролет был сломан, бревна мочили свои концы в коричневой воде. Вывернутые балки торчали вверх. Поперек этой красоты были перекинуты длинные жерди – для смельчаков. Но смельчаков не нашлось. Несколько машин покорно стояло около моста. Фары с осуждением смотрели на реку, не пускающую через себя. А к берегу была причалена «Черная жемчужина». Пират ждал добычи.

– Типичный представитель речной флоры и фауны, – подцепил палочкой изломанный ствол кубышки Олег. – Любимое украшение русалок. Жди их к себе в гости. Под воду утащат, защекочут.

– Нужна мне эта хвостатая, – разозлился Володя.

– А я читала, что русалки – они без хвостов. – Как Соня оказалась рядом с ними – загадка. Крепенькая, невысокая (в отличие от остальных, которые как один худые), волосы кудрявые, стянуты в тугие косички. Хвостики, как водится, торчат в разные стороны. Щекастая, румяная, даже на ветру, даже в свете приближающейся грозы.

– Ага, – подхватила Аня. – Русалки – это обыкновенные девушки, утопленницы. С хвостами – это уже морские девы. Те, что у Диснея в мультике. А наши русалки ничего себе так, симпатичные.

– Симпатичные, симпатичные…

Олег внимательно изучил покромсанный ствол и сломал его еще раз. Водяная губка с треском отделилась от основания, потянув за собой прозрачную кожицу. Потом он выломал ножку в другую сторону, снова протянув язычок кожицы. Ножка ломалась со щелчком. А потом она закончилась.

– Вот такие.

К колокольчиковому желтому цветку тянулись две полоски кожицы с брусочками ствола. Получалась цепочка. Этой цепочкой Олег оплел шею ушастой Маши.

– Будешь тонуть – зови, спасем, – хлопнул он зардевшуюся девушку по плечу. – Кстати, к какому семейству относится?

– Кувшинковых, – пролепетала Соня, хотя ее и не спрашивали.

– Олег! Хватит, – прошипела Катя. – Туше!

– Вот, кувшинковых, – улыбка Олега делала его похожим на маньяка, подобравшегося к жертве. – И похоже это все…

– Поручик! Не сметь!

Отсмеяться не успели.

– Ай! Таракан! – подпрыгнула Оля.

– Где? – бухнулась на колени Аня. Она вздернула очки выше на переносицу и зашарила руками по дну катера.

– Не шумите, не шумите! – прогудел Антон. – Не таракан это, а паук. И не затопчите его, а то неприятностей не оберешься. Он местный.

– Как – местный? – пискнула Оля, подбирая под себя ноги. Леночка стояла на лавке, за нее цеплялась Маша.

– Ой, и правда – паук. – Аня протянула руку с короткими пальчиками. Паук перебрал лапками, встав к противнику боком. На спине желтели две полоски. – Проводник в царство мертвых!

– А смотрите, одну ногу ему уже оттяпали, – заметил Володя.

– Одной ногой он стоит в мире мертвых, – прогудел со своего места Миша. – Как Один. У того один глаз был в мире живых, а другой в мире мертвых. Чтобы за всеми следить.

– Пустите, пустите, – ледоколом прошел Дима, склонился над местным жителем. – Да это же охотник каемчатый, из семейства араниеморфных пауков. Как раз около воды живет. Девочки, помните, мы говорили об экосистемах водоемов? Это надо записать в дневники.

Девочки помнили. Особенно Леночка. Она активно заморгала. И даже как будто ушами шевельнула.

– Его Тарас зовут, – напомнил о себе Антон. – Он у меня уже какой год живет, семейством здесь обзавелся. На вас вышел посмотреть.

– Между прочим, у древних он был символом дикости, зла и дьявола, – зашептала Аня, являя повышенные знания во всех областях, и в мире живых, и в мире мертвых. Руку, которой касалась паука, она не прятала, держала перед собой в распрямленном виде, любовалась. – Нас ждет доброе известие.

– В нашем случае любое известие – недоброе. – Миша выкинул травину.

За поворотом выплывала Онега. Бескрайняя, спокойная. Над ней клубилась тяжелая грозовая туча. Берег с деревьями отступил, заставив стволы выпрямиться. Из-за осоки показался причал, за ним домик с широкой верандой. Мягкий поворот – и уже не разберешь, где вода реки Черной, а где вода озера Онега.

По песку, тяжело вскидывая вперед и вверх мощные лапы, скакала огромная зверюга. Делала она это молча и сосредоточенно. Прыснули в сторону две кошки.

– Это что за бультерьер? – заволновалась Катя.

– Не терьер, сенбернар. – Дима опять стоял около мачты, держался вытянутой рукой. – Только почему-то с купированными ушами.

– Это Макс, – Антон причаливал катер к мосткам. – Его с утра не кормили.

Девчонки оранжевой волной откатились на противоположный край лодки. Днище зашуршало по песку.

Макс был белый с крупными коричневыми пятнами, морду развилкой разделяла белая полоса. Коричневые уши и пятна вокруг глаз. Хвост у Макса был обрублен. Смотрел он исподлобья грустным взглядом.

– Ух ты, какая псина! – Аня забыла про паука и недобрые вести. Прыгнула через задранный борт, разбрызгивая воду, рванула на берег. – Псина! Привет!

Макс наклонил голову, взгляд его потяжелел.

– Аня! – перегнулся через борт Дима. – Стоять! Он укусит!

– Одну – нет, только если рядом будет взрослый, – легкомысленно махнула рукой Аня.

– И не сенбернар это, а алабай, среднеазиатская овчарка, – тихо поправил экоруководителя Антон. – Сенбернары спасатели. А эти сами по себе, свободолюбивые. Делают что хотят.

– Аня! – вскрикнул Дима, обваливаясь обратно в лодку.

Но Аня уже сидела на корточках около громадной собаки, запустив в густую шерсть ладони. Макс с удивлением косился на подошедшего человека, а потом покорно вздохнул и рухнул на песок, подставляя под ласку бока.

Песок был странный. Мелкий и приставучий. А еще он шуршал под ногой.

– Слышишь? – Миша надавливал на песок ботинком, заставляя его скрипеть. – Как будто это черепа поверженных врагов хрустят.

– Тьфу на тебя!

Санек перекидывал через борт рюкзаки с хмурой сосредоточенностью – один он уже уронил в воду, за что получил от Кати увесистую оплеуху. Рука у нее была тяжелая. Особенно сейчас, когда ее все раздражало.

– Вы можете пока на этом берегу встать. – Антон показал на убегающий вдаль песчаный берег, с редкими худенькими сосенками. – А если найдете себе место на другом берегу, то завтра я вас перевезу туда. Только официально стоять там нельзя, это заказник.

– Но люди-то стоят!

Лучше бы Дима не мелькал рядом с Антоном. От этого Антон еще больше походил на капитана пиратского корабля. Ну а Дима… Дима не тянул даже на юнгу.

– Стоят, – пожал могучими плечам пират. – Они здесь и рыбу сетями ловят. Пока их не застукают.

– Все сюда! – позвал Дима.

Аня с сожалением рассталась с псом. Они уже побегали наперегонки, потерлись лбами и теперь утомленно лежали рядом на белом песке. Остальные показывались из-за рюкзаков.

– У меня объявление! Катя!

– А ну подошли! – гаркнула предводительница поэтов, рождая из небытия свой отряд.

– Значит, так! – Дима шагал взад-вперед, закинув руки за спину. – Сейчас разбиваем палатки, обедаем, а на закате идем на тот берег смотреть петроглифы и искать подходящее место для окончательной стоянки. Пока у вас будет свободное время, я прочитаю лекцию об этом крае. О петроглифах поговорим на самих петроглифах. Вопросы? – И без паузы: – Вопросов нет. По берегу не разбредаемся, в воду не лезем. Все, приступаем.

Пацаны тут же отправились к озеру.

На удивление, было мелко. Парни, закатав брюки, все брели и брели, а выше колена вода не поднималась. Озеро накатывало легкой волной, шептало, ссорясь с ворчащей грозой. Непривычно видеть ровную гладь воды, простиравшуюся до горизонта. Море было не таким. Оно постоянно волновалось, вздымало волны, а здесь – ровно. Как тарелка. Или скатерть.

– Спокойно тут так… – Игорь пошел вдоль берега. Все проводили его грустными взглядами.

– Тоска, – согласился Санек.

Дождь накрыл мгновенно. Из палатки девчонок завизжали.

– Началось, – вздохнул Миша.

– Уберите ее! Уберите!

Палатка ходила ходуном. Парни смотрели с любопытством, но не двигались.

– Интересно, кого они там поймали? – прошептал Миша. – После паука самое время для мыши.

Все согласно закивали.

– Крота, – предположил Санек.

– Хек! Вчерашнего ежика. Он пришел, чтобы отомстить! Ежик-убийца. Мутант-оборотень. «Восставшие из ада» – двадцать пять лет спустя.

Это был Володя.

– «Вышел ежик из тумана, вынул ножик из кармана», – прошептала Никитос. – И придумывать ничего не надо. «Буду резать, буду бить…» Смотрите!

Из-под тента показалась кошка. Грязно-белая, с бежевыми подпалинами. Она встряхнулась и медленно пошла вдоль палаток. Когда дождь попадал ей по голове, она трясла головой и недовольно жмурилась. А вот когда не жмурилась…

– Ого! – Миша присел на корточки, протягивая к ней руку. – Чистый бес!

Кошка и так шла к навесу, где стояли мальчишки. С опаской покосилась на ноги, вставшие на ее пути. Глаза у нее были разного цвета: один голубой, другой желтый.

– А ну иди отсюда! Кыш! – прикрикнул на кошку Володя.

Кошка присела, поглядев на гонителей сумасшедшими глазами.

– Кошку увидел я на закате, долго меня вспоминали в палате, – выдал очередной шедевр Никитос.

– Оставьте ее!

Аня где-то потеряла алабая и сейчас топала одна, насквозь мокрая, но невероятно довольная:

– Вы чего? Она же местная!

– Все вы тут местные, – Володя насупился. – У нас такая кошка как раз перед смертью бабки появилась. Пришла и давай у ее постели сидеть. А как бабка померла, она исчезла.

– Шкода!

Кошка дернулась и нехорошо посмотрела на Аню.

– Еще какая шкода! Шкодяра просто, – зло проговорил Володя. – Я потом ее искал, хотел за хвост – и об стенку.

– Ее зовут Шкода, – доложила Аня. – Я сейчас у Антона в гостях была, с невестой его познакомилась. У него тут две кошки живут. Эта – Шкода, и Молоко. Та совсем черная.

Мальчишки уставились на кошку, которая успела забраться на лавку и легла, подобрав под себя лапки. Глаза жмурила. Вид имела вполне безобидный. Но имена так просто не даются.

– Вы представляете, – сообщала радостные новости Аня, – Макса здесь бросили. Такая хорошая собака – и бросили. Дачники какие-то. А он, представляете, какой классный – все лето сам по себе живет, только зимой ближе к жилью приходит. И представляете, его один раз забрать пытались. Взяли и увезли в город, но он сбежал. Через неделю сам пришел. И никого не боится. Совсем. Представляете!

По лицам парней было видно: представляют не особенно.

– А там Катя с вашим Шаевым ругается, – сообщил появившийся ниоткуда Игорь.

То его не было, а то он возник над огнем, щедро поливая его водой со своей одежды.

– Шаев хочет нас всех обратно отправить. Мы ему экологию портим.

По берегу в перечеркнутой дождем действительности бродили три фигуры. Широкая Катина угадывалась легко, нервно вздергивающий руки Дима – тоже понятно. Третий был тонок и оранжев.

– Значит, так! – скомандовал Дима, когда все поели и утомленно расселись под тентом. Дождь кончился, но пока никто на пасмурность выбираться не спешил. – Сейчас надеваем сапоги – у кого есть – и идем на тот берег реки к петроглифам. Посмотрим, что там и как, находим место для базового лагеря. Завтра утром ставимся. Дальше все, как обговаривали дома – создаем два лагеря, два племени. Вы придумали историю своего племени?

– У нас племя рыб! – напомнила Катя. – Чтобы злые духи не добрались, будем именоваться «быры».

– Хорошо. Мы, значит, выдры, – Дима недовольно нахмурился и завис. Капитально так.

– Ардыв, – подсказала Аня, за что была награждена злым взглядом.

– Нормально. Создаете правило племени, делаете капище. Выбираете, кто охотник, кто шаман. Придумываете ритуалы.

– Может, перемешаемся? – робко предложила Соня. – Кто у нас может быть охотником?

– Я буду! – подпрыгнула на месте Аня. – Надо только лук сделать.

– Она лук сделает и начнет нам глаза выбивать, – проворчал Санек.

– Аня зажала лук в кулаке, враг на простреленной скачет ноге, – сыпал нетленками Никитос.

– Не смешно, – обиделся Дима. – Сами соглашались на игру.

– Нормально, – заулыбался лягушачьей улыбкой Олег. – А я, значит, с дагой буду и шпагой.

– Ты еще меч притащи, – прошипела Маша и покраснела ушами. – Дубина!

– Ну хорошо, – миролюбиво согласился Олег. – Тогда копье сделаю.

– Был Олег хороший мальчик,

Он с копьем ходил в подвальчик.

Где-то там в кого-то ткнул,

Вечным сном теперь уснул.

– Так, – Дима обвел всех тяжелым взглядом. – Без увечий. Все условия обговорим. Обряды, значит. Можете писать стихи.

– Мы их будем выдалбливать, – ласково улыбнулся Санек. – На граните.

– Гранит и лобзик под рукой, поэт в истории – такой.

– Да, да! – обрадовался Санек и добавил конец стишка: – Пока историю творил, себе он ногу отпилил!

– Катя! – вскочил Дима. – Либо они ведут себя прилично, либо мы уезжаем!

– Куда уж приличней, – проворчал Миша. – Лучше только на похоронах.

– Мы переправляемся первые! – крикнул Дима, уходя к палаткам.

По берегу брела маленькая фигурка – уходил Игорь.

Глава 3. На маяк

Экологи закопались. Олег скучал в лодке на берегу с палатками. Для переправы Антон выделил им ржавую железную развалюху. Когда-то она имела мотор и, вероятно, весьма резво носилась по Онеге, сейчас же в ней было единственное весло, управляться с которым было очень неудобно – от каждого гребка лодка виляла, норовя уйти вниз по течению.

Оранжевые отдельными кляксами бродили среди редких елочек. Парни столпились у воды. Через речку Черную они переправились в один прием, по дороге уронив за борт Санька. Теперь он сушился, разложив вещи на камнях. После дождя выглянуло солнце. Оно убрало поднимавшийся от песка и воды туман, сделало Онегу серебряной. Бесконечное озеро притягивало взгляд. Но бегавшие между палаток девчонки были интересней.

– Чего-то они там потеряли? – прищурился Никитос и тем же тоном произнес: – Оранжевый хвост, оранжевый нос, у экологов разом случился понос.

– Хватит над ними издеваться! – лениво возмутилась Катя. Она появилась из кустов и встала на высоком камне, затоптав Санькину футболку. – Это все-таки девочки. А вы ведете себя как варвары! Палатки ставить не помогаете, за дровами вас не дозовешься!

– Особенно Шаев девочка, – буркнул Миша. – А дрова рубить они нам сами запретили. Сказали, экологию нарушаем.

– Сами вы – сплошное нарушение экологии!

– Это точно, – хохотнул Никитос. – А чего они там и правда делают?

Санек нехорошо усмехнулся:

– Следы белок считают. Без этого с места не сдвинутся. Кто тут еще есть? Бурундуки, свиристели и бобры. Одного поймают и заспиртуют.

Санек был зол. Перед выходом он предложил свою помощь Леночке, но она отказалась. В грубой форме. Теперь Санек клокотал праведным гневом. И вода реки его не остудила. Он стоял на камнях, расправив плечи, но его вновь никто не спешил замечать.

– Хек! Наташа любила русскую природу и часто ходила на двор.

– Ну все уже, все, – утомленно прервала Володину шутку Катя.

– Слушайте, а вы запомнили, кого как зовут?

Игорь никуда не уходил, а поэтому скучал. Исчезать запретила Катя. Серьезно так запретила, поэтому парни томились, смотрели на длинный пологий берег. Санек сплюнул и отошел. Одно имя он помнил точно.

– На фига нам их имена? – возразил Володя. – Давайте сразу клички придумаем. С ними проще.

– Если они племя Выдры, то нужно что-то речное, – протянул Никитос. – Или лесное. Осина, Береза, Бересклет.

– Одной – Коряга, а другой – Дубина. – Санек удалился не так далеко – чтобы все слышать.

Солнце мигнуло и погасло. Небо заполнили тяжелые облака. Они липли к горизонту, пили воду из озера.

– Вот Коряга и Дубина,

Выступают рядом.

Тяжела моя судьбина

С эдаким отрядом.

– Ритм сбиваешь, – заметил Миша, – королобый.

– А как у Ленки фамилия? – Никитос пропустил обзывательство – Миша часто говорил непонятные слова.

Из-за камня показался Санек, готовый слушать. Парни переглянулись. До такой степени с Леночкой никто не знакомился.

– Крякова.

Миша как будто не заметил, что все уставились на него. Он грыз семечки и жизнерадостно смотрел себе под ноги, где уже было насыпано довольно шелухи. Как только поставили палатки, он откуда-то достал семечек и стал их со смаком жевать. Парни брали, пробовали – смака не получалось. Бросали. А Миша продолжал все так же, с удовольствием.

– Круто! Значит, она будет Коряга, – выкрикнул Никитос и пропел: – Я встретил девушку на краю болота, она похожа на бегемота.

– Ща в лоб! – пригрозил Санек, подхватывая сапог.

– Ветка. Она похожа на ветку, – Миша сплюнул шелуху.

Все посмотрели на другой берег. Дима бегал между елок и ругался. Леночка ходила за ним. Длинная шея. Если прищуриться, то она тянула на две ветки.

– О ветка, ветка! Где твоя конфетка? – заунывно протянул Никитос.

– А та, что с ней в палатке, – Маша, – сообщил Миша.

Высокая бледная, с оттопыренными ушами, Маша деловой походкой шагала к лодке, на плечах у нее был оранжевый рюкзак. Хмурилась. Это чувствовалось даже через речку.

– А фамилия у нее Игнат.

– Да иди ты! – оживился Никитос: – Игнат был непрост, откусил зайцу хвост.

– Была непроста, – поправил Миша.

– Тогда ритм сбивается. Значит, исправим: – Маша была непроста, Игнатом звалася она.

– Теряешь поэтический задор, – заметил Игорь.

– Сам попробуй! А то я один за всех отдуваюсь.

Володя хмыкнул:

– Хек! Мне кажется, она обойдется без клички. Ей и так жизнь не улыбнулась.

– А это кто? – Санек натянул один сапог и теперь размахивал вторым.

Около берега стояла Оля. Редкий случай, когда Олег с кем-то был одного роста. И то лишь потому, что стоял в лодке.

– А фиг ее знает… – протянул Володя.

– Оля Стародубец. – Миша покопался в карманах – семечки кончились.

– Дубина, точно, – мстительно сообщил Санек. – Или Пенек. Нет, Кочерыжка.

Оранжевые подтягивались к лодке.

– Если они узнают, – печально произнес Володя – был он после обеда задумчив, словно ему что-то не понравилось в супе, – нас побьют. – Он шевельнул широкими плечами толкателя тяжестей.

– Та толстая, – не унимался Санек: теперь он показывал на Соню. – Колобок. А Шаева назовем Бесом. Он со своим хвостом…

– Сюда, сюда! – замахала рукой Катя.

– Есть еще одна. – Никитос качнулся на корточках: – Рыжая Аня была весела, лягушек с хреном ела она.

– Не рифмуется, – поморщился Володя.

– Алабай съел нашу Аню, был за что он… – Никитос сделал паузу, подыскивая рифму: – Был за это он губарен.

Макс тяжелой походкой прошел по берегу. Аня шагала по воде – места на земле новый приятель не оставил. У нее был вид человека, довольного жизнью.

– Кажется, ей кличка тоже не нужна, – прошептал Володя.

– Можно ее Алабаем назвать, – предложил Никитос. – Забирать имя у Макса – грех. Все-таки животное.

– Ты где была? – орал около лодки Дима. – Я сказал, слушаться меня! Почему ты ушла? Куда ты пропала? Почему вас невозможно собрать?

Аня улыбалась и молчала. Сейчас она была очень похожа на Макса.

Лодка тяжело сползла с песчаного дна и двинулась поперек реки. Дима стоял на носу. Олег смотрелся Хароном, перевозящим страждущих через Лету.

– Вы почему нас не дождались? – Дима еще не спрыгнул на берег, но уже кричал. – Я же сказал – слушаться меня! Стоять рядом! Идти следом! Вы не знаете этих мест! Здесь легко заблудиться. Телефоны не берут! А отвечать буду я!

Леночка осторожно погладила Диму по плечу, но он отмахнулся от нее и шагнул на песок. Лодка, лишившись человека, качнулась. Дима неловко взбрыкнул ногой. Но тут же оправился, одернул на себе куртку и стал командовать дальше:

– Значит, так! Идем четко за мной. Смотрим под ноги, чтобы не наступить на змею. Здесь километр-полтора. Придем, изучим все, вернемся. Главное – попасть на закат, тогда хорошо видно. Я расскажу свою версию, что означают петроглифы и как они появились, вы можете предложить свою. Интересно собрать все варианты. Может, что дельное и получится. Это понятно?

Никитос усиленно закивал. Остальные осклабились. Дима тяжелым взглядом посмотрел на свою гвардию. Лицом стал суров.

– Идем за мной. Никто не обгоняет!

– В путь так в путь, сказал джентльмен, проваливаясь в пропасть, – не преминул вставить Никитос.

– Что? – развернулся Дима. Его передернуло.

– Идем, идем! – взмахнул руками Никитос. – Все строго за тобой. Правда, пацаны?

Все стояли как каменные. Только Санек тихо шипел, натягивая мокрую футболку. Застряв головой, он долго сопел, потом сдернул ее и в раздражении забросил в кусты.

Дима запрыгнул на валун и тут же исчез в зеленях. У остальных так ловко запрыгнуть на камень не получилось. Мальчишки соскальзывали, но упорно карабкались наверх, девочки пошли в обход. Димы уже не было видно. Боясь, что его обгонят, он развил неплохую скорость.

Пошел дождь. Девчонки достали красные дождевики. Миша натянул на нос капюшон толстовки. Санек расправил плечи: ему не страшно было промокнуть – и так мокрый.

– Где Игорь? – прошипела Катя. Дурные примеры не прошли для нее бесследно, она тоже начала злиться.

Игоря не было. Перед этим стоял, изучал на другом берегу девчонок, слушал дурацкие стихи Никитоса. Но когда все пошли, исчез.

– Если с кем-то что-то произойдет, я вам руки-ноги повыдергиваю, – пообещала Катя и, расталкивая красные дождевики, пошла догонять Диму.

– Ждет не дождется мать-старушка: в кустах затихла чья-то тушка.

– Да, – протянул Миша. – Это точно.

Тропинка взобралась на пригорок и утонула в сосновом лесу. Подлесок был негустой, лес далеко проглядывался. Поваленные деревья придавали ему особенную зловещесть. Под соснами и редкими лиственными насаждениями дождь стал как будто потише. Ветер шуршал в верхушках елок. Дорожка неутомимо петляла. Встретилось две стоянки. Одна маленькая, на две палатки, рядом мылся под дождем извазюканный джип. Вторая – большая, капитальная. Целый лагерь. Со стационарным туалетом. Людей видно не было. Всех слизал дождь.

Около лагеря широкие ступеньки предлагали спуститься к берегу – под каменистым обрывом шла широкая полоса песка. Дима хмуро посмотрел на воду и сказал, что петроглифы на камнях, а камней они здесь не видят, поэтому пойдут верхом. Такая гостеприимная до этого тропинка стала пунктирной, несколько деревьев преградило путь. Миша провалился в валежник. Пока его вытаскивали, Санек порвал сапог. Никитос сочинил эпитафию ранней смерти обуви. Девчонки гуськом шагали за руководителем. Ветка, ушастая Игнат, тихая Дубина, Колобок. Алабай стояла рядом с парнями, улыбалась. Никитос был прав – по кличкам запоминать их оказалось легче. Катя шла рядом с Димой. О чем-то они там говорили.

Припустил ветер, от этого дождь пошел уже внутри леса. Первым сломался Никитос. Он продрался через кусты к обрыву, съехал на берег и зашагал по рыхлому песку.

– Маленький мальчик лесом пошел, – выкрикнул он. – Ножки и ручки мишка нашел.

– Я сказал! – орал с обрыва Дима.

Девчонки красно-оранжевым горохом посыпались следом. Ноги вязли в песке, но это было лучше, чем карабкаться на завалы деревьев. Вскоре песчаный берег кончился, обрывистый склон наступил, подпустил камней, усыпанных кустиками брусники и черники. Дима шагал в середине растянувшейся колонны и молчал. Тенью рядом с ним шла Ветка.

Поняв, что экологов ничего не остановит, дождик перестал. Ветер погнал облака за лес в сторону Каршева, а из-за горизонта поднималась новая сильно недовольная жизнью туча, темная и ворчливая.

Тропинка превратилась во вполне себе утоптанную широкую дорожку, девчонки успели выстроиться в шеренгу, но потом тропа вильнула, сузилась и долгое время тянулась через лес, срезая выступ мыса. Закрапал дождь. Что-то рассказывать до прихода к Бесу Дима отказался категорично: говорить будет, когда придут на место. А на место они сейчас придут.

– Ты что тут делаешь? – заорал Дима, и все остановились. Девчонки утомленно присели на поваленные деревья. – Я кому говорил? Идти за мной! След в след! Что непонятно? Что?

– Аня! – громко выдохнула Леночка.

На дорожке перед ними стояла Алабай. Лицо испуганное.

– Ты чего? – осторожно подошла к ней Леночка. – Как тут оказалась-то?

– Не помню, – прошептала Аня. – Я шла-шла, а потом вдруг вы навстречу.

– Ого! – растолкал народ Санек. – А я думаю: куда подевалась? То все позади шла… Кругом, что ли, обежала? – тише спросил он.

– Не бежала я!

– Так! – Дима сурово насупил бровь. – Стоишь за мной и ни шагу в сторону! Пошли.

Разговоры стихли. Народ сосредоточенно шагал, глядя себе под ноги. Раздался визг. Все, как по команде, замерли, уставившись на Шаева. Дима рванул в кусты и через минуту показался с ушастой Машей.

– Не трогай! Не трогай! – шептала она, приседая, но Дима железной рукой тащил ее за собой.

– Ты что там делала?

– Не знаю, – прошептала Маша и перестала вырываться.

– Так!

Все молча смотрели друг на друга.

– Бес это, – за всех ответил Миша. – Не хочет, чтобы мы к нему пришли.

– Что за ерунду ты говоришь! Какой бес? День ясный. Людей полно. – Дима встряхнул Машу: – Игнат, ты почему сошла с тропы?

– Я не сходила. Я шла и шла, а потом вокруг ветки и как будто бы кто-то идет передо мной. А потом исчез.

Девчонки испуганно охнули, придвинувшись ближе.

– Шутите, да? – Дима смотрел на парней. – Ну шутите-шутите!

Он выпустил Машу и решительно прошел мимо строя.

– Мы все равно туда дойдем! – крикнул он, не оборачиваясь. – Крякова! Не отставай.

– А ее нет, – тихо ответила Аня.

Девчонки завизжали в один голос. Парни радостно зааплодировали. Катя кинулась их успокаивать.

– Прекратили истерику! – Дима взмахивал рукой и резко ее опускал, словно шашкой рубил. – Тихо! Крякова! Выходи!

– А Игорь где? – спохватилась Катя. – Опять нет? Кто его видел последним?

– А они, наверное, целуются, – буркнул Санек, за что тут же получил тяжелый подзатыльник.

– Да найдется Игорь, – неуверенно буркнул Миша. – Мы просто пошли не туда, а он нас у беса ждет.

Дима забегал по тропинке туда-сюда.

– Как это не туда? Туда! Здесь одна дорожка! Я знаю! – Он еще немного побегал и вдруг радостно хлопнул в ладоши. – Это все Антон! Он нас не туда привез! Петроглифы напротив маяка, старого, разрушенного. Мы не могли пройти мимо него. Он огромный.

Никитос звонко топнул ногой, выкинул руку вверх:

– Слева маяк тут и справа – маяк,

В лесу потерялся мишка-маньяк.

Мишку отыщет отряд октябрят…

Тихо скелетики сложатся в ряд.

Дима повернулся. Лицо его было страшно. Казалось, он сейчас испепелит поэта взглядом.

Никитоса спас гром. Шарахнуло так сильно, что лес мгновенно замолчал. Даже деревья присели.

– Ленка! – ахнула Оля. – Смотрите! Ленка!

Она рыжей белкой скакнула по тропе назад и исчезла среди веток. Девчонки потекли следом, но Димин крик их остановил:

– Ждем здесь! Я сейчас разберусь.

У Лены было удивленное лицо:

– А я за вами шла. Чего вы орете?

– Галлюцинации от усталости, – прошептал Санек. – Мы уже два часа ходим.

– Спокойно! – не растерялся Дима. – Устали – сядьте отдохните. Воды попейте. Кто с собой взял сушки? – И вдруг истерично вскрикнул: – Как ты шла, если была за мной, а сейчас топаешь в противоположную сторону? Издеваетесь? Поиграть захотели? Шутки шутите?

– Да я за Катей шла, – не сдавалась Леночка. – Я ее широкую спину постоянно видела. И юбка еще все время шуршала от шага.

– Лена, – тихо позвала Катя, – какая юбка?

– Ой!

Леночка прикрыла себе рот и опустилась на тропу.

– Хек! Прикольно, – выдохнул Володя.

– Может, домой пойдем? – пискнула Оля.

– Дубина к мамочке хочет, – шепнул Санек.

– Спокойно! – Дима мрачно смотрел в сторону озера – они как раз стояли на очередном мысу. – Устали. Так бывает. Утром все будет по-другому. Дождь еще. Нам просто нужно найти маяк.

– А вон там не маяк? – прищурившись, Санек смотрел на горизонт.

Берег плавной линией загибался, уходя в серость дождя. И там, на границе серости и воды, виднелось белое пятно.

– Он! – обрадовался Дима. – Маяк! Я же говорил! Я знаю, где это!

Теперь эколог был очень похож на Петра Первого, показывающего своим боярам, где строить город Димоград.

– Часа два, – прошептал Володя. – Два туда, столько же обратно. И еще полтора до реки. Стемнеет. Мож, здесь заночуем?

– Антон говорил, что идти километр, – встряла Аня.

– Он соврал. – Дима повернулся резко, словно бритвой полоснул. – Он должен был нас привезти туда! – Специалист по петроглифам ткнул в затягивающийся тучами горизонт. – А привез зачем-то сюда. – Дима топнул ногой. Земля дрогнула, отразив гром. – Надо позвонить. – Он глянул на свой телефон, покрутился на месте, поднял руку с трубкой. – А если вы опять будете забегать вперед или бежать обратно, то мы никогда никуда не дойдем.

Антон не отвечал.

– Вот! Я же говорил! – гнулся вперед от ярости Дима. – Ничего! Я все организую. Завтра утром на лодке мы доедем до петроглифов, а пока… пока… – он беспомощно оглянулся. – Пока идем обратно.

– Километр туда, километр сюда – топает к мишке живая еда.

– Прекрати!

Катя схватила Никитоса за локоть так, что он поморщился.

– Ты уже перегибаешь.

– Это не я перегибаю, – смутить Никитоса было сложно. – Это вы тут все головой поехали.

– Что?! – Катя побледнела. – Либо ты меня слушаешься, либо вообще из лагеря никуда не пойдешь.

– Щаз! Бегу и падаю!

Никитос освободился и быстро зашагал, обгоняя стайку оранжевых.

– Никита! Никита!

Не оглянулся. Дима смотрел со злорадством.

Уже не соблюдая порядка, все пошли обратно. Дождь еще немного пополоскал согнутые спины и прекратился. Смешки и разговоры затихли. Маша теперь крепко держалась за Леночку, расстроенно шмыгала носом. Леночка не отрывала глаз от тропинки.

– Смотрите! Шкода! – Аня нырнула в кусты, продралась под елками. Дорожку перебежала грязно-белая кошка.

– Куда с тропы? Змеи!

– Эк! Кака хобяка!

Кошка стрельнула в их сторону разномастными глазами и прыснула вдоль дорожки.

– Шкода! – звала Аня.

– Вернись! – Дима топнул ногой. – Никому ни с места!

– Дима! Дима! – закричала Аня. Было в ее голосе что-то трагическое.

– Вот! – потряс пальцем Шаев. – А я говорил.

– Бесов Нос!

Дима перестал изображать из себя памятник укоризны и пошел на зов.

Перед ними была табличка. «Мыс Бесов Нос. Государственный природный заказник «Муромский». Охранная зона петроглифов. Стоянка туристов запрещена».

– Ты, гляди, нашелся, – присвистнул Володя.

– Это как это? – суетился Никитос. – Это что это?

– Так бывает: временное помутнение сознания, забывчивость. В конце концов, и специалисты могут ошибаться, – бубнил Санек. – Бабские галлюцинации опять же.

– У человека случился провал, мозг ему медведь покусал. Так, да?

Невероятно довольная Аня сидела под стендом и гладила кошку. Шкода вырывалась, но Аня подтаскивала ее к себе. Зверь жал уши, терпел.

– Вот это поводил… – прошептал Миша.

– Шаев-то? – усмехнулся Санек. – Да! Он такой!

– Бес. Это его работа. Не пускает нас, маракуша.

– Скорее уж бесиха. Если в юбке.

Миша наградил Олега тяжелым взглядом:

– Бес не пускал. А бесиха обратно возвращала.

– Хватит нас пугать! – взвизгнула Соня. – Я после такого вообще сюда не приду!

– Ну-ну, – откликнулся Шаев. – Сейчас увидите петроглифы и уходить не захотите.

Берег был потрясающий. Красноватые камни полого уходили в воду. Изрезанные, расколотые, изрытые морщинами, словно великан густо замесил тесто и шмякнул его потом около воды. Глубокие трещины прорезали скальную породу, рождая резкие грани сколов и оползней. Озеро старательно источило острые углы, выровняло, где смогло. Волна лениво перекатывала через камни, лизала их, отступала. Камень – холодный, равнодушный – отражал золотистые отливы солнца. Несколько десятков метров голые камни тянулись вверх, где они наконец затягивались зелеными обоями мха. На границе зализанных позеленевших камней торчало дерево. Засохшее и корявое, оно настойчиво стояло тут, словно ожидало времени, когда можно будет расцвести и прогнать небесную хмарь.

– Круто! – Аня улыбалась. Она одна среди их разношерстной компании была счастлива. – Это наверняка какой-нибудь символ. Раньше местные жители поклонялись медведю и лебедю. Лебедю – потому что он соединял мир живых с миром мертвых. Животное, но с длинной змеиной шеей. И шипит как змея. Змея – мир мертвых, животное – мир живых. Все это соединилось в лебеде. Отсюда в сказках появляется Царевна Лебедь. Ну и все эти гуси-лебеди, которые помогают Бабе-яге… А еще думали, что в лебедя и медведя вселялись духи. И именно духи указывали охотникам, какое животное убивать. Поэтому охота всегда была мистической. На ней устанавливалась связь с духами.

Экологи с поэтами стояли, одинаково выпучив глаза от удивления. Убедившись, что ее выслушали, Аня еще больше заулыбалась.

– Может, она просто чекнутая? – прошептал Олег. – Вон и с тропинки сошла…

– Да все они тут не совсем, – буркнул Никитос. – Любовь к собакам, все дела. Клещи переносят заразу с животных на людей.

Он решил не усугублять ситуацию новым стихом.

Долго лезли через валежник, потому что Дима категорически настаивал на том, чтобы идти берегом. Берег был каменист, скользюч и непреступен. А еще он зарос черникой. На ее поедании все и застопорились. Судя по визгу, кто-то из девчонок сполз в воду. Парни не отвлекались от добывания еды.

– Мы, эти… черведы, – Санек улыбнулся черными зубами. Он ухитрился сильно зачерниться. Губы, щеки, пальцы и даже лоб – все было в ягодных пятнах.

Никитос чернозубо сиял. Миша раздавил между пальцами крупную ягоду, сок выплеснулся на ладонь:

– Плохое тут место.

Утопив вслед за Олей Санька – тот пытался вытащить сползающую к воде Соню, она схватилась за протянутую руку, и спасатель, пролетев мимо спасаемой, оказался в озере, – Дима приказал лезть наверх. Из леса выступил маяк. Никитос присвистнул и промолчал.

Маяк сохранил белоснежность стен. Выломанные внизу доски открывали нутро гиганта. Объеденные ветром и водой балки держали прочный каркас. Конический маяк имел нижнюю «юбочку» с сильными прорехами, над ним нависал узкий козырек, выше шел второй этаж с облезшей краской на боках. Все это венчала небольшая круглая площадка с местом для лампы. Его прикрывала железная красная шапочка.

– И как мы могли мимо него пройти? – прошептал Санек. Даже его впечатлил вид гибнущей громадины.

– Бес, – буркнул Миша. – Из-за него мы сразу не смогли сюда попасть. Он же девчонок пугал. Это еще ладно. Вот как убивать начнет…

– Да иди ты!

Санек забрался на каменное основание маяка, прошел внутрь, держась за балки.

– Говорят, что здесь стропила оторвало из-за Билла, – выдал Никитос.

– Кто не хочет меня слушать, остается! – крикнул Дима, спускаясь к берегу по широкой тропе к красным камням, омываемым ленивой водой. Они поблескивали в тусклом дождевом свете. На нижних сидел Игорь и задумчиво смотрел вдаль. Дима принялся его ругать. Ветер уносил слова в Онегу.

Под ногами была очень интересная земля. Почва местами цеплялась за холодный гранит, въедалась в него тоненькими корнями травы и мха. Елки были негустые, прореженные постоянными ветрами. То тут, то там из-под земли выступал камень. Аня бухнулась на него, припечатавшись ладонями.

– Это же первокамень! – выдала она. – Это то, из чего состоит наша земля! Коренная скальная порода. Везде камень закрыт землей, а здесь выходит наружу. Он силу дает!

– Встань, простудишься, – посоветовала Катя, проходя мимо.

Парни оставили заявление Алабая без комментариев. Миша долго стучал по камню ногой, выбивая из протектора кроссовок набившуюся грязь. Аня нехотя поднялась.

Скала вспучилась, остановила настойчивые деревья и потекла к озеру серой массой. Плавный наклон был иссечен, разделен на отдельные сгустки, покрыт трещинами и рисунками.

Если бы не заходящее солнце, их бы не заметили. Камень серый, потрескавшийся, с коричневыми всполохами, и на нем выдолбленные неглубокие картинки. Такого же цвета как камень, они становились заметны, когда солнце садилось, лучи текли вскользь, давая невысокую тень от углублений.

И на рисунках… на рисунках были… были те самые лебеди. Чудные создания, с жирным телом и неправильно длинными шеями. Шеи шли как по линейке, долго и ровно. Маленькая голова. Лебедей стая – штук двадцать, а то и тридцать. Где-то они были обведены широкой линией, а где-то выдолблены всем фоном. Еще здесь были олени с кривыми ногами, танцующие человечки. Кто-то очень длинный с ногами как частокол – и снова лебеди, лебеди.

– Да! Вот и он! – торжественно произнес Дима, словно именно ему принадлежала слава открытия петроглифов. – Знаменитый бес, а рядом с ним две фигуры, осетр, а чуть дальше, видите, ящерица. А вон там остров Бесиха. – Он снова изобразил из себя Петра Первого, указующего вдаль.

Остров был крошечный. До него было не так далеко. В хорошую погоду, наверное, можно и вплавь добраться. Сейчас этого делать не хотелось. Заходящее солнце стеклянно отражалось от воды, рождая озноб.

– Кому не интересно, может, конечно, не слушать, – заговорил Дима, поведя узкими плечами. Парни за его спиной говорить не перестали. Леночка предусмотрительно встала между ними и Димой. – Я выскажу свою версию появления этих петроглифов и что это может значить. Если вам что-то придет на ум, говорите. Любая версия интересна. Документов по этим знакам не нашлось, поэтому трактовать их можно по-разному. Для начала понятно, что здесь петроглифы разного времени. – Дима обвел руками пятачок с картинками. – Итак, вспомним, что на этих землях жили охотники, что на таких почвах, а вернее камнях, никакого земледелия быть не могло. Охотились здесь на оленей, летом ловили рыбу. Причем, обратите внимание, этот мыс не всегда доступен для людей. Зимой его сразу же засыпает снегом. Осенью в шторм близко не подойдешь. Значит, на камни выходили только поздней весной и летом. Отсюда и фигуры лебедей – это перелетные птицы, здесь они появлялись летом. Так же как осетр – ловят его летом. В мае рыба идет на нерест, откладывает икру, после чего идет ее лов. Ящерица тоже летнее животное, зимой она спит. – Дима легко перемещался по камням, указывая то на одну фигуру, то на другую. – Но самый интересный здесь, конечно, бес. Обратите внимание, что трещина идет ровно по его середине. Почему? Ученые установили, что трещина имеет более древнее происхождение, чем сам бес.

Дима топнул ногой. Уверенно так шарахнул беса по голове. Аня ойкнула. Миша закрыл глаза. Что-то ему показалось нехорошее. Как будто сама земля дрогнула, мурашки толкнулись в пятки и дурной компанией потянулись наверх, к животу.

Бес выглядел неважно. Был он велик, ростом со взрослого человека, а может, чуть побольше. Имел печальную квадратную голову, похожую на телевизор. Один глаз темный, другой светлый, с черной точкой зрачка. Трещина в камне вилкой расходилась от его рта, превращая улыбку в бесовский оскал. Тонкая шея с черным провалом-полосой по правому краю. Прямоугольное темное тело, тщательно выдолбленное, с аккуратно выписанными плечами. Ручки согнуты в локтях, пальцы старательно растопырены. Ножки художника интересовали меньше. Он вывел две палочки из нижней части тяжелого туловища, согнул их в коленях, заставив фигуру вечно приседать. Зловещая трещина шла через лицо беса, скатывалась по шее, пересекала тело и между разведенных коленей убегала в воду.

– Так вот, бес здесь появился именно из-за трещины. Она первая привлекла внимание местных жителей. Прислушайтесь. В этой трещине слышен голос озера.

Дима улыбнулся. Наверное, впервые с начала их похода. От этой улыбки лицо его стало наивным и даже добрым. И солнце как будто ярче заиграло на мелких волнах Онеги. Но тут лицо его снова перекосило.

– Немедленно встаньте! – рявкнул он.

Парни вздрогнули, но не шевельнулись. Никитос с Саньком приникли к трещине, вслушиваясь в бормотание. Володя улегся прямо на беса, повторив его позу. Олег сидел рядом на корточках, лениво сыпя в трещину хвоинки.

– Это же разлом! – бушевал Дима. – Это портал между верхним миром и нижним. Через него идет зло! Вы сами не почувствуете, как вас засосет.

– Дима, Дима! – предупреждающе подняла руку Катя. – Ты уж поосторожней. А вы давайте вставайте! Чего разлеглись? Давно не болели?

Володя получил пинок мыском сапога и недовольно приподнялся:

– А чего? Нормально так!

– Дубина ты, дубина, – пробасил Миша. – Ты же теперь у нас вместо беса будешь.

– А и правда бормочет, – улыбнулся Санек.

Девчонки потянулись слушать.

Дима напрягся лицом.

– Только ничего туда не бросайте, – рыкнул он. – Это же дар темным силам. Они его примут и явятся сюда. Жертву еще принесите и в воду что-нибудь киньте. Вы тут все свои ночные кошмары вспомните! Это же такое место! Не зря по всем окружающим мысам картинки выдолбили. Вы разве не чувствуете тревогу? Сюда приходили убивать. Здесь нельзя говорить о плохом. Это может сбыться!

– Онего бушует,

Онего шумит,

Онего со мной

Чего-то там говорит, —

под конец Никитос стушевался.

– «По душам» можно вставить, – предложил Олег.

– Онего бушует,

Онего шумит,

Онего грызет

Побледневший гранит, —

прыгая по камням, продекламировала Аня. Парни с удивлением посмотрели на нее.

– Так вот, – тяжело сопя, продолжил Дима. – Место считалось священным, и скорее всего, именно здесь совершались жертвоприношения. В том числе человеческие.

Володя стал нервно отряхивать плечи, словно на него от выдолбленной фигурки что-то перескочило.

– И эта картинка – краткая инструкция: как именно надо было расчленять человека.

– Ой, – Оля отползла от беса подальше.

– И обратите внимание на трещину. Через нее люди неолита общались с другим миром, получали от него советы.

– Какие советы? – прошептала Соня.

– Задай вопрос, тебе ответят, – грубо отозвался Санек. – Тупая, что ли?

– А голова зачем квадратная? – спросил Олег, мыском ботинка ткнув в картинку. – За компом пересидел?

Парни фыркнули. Дима поджал губы, вперившись взглядом в беса. Что-то он ему такое нашептал: Шаев резко поправил свой хвост на затылке и выпрямился:

– Такая форма была у масок индейцев Южной Америки. А еще у аборигенов Африки. Есть версия, что индейцы приплыли в Африку на пирогах, поэтому маски похожи.

– А сюда они тоже приплыли? – тихо спросила Леночка.

– Вполне возможно, что да. Искали лучшей жизни и приплыли сюда.

Народ глянул на унылый пейзаж. В лицах появилось сомнение, что кто-то здесь мог найти лучшую жизнь.

– Но ведь когда-то было тепло, – робко предположила Оля.

– Ага, когда динозавры были, – поддакнул Никитос: – Ледниковый период – такая беда: Африканских туземцев погнал он сюда.

Вода тихо плескалась, шептала трещина, шумели елки. Говорить не хотелось.

– А теперь! – торжественно начал Дима. – Обратите внимание на его глаза. Один светлый, живой, а другой мертвый, темный. Вам это ничего не напоминает?

– Один? – крикнул Миша.

– Да! Наверняка, легенда об Одине, который потерял один глаз и с тех пор мог видеть как мир мертвых, так и мир живых, родилась здесь. Увидев беса, скандинавы и придумали своего верховного бога.

Миша хохотнул слишком громко, чтобы это можно было списать на плеск волн.

– А у тебя что, есть своя версия?

– Ну, не знаю, – Миша с серьезным лицом обошел беса, наклонился, разглядывая разлом. – Есть парочка. Смотрите, края трещины стесаны. Как будто их специально закруглили. Если бы здесь работала волна, она бы стесывала однонаправленно, а тут специально скругляли. Значит, нужно было, чтобы в трещину что-то попадало. Скорее всего, трещину использовали до того, как нарисовали беса. И уже потом появился он, чтобы ритуал выглядел завершенным. Как будто не просто что-то в трещину льют, а беса кормят. Людей на куски не рубили. Это были жертвенные животные.

– Льют кровь и просят, чтобы у соседнего племени понос случился, – встрял Санек. – Или чтобы на их вождя камень упал. Дальше по мелочи.

– Конечно! – Аня выпрыгнула из-за камней. – Здесь не могли убивать людей. В то время не приносили человеческие жертвы. Зачем? Боги тогда были похожи на животных. Именно в животных вселялись высшие силы. Я же говорила, если животных убивали, значит, это была воля бога. Вот и сюда приносили жертвенных животных и беса кормили их кровью.

Миша внимательно выслушал Алабая, солидно покачал головой и, как только она замолчала, снова заговорил:

– Линевский[8] считает, что изначально появилась эта триада. Бес, сом и ящерица. Вот эта рыба по левую руку – Линевский говорит, что сом. Но никакой это не сом, нет здесь сомов. Сомы любят теплую воду. А тут холодно. Скорее всего, это налим, зимняя рыба. Живет как раз в холодных районах. К зиме жир нагуливает. А тут… – Миша перепрыгнул рыбу, обошел беса. – Похож на ящерицу. Но скорее всего, не она. Ящерицы несъедобные, их и не замечали. Линевский считает, что это выдра. Водный зверь. Похоже. Тогда получается, что троица – это поклонение водным богам. Потому что вся жизнь охотников зависела от воды – с нее шел ветер и снег, из-за озера приходили грозы. Из воды шла смерть. Бес нашептывал им слова покровителей, обещая богатый улов и добрую охоту. На охоту они рассчитывали меньше. Главное для них было озеро, водная стихия. И даже если они охотились на оленей, то загоняли их на этот мыс, откуда зверю уже некуда было деться. Ну, как раньше на мамонтов охотились – копали ямы, устраивали облавы. Здесь вместо ямы были мысы, куда загоняли зверя. – Миша показывал руками, и все завороженно смотрели на его грубые толстые пальцы, перепачканные черной ягодой. – Поэтому вода давала жизнь, она же ее и отбирала. Сила, заключенная здесь, жива до сих пор. Иначе монахи Муромского монастыря не выдолбили бы этот крест. – Он ткнул пальцем в большой, чуть меньше роста беса крест, вытянувшийся через левую руку фигуры. – Но он им все равно не помог. Потому что монастырь почти развалился, а сила этого места осталась.

– Ага! Значит, не камни на голову шаманам падали, а лодки с охотниками переворачивались. Точно! – Санек выбежал на кромку воды, распахнул руки: – Даешь бурю! Пусть все умрут!

Ветер ударил в воду, заставил ее плеснуться о камень, обдать брызгами подошедших. Ухнули сосны, заскрипели. Красная шапочка маяка налилась кровью. Холодный воздух остудил ее, заставив опять стать блеклой.

– А глаза у него разные не изначально. Это в двадцатые годы тут шутники постарались, глаз один закрыли. Ничего это не значит.

– Ты вообще кто? – тихо просил Дима.

– Миша. – Ответив, Миша сгорбился, словно решил стать похожим на свое имя.

– Ты что, ученый?

– Нет. Я Линевского прочел и еще пару исследований. Савватеева[9] там. Не было здесь жертвоприношений людей.

Лицо Димы неожиданно изменилось. Глаза выпучились, щеки покраснели, лоб избороздили глубокие морщины.

– Ты кто такой?! – заорал Дима. – Что ты здесь высказываешься? Я вообще не понимаю, как тебя с нами взяли! И кто разрешил тебе говорить? Ты ученый? Ты исследователь? Нет! Поэтому молчи! И слушай, когда взрослые тебе что-то объясняют. Без разрешения говорить нельзя!

– Но ты же сам предложил версии строить.

Зря Аня это сказала, Дима от ее слов побагровел еще больше:

– А ты тем более молчи! Вы ничего! Ничего не знаете!

Он замахал руками, подгоняя себя, зашагал наверх, наверх, взял левее маяка и исчез за деревьями.

Леночка вскочила. Что-то она хотела сказать, но сначала зажмурилась, тяжело задышала. Сунула руку в карман, поискала.

– Знаете, а я вот уверена, что здесь что-то есть! – звонко крикнула она. – Да, нас водили два часа, не давая подойти к мысу. И я догадываюсь почему. Потому что вы все страшные дураки! А особенно вот этот, – она ткнула в сторону Миши. – И раз ты так уверен, что бес может услышать, то пусть он меня услышит. – Она повернулась к Онеге. – Хочу, чтобы ты провалился сквозь землю!

– Подожди! – Санек бежал к берегу, распахнув руки. Не успел.

Из Лениного кулака что-то вылетело. Желтенький комочек. Он кувыркнулся в воздухе и плюхнулся в воду.

Глава 4. Остановившееся время

– А чего? Все еще три?

Олег тряс рукой. От этого некрепкий браслет сползал с запястья на тыльную сторону. И он снова тряс, чтобы развернуть часы обратно. Не получалось.

– Какое три? – протянул Никитос. – Вон, уже темнеет.

– А сколько?

Все полезли за своими телефонами.

– У меня сдох, – расстроенно сообщил Санек. – Чего это он? Из-за воды, что ли?

– А у меня десять. – Володя показал всем свои часы.

– Да не, мы вышли-то в шесть. Какое десять? – не соглашался Никитос. Он растягивал тугую резинку на рукаве куртки, чтобы выудить часы, но резинка вырывалась, звонко хлопая его по запястью.

– Пожрать было бы неплохо. Куда они все почесали-то?

Дима ушел. Вслед за ним убежали девчонки. Катя, отругавшись и нагнав на голову Миши еще с десяток проклятий, велев на глаза ей не показываться, отправилась следом за ушедшими. Парни в шутку тоже одарили Мишу всяческими пожеланиями, кинув в воду кто камешек, кто палку. Санек расщедрился на горсть черники. Олег метнул гриб. После этого поднялись к маяку. Здесь было не так ветрено и гораздо спокойней, чем на мысу. То ли плеск волны, то ли свист ветра – что-то рождало тревогу, неуверенность, от которой хотелось поскорее избавиться. В наливающейся темноте ярко проступали белые бока маяка.

С треском раздвинулись кусты, выпуская на камни Катю. Вид у нее был мрачный.

– Так, идем обратно. Где Игорь?

– Он разве не с тобой? – спросил Санек и не сдержал улыбки.

– Я тебя сейчас самого туда отправлю! – рявкнула Катя. – Довели человека. Вот кто тебя просил вылезать? – Она зло глянула на Мишу. – Помолчать не мог?

– А чего он? Это Алабай начала, – вступился за приятеля Володя.

– Я вам дам «Алабай»! Вы у меня тут повыступаете! Пешком домой пойдете! А ты, – показала она на Мишу, – ты вообще думай, что говоришь! Видеть вас больше не хочу! Поэты!

Она убежала.

– Повторяется, – Никитос в задумчивости сплюнул на мох. – Сейчас опять примчится, что-нибудь выскажет. Это место к проклятьям располагает.

Маяк утомленно вздыхал. Пропускал через себя ветер.

– Пушкина тоже прокляли, – вспомнил Миша. – И ничего.

– Чего – ничего?

– Помер.

– Так он всю жизнь этого боялся, – Санек приободрился. – А ты боишься?

– Чего?

– Как чего? Тебя же прокляли. Еще и подношение бесу сделали. Он его сожрал. Теперь придет за тобой. И – как заказали – ты провалишься.

– За нами скорее Катя придет и всех попереубивает, чем бес.

Миша отвернулся. Куда бы он ни смотрел, все равно перед глазам оказывалась Онега. Шуршала приливной волной, шебуршала травой. Еще и шлепала, словно и правда кто-то шел. Приходилось все время оглядываться, прислушиваться. Странное место. Странное и непонятное. Но совсем не страшное.

– А я верю! – Санек радостно подпрыгнул на месте. – Верю, что бес есть. Что он нас водил. Что из-за него мы прошли поворот и не увидели табличку. Верю, что девчонок заставил плутать по тропе. Ведь они видели кого-то! Ясно, что беса. А юбка им показалась! Бывает. С устатку. И вот этот бес теперь вылезет из воды… – Санек бухнулся на колени и на четвереньках пополз по камню к Мише. Но не дополз.

– А чего, теперь Мишка не жилец? – спросил Олег.

– Все мы тут не жильцы! – проворчал Володя. – Только Диму и слышно: «Куда пошел?!», «Стоять здесь!», «Идем след в след». – Он хитро глянул на приятелей, состроил трагическое лицо и шепеляво произнес: – А они легкие, следов не оставляют, вот мы и потерялись. Совсем потерялись!

– Надо потеряться окончательно, а то в лагере опять крику будет… – протянул Санек.

– Пойдем, что ли? – предложил Никитос.

Он глянул на Олега. Тот легко подпрыгнул, разминая затекшие от долгого сидения на корточках ноги.

– По Онеге пер отряд,

Сорок девочек подряд.

Им навстречу вышел бес,

Крик поднялся до небес, —

подарил Никитос стих темнеющей Онеге.

– А хорошо бы здесь стоянку сделать. – Санек раскинул руки, принимая на себя порывы ветра. – Место шикарное. Дров вон завались. Вода рядом.

– И еще толпа туристов. – Володя улыбался. Его широкая наивная улыбка рождала нехорошие ассоциации с серийными убийцами. – Проходной двор. Каждый день ходят.

– Везде ходят, но капище все равно нужно поблизости ставить. Чтобы далеко не бегать. – Санек кровожадно улыбнулся. – И людские жертвоприношения устраивать. Из Шаева.

– Да ладно тебе. – Олег все еще прыгал, разминая ноги. – Нам здесь неделю быть, а вы его уже достали. Как натравит на нас своих бесов. Вон Мишку уже прокляли.

– Место ни при чем, – вступил вдруг в беседу Миша. – Камни и камни, трещина и трещина. Тут главное люди. Если они верят в плохое, плохое и случается. От людей зло идет. Если оно в человеке есть, оно в них здесь пробуждается. А если нет…

– В тебе, значит, нет? – усмехнулся Никитос и бросил камешек. Он звонко цокнул, родив громкое эхо.

Миша смутился. Шевельнулась злость, но он не пустил ее.

– Не знаю. Поживу здесь, проверю. Кто не боится, тоже может проверить.

Он глянул на развидневшееся небо с легкими ошметками облаков, на прозрачные елки. Холодный камень впитал в себя влагу, потемнел и нахохлился. Кусты жимолости обвисли.

– Умного из себя строишь, да? – яростно прошептал Никитос. – А с чего ты взял, что все так, как ты говоришь? Про беса, про оленей, которых куда-то загоняли?

– Это Линевский писал.

– Да пошел твой Линевский! Ты с чего такой умный стал? Шаев прав!

– Он сам сказал – давайте версии, зачем нужны петроглифы.

– Так это версии, а ты свое гнул! Хочешь его довести? Он же нас запросто отсюда выгнать может.

– Не может.

– Еще как может! Соберем вещички и правда что пешком потопаем. Ты тогда один пойдешь!

Зашумел, завыл ветер, застонали верхушки сосен. Мише показалось – стоит кто-то. Темный. Смотрит.

– Никто никуда не потопает, – отвернулся он от леса. – У нас билеты.

– Я говорю, заткнись!

Никитос кинулся на Мишу, толкнул его ладонями в плечи, отпрыгнул, сжал кулаки:

– Заткнись, говорю, понял?!

За ним прошла темная фигура, и Миша застыл.

– А! – только и смог крикнуть он. – Бес!

– Идиотов из нас не делай! – отозвался Никитос, колотя кулаками противника.

– Эй, эй, пацаны! – Широкоплечий Володя вклинился между ними, но юркий Никитос нырнул под его расставленными руками и головой боднул Мишу в живот.

– Не надо!

Олег шарил руками по камням в поиске палки.

– Ребят, вы чего? – выглянул из маяка Санек.

– Заткнись! Заткнись! – орал Никитос, нанося удары.

Огромный толстый Миша прикрывался руками, подставлял плечо. Все это продолжалось как в дурном замедленном кино – Никитос орал и наскакивал, Миша уворачивался, все пытаясь что-то высмотреть у него за спиной. А потом Миша повел рукой, отбрасывая Никитоса от себя. Никитос поскользнулся на мокрой земле. Взлетели вверх ноги. Упал он неудачно, плашмя, звонко ударившись головой.

– Ого! – Санек спрятался за белыми досками. Остальные застыли, с ужасом глядя на вытянувшегося Никитоса. Закатившиеся глаза. Земля, зажатая в кулаках. Бледное, с подведенными скулами лицо.

– Надо позвать кого! – Олег рванул через кусты, оскальзываясь на лишайниках.

Миша пятился. Смотрел на свои руки, сжимал-разжимал гигантские кулаки. Шоркнули листья, пропуская его мимо себя. Он бежал, и ему казалось, что его преследуют: кто-то хочет, чтобы он вернулся. Мелькнула темная фигура, и он остановился, вглядываясь в переплетение веток. «Бред, бред», – шептал он.

Никитос судорожно вздохнул, выгнулся и резко сел.

– О! Жив! – тут же выглянул из-за досок Санек. – Мишк! Он жив! Убежал! А мы тебе уже и «Скорую» вызвали. Ты так репой треснулся…

Никитос тронул затылок. По лицу – ничего не помнит.

– Может, жрать пойдем? – тихо предложил Володя. – Ты как?

– А чего было-то? – пробормотал он, оглядываясь. – А мы разве никуда не шли? Мне показалось, что мы в пещере, что там костер горит.

– Показалось, – сказал Володя. – Не было ничего.

– А бес?

– От Мишки, что ли, заразился?

– Галлюцинации, – важно произнес Санек.

Никитос встал и молча пошел по тропинке. Володя не отставал.

– Был Никита одурманен – Бес суров и негуманен… Да, не получается, – вздохнул Санек и бодро оглянулся. – Эй! Ты где? Мишка! Медведь!

Миша нашелся около беса. Он сидел на камне и смотрел на вяло гаснущий горизонт.

– Я не понимаю, как это произошло, – бормотал он. – Ничего же не сделал. Просто оттолкнул. Даже не сильно. Он как будто специально так упал. Словно его подговорили.

– Сам твердил – место плохое, – неубедительно утешал Санек. – Вот оно и плохое. Ленка еще своими проклятиями сыпала. Устали, короче. Еще и бес нас долго не пускал, кругами водил. О! Придумал! Давай подстроим так, чтобы все друг друга перебили, а деньги за сданные билеты потом поделим.

– Нужны тебе будут деньги на том свете.

– Деньги везде деньги, – хитро улыбнулся Санек.

– А ты… – Миша запнулся, решая, спрашивать или нет, – ничего не видел?

– Галлюцинации, – важно сообщил Санек, поднимая палец. – Ну что? Пошли?

Миша глянул на озеро и вдруг решился. Это надо было проверить! Не могло Ленкино проклятье сработать. С чего? Прошло две с половиной тысячи лет. Тут уже никакие духи не бродят.

– Иди, я здесь останусь.

Санек от такого заявления подпрыгнул, глянул на горизонт:

– А пожрать?

– Я не хочу.

Миша поднялся. Был он такой же квадратный и разноглазый, как бес.

– Тебе чего, не страшно? Тут же бес! А если в Онегу утащит? Я бы не рискнул.

– Не утащит, я тяжелый.

Санек вскарабкался по камням.

– А можно я деньги за твои билеты себе возьму? – крикнул он издалека.

Миша отвернулся.

– А все равно Катька заставит тебя пойти в лагерь! – крикнул Санек и поскакал дальше. Получалось у него это довольно звонко.

Как только он исчез, сразу навалилась тишина. Она наступала от воды, замершей, превратившейся в сплошное зеркало. Застыли белесые облака на прозрачно-голубом небе. Волна беззвучно колыхалась у камней. Разлом вдоль фигуры беса потемнел, словно пытался насосаться влагой. Вода просочилась в углубления, чернотой обозначив границу. Улыбка беса исказилась. Одна ее половина, пробитая художником, шла уголком вверх, вторая, родившаяся из-за разлома, загибалась вниз.

«Шлеп-шлеп», – плеснулись мокрые шаги.

Миша заозирался, выставив перед собой руку.

Никого. Безветренно. Вода на берег не накатывает.

Хрустнуло за спиной. Вздохнуло.

Миша крутанулся. Но и тут пусто. Пыжится маяк, недобро смотрят сосны.

Краем глаза он успел заметить движение. Кто-то шел. Вон там, из-за елок.

– Стой!

Некому было стоять. Елки и не думали двигаться. Чернота скользнула за желтыми стволами.

Миша попятился. Скорее уходить! Повернуться спиной к бесу боязно, потому что хоть он и был обращен к озеру, его разномастные глаза все равно смотрели на стоящего человека.

Смешок. Из пустоты.

Не вовремя вспомнились все те проклятья, что были за сегодня посланы ему на голову. Шутки шутками, но все же… Земля под ногами как будто трясется. Не собирается ли она разверзнуться, чтобы выполнить желание Леночки?

– Защиту, – пробормотал Миша. – Сделаю защиту. Это поможет.

Он и сам не понимал, почему его ноги стали задевать за камни, почему вдруг мох превратился в скользкий наст, почему из воздуха пропали все звуки. Маяк выпятил пробитый живот, глянул балочными внутренностями.

– Защиту, защиту, – бормотал Миша, крутясь между елками.

Он схватил палку, нарисовал на земле большой круг, захватывающий вход в маяк. Дернул, отрывая, лоскут ткани на подоле куртки, привязал его к ветке елки. Покрутился-повертелся, собрал горку хвоинок, в углубление насыпал оставшихся семечек:

– Приходите, охраняйте.

Вытянутым из куртки шнуром три палки связал, поставил треногой, на макушку подвесил пучок травинок. Зажал пучок в кулаке, засопел, глубоко дыша, прогоняя из себя дрожь.

– Верю, верю, я верю, – бормотал себе под нос. Задышал, засопел, выжимая из себя страх, желание бежать отсюда куда глаза глядят. – Ничего не будет. Все обойдется.

Подул ветер, возвращая звуки. Затрепетала ткань на елке. Свистнуло в железной башенке маяка, прокричала запоздавшая чайка. Вывернутая линией круга земля быстро высохла. Миша похлопал себя по карманам. Брякнули спички.

Огонь ухватился за первые веточки, когда к черте подошел Санек.

– А я чего подумал, – буркнул он, глядя в сторону озера, – все равно темнеет. Пацаны предупредят, что мы здесь остались. А завтра уже все успокоятся. А? Что скажешь?

– У тебя кружки с собой нет? Мы бы воды вскипятили.

– Там миска есть. В маяке. Я сейчас покажу.

Он рванул к пролому. Навстречу выступила темная фигура. Санек заверещал, взмахнул руками, обрушиваясь под елки. Миша бросился к обережной треноге.

– Чего, уже все ушли? – Игорь стоял, засунув руки в карманы, тепло глядя на огонь. – А вы чего остались?

– Вот черт! Испугал. Я думал, бес за нами явился. – Санек выгребся из веток, потряс головой, вытряхивая из волос хвоинки. – Далеко ходил?

– До Бесоносовки. Ничего интересного, одни змеи. И кладбище заброшенное. Я посмотрел надгробия – как-то они там разом все умерли. А вы тут неплохо устроились. Это чего у тебя?

– Оберег. От беса.

– А! Проняло! И как? Помогает?

– Если верить, помогает.

– Вы тут остаетесь?

– Будем капище делать, – торжественно сообщил Санек. – Пока девчонки все не захватили, надо хорошее место выбрать. – Из маяка он вернулся с гнутой алюминиевой миской. Повертел ее в руках, вздохнул: – В лагерь все равно не попадешь. Там лодка на другом берегу, не переправишься. Я орал-орал – не слышат.

– Пойду проверю.

Не вынимая рук из карманов, Игорь прошел по границе круга и скрылся за елками. В вечерней тишине какое-то время были слышны его шаги.

– Мы чего, правда, что ли, здесь на всю ночь? – Санек изучал дно миски. – А как же бес?

– Чего «бес»? Он так просто не балует. Он если только наказывает или еще за что. Плохих людей, одним словом.

– А, – Санек обмахнулся миской. – Тогда ничего страшного. Пойду воды принесу.

Миша смотрел в огонь. Пламя жадно заглатывало ветки, грызло их, забираясь все выше.

– А! Труп! – завопил Санек.

Миша повернул голову, прислушиваясь. Только этот крик. Больше ничего. Он закрыл глаза. Холод от камней прошелся по хребтине. Черт! Если бы не проклятье, было бы все понятно. А что теперь делать?

– Там труп!

Санек вылетел из темноты, держа миску двумя руками. От прыжков вода выплескивалась.

– Реально! Чайка! Прямо на бесе.

Миша поднял на него взгляд. В зрачках дергался отсвет огня.

– Вот тебе и жертва. Теперь будем спать спокойно.

– И как ты можешь такое говорить! – Санек бухнул около костра миску, воды там было на донышке. – Ее же туда кто-то бросил!

– Лиса пробежала, оставила. Орать перестанешь, она заберет.

– Нет, ну чего ты, правда! Сидишь тут, такой уверенный.

Миша закрыл глаза, но плеск огня не исчез. Как не исчезло ощущение, что за ними наблюдают. Осторожно выглядывают из-за камней, шуршат ветками, трогают стволы елей.

– Я не уверенный. Я не знаю, что будет ночью. Бес – он же не маньяк. Он дух. Раз насытился, ему больше не надо. Это маньяк убивает всех подряд, только чтобы убивать. Здесь по-другому. Дар принесен, бес успокоился.

– А как же все то, что сегодня кричали?

– Шутка.

– Ничего себе шуточки. Прокляни меня так – я бы сразу домой поехал. – Санек посмотрел на озеро, прислушался. – А если бы этой птицы не было?

– Было бы что-нибудь другое. Шаев правильно говорил, здесь место такое. Оно притягивает. Заблудиться невозможно.

– Еще кого притянет?

– Посмотрим. Ты повесь что-нибудь на ветку. Это для духов. А еще надо колокольчик сделать. Чтобы непрошеных гостей отгонять.

– Они будут?

– А то! Гони пуговицу. А лучше две.

Пока шел разговор, Миша оторвал от своей куртки две пуговицы. Железные, на ножках. Веревочку соорудили из носового платка. Связанные пуговицы позвякивали. Еще две – и к звонкому железному присоединился глухой пластмассовый звук. Дождавшись подношения, ветер тут же стал теребить гирлянду.

– А мы точно не того, не замерзнем? – Санек придвинулся ближе к огню.

Миша задрал голову. Между деревьями набухала короткая северная ночь.

– Будет, конечно, холодно. Надо веток наломать.

– Ага, – Санек придвинулся к костру. – Ты тогда за ветками, а я охранять буду. Надо же нам сторожить. Давай я первую половину ночи, ты вторую. Хотя я, наверное, не усну. Холодрыльник такой, и сидеть неудобно.

Миша пошел в темноту.

– В книжках, конечно, все это так и описывается. – Санек говорил и не мог остановиться. – Едет компания туда, где живет ведьма. Знают, что опасно, но все равно суются. Считают, что с ними ничего не произойдет. Уверенные такие все. – Он прислушался к треску. Показалось, что слышится он не оттуда, куда ушел Миша. Санек подобрал под себя ноги, чтобы в случае чего сразу стартовать. – Считают, что все это сказки. Конечно сказки! Какие ведьмы?! И вот они туда едут. Берут с собой камеры, обереги разные. Мишка! А у тебя оберег есть? Надо бы раздобыть. Как против чертей. Он на тебя, а ты ему крест в лоб суешь. Он и горит. А потом крест перестает действовать. Черт на тебя, а ты ничего не можешь сделать. И он тебя сжирает. Потом находят брошенную камеру, где все это заснято. Приезжают спасатели, а никого нет. Слышь, Мишк! У тебя камера есть? Здесь тоже надо так сделать. Жаль, трубка утонула, я бы заснял. Надо ее разобрать. – Санек достал свой телефон, стал ковыряться, тихо чертыхаясь. И лишь тогда заметил, какая вокруг тишина. – Мишка! – тихо позвал он. – Мишк! Эй! Ты где? Мишка! Отзовись!

Он вскочил и побежал в темноту со скоростью хорошего спринтера. Перед деревьями споткнулся. Попятился.

– Нет, уходить нельзя. Они этого и хотят, чтобы мы разбежались и всю ночь блудили в темноте. Наоборот, надо сделать большой костер, чтобы Мишка увидел и вернулся. – Санек с размаху бухнул охапку веток в огонь и завертелся-закружился, собирая новое топливо. – Огонь! Нужен огонь! Мишка! Иди! Иди на свет!

– Ты чего тут?

С перепугу Санек чуть не сел в костер. На границе света появилась невысокая темная фигура. Волосы вокруг головы стояли дыбом.

– А! Бес! Иди отсюда!

– Чего, беса видели?

Еще шаг, и черная фигура превратилась в Алабая. Только была она без Макса, вся такая счастливая и улыбчивая.

– Тьфу ты! – в сердцах Санек кинул в Аньку собранными ветками. – Напугала. Ты чего пришла? Это наше капище.

– Круто! – Аня с восторгом оглядывалась. – Я с вами побуду, ладно? Там ваш парень пришел. Я ему лодку подогнала и решила не возвращаться. Он Диму предупредит. И – вот.

Из кармана куртки были вытащены пакетик сухариков, несколько бутербродов в салфетке и пара кубиков сахара.

– У вас маяк горит.

Санек уже протянул руку за бутербродом, но от этих слов заверещал, словно его укусили.

От Миши остались одни ноги. Все остальное было скрыто охапкой наломанного лапника.

– Ты чего такой костер развел? – недовольно спросил он.

– О! Смотри! А к нам Алабай пришла, еду принесла. И это, я подумал, что ты потерялся.

– Траву туши, вон сейчас дерево займется.

Санек кинулся тушить. Горела павшая хвоя. Веселая змейка огня потянулась к прокрашенным доскам маяка. Когда вернулись к костру, он почти прогорел.

– Нормально так! – Санек тер рукав куртки, на котором появилась хорошая дыра. – Нормально. Это все из-за тебя. Все неприятности от женщин. Если бы ты не пришла, вообще бы ничего не было. Гони бутерброды.

– Весело у вас тут. – Аня улыбалась. Заполыхай сейчас маяк в полный рост, она бы в пляс пустилась.

– Чего там, в лагере?

– Да ничего. Переоделись, поужинали и все разбрелись. Дима лекцию прочел про окружающие мысы. Прикиньте, какие здесь названия. Рядом с нашим лагерем – Гажий Нос, между нами и Бесовым Носом – Кладовец Нос. Чуть дальше – Пери Нос, там тоже петроглифы. Потом Карицкий Нос, мыс Черный, мыс Кочковнаволок. И Лебединый Нос. Там еще поселок Шальский.

– Это от слова «шалить»? – Санек отряхнул руки и с сожалением посмотрел на пустые ладони: он бы еще чего-нибудь съел. – Все они тут шалуны.

– И везде выдолблены лебеди. Дима говорит, что в устье реки Водлы есть четырехметровый лебедь.

– Он соврет… – добродушно протянул Санек.

– Чего соврет? Чего? Он же в этом разбирается!

– Разбирается он, как же!

Аня вскочила. Нет, она не собиралась с ним драться. Она искала подходящие слова, но их не было.

– Ну и подумаешь, – прошептала она. – Дурацкое у вас капище, – она провела ногой, стирая часть защитной линии. – Снулые вы рыбы!

– Ничего, выдры тоже не сильно теплые. Катись отсюда! И пускай тебя сожрет бес – он как раз где-то там ходит. Его Мишка видел!

Аня глянула в темные елки.

– Оставь ее! – попросил Миша. – А если и правда чего..

– Пускай идет! Не портит нам тут ночь!

– Ой, подумаешь!

Красная куртка растворилась в темноте.

– Ничего! Побегает – вернется. Куда она в темноте денется?

Миша походил вдоль охранной линии, постоял около разрыва.

– Ну ладно, посмотрим, – произнес он, восстанавливая черту. – Я буду спать, а ты тогда сторожи. Если что, буди.

– Что мы будет делать, если «что»?

– Бежать.

Миша подгреб в кучу лапник и повалился. Ветки тяжело захрустели.

– Налим… сейчас я вам сделаю налима, – бормотал Санек.

Он выбрал палку потолще и принялся ее обстругивать – нож был Мишин, он оставил его у догорающего костра. Санек несколько раз чирканул по тугому дереву, приноравливаясь к рукоятке. Лезвие соскочило, задев палец. Кровь, мазанув свежий срез, закапала на землю.

– Вот ведь черт!

Санек глянул на маяк, на елки. Там кто-то стоял, смотрел нехорошими разномастными глазами. Ждал.

– Эй, ты чего здесь? – растерялся Санек. – Чего?

Тень вышла из-за деревьев. Послышалось тяжелое надрывное дыхание, в нос ударил неприятный кислый запах.

– Ты кто? Кто-о-о-о?!

Нож с деревяшкой выпали из рук.

В это время на другой стороне реки Черной Шаев читал очередную лекцию.

– Считается, – говорил он, – что раньше на этом месте были не рисунки, а деревянные идолы. Что именно им поклонялись люди неолита.

– Что это были за люди? – подобострастно спрашивала Леночка.

– Сейчас установить невозможно, – солидно кивал головой Дима. – Вероятно, это были племена протосаамов. Но надо помнить, что несколько тысячелетий назад климат был мягче, и здесь, в Карелии, было заметно теплее. Растительность была не такая бедная, водилось больше животных. Вполне можно было жить. Поэтому сюда мог забрести любой народ.

Разноглазая грязно-белая кошка лежала на лавке около костра, жмурилась, одним ухом слушая разговоры людей.

– Почему рисунки? – тихо спросила Оля.

– Здесь тоже могут быть только предположения. Дерево недолговечно, от постоянной влажности оно разрушается.

– Рисунков зимой не видно, – напомнила Соня.

– Может быть, это когда-нибудь станет понятно. Ведь для поклонения не обязательно видеть фигуру, достаточно знать, что есть место, где ты можешь что-то попросить у бога.

– Что у них просили? – тихо спросила Оля.

– Хорошую охоту. Нехолодную зиму. Раннюю весну. Дождей, когда было особенно засушливо. Солнца, когда были долгие дожди. Но чаще всего, конечно, охоту хорошую, оленей побольше. Чтобы лед с озера быстрее сошел, тогда на открытую воду прилетают птицы. На них тоже можно охотиться.

– Лебеди?

– Лебеди, утки. Когда не ешь несколько дней, особенно не привередничаешь.

– Но идолы… они же должны стоять, – тихо произнесла Соня.

– Да, идолов укрепляли в земле.

– Как же они их там укрепляли? Там нет земли.

– Это сейчас там нет земли, – с достоинством ответил Дима. – Мы не знаем, как там было раньше.

– Даже если там была земля, – не унималась Соня. – Бес – это понятно. А как ставили налима? На хвост? Или ящерицу? Тоже на хвост?

– Во-первых, это не налим, а сом. Это уже доказали ученые. Во-вторых, никто сами фигуры не вырезал. Ставили чурбан и на нем уже могли вырезать. В-третьих, не мели чепухи. Наслушались от поэтов глупостей!

– Почему? А если они были правы?

– Прав тот, кто изучает! Понятно? Не пустые версии, не предположения, а научные исследования.

– Но…

– Вот именно – но! Всегда держите в голове это «но» и никому не верьте на слово!

От возмущения Дима покраснел, ноздри его раздувались. Леночка испуганно покосилась в его сторону, глянула на темный горизонт.

– Смотрите! – крикнула она, показывая вдаль, через речку. – Там как будто что-то горит!

– Это наши, да?

– Никакие они не наши, – поморщилась Оля.

– Бесов Нос отсюда не виден, – мрачно произнес Дима, и глаза его в свете костра разноцветно полыхнули: один темнотой, другой светом. – Это на Мысе Кладовец кто-то стоит.

– Но вы видите, да, видите? – волновалась Леночка. – Мелькает что-то.

– Может, маяк? – Это была Соня.

– Маяк не работает. Там ламп нет. Все, идите спать. Хватит на сегодня сказок.

– Но там же мальчики. Они могли разжечь. Может, они просят помощи?

– Еще скажите, что это бес разжег, – страшным шепотом произнес Дима. – И что он ищет свою жертву.

– А он ищет? – прошептала вконец перепуганная Соня.

– Ложитесь!

Дима раздраженно выбрался из-под навеса. Песок под ногами хрустел. Песчинки прилипали к сапогам, назойливыми муравьями взбирались по голенищу.

Катя вышла из-под навеса, чтобы посмотреть, куда он пошел.

Река Черная широким створом входила в Онегу. Вода стояла, ни течения, ни сопротивления озера. То, что в Каршеве казалось черным, где так неправильно отражались такие неправильные березы, здесь выровнялось. Деревья стали ровные. У пологого переката покачивался белый катер с высокой мачтой. Рядом с ним приткнулась ржавая лодка, на которой они переправлялись через реку. Противоположный берег начинался валунами, по ним взбирались кривые елочки, дальше буйно, разом бралась трава, выпячивали бока липы. Темная каменная гряда отсоединялась от берега и тянулась в уснувшее, набушевавшееся за сегодня озеро.

Там, за грядой, ровно горел огонек. Как сильная электрическая лампочка. Дима сморгнул, прогоняя наваждение, и, специально громко топая, чтобы шуршанием песка заглушить ненужные мысли, пошел к лагерю. Поющий песок не успокаивал. Наоборот, хотелось сильнее вогнать ногу, чтобы эта песня превратилась в крик. А лучше в стон. Чтобы захрустело под ногой громче.

От дальнего мыса по песку навстречу ему шла приземистая фигура. Когда она приблизилась, стали заметны две косички.

Глава 5. Жертвоприношение

Утро было полно свежести и солнечных бликов на воде. Из-за горизонта поднималась уже привычная туча. Солнце ласково освещало ее. И было совершенно не понятно, чего они вчера боялись. Каких шагов? Каких вздохов? Чьих недобрых пожеланий?

– Ты не представляешь, как он ругался! Орал: «Вы все делаете не так! Дрова не те! Сначала надо развести костер!»

Никитос сиял ярче медных пуговиц на куртке. Даже зубы его в улыбке казались особенно белыми.

– Зацени:

Какой день сижу без дела,

Не могу подняться я,

Потому что Дима смело

Мучит лекцией меня.

Он третий раз рассказывал историю бурного пробуждения в лагере, добавляя новые строчки к стихам.

В это утро голос у Шаева был громогласный. Он командовал разведением костра, и ему снова ничего не нравилось. Не подпуская никого к месту готовки, он решил все сделать сам. Тут-то и выяснилось, что дрова не собраны, воды нет, спички потерялись по карманам, котелок со вчерашнего дня не вымыт.

– Шаев грозным парнем был,

Он штаны себе спалил, —

искрил поэтическим талантом Никитос.

Миша лежал в лапнике. От каждого его движения в воздухе появлялся свежий еловый запах. Над головами орал Санек:

– Спасите! Ну помогите уже! Кто-нибудь!..

– А у вас здесь хорошо, – разрешила Катя, оглядывая капище. – Ленточки еще повяжем и границу колышками обозначим. Чтобы если уж пересекали, было бы заметно. А вообще вы свиньи, что здесь остались. Я всю ночь мучилась – и вы здесь одни, и поэтов в лагере с Шаевым оставлять нельзя. Тут уж непонятно, кто страшнее – он или бес.

– Был он здесь! Настоящий бес! И глаза еще такие. Чуть меня не съел!

Дальше следовал уже известный всем рассказ, как Санек спасся от беса на маяке. Залезть – залез, а спуститься не может. И вот теперь сидит и жалобно взывает о помощи. Помощь ему никто не оказывал.

Олег разводил костер под установленной треногой с котелком. Санек скулил.

Ребята появились неожиданно, ввалились молчаливой толпой. Смотрели с завистью.

– И не страшно было? – в третий раз спрашивал Володя.

Миша хмуро отворачивался. Хорошо, что пришли ребята, что утро и солнце, что больше можно не прислушиваться к звукам и шорохам. Плеск разыгравшейся Онеги его настораживал. Этот звук преследовал его всю ночь. Все казалось, кто-то выходит из воды, кто-то тянет к нему руки… И тогда он просыпался, понимая, что это сон. Всего лишь сон. Страшный, неприятный.

Ему снилась долгая, протяжная песня. Она звала к себе. Звала спуститься. Звала отдохнуть. Голос был как будто женский. Высокая худая женщина сидела на берегу черной реки, волна в ней железно шуршала. Женщина опускала руку в воду, а когда поднимала ее, то с пальцев начинала капать кровь. Миша оборачивался, искал Санька – ведь они здесь были вместе. Рядом никого не было.

На этом сон заканчивался.

– И как вы только могли прогнать девочку? – ворчала Катя. – Ладно, вы два балбеса, а она-то одна. У петроглифов ее нет, в маяке нет. Куда вы ее загнали?

– Ничего, на запах придет! – хозяйственно заверил Олег.

– Решено оборудовать поблизости капище, а на ночь уходить за реку. Племена ведь никогда не жили рядом со священными местами. Делали стойбища около реки, а на капище ходили за советами к богам. Здесь будем оставлять охрану. Эту ночь были вы. А в следующую…

– Я! – от нетерпения Володя поднял руку. – Я буду!

– Придется надгробную эпитафию придумывать, – притворно вздохнул Никитос, – а я не умею. «Девять негритят пошли купаться в море. Девять негритят резвились на просторе…»

– Тринадцать, – подал голос Миша.

– Чего «тринадцать»? – спросил Никитос. – В песне девять!

– Нас тринадцать. – Ветки приятно хрустели, елового запаха становилось больше.

– «Тринадцать негритят решили пообедать», – тихо пропел Олег и посмотрел на курящийся котелок.

– Хорошо, следующую ночь будет Володя, – прервала песню Катя. Она какое-то время боролась с собой, но потом не выдержала, поморщилась и вскочила: – Не придумывайте себе сказок. Кто к кому приходил, кто как завывал. Нет ничего!

– Ой, было, было. Ходил! – орал Санек.

Олег весело засмеялся. Вторя его смеху, затрещали ветки в костре, взлетели искры.

– Я знаю, куда Алабай делась! – взывал с верхотуры Санек.

– Ты ее оттуда видишь? – обрадовалась Катя.

– Ее в жертву принесли. Раньше, когда дело какое начинали, приносили в жертву красивых девушек.

– Ты там опух на своем маяке? – завопил Никитос. – Какая же Алабай красивая? Мы лучше Ветку в речку бросим, тогда наш поход будет удачным.

– Я тебе брошу! – На маяке заскреблись, зашуршали в очередной попытке слезть.

– Так, хватит об этом, – притопнула ногой Катя и уселась у костра. – Надо выбрать шамана и изобрести обряды. Кто хочет быть шаманом?

– Я! – заверещал Санек. Никуда он не спускался, все так и сидел на своем насесте. – Меня возьмите! Я вам тут нашаманю! Лягушки с неба посыпятся…

Миша захрустел ветками, приподнимаясь, но Никитос опередил его:

– Шаманом надо делать Игоря. Он все равно не сможет охранять, сбежит. Пускай шаманит. Я буду вашим сказителем. Олег…

– Я – охотником! – напомнил о себе Олег.

– Ладно, охотником, – разрешила Катя. – Никитка – летописцем. Санек – рыболовом.

– Кем?! – завыл Санек. – Не хочу я быть рыболовом. Я тоже охотником буду. Пускай Мишка будет рыболовом.

Миша промолчал.

– Да какой он рыболов, – вздохнула Катя. – Он будет нашим одним сплошным проклятьем.

– О! Точно! – вскрикнул Санек, и внутри маяка что-то с грохотом обвалилось.

– Вы мне тут еще убейтесь, – проворчала Катя.

Из-за маяка вышел Игорь. Он стоял, сонно глядя на ребят. Нахохлившись. Руки в карманах.

– А рисунки… того, стерлись, – негромко произнес он.

Первым с места сорвался Олег, следом Никитос.

Отсюда, сверху, и правда казалось, что рисунков нет. Что их затерла волна, выжгло солнце, выел ветер.

На камнях сидела Аня.

Мальчишки проскакали к воде, за ними хромал Санек, свалившийся со своего насеста.

– Ты чего здесь делаешь? – Олег задержался около Алабая.

– Смотри, какая шикарная вещь!

Она подвинулась, показывая низенький кустик. На нем висел скелет птицы.

– На фоне озера очень хорошо получается.

Она подняла фотоаппарат, чтобы сделать снимок.

– Сумасшедшая!

Свистнула палка. Олег сшиб скелет. Птица взлетела. Еще удар. Голова отделилась и запрыгала по камням, хрустнули упавшие кости.

– Псих!

Олег развернулся. Он не чувствовал себя. Рука пошла сама. Палка, острая палка, так удачно легшая в ладонь… И словно кто-то подправил движение, чтобы удар пришелся точнее. Он увидел большие, как будто прозрачные глаза. Это было настолько неожиданно, что страх парализовал. Палка выпала из рук.

– Ты чего? – прошептала Аня. Она смотрела завороженно. Ударь Олег – она бы не отклонилась.

– Сойди с беса, – посоветовала Катя. – На разломе стоишь.

Олег подпрыгнул. Поскользнулся. Не упал, удержав равновесие.

Рисунки никуда не делись. В высоких лучах солнца они стали незаметны. Олег разглядел дурацкую ухмылку. Показалось, что пятерня шевельнулась. Он отходил, но все время оказывалось, что на чем-то стоит: то на рыбе, то на ящерице, а то его ногу обвивает невероятно длинная шея лебедя.

– А! Вы уже здесь!

По берегу подходил Дима. С достоинством вышагивать по камням ни у кого бы не получилось. Не получилось и у него. Он спотыкался, взмахивая руками, искал опору – карабкался, а не шествовал, как ему бы хотелось. За ним горохом по камням прыгали рыжие:

– Дима! Дима!

Аня рыдала.

– Уйди, – посоветовала Катя Олегу.

Олег зайцем помчался наверх, отряхивая плечи. Ему казалось: что-то прицепилось, словно паутина тянется за ним, не отстает. Над бесовскими следками взлетали возмущенные крики. Дима грозил обрушить на поэтов все кары небесные. Олег втянул голову в плечи.

– Черт! Место здесь какое-то… дурацкое. Все время ударить кого-нибудь хочется или наорать. А лучше и наорать, и ударить. Не нравится мне здесь. Зря приехали. Считали бы они свои деревья в каком-нибудь другом месте.

Он сел у костра на корточки и бездумно уставился на огонь.

– Знаешь, когда человек становится слабым? – прошептал Миша.

– Когда спит! Когда же еще? – фыркнул Санек.

– Когда эмоцию сильную проявляет – страх там или радость. Душа в этот момент открыта, и туда что угодно может войти.

– Шаман, что ли? – Санек неудобно переступил.

Миша посмотрел на него своим сумасшедшим взглядом и шлепнул губами:

– А тебе ночью ничего такого не снилось?

Санек отвел глаза, пошевелил палкой в костре. Говорить об этом ему не хотелось.

– А ты кого видел? – прошептал он. – Беса?

– Нет, это был не бес.

Вода посерела, возмущенно изошла пузырьками и забурлила, забулькала, закипела. Чаинки нехотя поплыли, заварка расходилась коричневыми всполохами.

Санек подобрал недорезанную фигуру:

– А мне вчера и правда показалось, что кто-то пришел. – Он провел ладонью по испачканному кровью носу рыбы.

– Когда бес придет, не ошибешься. Так скрутит, мало не покажется.

Миша поглядел тяжело – так, что Санек отложил фигуру:

– А он придет?

– Если жертва потребуется… – пожал могучими плечами Миша. – Мы же не первые здесь. Не думаю, что если бы в сводках были постоянные убийства, сюда бы так просто пускали. Да и маяк тут. Значит, люди жили, ничего не боялись. Никого тут не убивали.

– А чего тогда ушли? – Санек все пытался поймать Мишу на противоречии.

– Это из-за ученых.

– Как это?

– Они для Эрмитажа часть скалы с рисунками отделили. Не здесь, а рядом, на Пери Носу. Подорвали и отделили. А там бесиха была, подруга нашего беса. Вот он и разозлился. Волну нагнал, ученых пытался утопить. А потом мор на Бесоносовку наслал. Кто успел уехать, тот выжил. Тогда же и маяк закрыли. Я рассказывал.

– Это чего же, он может и нас тут перебить? – встрепенулся Санек.

– Темная сила не бьет всех подряд, – терпеливо объяснял Миша. – Это только у американцев: чуть за угол – тебе призрак. Все потому, что своих легенд им не хватает. Вот и боятся кого ни попадя. Местным духам чего за людьми бегать? Только себя беспокоить. Они живут себе здесь спокойненько. А если надо, находят жертву, которая сама к ним пришла, и живут дальше.

– Значит, жертву?

– Ну да! Кого-то одного. Жертва уже определена богами заранее. Судьба. Это как если бы тебе было на роду написано. Не убежать.

– И ничего не может помочь?

– Не знаю. Обычно – ничего. Вон у древних греков все как по расписанию работало.

– Неправда! – воскликнула Катя. – Есть ведь что-то, что сильнее судьбы. Дружба там…

– Ага, – Санек довольно закивал. – Любовь.

– Да, любовь! – Катя зарделась и отвернулась.

– Выбирают всегда особенных, – добавил Миша. – Самых красивых…

– Или самых умных, – мрачно произнес Никитос.

– Так что же получается? – заволновался Санек. – Если тебя не выбрали, так ты уже и некрасив?

– Скорее – неумен.

– Чего ты тут опять выступаешь? – тихо спросил Никитос.

– Я говорю, можешь не слушать.

– Иди говори елкам, нечего здесь сидеть. Это, между прочим, мы из-за тебя с экологами поссорились. А будешь дальше выступать, еще и от нас огребешь.

– Прекратите! – вмешался Олег. Был он после похода к бесу тих. – Мишка дело говорит. Если это судьба, то надо как-то понять. И защитить того, на кого эта судьба указывает.

– Зачем искать? – хохотнул Санек. – Мы и так знаем, на кого. – Он показал на Мишу. – А чего вы на меня смотрите? Его же прокляли!

– Ага, – Никитос нехорошо улыбнулся. – Красивых у него в жертву приносят. Некоторых с фантазией тоже! Вон, уже хромают.

– Все сказал? – подпрыгнул к нему Санек. – Все?

– Да! – с нажимом повторил Никитос. – Таких, как ты, пачками сортируют и на тот свет отправляют!

Никитос был выше, поэтому попытки Санька встать с ним вровень заканчивались его бестолковыми подпрыгиваниями.

– Раз ромашка, два ромашка, полосатая рубашка, – выдохнул в лицо противнику Никитос и отступил.

– Вода закипела? – Игорь как всегда появился неожиданно. – Берите, вот тут – ягоды.

– Надеюсь, ядовитые, волчьи или бересклет! – крикнул Никитос. – Тут надо кое-кого утихомирить. По воле богов.

– Жимолость. Очень полезная штука. У меня мама из нее варенье делает. Ее бы с сахаром.

Из сахара были только те два кубика, что ночью принесла Аня. Их бросили в темную ягоду. Сахар напитался сиреневым соком, размяк. Чай пили, зачерпывая импровизированное варенье ложками. Получилось кисло. Шкурки ягод вязли в зубах.

Варенье дало неожиданный эффект. Через час все снова были жутко голодные. Установленный в центре круга божок смотрел на них веселым рыбьим глазом. Игорь доплетал тонкие прутики, делая заготовку под выгородку. Ритуальное дерево увешали тряпочками и звенелками. Новое божество приняло жертву в виде вилок – столовые приборы теперь радостно позвякивали. От ветра. Или когда мимо них проходили. Например, Дима. На его появление вилки взбесились. Одна зацепилась за веревку, закрутив ее в жгут.

– Готовы уже? – мрачно спросил Шаев.

Судя по вопросу, у девчонок все шло не так хорошо.

Шаев обошел капище по периметру, осмотрев идола, хмыкнул:

– Все, конечно, неправильно. Надо было ориентироваться на стороны света. Идола ставят не так. Нет места для жертвоприношения. Где вы будете совершать ритуалы? Нет укрытия для ритуальных вещей. Вот.

Он бы еще что-нибудь сказал, но тут появилась Аня со стогом сена на голове.

– У нас шалаш завалился, – радостно сообщила она и убежала.

– Чего это у нее? – почесал пустое брюхо Санек.

– Венок. – Игоря ничего не могло отвлечь от работы – будущий заборчик рос. – Они все из травы делают. Венки, дом. И даже идола травой украшают.

– Ты откуда знаешь? – удивился Никитос и впервые оторвался от медитации на пустой котелок.

– А я видел, Аня себе на ночь траву рвала, спала в ней. Там они капище и ставят. Только шалаш грамотно сделать не получается. А само капище у них на Онегу смотрит. Красиво.

Капище племени выдры вышло симпатичным. Его обнесли низким заборчиком из камней. Воротца открывали узкий выход к воде. Валун высоко приподнимался, чтобы опасть в озеро. Между камнями воткнули палку, поперек укрепили перекладину, обвязали травой. Получилось похоже: голова, растопыренные лапки, внизу приделаны еще одни лапки, палка превратилась в хвост.

– Выдра, божественное животное, символ чего-то там… – прошептал Санек и облизнулся. – Ее, говорят, едят.

Облизываться здесь было на что. Вокруг идола поместили ряд камней, внутри заборчика сложили продукты. Пакетики сухариков, семечек, нарезку колбасы в прозрачной упаковке, кексы и связку баранок. Именно связку: самая настоящая веревка, на которую были старательно нанизаны хлебобулочные изделия.

– Засохнут. – Санек не мог оторвать глаз от баранок. – И колбаса на солнце! Как они могут?

– Осторожно! Осторожно!

За идолом ворохом лежало сено. Много-много свеженарванной травы. Она шевелилась, поднималась, вздыхала, словно из-под земли пытался выйти кто-то очень большой и недовольный.

– Ай! Мама!

Показалась Соня, увидев парней, замахала руками. Стог опрокинулся. Из-под него вылезла Леночка. Она была красная и весьма недовольная:

– Не держится, блин! Второй раз ставлю, а оно падает.

– И не будет держаться, бестолковые, – крикнул Санек. – Пока нас не попросите.

– Мы скорее своего бога попросим, чем вас, – буркнула Леночка, отворачиваясь.

– Ничего, сейчас все сделаем.

Дима выступил из-под елок и в первую секунду заставил окружающих замереть.

Кто шаман в племени выдры, сомнений не было. Шаев. Он нес на голове огромный травяной венок, длинные травинки торчали как зубцы короны. На лице – охряные полосы. Футболку порвали мелкой лапшой по подолу и в рукавах. К бахроме привязали камешки – когда Дима шел, то раздавался шорох. В руке у него был посох. Не посох – дубина с загнутым верхним концом. Волосы он распустил.

Увидев зрителей, шаман стукнул посохом и гаркнул:

– Прочь отсюда, поганое племя!

Мальчишки качнулись и, пугая друг друга, бросились бежать.

– Вы видели, сколько у них еды! – орал Санек.

Крики подбадривали его, он даже подпрыгивал от нетерпения. Но ему не отвечали. Тогда он стал подпрыгивать не так высоко и в конце концов остановился.

Флегматичный Игорь доделывал плетень. Миша сидел на камнях, смотрел на озеро.

– Нам бы тоже еды раздобыть, – Олег глянул в котелок. Чаинки кипятили два раза, и теперь от них нельзя было добиться даже слабого чая. – Катя! А давай в лагерь сходим, что-нибудь принесем.

– Или наладим обмен, – предложил Никитос. – Мы им шкуры убитых медведей, а они нам сгущенку и колбасу.

Миша усмехнулся. Он прошел вдоль низенького заборчика, установленного вновь куда-то усвиставшим Игорем, подобрал несколько камешков, погрел их в ладони, подышал в кулак. А потом вдруг резко присел, перепрыгнул с ноги на ногу, поднял над головой руки с голышиками, тряхнул ими, прислушался к шороху, потер камешки друг о друга.

– Э! Ты чего? – испугался Олег.

– Э-э-э-эм, – промычал Миша. Губы его шевелились, словно он беззвучно читал молитву. Руки открылись. Галька разлетелась по камням. Миша бухнулся на колени, нахмурившись, посмотрел на получившийся рисунок.

– Совсем, что ли?

Ответить Миша не успел. Со стороны племени выдры раздался крик. Через мгновение к маяку вылетел Санек. На лице цвела идиотская улыбка. К груди он прижимал что-то… что-то…

– Отдай! Ненормальный! Это жертвоприношение!

Первой показалась Леночка. За ней бежала Оля. Аня поднималась снизу, от воды. Загон зверя шел по всем правилам.

Санек перепрыгнул заборчик, затормозил около идола:

– Прячьте, пацаны!

К ногам Олега упал пакетик сухарей и упаковка колбасы. Баранки бусами висели у Санька на шее. Одну он жевал.

– Отдайте!

Девчонки остановились перед заборчиком.

– Эй! Выходи! – орала Оля. – Я тебе глаза выцарапаю.

Санек благоразумно не показывался. Слышно было только его тяжелое дыхание, затрудненное не менее тяжелым жеванием.

Миша медленно поднял руки к небу, по губам его пробежала легкая ухмылка.

– О боги! – возвестил он. – Вы послали нам еду. А мы как раз об этом и молились. Народ, налетай!

– Давайте, давайте! – размахивал баранкой из своего укрытия Санек. – Все законно. Я на охоту сходил.

Второго приглашения не понадобилось. Упаковка колбасы была тут же разорвана, сухарики рассыпались по пригоршням.

Лена с Олей изобразили на своих лицах презрение.

– Мы вас за это проклянем! – процедила Оля. – А кое-кого и второй раз.

– А мы выставим защитное заклинание, – ответил Олег.

– Мы сожжем ваше заклинание огнем.

– А мы выстроим ледяную стену защиты.

– А мы расстреляем вашу стену и всех превратим в зомби.

– А мы придем и сожрем вас! – Олег с хрустом раскусил сухарик.

От такой демонстрации аргументы у противной стороны закончились, и девочки попятились.

– Ладно, – тихо произнесла Леночка. – Посмотрим.

«Смотреть» ушли они вдвоем с Олей. Аня, радостно улыбаясь, перешагнула заборчик и протянула руку за сухариками.

– Эй, эй! Враг у ворот! – заорал Санек, и из его распахнутой пасти выпал кусок баранки. – Иди отсюда! Это наша добыча!

– Я вам смородинового листа принесла, – Аня успела ухватить сухарик. – Можно еще чай сделать. А то наши запрещают огонь разводить, говорят, что спички и зажигалки от беса. Древние разжигали костры путем трения. Или приносили угольки от жертвенных костров. Дадите угольков? Костер-то у вас жертвенный.

Парни переглянулись. Обмен между племенами налаживался.

Чай еще не успел закипеть, когда со стороны озера послышался шум. Сначала взлетал одинокий крик, за ним слышался хор голосов. Вскрик. И как эхо прокатилось.

– Чего это они? – Санек потянул с шеи пустую веревку из-под баранок.

– Ну что, допрыгались?

Катя парламентером все утро ходила между капищами, договаривалась:

– Вам войну объявляют! Сашка! Где ты? Я тебе сейчас башку откручу.

– А чего я? – отступил к спасительному маяку Санек. – Все жрали.

– Жрали все, а в жертву тебя принесут. Они там шаманят. Ленка эта опять проклятья над озером произносила. Где Игорь? Надо нашего шамана выставить против их шамана.

Мальчишки расступились, показывая сидящего около костра Мишу. Капюшон натянут на лоб, голова опущена. Брошенные из кулака камешки рассыпались по земле.

– Нашли кого шаманом делать! Где Игорь?

– Хек! А Игорь во главе своего полка отправился бить печенегов, – пошутил Володя.

– Каких печенегов? – простонала Катя. – Что вы опять тут устраиваете?!

– О! Круто! – Никитос светился. – Я об этом поэму напишу. Длинную. На десять страниц. А потом еще сонет и венок сонетов.

– Венок не потянешь, – усомнился Олег.

– Если вы увидите, что они там творят, то «Войну и мир» напишете, – сказала Катя. – Они встали вокруг своего идола и давай раскачиваться.

Улыбаться перестали. Картинка предстала слишком яркая.

– Шаев что-нибудь скажет – они повторяют.

– Чего это повторяют? – жалобно спросил Санек.

– Смерть Шурикам, – гаркнул Никитос, раскинув руки. – Смерть Шурикам! И такой хор.

– Да иди ты! Давайте мы тоже что-нибудь забацаем. Мишка! Придумай обряд! Сам говорил, что чувствуешь здесь какую-то силу. Направь ее куда надо. Я помирать не собираюсь. Что там говорит Линевский? Ты у нас тут один такой подкованный.

Камешки запрыгали по вытоптанной земле.

– Йаауй! – протяжно пропел Миша. – Братцы! Мне нужны палочки. По одной от каждого дерева. Черемуховый сучок, его возьму своим знаком. Березовую ветвь, удачу указующую. Осину, знак горькой доли. И сосну, предвестницу добрых покровителей. А вот ель не несите. Это дерево злых духов.

– Ели здесь хватает! – Санек показался из лапника.

– Оно и видно, – проворчала Катя. Ей все это не нравилось. – Игоря найдите. Пускай он будет шаманом. Этот клоун вам все испортит.

– Хек! – хохотнул Володя. – А он удаленно шаманит. На расстоянии. Сейчас с ним ментальную связь наладим, и он нам что-нибудь принесет.

– Во-во! А я тогда за березой! – заторопился Санек. Он спрятал веревку от баранок в карман. Отряхнул руки, похлопал по щекам – больше крошек на нем не осталось.

– Там-то тебя и съедят, – хохотнул Никитос. – Кажется, я знаю, кого бес выбрал своей жертвой.

– Кого? – мрачно спросил Санек.

Миша посмотрел на Никитоса. И взгляд его был мрачный.

– Пожалуй, я пойду! – поднялся Никитос. – Чего там принести? Бревно?

Санек глянул на него исподлобья и зашагал в противоположную сторону. Катя покачала головой:

– Нет, ну как дети – все ругаются и ругаются. Словно подменили. Ни о чем нельзя с вами договориться.

Из леса раздался крик. Потом еще один. Затрещала над головами растревоженная птица. Миша уронил камешки, но посмотрел в противоположную сторону, на озеро. Туча наползла и съела солнце, от воды потянуло сыростью.

– Дошаманились, блин, колдуньи, – проворчала Катя.

Глава 6. Страж

– Есть версия, что мы ему просто не нравимся, – стонал Санек.

В поиске березы он навернулся и сильно повредил ногу.

– Растянул, растянул, – уговаривала себя Катя.

Нога опухла. Боялись перелома. Потому что если перелом, то надо срочно к врачу тащить. Два километра по неудобной дороге до реки. А дальше куда? На катере до Каршева? В Петрозаводск?

– С переломом трогать нельзя! Еще хуже сделаем!

– Типун тебе на язык, – отпихнула Никитоса Катя. – Вывих это.

– А с вывихом тем более покой нужен. Пускай шаман нам его зашаманит.

– Хватит шаманить! Нашаманили выше крыши! Сидим, не шевелимся!

Санек тихо скулил. Ему не хотелось ни перелома, ни вывиха. Ему хотелось домой.

– Если перелом, ты бы орал, – успокаивал приятеля Миша. – А раз ругаешься, всего лишь вывих.

Не помогало. Санек стонал и жаловался:

– Это все бес, бес! Его работа. Нас отсюда гонят.

– Куда гонят? Будь ты жертвой, тебя бы уже не было. Раз жив, значит, сам навернулся, без чужой помощи.

– И погода хорошая, – тянул Володя. – Если бы это была работа беса, нас бы тут залило. Ураганом бы смыло. А так… Пока только на тебя подействовало. Нет, здесь кто-то шаманил адресно. Открыточку не получал?

– Отвали от меня! – впадал в истерику Санек, не отпуская от себя зрителей. – Адресно! Я как все! Не хуже. А! Я понял! Это все девчонки! Это их заговоры. Подумаешь, еду стащил. Не убивать же теперь из-за этого?! У! Колдуньи! Мишка! Ну же! Ты наш шаман. Действуй! Защищай меня!

Миша мрачно смотрел на озеро. Санек заводился по-новой:

– Девчонки это, верняк девчонки. Давайте им тоже какую-нибудь гадость сделаем. Давайте их шалаш завалим. Или водой все зальем. Ну давайте!

– Гневаются на нас боги! Гневаются! – Миша воздел руки и звонко опустил ладони на колени.

– Гневаются, гневаются, – подхватил Володя и стал раскачиваться.

– Гневаются, – бухнулся на колени Олег.

– Вы чего? – испуганно прошептала Катя. – Чего?

– Гневаются, гневаются, – подхватил Никитос.

– Гневаются, – провыл Санек.

– Прекратите, – прошипела Катя, делая страшные глаза.

– Прогневал ты дух племени. Нет теперь нам удачи, – нараспев тянул Миша. Он снова взметнул руки над головой, перегнувшись, поклонился земле. – Не придет в наши сети рыба, не попадут в капканы олени. Что делать? Не знаю. Провинившийся перед родом должен отойти в сторону, пока духи не перестанут сердиться. Тебе надо уйти! – Обе руки теперь указывали на Санька.

– Чего это я пойду? – подтянул под себя ушибленную ногу Санек. – Сами идите.

– Астраханцев! Я тебя сейчас выгоню!

– Слушайте, – Миша хитро глянул по сторонам, минуя Катю, отчего она покраснела еще больше, – а ведь был такой обычай, когда увечных и бесполезных для охоты сбрасывали со скалы или съедали. Давайте его съедим.

– Нет! – заверещал Санек. – Давайте мы другого съедим. Например, Алабая! Зря она, что ли, у нас отирается? И вообще – это ее вина, что я упал. У нее глаз недобрый.

– Ладно, – поднялся Миша. – Пойду посоветуюсь с духами.

Не слишком солидной походкой, сунув руки в карманы и сгорбившись, шаман удалился в зеленя.

– Он сказал «Поехали» и махнул рукой, – прокомментировал такой уход Никитос. – Лучше бы мы Санька съели. Шамана теперь до вечера не дождемся. Сами говорили – жертва. Кажется, одна у нас уже есть.

– Но-но!

– Хватит! – рявкнула Катя.

Было это до того неожиданно и прозвучало так звонко, что все замолчали.

– Э! – вернулось эхо.

Зазвенели вилки на дереве.

– Я сказала, хватит, – тише повторила Катя. – Шутки шутками, но вы у меня должны вернуться целыми и невредимыми. Поэтому не усугубляйте. Одно дело игра и другое дело – по правде. Травите друг друга в городе, а не здесь. Никто ни из кого жертву делать не будет. Поняли?

– Поняли? – радостно подхватил Санек.

– Но ты же сама сказала… – протянул Олег.

– Пошутили – и будет!

– Но так же неинтересно, – обиделся Олег. Он подобрался, насупился, словно собирался драться.

– Спрячьте свои интересы в коробочку!

– Не по правилам! У нас либо обряды и племя, либо мы дети – ты взрослая.

– Что-то ты стал много на себя брать.

– Просто хочу узнать правила игры.

– Я здесь у тебя правила.

– Оно и видно. Греческие боги в «Илиаде» тоже всегда играли не по правилам. Из-за них Троя и пала.

Катя от этих слов вздрогнула, кулаки у нее сжались:

– Все сказал?

– Могу и еще! Идиотское место, и игра ваша идиотская. Вы сами не понимаете, что здесь происходит, а делаете вид, что все нормально. Сашка не так просто ногу растянул. Здесь бес ходит! Жертву ищет! А вы все как лунатики, играете еще во что-то…

Катя сделала два быстрых шага. Щеки ее полыхнули болезненным румянцем.

– Убирайся, – прошептала она. – Вон! В лагерь! Сидеть в палатке, никуда не уходить! Читать книгу! Писать отчет! Вон! Еще раз услышу про беса, пешком в Петрозаводск пойдешь!

– Да я вообще домой уехать могу! – Олег хлестнул палкой ветку ели. – Надоели вы мне!

Он зашагал прочь, опуская свою палку на каждую попадавшуюся на пути ветку, и все твердил: «Надоели! Надоели! Надоели!» Навстречу ему шел Миша. Нес рябинку. Удивленные ссорой ребята на такое явление уже ничего не смогли сказать.

– Ты бы еще дуб с корнем выкорчевал, – прошипела Катя. Она тяжелым взглядом окинула свою гвардию и гордо удалилась.

– Это не дуб. Рябина. Духи сказали, что из нее можно создать магический жезл. Он излечит это место от болезней.

– Мне! Мне такой нужно! – засуетился Санек.

– Как у нашего у Сани

Деревянная нога,

Ветер воет над лесами,

Крест скрипит издалека, —

Никитос долго молчал и теперь был невероятно горд собой.

– Дупло! – выругался Санек.

– Хорошо, – сдался Володя. – А откуда ты про рябину знаешь?

– Читать надо больше.

– Опять Линевский? – недобро поинтересовался Никитос.

– Линевский, Линевский.

Под ругань пацанов Миша обрезал рябинке ветки, обстругал ствол. Получился неплохой посох. Санек алчно посмотрел на него и стал скулить жалобней. От его стенаний всем сразу захотелось уйти.

Миша стукнул посохом о землю. Прислушался к последствиям. Ничего не произошло.

– Э! Ты чего делаешь? – заволновался Санек.

– Если это посох колдуна, то в нем должна быть сила. Надо стукнуть сто раз, чтобы колдовской заговор стал действовать. Тогда он начнет исполнять все желания. Кто хочет быть первым?

– Я! Я хочу! – потянулся Санек.

– Стучать надо медленно. Ударил – прислушался, оценил обстановку, заметил изменения. Справишься? Первое желание твое будет.

– А то! – Санек торжественно перекинул посох из руки в руку. – Уж я-то пожелаю! Вы тут все вздрогнете.

– Не части с ударами.

После этого смотреть Саньку в глаза никто не решался.

Обедать ушли в лагерь, оставив Санька следить за хозяйством. Войдя в раж, он не торопился. Бил раз в минуту. Утверждал, что высчитал эту закономерность по полету птиц. Удар – птица, удар – птица. А они летают как раз по минутам. За полтора часа обещал управиться.

– Вы только пожрать принесите, – Санек с беспокойством смотрел на небо, ждал птиц. Они запаздывали. – Вкусненького чего-нибудь. Бутербродов там. Чтобы хлеба побольше. Печенюшек, тоже побольше. А супа не надо, ну его. Я чаем запью.

Шаги и голоса стихли. Санек поерзал, усаживаясь. Стукнул. Ему показалось, что после удара возникло странное эхо. Земля дрогнула. Он глянул туда-сюда, сел ближе к маяку. Заплакала пролетающая над головой чайка.

Санек стукнул тише, но земля уже задрожала всерьез. И уже не слушаясь его посоха, стала отзываться на чьи-то чужие удары-шаги.

– Э! Ты чего? – Вставать Санек еще не решался, поэтому отползал, неловко отталкиваясь здоровой ногой. – Не подходи! – выставил он перед собой палку. Но бить было не по кому. Поэтому он вертелся, ища глазами цель. – Только сунься! А! Желание! – Он снова шарахнул посохом и забормотал: – Хочу, чтобы нога прошла и чтобы ты исчез и не появлялся! Все, уходи!

Он был огромен и страшен. Высоченная черная туша – за деревьями особенно не разглядеть, – она перекатывалась с ноги на ногу, раскачиваясь.

– Уходи! – заорал Санек, и туша исчезла. Только треск еще стоял в ветках. – Вот так… так… – Он пополз следом.

Племя выдры идти вместе с поэтами отказалось, отстало. Отправленный в разведку Никитос доложил, что девчонки идут, но выдерживают приличную дистанцию. Уже решено было перегнать лодку на другой берег и не дать им переправиться, когда оказалось, что лодки нет.

Ржавая посудина была вытащена на песок на той стороне реки.

– Увижу Олега, все уши оборву, – пообещала Катя.

Противоположный берег был пустынен. Далеко-далеко виднелся Гажий Нос. Очень далеко. А вокруг никого. Грозная струга «Черная Жемчужина» стояла у мостков. Домик, где жил Антон, тих и безлюден. Возникла идея позвать паука Тараса, чтобы он со своей семьей подогнал спасительный челн к берегу. Но обошлись без семейного бизнеса. Речку переплыл Дима. Долго перегонял лодку – работая одним веслом, он постоянно закручивал ее на месте. Течение лениво тащило лодку к озеру. Дожидаясь переправы, народ затих. Комментировать боялись.

– Вот, – прошептала Катя, наблюдая, как Дима борется с течением, – а вы на него наговариваете! Ученый человек!

Лодка в этот момент вильнула, норовя уйти на открытую воду озера. Появившийся из ниоткуда Макс с грустью смотрел на перевозчика.

Лагерь замер, застыл. Олега не наблюдалось. Зато около костра стояли наполненные водой чистые котелки. И были собраны дрова. На них лежала Шкода и жмурилась на горизонт.

Катя с девочками тут же принялась готовить. Дима по-капитански бродил по берегу, посматривая на небо.

– Есть несколько версий появления таких рисунков, – менторским тоном начал свой рассказ Шаев. Чтобы его слышали оба враждующих племени, пришлось сесть между двух костров. – Одна – эстетическая. Летом, во время хорошей охоты, когда дичи и еды много, люди в свободное время могли занять себя подобного рода деятельностью. Рисовать углем? На чем? На земле? На камнях? Первый же дождь – и все смоет. А выдалбливать на камнях очень удобно. Этим же объясняется, почему рисунки у воды – они сделаны летом. Зимой, когда холодно и голодно, желания творить ни у кого не возникало.

– Ну да! Это каким же надо быть гигантом! Подолби тут.

– Еще одна версия, – с нажимом продолжил Дима, перекрывая комментарии племени рыб, – шаманство. Такими рисунками колдуны призывали рыбу и дичь.

– А чего ее призывать? Она каждый год бывает! – подал голос Никитос.

Не хотел Дима ему отвечать. Уже и лицо сделал, как бы говоря: «Ну нельзя же быть таким глупым», но тут же сломался, не выдержал:

– Это когда ты знаешь, что за сельдью идут косяки хищной семги, а за ними летят чайки. Увидев чаек, ты понимаешь, что вскоре появится и семга. Но тогда-то закономерности не видели. Думали, что это духи специально гнали рыбу к селению, чтобы накормить его. Так же и с лебедями. Они прилетали по зову духов.

– Это очень похоже на письмо! – встрял в разговор Миша. – Они могли обозначать, что здесь есть рыба, птица. Сколько птицы набили, столько и нарисовали. А еще здесь есть ящерицы, налимы и есть некий дух, который всех охраняет.

– Ты опять за свое?

– Нет, правда! Ведь петроглифы есть и здесь, и чуть дальше, в устье реки Водла, где полуостров Шальский. Здесь лебедей больше, там оленей. Значит, здесь вода раньше открывается ото льда, сюда лебеди прилетают. А там оленьи тропы, там охота основная.

– Версия Линевского?

– Это логично. А еще – скорее всего, это не бес, а бесиха. Раньше были сильны женские божества. Значит, слушались главных колдуний. В «Калевале» это Лоухи. Была еще у саамов злая правительница мира мертвых Туонела[10]. Она же Манала. Маналой еще подземный мир называли, там река текла. Железная река из ножей и мечей.

– Какие мечи в неолите? – поморщился Дима.

– Правда, Миша! Ты бы лучше помолчал, – посоветовала Катя.

– Так легенду потом сочинили! И в ней отразили, как женские божества проигрывают бой мужским. Их потом уже всех отправили в мир мертвых править, а мужские – в верхний мир. Верховными богами сделали.

Миша обвел взглядом сидящих у разных костров. Девчонки были в поникших венках. Дима так и сидел с охряными полосами на лице, хмурился. Катя встревоженно смотрела на него, ждала, что скажет.

– Так их! – обрадовался Никитос. – Пускай не задаются. Мужики тут главные.

И бусы из кусочков березы у него на груди качнулись.

Они все успели нанизать себе, по указанию шамана, такие бусы – у кого из березы, у кого из осины, у кого из рябины. Даже Игорь сидел с бусами. Он не побоялся сделать из ели. Миша привязал к своим бусам по кусочку от каждого дерева. На голое тело такое ожерелье кололо.

– Олени, лебеди – это все мужские знаки, – говорил он, невольно трогая непривычное украшение. – Знак мужской охоты. А бесиха… она… она как бы граница миров. Встречает лодки с душами умерших.

– Почему бесиха? – прошептала Аня.

– Поза у нее такая. Как будто она… рожает.

– Поручик! – вскочила Катя.

– Ну, знаешь! – завопил Дима, проводя пятерней по лицу. Боевая раскраска его поплыла.

– Прекрати! – зло прошипела Катя. – Что за бред ты несешь!

– Иди отсюда! Иди! – замахали руками девчонки.

Миша поднялся и, неуклюже переступая через ноги, пошел к воде. Ему казалось, что он почти понял рисунки. Понял, почему все ругаются друг с другом. Это из-за старинной вражды, из-за вечного спора беса с бесихой.

– А вы заметили – люди сюда не идут? – спросил он через плечо. – Петроглифы – популярное место, а никого. И в лагерях как будто люди исчезли. Мы шли – около палаток пусто. Куда делись?

– Отправились в мир Туонелы, – радостно сообщила Аня. – К железной реке.

– Нет, это невозможно! – взмахнул руками Дима и ушел к палаткам. Леночка побежала следом. Катя проводила их долгим взглядом.

К маяку вернулись не все. Разобиженный Олег остался. Игорь исчез. Аня, встретив Макса, убежала с ним в пески.

– Чего-то ударов не слышно, – заметил на подходе к маяку Миша.

Ушастая Маша помчалась мимо маяка к своему капищу. За ней потянулись девчонки.

Санька на капище не было.

– Вылечился!

– Медведь утащил.

– Так вам и надо! – Леночка поправила на голове подвядший венок. – Не будет в следующий раз у нас ритуальную еду таскать.

– А вы проверьте, – осклабился Володя, – может, он очередную порцию взял и теперь жрет ее втихаря где-нибудь.

– Хватит уже! – Дима пытался шагать степенно, но взбудораженные девчонки увлекли его за собой.

– А правда, где этот хромоногий? – забеспокоилась Катя. – И вообще, знаете, чтобы вы тут не одичали совсем, посажу-ка я вас вечером отчет по поездке писать. Каждый должен будет придумать рассказ. Или историю, связанную с этим местом. Хватит вам гонять девочек. А кое-кто поэму обещал, – она выразительно посмотрела на Никитоса. Никитос показал лицом полное согласие. Это Катю разозлило: – Почему вы все время разбегаетесь? Где опять этот бродяжка? Где Игорь?

– Тут я!

Игорь стоял на краю поляны, засунув руки в карманы.

– Я просила не уходить? Просила? Ты глухой? Или тупой?

– Я новые петроглифы нашел. По карте – Пери Нос. Мне его тетя Яна показала. Это их лагерь с джипом. Они как раз рядом с ним стоят. На том мысу не только птицы, там еще и люди изображены. А еще сам мыс очень похож на чудовище.

– Нет! Я уже не могу с вами!

Катя ушла, но еще какое-то время из-за деревьев были слышны ее недовольные крики.

– Все последнее время бранятся, – прошептал Никитос. – Как будто кто под локоть толкает. Все не так. Все не эдак. А вокруг ведь как раньше, но шума больше.

– Да ладно тебе! Все нормально, – поморщился Володя. – Ну, пару раз цапнулись. Чего тут такого?

– А вчера я готов был Мишку задушить.

Никитос посмотрел на свои руки. Были они крюки – пальцы скрючены, словно тянулись к жертве, готовые сомкнуться, когда понадобится.

– Нашли! – крикнул из-за деревьев Игорь.

Санек лежал под кустом жимолости. Посох нежно прижимал к себе. Спал. Это было до того непохоже на неугомонного поэта, что будить его не стали.

– На земле. Простудится, – шепотом рассуждала Катя.

– Какая разница, от чего помирать – от простуды или от заражения крови из-за перелома, – в тон ей поддакнул Володя.

– Типун тебе на язык.

– Для накладывания проклятья у нас шаман есть.

Но шаман молчал. Мрачно смотрел на спящего. В глазах разномастно полыхало недовольство.

У маяка посидели недолго. Девчонки навели лоск в своем капище. Парни, наоборот, стали все разваливать. Неуклюжий Володя два раза наступил на заборчик, проснувшийся Санек неудачно оперся на идола.

Миша сидел у воды. Вместе с бесом они смотрели на Онегу. Озеро волновалось. Обоих обдавало брызгами.

– Уходи, – шептала вода.

– Прочь, – шипела пена.

Миша поджал губы.

– Иди, – подгонял горизонт.

Казалось, камень под ним нагревается, словно кто-то хочет выйти. И зовет, зовет…

Камень дрогнул. От неожиданности Миша вскочил.

От маяка к нему хромал Санек.

– Михрютка ты сиволапый, – выдохнул Миша, сглатывая подступивший к горлу комок.

– Испугался? – обрадовался Санек. – А я вот совсем не боюсь. Бес приходил, а я его посохом. Он испугался и ушел. Потому что я здесь главный.

– Вот ночью и проверим. – Миша с размаху бросил в воду свои шаманские камешки.

– Остаешься? Правильно, шаман должен жить отдельно от племени. Чтобы его духи не смущали нормальных людей.

Миша посмотрел на свинцовую воду.

– А тебе не кажется, что здесь опять кто-то поет? – тихо спросил он.

– Что, глюки начались? – обрадовался Санек. – Правильно. У шамана они должны быть. Хорошо, что мы тебя выбрали! – воскликнул он, подзабыв, что Миша стал шаманом сам по себе, что его не выбирали. Что шамана нельзя выбрать. Он находится сам. – Ты теперь поколдуй, чтобы у девчонок икота началась. Или колени в другую сторону выгнулись. – Санек поскакал обратно к маяку. – А лучше – пускай у всех волосы повыпадают.

– Я передумала, – зашипела Катя. – Не надо никого оставлять. Ничего с вашим капищем не случится. Хватит разбегаться! Я за вас отвечаю. Что я скажу родителям, если с вами что-то случится?

– Хек! Скажешь, что мы отправились в Туонелу, на берег реки Маналы, – веселился Володя.

– Что охранять, когда здесь не ходит никто!

– А тебе не кажется странным, что здесь пусто? – повторил свой вопрос Миша.

– Мне все здесь кажется странным, а особенно ты. Предлагаю всем идти в лагерь!

Но Миша с Володей остались.

– Только попробуйте мне выключить телефоны, – погрозила Катя напоследок.

Все ушли. А она еще немного потопталась. Проследила, как стороной проходят девочки – они сделали новую тропу, только чтобы не идти мимо маяка.

– Чтоб вас здесь и правда бесы потаскали, – прошептала Катя. – Может, тогда вы успокоитесь.

Проверила телефон. Показывал он три часа прошедшей ночи. Это еще больше разозлило. Что за чертовщина! Стоило отойти в сторону от цивилизации – и сразу начинаются несуразности.

Она уходила, покачивая головой в ответ на свои мысли, косицы вздрагивали. В затылок ей смотрели черные глаза озера.

Сумерки подобрались к костру, от влажности дрова начали стрелять. Миша продолжал сидеть, постукивая посохом. Володя походил мимо него, посмотрел направо, налево. Не выдержал:

– А что, тут и правда что-то есть?

– Не знаю.

Миша коснулся посохом лапника, послушал, как шуршат, опадая, иголочки.

Первую половину ночи согласился дежурить Володя. Он долго ходил, примериваясь, где бы сесть, подтаскивал к костру валежник и вдруг уснул, привалившись спиной к облезлым доскам маяка. Богатырский храп поплыл над влажными камнями. Володя не пошевелился, когда через капище прошел Игорь. Он поворошил гаснущие угли, прислушался к тяжелому дыханию спящих и пошел дальше. Вслед за ним бежала Шкода.

Мише вновь снилось, что его зовут. Протяжная песня была грустна. Ее пела красивая женщина, сидящая на берегу черной реки. Женщина посмотрела на него стальными глазами. Подняла окровавленную руку. Поманила к себе:

– Приходи. Ты – мой.

– Братцы! – позвал Миша. На зов должен был откликнуться Володя. Не откликнулся.

Миша в панике открыл глаза. Над ним склонился бес. Миша подпрыгнул. Но темная фигура уже отошла от него, приблизилась к Володе. И все вокруг снова стало как будто во сне – тяжелым и вязким. Вроде бы надо было вскочить, разбудить Володю и вместе спасаться, но руки и ноги были тяжелы. Бес нависал над спящим. Володя застонал, заворочался. На душу давило чувство обреченности. Если судьба, то от нее не убежишь.

У беса были большие глубокие глаза. Он повернулся к Мише. Голова перетекала в шею, тело виделось бесформенным мешком.

– Бегите!

Бес налетел, распахнув рот чернотой провала. Миша закричал, проваливаясь в пустоту. Да-да, надо бежать, спасаться, спешить туда, где все. Где весело трещит костер, где переругиваются ребята, где палатки блестят натянутыми тентами, где все понятно и просто…

Леночку словно что-то толкнуло в грудь. Непонятно откуда взявшаяся тревога заставила сглотнуть, подняться, посмотреть через реку.

– Опять маяк горит! – воскликнула она.

Про оставшихся охранять капище до этого не говорили. Но теперь на другой берег смотрели все. Смотрели на дергающуюся точку.

– Костер? – с тревогой спросила Соня.

– Для костра высоко. Как будто и правда маяк.

– Может, его бес зажигает? Своих на шабаш зовет?

– Вот ему сегодня будет пожива…

– Я сказала, ни слова об этом! – с угрозой в голосе произнесла Катя. – Дима! Скажи им!

Дима не ответил. Его около костра не было. Не было и возле палаток. Катя хотела его снова окликнуть, но не решилась.

– Может, сходим? – приподнялся со своего места Никитос.

– Только этого мне не хватает – чтобы вы в темноте шеи посворачивали, – возмутилась Катя. – Хватит одного увечного! Завтра вообще никого там не оставлю! Тоже мне – охотники за головами. То орете, что там что-то страшное, все беса видите, а то сами к нему в пасть прыгнуть готовы. Идите все спать!

Она пошла в темноту к реке. Навстречу ей шел Игорь.

Утро началось с Диминого крика. Это у него стало вроде ритуала: гонять свою команду за правильными дровами, за потерянными спичками, за чистым котелком. Парни переглянулись, подхватили сухпаек и гуськом потянулись к берегу. За ними увязались Маша с Аней. Катя кричала вслед, грозила кулаком – ей хотелось спокойно позавтракать, а не бегать за этими ненормальными. От берега мальчишки пустились вприпрыжку. Что-то гнало их вперед, заставляло торопиться. Они пронеслись через просыпающиеся стоянки соседей, горохом ссыпались на песчаный берег. Бежать по песку было неудобно: он хватал за ноги, тянул назад, предлагал остановиться.

По капищу словно ураган прошел. Идол был вывернут и лежал обожженной головой в костре. Заборчик сломан. Вилки оторваны и разбросаны под деревом. Среди всей этой красоты в лапнике спал Володя. Его местоположение выдал богатырский храп.

– Эй! Охранник! Чего это у тебя?

Ночью дождя не было, камни вокруг были сухие, а потому на них хорошо были видны мокрые следы – словно большой мишка прошел.

Со стороны девчонок заорали. Олег хищно осклабился – голос Ушастой выделялся особо. Громкая она была девчонка. Громкая и решительная. Это вызывало в груди странное чувство восторга. Хотелось кричать в ответ. И он гаркнул:

– Ой! Смотри, что делается! Ты гляди! Ты гляди!

Володя вскочил, бестолково огляделся, не понимая, где находится.

– А чего тут? – хрипло спросил спросонок.

– Орут! Не слышишь, что ли? – еще больше путал его Олег.

– Чего так рано? – Володя тряс рукой с часами. – У меня только шесть. Или мое время сторожить?

Но тут он все вспомнил и перестал улыбаться.

– А чего это вы тут? – он опять огляделся, задерживаясь взглядом на заборчике, на следах, на идоле, на разметанном валежнике. – А бес куда делся? И где Мишка?

Шаман сидел на досках маяка.

– Ты видел? – Володя выпрыгнул из лапника. – Вот это да! Ничего себе!

– Что было? – теребили его парни.

– Ужас, – бормотал он еле слышно. – Стоит и смотрит.

– Как и вчера! – радовался Санек. – Бес, да? Бес?

– Ничего не было, – резко поднялся Миша. – Приснилось тебе.

– А это тоже приснилось? – показал на разор Игорь. – А это? – Он поставил ногу рядом с отпечатком. След был заметно больше.

– Я говорю – бес это все, бес. Пришел и давай вилки срывать. Еще ругался.

– Не, не ругался, – перебил Санька Володя. – Водой шлепал.

– Хорош на беса сваливать! – небрежно процедил Никитос. – Может, ты сам в панике все и разрушил?

– Он жертву ищет, правда! – метался между друзьями Володя. – Пришел такой, на Бабу-ягу похожий. Мишка что – он дрых как суслик. А я еле от него ушел.

– Но ведь ушел, – заметил Игорь, оглянулся и, сунув руки в карманы, пошел прочь.

– Это потому, что не я нужен, – крикнул ему вслед Володя. – Другой кто-то нужен.

– Да ладно! Другой! – Санек развел погасший костер и теперь грел в первом огне озябшие руки. – Кто другой-то?

– Никто, – подошел к костру Миша. – Никто.

Он смотрел только на огонь. Капюшон натянул на нос. Пальцами шевелит. Ночь была ужасная. Его куда-то звали. Его отсюда гнали. Но знал он одно – уходить ему не хочется.

– Давайте Шаева подсунем бесу, – поморщился Олег. – Может, эколог вкуснее?

Они успели обсудить, что бы сделали с руководителем экокружка, когда примчалась Катя. Косицы ее были растрепаны. За деревьями прошествовали девчонки. Парни невольно проводили их глазами. Каждый понимал: сейчас станет шумно. И лучше бы пришел бес. С ним было бы спокойней.

– Вы ненормальные! Вы просто ненормальные! – Катя крутила перед собой пятерней, не в силах выразить свои чувства. – Вот зачем вы все это устраиваете? Зачем их злите?

– Да не делал им никто ничего, – за всех ответил Санек. – Это Шаев…

– А про него вообще молчите! – заорала Катя. – Еще раз такое услышу! Дмитрий взрослый человек! Серьезный ученый. Вы мелочь перед ним. И не смейте больше слова против сказать! Услышу – неделю будете сидеть в лагере. Поняли? Мелкие пакостники! Вам не в экспедиции ездить, а под кроватью сидеть, собственной тени бояться. И вообще – скоро дождь пойдет. Готовьтесь.

Все дружно посмотрели на небо. Ни облачка. И ветер стих. Катя убежала.

– Чего это она? – Санек обиженно хлюпнул носом.

– Чего, чего, – Никитос тоже насупился, пнул подвернувшийся камешек, тот запрыгал по камням, на которых уже никаких следов не осталось, – влюбилась. Они всегда такие, когда влюбляются.

– Вот возьму и нарочно здесь останусь в эту ночь, – разозлился Олег. – Гнать будут, а я останусь. Даже если игру свернут, все равно останусь. Если к девчонкам на капище кто-нибудь пойдет, лично отгонять буду!

Народ посмотрел на камни, следов не было. Ушли за хозяином. Володя прошелся туда-сюда, пнул камешек.

– В темноте, конечно, не разберешь. Сначала все ходил, вздыхал, есть требовал. И главное – чувство постоянное, что на тебя смотрит. Куда бы ни пошел – он за спиной стоит, дышит. Я уж и кричал, и вилки в него бросал. А он как начал шерудить… Слушайте, если дождь, может, какой тент натянем?

– А я уверен, что это наши! – не сдавался Никитос. – Никого здесь быть не может. Только свои ходят. Мишка, признайся честно – вы это специально устроили? Чтобы нас попугать. И чтобы девчонок отсюда выгнать.

– Он же шаман. Зачем ему? И чего нам девчонки? Не мешают.

– Как раз шаману это и нужно! – злорадно сообщил Никитос, глядя на Олега. – Шаман – это же духи, непонятное, сила земли. А как поверить в шамана, если ничего не происходит? Пришел, наследил, нашумел – вот все и поверили в духов. Ты еще Антона на это подговори!

– Антона? – удивился Миша. – Конечно, Антона! – Он возбужденно сунул пятерню под капюшон, взлохматил волосы. – Здесь живет давно. Знает, что происходит! Вот кого надо спрашивать!

– Опять умного из себя корчишь? – недовольно сощурился Никитос и экспромтом выдал:

– Мишка был сегодня крут,

Он не знал, что он верблюд.

Все придвинулись, но тут из кустов на них выставились рога.

– Йааааааауо! – завыло. – Уйооооооу!

– Лось! – ахнул Санек и, забыв про больную ногу, рванул вниз, к воде.

– Олень! – разнесло быстрое эхо.

Кто-то побежал следом за ним, кто-то повернул к маяку.

Куст затрясся, затрещал. Зверь ломал его, пробираясь вперед.

– Здорово! – хохотнул Миша.

– Ты чего не убежал? – На поляну вышел Игорь, держа перед собой ветвистые рога.

– Я по ногам видел, что это ты. Круть! Где нашел?

– Да там, в траве валялись. Я наступил, они и выскочили. Я испугался.

– Да… испугался, – протянул Миша. – Я бы тоже испугался.

– Все здесь чего-то пугаются, – вздохнул Володя, выходя из маяка и отбрасывая доску – успел вооружиться.

Миша выглянул из-под капюшона:

– А как ты мог пугаться, если ты спал?

– Не знаю.

– Это плохо, что спал, – от усталости Миша ссутулился. – Злому духу легче войти в спящего и начать все делать его руками.

– Так ты хочешь сказать, что я… – нахмурился Володя.

– А это у тебя откуда?

Миша показал на его локоть. Там краснели свежие царапины, тыльная сторона ладони была перепачкана черным.

– Дымом пахнет, – наивно улыбнулся Володя.

– Вот именно, дымом.

Игорь прошел вдоль разрушенного капища, поднял рябиновую палку, внимательно изучил ее, постучал по рогам. Получилось звонко.

– Тут отовсюду дымом пахнет, – грустно сообщил он.

– Я знаю, что делать, – поднялся Миша. – Пошли к Священной скале.

– А Священная скала – это где? – крикнул Володя.

Но ему не ответили.

– Возьми, шаман, тебе пригодится, – протянул свою находку Игорь.

Солнце било идущему навстречу. Лучи ломали его фигуру, скрадывали истинные размеры, отчего он становился похож на тонкую изломанную линию. Рука истончилась, казалось, рога плывут отдельно от человека. Палка стала черной. Нехорошей стала палка.

– Это вы! Вы во всем виноваты! – надрывались девчонки.

Их шалаш был не просто сбит. Его разнесли по капищу. Снова пропала еда. С ритуального дерева сорвали ленточки.

– Еще скажите, что мы ночью встали и дружно сюда пошли. – Мишина холодная улыбка резала действительность и злила девчонок.

– Да! Пришли! – Машины уши стали пунцовыми от ярости. – В этом никто не сомневается! Можете не отпираться.

– Это богиня Туонела собирала свою дань, – крикнул Игорь и отступил – с такой злобой на него посмотрели.

Все столпились на камнях около беса. По разные стороны от трещины. Дима успел облачиться в свою шаманскую одежду. Миша стоял напротив него с посохом. У ног лежали оленьи рога.

– Никакой богини не существует, – горячилась Леночка. – Никому, кроме вас, это было не надо. Еще скажите, что ваша Манала – это река Черная!

– А по мне так все равно, кто что сделал, – тихо произнесла Аня. – Давайте дальше играть.

– Играть?! – бушевала Леночка. – А они опять все разрушат!

– Да не разрушали мы! – тянул Володя.

– Ты на себя посмотри! – посоветовала Маша. – Вся рожа в саже.

– И чего?

– А то – у нас костер еще теплый. Его кто-то недавно жег.

– Бес это был. Я говорил, бес! – суетился Санек. – Пришел и начал хозяйничать. Уходите, говорит. Женским духом пахнет, я спать не могу.

– Как будто только мы ему мешаем, – усмехнулась Соня.

– Тихо! – Миша стукнул посохом по камню. – Предлагаю испытание водой. Вода правду скажет.

– Это как с ведьмами? – хохотнул Володя.

Пацаны довольно захмыкали, словно каждый понял, о чем идет речь. Девчонки заоглядывались – никому не хотелось оказаться глупее остальных.

– А что с ведьмами? – осторожно уточнила Оля.

– Поручик! Здесь дамы и дети! – сделала страшные глаза Катя.

– А чего тут такого? – заорал Никитос. – Мы тоже дети, только на нас почему-то все орут!

– Да вас убить мало, – проворчала Катя, отворачиваясь.

– Так что там с водой? – потребовала Леночка.

Миша с удовольствием услышал вопрос и продолжил:

– Раньше, когда кого-то считали ведьмой, то бросали ее в воду. Если всплывала – значит, ведьма. Нет…

– …не ведьма, – с нажимом на «не» закончил за приятеля Санек.

Девчонки загалдели, завозмущались.

– А вот в Средние века не спорили, – тихо добавил Володя. – Кто спорит, тот и без проверки ведьма.

– Значит, так! – опять стукнул посохом Миша. – Испытание водой. Надо раздеться и прыгнуть в воду. Того, кто виноват, вода не примет. Виноватый не сможет войти в озеро.

– Это голышом, что ли? – уточнила Аня. – Или обязательно в одежде?

– Тебе можно прыгать в сапогах, – мстительно разрешил Миша, чем вызвал новое недовольство девчонок.

– Да идите вы! – за всех ответила Леночка. – Дима! Скажи им!

Девчонки галдели, парни довольно улюлюкали. Санек стаскивал с себя футболку.

– Я вам сейчас докажу! Сейчас докажу! – орал он.

Миша в упор смотрел на Диму. Из-под капюшона. Неприятный это был взгляд.

– А откажетесь, так виноваты и будете, – перекрыл он общий гвалт.

– Смотри, сам виновным не окажись! – Леночка дернула молнию оранжевой куртки. Под ней оказалась белоснежная футболка. Леночка раздевалась легко, без задержек.

– А ну! – гаркнул Санек, разбежался, оттолкнулся от камней. Бухнулся в воду пузом, устроив фонтан брызг.

– Разойдись! – следом за ним бежал Олег.

– Ледяная вода! Выходите! – суетилась на берегу Катя.

– Ты – тоже! – Кончик посоха уперся в Катину грудь.

– С ума сошел?! – оттолкнула от себя палку Катя. – Забылся?

– Ты тоже! – Палка вернулась в прежнее положение.

– Мама! – орала Леночка, переступая по камням, взмахивала руками, словно пыталась улететь. – Мамочка!

В воде она подобралась, став тоненькой, как тростинка.

– Холодно-то как!

– Руками, руками работай! – подплыл к ней Санек.

В воде уже были Володя и Никитос. Соня неуверенно снимала с себя куртку.

– Все! – снова обвел присутствующих концом палки Миша. – Только тогда очистительный обряд будет свершен. Только тогда каждый докажет свою невиновность.

– А я плавать не умею.

Аня стояла у кромки воды и робко опускала в нее ногу.

– Олег, – крикнул Миша.

– Сюда давай! – махнул рукой Олег. – Я поддержу. Я хорошо плаваю.

Стали выбираться на камни. Довольный Санек, дрожа и приплясывая, натягивал штаны. Никитос лениво обтирался футболкой. Володя отфыркивался, довольный, что с него сняли обвинения.

Бесшумно вошла в воду Соня. Оля с Машей упрямо стояли на своих местах. Ждали, что скажет Дима.

– Хорошо! Вода сделала свой выбор! – Миша торжественно ударил палкой о скалу и прислушался. – Бес указал виновного.

Он быстро разделся и, неловко оскальзываясь по мокрых окатышах, вошел в воду.

– Дураки, дураки, дураки, – как заклинание повторяла Оля, сжав у щек кулачки.

Девчонки вылезали из воды, обтирались трясущимися руками. Аня с охапкой одежды побежала к деревьям, переодеваться.

Раздетый Олег был тощ и жилист. Девчонки хихикали, глядя на него. Вытащив Аню, сам он не торопился одеваться, словно ждал, пока все по достоинству оценят его фигуру.

– Племя рыбы доказало свою невиновность! – Миша сидел на камне, выжимая промокшие брюки. – Но в наше племя затесался чужой. Он изгоняется из семьи.

– Но-но! Полегче! – с угрозой в голосе произнесла Катя.

– Значит, это было условие игры – разрушить наше капище? – Санек подпустил в голос драматические нотки. – Взрослые договорчики?

– Что ты несешь? – возмутилась Катя.

– А мы тебе так верили, – трагично изогнулся Никитос.

– Да идите вы, – прошептала Катя. – Я с вами вообще разговаривать не хочу! А будете так себя вести – игра закончится.

– Очень глупая шутка, – произнес Дима. – И вообще – не втягивайте взрослых в свои разборки.

– Почему же? – усмехнулся Миша. – Теперь нам всем все понятно.

Он поднял рога и зашагал к своему капищу.

Глава 7. Третья ночь

Костер весело трещал. Дым стлался по земле. Появились комары. В котелке вяло разваривалась каша. Принесенное печенье было давно съедено, а каша вышла слишком жидкая, ждали, когда выпарится вода. Но она, кажется, только прибывала. С радостным писком в варево валилась мошкара. Сидели молча, остервенело отмахивались от насекомых. По кругу передавали сырую воду. Котелок один, чай вскипятить было не в чем.

– Ты что, и правда думаешь, что это Дима с девчонками? – тихо спросил Санек.

Миша знал ответ на вопрос, но пока молчал.

Капище было восстановлено. Миша сделал себе удобное кресло из валежника. Сверху укрепил рога. Смотрелся торжественно. Для важности расправлял плечи, но быстро забывался и тяжело сутулился. Всему племени были сделаны новые специальные бусы-обереги, на веревочках укрепились веточки разных пород деревьев. Ольха – защита от простуд, злая ель – от недобрых мыслей, сосна – для крепости физической, береза – для светлых мыслей, рябина – для связи с духами, веточки хвоща – чтобы предки были довольны. Хвощ постоянно ломался, поэтому его приходилось подновлять. Для этого около возвышения шамана была сложена охапка. Дрова тоже были здесь – согреваясь после купания, все старательно собирали валежник. Костер решено было поддерживать все время: чтобы сохранить силу пламени.

– Взрослых вечером не было в лагере, – заложил руководителей Игорь.

– Для отвода глаз это вполне мог сделать Шаев. – Никитос сидел, скорчившись, около огня. Жмурился, когда дым шел в его сторону. – Чтобы нас напугать. Мог кого-нибудь и из наших подговорить.

Все посмотрели друг на друга и уставились на Санька.

– Да идите вы! – подскочил он. – Я в озере купался! Видели? Поэтому не я!

– И никто из наших! – с нажимом произнес Олег. – Зачем? Вот если бы ты хотел девчонкам насолить, что бы ты сделал?

– Пошел бы и все у них поломал! – воскликнул Санек.

– А у себя?

– Что я – малохольный, что ли?

– Вот именно. Это был продуманный ход. И сделать это мог только взрослый.

– Катя? – торопливо уточнил Никитос.

– Вместе с Шаевым.

– А девчонки? – суетился Санек. Обвинения с него были сняты, чему он был несказанно рад.

– Они не стали бы марать руки. Ветка слишком честна, она ломать ничего не будет. Алабай наивна, не пойдет. Соня болтушка. Остаются Ушастая и Колобок. Они и сделали.

– Почему они?

– Колобок хочет выделиться, а Ушастая – привлечь внимание Шаева.

– Ты чего? – привстал на колени Санек. – Кому этот дурак нужен?

– А кого тогда видели Санек с Володей? – тихо спросил Миша.

– Не важно, кого они видели. Они могли видеть собственную тень. Им было все равно, кого пугаться. Да хоть шума ветра и скрипа сосны.

– Как это не важно? Он вот тут ходил! Дышал еще так тяжело!

Санек показал. По всему выходило, что на полянку выезжал паровоз. Миша вздрогнул. А что, если все встретились с тем же самым, но боятся признаться?

– Надо за ними проследить! – торопился Олег. – Если это сделали девчонки, то повторят. Не могут же они на одном остановиться. А если там еще кто есть, то и его выследим.

В разведку отправились Олег с Саньком, он рвался реабилитироваться.

– Опять строят шалаш, – докладывал Олег.

– Встали в круг, взялись за руки, хором повторяют всякую белиберду.

– Собрали ягод. Черники целое лукошко!

– Договариваются, что идут на обед. Оставляют Игната.

– Хитро, – распахнул глаза Миша. – Очень хитро. Но у них все равно ничего не получится.

– Давайте не будем уходить, – предложил Олег. – Мы с Володькой сбегаем в лагерь за едой. А вы тут пока посторожите.

– Это глупо! – шипела Катя.

Близко к капищу ее не подпускали, поэтому приходилось стоять у маяка. Никитос выстругал себе копье и держал Катю на расстоянии вытянутой руки.

– Взрослые люди! Что за цирк вы устраиваете? Давайте рассуждать логически!

На нее смотрели в молчании. А она на них – с ужасом. Мальчишки! Хорошо знакомые мальчишки вдруг стали неузнаваемыми, чужими. Ходили злые, постоянно ссорились и дрались. И совсем ее не слушались.

– Хотя бы девочек по тропе пропустите! Что они там прыгают по камням и перелезают через поваленные деревья! Будьте джентльменами!

Молчание.

– И сами идите обедать!

Она совершала много лишних движений – ходила туда-сюда, взмахивала руками, поправляла свои косицы. Но ей не верили.

– У нас свое племя и свои законы! – возвестил со своего помоста Миша.

– С ума сошли?! Какое племя? Хватит этих шуточек! Не путайте игру и жизнь. С игрой все понятно – играйте. Но не забывайте, что мы сюда приехали все вместе, что живем мы не в неолите, а в новейшее время. Что вы мальчики, в конце концов! Творческие личности! Поэты! Давайте уже как-то понимать, что есть жизнь и есть не-жизнь. Игорь! Ты-то меня понимаешь?

Игорь молчал. Он только что прошел обряд очищения водой и теперь стучал зубами от холода.

– Покинь нас, – сурово произнес Миша. – Ты сделала выбор.

– Не смей! Не смей со мной так говорить! – разозлилась Катя. – Ты должен меня слушаться! Вы! Вы все должны!

Катя сжала кулаки, сделала шаг вперед. Навстречу поднялось копье.

– Ладно, – прошептала Катя, отступая. – Ладно. Не будем спорить. Дома поговорим. Придете в лагерь, там и поговорим. Когда все успокоятся.

Уходила она странно. Могла повернуться и нормально идти, но она пятилась. Переводила яростный взгляд с одного на другого и пятилась.

– Йохо! – радостно крикнул Санек. – Как мы ее! Никогда отсюда не уйдем!

Из еды удалось отбить немногое. Хитрая Маша спрятала продукты в своей палатке, и когда мальчишки пришли, девчонки злыми криками отогнали лазутчиков. Удалось урвать колбасы и хлеба. Володя прихватил пачку чая. Неудавшуюся кашу выбросили, котелок вымыли. Над едой провели ритуал. Миша долго бормотал что-то, благодаря духов. Игорь ушел за валежником и пропал.

– Не, я уже не останусь! – дожевывая бутерброд, крикнул Санек. – Пускай с бесом кто другой борется. Мишка! Он же твой! Встречай его сам.

– Может, уйдем? – предложил Володя. – Чего упираться, если нас прогоняют? Место-то и правда нехорошее.

– Нехорошее, – согласился Олег. – Но у любого нехорошего есть свои исполнители. Я думаю, девчонки специально нас злят. Убеждают, что бес есть. Что это он все делает. Попадется мне Ушастая, еще длиннее уши сделаю.

Миша сидел опершись о посох, закрыв глаза, молчал. Он не знал, как передать все то, что с ним происходило.

– Надо следить за Шаевым и Катей. Шаев хочет доказать, что его версия верна и что здесь приносили в жертву людей. А те, кто в это не верит, враг, поэтому его надо отсюда прогнать. Как только мы сдадимся, он объявит, что этим доказана его теория. Зуб даю – так сделает.

– Ну и плевать, пускай будет его теория, – добродушно предложил Володя.

– И будешь ты весь оставшийся год, как Пушкин в лицее, стихи стоя кропать, и обсуждать их тоже будем стоя! – встрял Санек. – Я против! Мы сильнее экологов. Не дадим им наши стулья. Будем следить.

– Я с них глаз не спущу, – заверил Никитос. – Лунные ночи хороши для написания поэм.

Тучи ходят хмуро

Над моей натурой.

С камня смотрит бес,

Убежит он в лес.

Хо-хо!

Он подпрыгнул от удовольствия, что все так складно получается.

Закрапало. Потянули на головы капюшоны.

Дождь, обещанный Катей утром, затянул на весь вечер. Устало шуршал по веткам елей, перебирал листьями липы. Вода вялыми струйками стекала по камням, мыла беса. Он не смывался.

Миша сидел у выдолбленных картинок, смотрел на серое небо, на серую воду, на прижавший уши близкий островок. От дождя маяк облез и скособочился. Казалось, что сосны подпирают его, чтобы он не упал окончательно. Шумели девчонки. Сначала они прыгали и визжали, потом стали петь песни. Пару раз к камню выходил Дима. Поджимал тонкие губы, хмурился. Камешки на его футболке позвякивали. Когда он появлялся, Миша тер гальку в ладонях, с силой бросал на камень перед собой. Над получившимся рисунком проводил рукой, шептал, вздыхал. Пока он это делал, Дима уходил.

– Наши в лагерь пошли.

Аня улыбалась. Дождь ее не заливал. Она была подозрительно сухой. И как всегда довольной.

– Вы как?

Она жевала сушку. Миша сглотнул:

– Знака ждем.

– Круто! А мы ужинать. Подходите. – Она достала еще одну сушку. – И вот еще что: решили делить время на игровое и неигровое. Днем с десяти до десяти играем, а ночью с десяти до десяти – нет. И нельзя трогать игровые вещи в неигровое время. Это Лисья Лапа у костра будет говорить.

– Шаев, что ли?

– У нас у всех есть свои имена. Глаз Кукушки! Охо! – Она потрясла над головой сжатым кулаком.

– Ну да, – качнул головой Миша. – Кто бы сомневался.

Имена остальным придумались мгновенно – Заячьи Уши для Ушастой и Мышиная Спинка для Колобка. Ленка наверняка Северный Ветер, а тихая Дубина – Журчащий Ручеек. Или Каркающий Ворон. Тогда Кате очень подойдет имя Писк Суслика. Хотя суслики здесь, похоже, не водятся. Только бурундуки.

– Что у вас там происходит?

Аня словно ждала этого вопроса. С готовностью сбежала вниз.

– Ничего особенного, – уселась она рядом. – Пару ритуалов придумали. Ленка на вас зла. Особенно на тебя.

– Почему на меня? Может, на Санька?

– Нет, Санек что? А ты нам клички придумал, ей не нравится. Поэтому у нас и появились свои имена. Еще будем за вами ночью следить.

– Игры же ночью нет.

– Как будто вы будете играть по правилам!

– Смотрите сами не облажайтесь!

– У нас все продумано! Вы ведь оставляете своего фехтовальщика на ночь?

Миша удивленно вздернул бровь. Они только-только решили, кто останется, а девчонки уже все знали.

– Оставляете, оставляете! Мы тоже оставим.

– Ушастую, что ли?

– Не зовите ее так! Она обижается!

– На жизнь пускай обижается. И на родителей, – проворчал Миша. Ему не нравилось, что девчонки знали так много.

– Ничего! Вот как ночь наступит, вы по-другому заговорите.

– Типа, она не боится? Скажу Олежке, чтобы он ее прирезал ночью.

– Не получится! Неигровое время.

– Это у вас. Мы живем по своим правилам! – Миша поднялся, постучал посохом по камню. Бес улыбался. – А что Шаев?

– О! К нему не подходите! Он как раскаленная духовка. Обещал сегодня лекцию прочитать.

– О чем он еще не рассказал?

– О климатических изменениях в Карелии. О том, как сначала было тепло, как потом холодно и как снова стало тепло. Ну, когда ледник уходил. Дальше временно похолодало и сейчас опять… того.

– Эк-кологи, – тихо выругался Миша.

– А завтра утром мы поедем брать пробы воды, делать замеры, экологический паспорт места составлять.

Ане очень хотелось похвастаться, от нетерпения она даже пританцовывала на месте.

– Предупредишь, когда будете это делать? Мы станем молиться своим духам, чтобы у вас все получилось.

– Конечно! Пошли ужинать.

Аня упрыгала по камням. Весело так, легко.

Миша почувствовал, что от голода у него слегка подкашиваются ноги. Бес перед его глазами качнулся. Трещина почернела. Она звала к себе, тянула. Бес разноглазо посмотрел на Мишу и улыбнулся провалом рта. Миша выставил перед собой посох.

«Хочу, чтобы ты провалился сквозь землю!»

Земля дрогнула, хлестнула вода. Вынесла на камень две желтые сушки, и, подгоняемые волной, они провалились в трещину.

Камень задрожал, посыпались мелкие осколки. Картинка беса разошлась, развалилась на части. Из широкого прогала дохнуло ледяным воздухом. Низкий горловой звук пронесся между деревьев.

Миша попятился, неловко взмахнул руками, упал. Посох звонко запрыгал по камням и беззвучно ушел в Онегу. Плеснула волна. Вода перехлестнула камень и устремилась в пролом. Из темноты соткалась черная фигура. Она медленно вышла на камень, вокруг ее ног рождался водоворот.

Миша крикнул, но в легких кончился воздух. Он открывал рот – звуки не вылетали. Паника заставила карабкаться наверх. Волна с шипением била о камни, настигала его, хлопала о подошвы. Он уцепился за куст, ткнулся лицом в мох. И тут же услышал шаги. Кто-то бежал по берегу и плакал. Миша хотел позвать, остановить. Поднял голову – Онега была спокойна, камень вернулся на свое место. У кромки воды лежал посох. Накрапывал дождик.

Ни землетрясения, ни расколотых камней, еле слышно колыхалась волна.

– Неправда! Неправда! Все не так.

Сверху показалась Леночка. Словно ударившись о стену, она резко остановилась. Глянула на беса. Утерла кулаком глаза и совсем не изящно шмыгнула носом. Секунду она стояла, нависнув над древним изображением. Дыхание с шумом вырывалось из ее горла. Вдруг она прыгнула на картинку:

– Ненавижу, ненавижу, ненавижу!

Леночка топталась по камню, с силой припечатывая подошвы.

– Это все ерунда! Это все бред! Нет ничего! В него верили в неолит! Сейчас другие боги!

Она плюнула на картинку. Бухнулась на колени напротив креста и стала шептать скороговоркой. За шумом ветра и плеском воды были слышны только короткие вскрики и громкие шлепки ладонями по камню, когда она, кланяясь, касалась лбом рисунка. Резко выпрямившись, погрозила кулаком горизонту и встала:

– Не боюсь! Слышишь? Я тебя не боюсь!

Миша отполз подальше. Разборки Ветки с богом он предпочитал пропустить.

Племя выдры выдвинулось в лагерь первым. Они демонстративно обошли маяк стороной по тропинке. Их выдали красные дождевики и Алабай. Аня вышла из-за маяка, как всегда довольно улыбаясь.

– Чего ваши так рано убрались? – Санек посмотрел на свои часы. – Только шесть.

– У тебя теперь всегда шесть, – проворчал Никитос. – Мои на восьми остановились.

– Хек! А мои вообще выключились.

– Ты чего не ушла? – Олег обустраивал себе ночлег – собрал свежего лапника, натаскал валежника для костра.

Аня загадочно хмыкнула:

– А вы когда пойдете?

– Пускай Шаев все свои лекции прочтет, тогда и пойдем. – Миша поправил сползшие с трона рога.

– И правильно, и не ходите. Леночка беса видела. И теперь считает, что он появился из-за твоих рассказов. Если бы ты не придумывал свои страшилки, ничего бы не было. Дима с ней согласен.

– С чем еще он согласен? – мрачно спросил Миша.

– Что вас всех надо в лагере оставить. Что не умеете вы с мистикой обращаться.

– А он умеет? – подпрыгнул Олег. – По нему выходит, что здесь обязательно надо кого-нибудь в жертву принести! Да мы вообще в ваш лагерь не пойдем!

– Хочешь, я с тобой останусь? – Аня спрыгнула с камня, красный дождевик зашуршал, опадая.

– Иди отсюда! – вместо Олега ответил Никитос. – Женщина на корабле – к несчастью. Нам Ушастой хватит.

И не было рядом Кати с ее заветным: «Поручик!»

– Я могу ее заменить. – Аня улыбалась, не слыша грубостей.

Миша вспомнил жаркую молитву на берегу и поспешно стукнул посохом:

– Не надо никого менять. Как решили, так и будет.

И вот тут Аня перестала улыбаться. Без улыбки лицо ее сразу стало некрасивым. Она хотела сказать что-то еще, но в верхушках деревьев зашуршало, застонало, дождь пошел сильнее.

– Если мы сейчас не пойдем, останемся без ужина, – напомнил Володя.

На камнях неслышно показался Игорь. Он был мокрый с головы до ног. Широкополая панама на голове обвисла, с нее капало.

– Я новые петроглифы нашел, – сообщил он. – По дороге к реке. Мыс Кладовец. Нет, не так… Нос Кладовец. Пошли покажу. Там как раз тетя Яна стоит. Она нас чай пить звала.

Два раза приглашать не пришлось.

Петроглифы под дождем были почти незаметны. Странно: они несколько дней ходили мимо, спускались на пляж, но Дима почему-то проводил их прочь, не рассказывая, что здесь тоже есть изображения. Омытая дождем скала была красивого красноватого цвета, лишайники темными пятнами выделялись на ее боках.

После долгих дождей джип выглядел вымытым. Между сосен был натянут широкий тент. Под ним поместился костер и сколоченный стол с лавкой. Тетя Яна, как представил ее Игорь, оказалась невысокой худой женщиной. Она жестом фокусника выставляла на стол кружки и отмытые консервные банки. В углу лавки сидели два настороженных карапуза, до белизны выгоревшие и до черноты загоревшие. Испуг они демонстрировали недолго. Разглядев на шеях парней смешные бусы, они тут же оживились, доложили, что зовут их Костя и Глеб, что живут они здесь уже месяц, что мама у них крутой водитель, что «по тому самому мосту» она проехала легко. И еще раз проедет, если понадобится. Получив бусы, они сорвались с места, выясняя, у кого подарок круче, и больше парням за столом не мешали.

Тетя Яна каждому выдала по куску белого хлеба, придвинула открытую банку сгущенки.

Какое же это было наслаждение – снова сидеть на лавке, а не мучиться на тонком коврике! Удобно, когда чашка стоит перед тобой на столе, а не норовит каждую минуту опрокинуться на землю. Здорово было сидеть под тентом и слушать шорох дождя. Здорово звонко цокать ложкой по стенкам кружки и смотреть, как бесится в чашке крепко заваренный чай.

– По ночам вам здесь не страшно? – спросил Миша. – Защитить-то вас некому.

Он кивнул на сопящих в упорном противостоянии карапузов. Они делили лишние третьи бусы, каждый тянул их к себе. Веревка еще держалась, но готова была вот-вот сдаться.

– Чего тут бояться? – Тетя Яна поправила платок на шее. – Я ни с кем не ссорюсь, вот меня никто и не трогает. Туристы мимо проходят. Очень редко кто, как ты, подходит и заводит разговор.

– А как же бес?

Странно она на Мишу посмотрела. Долгим холодным взглядом.

– А что – бес?

– У нас все перессорились на этом месте, передрались, – прошептал Миша.

– Я слышала, вы там шумели, – осторожно согласилась тетя Яна и снова на него посмотрела. Глаза у нее были серые. И очень внимательные.

– А здесь как?

Как раз в это время Глеб с Костей порвали бусы, зашумели, деля рассыпавшиеся кусочки.

– А здесь тихо. Мы здесь просто отдыхаем. Приехали на время. Я ни с кем не спорю, не завожу свои порядки. Идет дождь – прячусь, выходит солнце – сижу на берегу. Вы сюда пришли с чем-то своим, вот вам и кажется, что против вас тут кто-то выступает.

– Ничего такого! Все как у всех! – буркнул Санек.

– Ой ли?

– Да чего тут может казаться, когда беса видели! – возмутился Никитос.

– А вы уверены, что беса?

Возражать было нечего. Как его определись – бес это или нет. Подойти и спросить имя?

– Хек! Что ты с женщиной споришь? – через стол усмехнулся Володя. – Живут люди и живут.

Миша потянул на голову капюшон. С женщиной спорить – да, нехорошо. А бес ли был тот, кого они видели, – это интересно.

Над Онегой темнело. Тучи собирались в крепкий кулак, обещая бурю. Парни нехотя покидали лагерь. Миша проводил лодку и вместе с Олегом вернулся к капищу.

Он шел, чувствуя неприятный осадок. Можно, можно было все свалить на девчонок, сказать, что это их происки. Что из-за их претензий все и началось. Что если бы не их вопли, не их проклятья… Но и мальчишки тоже хороши – ссорятся постоянно. Как это прекратить? Прыгнуть в разлом? Туда палец только и пролезет. Неужели и правда нужна жертва, чтобы все это закончилось? И эта жертва – он? А вот это уже было по-настоящему страшно, поэтому Миша вышагивал по капищу, придумывая и не находя способов спастись. Может, и правда сбежать, как советует бес?

«Бежать», – стукнулось в голове.

Но он не хотел показаться трусом. Он справится. Он ничего не боится. Недаром пишет про смелых всадников и жестоких правителей, недаром в его рассказах свистят стрелы и кричат умирающие.

– Бежать!

И он побежал.

Широкий песчаный берег, где разбит лагерь, был тих и безлюден. Никитос следил за Катей. После очередной лекции Шаева она отправилась по пляжу к ближайшему мысу. Плеснулись весла. Никитос бросился к реке как раз вовремя, чтобы заметить, как от берега отходит лодка. Она вышла в раструб Черной и по озеру повернула налево. В лагере девчонок было тихо. Одинокая Леночка сидела около потухшего костра. У ее ног лежала Шкода. Ее накормили картошкой с тушенкой, и она благосклонно грелась около людей.

За деревьями набухала краснота. Словно маленькое солнце закатывалось в сосны.

– Это маяк? – спросил Никитос.

– Не знаю, – резко отозвалась Леночка. – Я теперь уже ничего не знаю. И вообще, я вас всех ненавижу!

Она пошла к своей экологичной зеленой палатке и так дернула полог, что легкая конструкция подпрыгнула.

Плеск весел затих, закрапал дождик. Никитос забрался под тент, уселся на рюкзаках. Если немного подождать, то можно все выяснить.

Он долго крепился, сжимал голову руками, зажмуривался, а потом распахивал глаза до боли, до рези. Но он дождался. И это был не плеск весел. Это были шаги. Поющие пески выдали идущих. А еще были голоса. Смеющийся Катин и бухтящий Шаева. Судя по звуку, они поцеловались. Никитос подался вперед, закопался в рюкзаках, почти вылез из-под тента, но вовремя повалился обратно.

– Дурак, – простонал он. – Вот дурак. Нет, ну круглый дурак.

Он долго искал язычок молнии в палатке, выправлял забившуюся ткань. Думал, не уснет. Но в сон провалился мгновенно. Разом. И был этот сон черен, без картинок.

Утром просыпаться не хотелось. Всю ночь шел дождь, похолодало, настроение испортилось. Огонь в мокрых ветках не занимался. Тяжелый густой дым стлался над землей, клоками завис около берега.

Вместе с погодой испортилось и озеро – оно разошлось множеством волн, шипело, ругалось.

Выходили из палаток сонные и хмурые. Кашу не варили. Дорезали последнюю колбасу. Брошенный около костра с вечера хлеб размяк.

– Дима! Скажи! – попросила Катя и глянула на руководителя экокружка с нежностью.

– Значит, так, – Дима довольно потер руки. – Игру сворачиваем. Хватит этой чертовщины. Оставшиеся дни ходим по другим мысам, смотрим петроглифы. Нельзя же сидеть все время на одном месте! Да и работать надо.

– Мы не оставим своего капища, – поднялся Никитос.

У него было много что сказать. Но тут зеленая палатка дрогнула, и из нее показалась Ушастая. Ни на кого не глядя, она села перед входом на коврик и принялась старательно расчесывать волосы, заправлять их за уши, заколками щелкать.

– Игорь! – тихо позвал Никитос.

Теперь уже все мальчишки смотрели на Машу. Она же все чесала и чесала свои патлы, дула в зубцы расчески и снова чесала.

– Вам же лучше закончить сейчас. – Леночка медленно размешивала чай в кружке. Вертелись в водовороте чаинки.

– А то что?

– А то хуже будет.

Все замолчали. То говорили-говорили, а то вдруг хорошо стал слышен шум озера, плеск волн.

– А чего это она тут делает? – среди всеобщей тишины спросил Санек.

– Я больше не играю.

И те, кто еще не понял, что произошло, вспомнили – Машу оставляли на Бесовом Носу.

– Не пойду я туда! – орала Маша, когда ей задавали вопросы. – Там страшно! Там жутко страшно. Там парни знаете что вытворяют?

– Стоять! – надрывалась Катя.

Но мальчишки уже бежали к лодке. Хозяйственный Володя шуршал пакетами с колбасой и печеньем. С тяжелым задыхающимся лаем за ними скакал Макс. Он первым запрыгнул в ржавую посудину, недовольно гавкнул в сторону другого берега.

– Гони его отсюда, гони! – орал Санек, которому Макс не давал сесть. – Зачем нам собака? Самим есть нечего!

– Он потом сам вернется.

Пиратский капитан Антон, хозяин шхуны «Черная жемчужина», неожиданно оказался рядом. Три дня его не было видно, и тут…

– Как отдыхается?

С хитрым прищуром Антон смотрел на рассаживающихся в лодке ребят.

– Отдохнешь тут, как же, – ворчал Санек, которому все-таки пришлось делить место с Максом.

– У вас что-то происходит?

– Ничего у нас не происходит! – грубо ответил Никитос. – Играем мы!

– Будет шторм. Глядите, чтобы вас не смыло.

Володя оттолкнул лодку от берега.

– Да? – крикнул вдогонку Санек. – А беса, значит, уже никто не боится?

Что-то такое появилось в лице Антона… Он как будто был доволен:

– Зачем его бояться? Он тут главный защитник.

– Почему защитник?

Залаял алабай.

– От бесихи защищает. Макса не упустите!

Течением лодку потянуло к озеру. По Онеге гуляли хорошие волны.

Мимо стоянки с джипом прошли молча – в лагере опять никого не было видно. Ветер сдул людей. Это добавило тревоги во взгляды и слова. Голубые таблички с названиями мысов смотрели в спины с нехорошим прищуром.

Последние метры преодолевали бегом. Макс беззвучно исчез за кустами.

На капище было пусто. Олег пропал. Пропал идол. Исчезли тряпочки с дерева. Вилки вновь были разбросаны. Разворошенный лапник, и в нем никого.

– Мишка! – звал Володя.

– Ничего себе, – Санек тревожно озирался. – Вот это да…

– Девчонки, заразы! – Никитос побежал вокруг маяка. – Игровое время, игровое время… Все эта Ушастая! – Залаял Макс. – О-па!

Сумки и пакеты посыпались на землю. К капищу племени выдры бежали с пустыми руками. Толкали друг друга, пытаясь опередить и в то же время боясь увидеть что-то совсем уже невозможное.

Камни загородки были раскиданы по площадке, шалаш накренился. Из-под травы торчали ноги Олега. Рядом стоял Макс и, вынимая душу, скулил.

– Теперь мы вовек не отмоемся, – прошептал Володя.

Игорь осторожно, очень осторожно приблизился, медленно-медленно присел на корточки, коснулся торчащей ноги. Рука дрожала.

Шалаш подпрыгнул. Олег несколько раз брыкнул, заворочался. Макс зашелся в лае.

– Слава богу, жив, – прошептал Игорь.

– А? Чего?

Олег выбирался из-под сена, разваливая шалаш и еще больше в него закапываясь. Макс кинулся помогать.

– Ты что здесь делаешь? – строго спросил Никитос. – И почему ушла Ушастая?

Олег выглядел неважно. Круглое курносое лицо было бледно и исцарапано. Волосы топорщились. Макс опрокинул Олега на траву, радостно залаял.

– Ничего, – быстро-быстро заговорил Олег, отодвигаясь от пса. – Ничего. Ничего. Тут просто удобней. И от воды подальше.

– А что вода? – спросил Володя.

– Так ведь дует.

– Я же говорила! Это они! – завизжала с пригорка Леночка. Макс бесшумной тенью скользнул наверх. Леночка испуганно ахнула.

– Что произошло с Ушастой? – тряс Олега Никитос.

– Так она сбежала. – Олег говорил тихо, болезненно щурясь на дневной свет. – Как стало темно, сначала ко мне пришла, а потом испугалась чего-то и домой захотела. Я ее до берега проводил, на лодку посадил. А что, лодка не на вашем берегу была?

– Ты здесь как оказался? Почему от нашего капища ушел? – допытывался Никитос.

– А что там такое?

Олег озадаченно тер лоб, лохматил волосы, с удивлением оглядывался.

– Вот! И не говорите больше, что это духи! – орала Леночка, перекрикивая лай Макса.

– А ну! Заткнись! Дура! – Санек побежал наверх. Взвизгнув, Леночка скрылась за деревьями. Зашуршали, осыпаясь, камешки. Санек взобрался на холм, поскользнулся, на коленях проехался вниз.

Аня коснулась камня загородки, заулыбалась, засопела. Она опять была подозрительно довольная. Словно ее конфетами перекормили. А сверху еще варенья добавили. И главное ведь – не боялась ничего! Смотрела на всех открыто. Ждала, что и ей тоже улыбнутся.

– Чего там Ушастая наплела? – спросил Никитос, отводя взгляд. Не улыбаться же ей в ответ, в самом деле!

– Что ваш фехтовальщик стал все крушить, – радостно сообщила Аня. – Машка испугалась и убежала.

– Что она врет! – рванул за обидчицей Олег, но его перехватил Володя. – Где она? А! Нету! Боится? А кто ее до берега провожал? Ушастая! Покажись!

– Если она чего испугалась, могла и сама до реки добежать. – Володя плечом оттер Олега от Алабая. – А вот лодку ей с нашего берега кто перегонял? Или она вплавь перебиралась?

– Так это я ей лодку пригнал! – надрывался Олег.

– Заячьи Уши осталась в лагере! Вы на нее не сможете наговорить! Она все рассказала! – Леночка стояла на насыпи, чувствуя себя победителем. У ее ног вертелся Макс.

– У! Кикимора! – потряс кулаком Санек и похромал к остальным. – Ведьма! Опять из-за тебя упал.

– Да идите вы! – крикнул Олег, пытаясь обойти крупного Володю. – Обманщицы!

Но на Леночку это не действовало. Она игриво помахала им пальчиками.

– А ты где был? – накинулся Олег на Мишу. – Я тебя звал-звал…

Миша появился среди парней незаметно, молча встал в сторонке. Натянул капюшон на нос, сунул руку в карман, в другой зажал посох. Где он был? Где? Он? Был? Миша помнил нечетко. Как будто что-то увело. Всю ночь он провел на берегу Черной. Сидел на камне, слушал волну, смотрел на свернувшуюся под кустом змею. Змея смотрела на него.

– Бес тут ходил, – тихо произнес он. – Это его работа. Он меня вчера увел.

Мальчишки гуськом потянулись к себе. Санек хромал. Миша шел, постоянно оглядываясь. Но в спину им ничего не бросили. Хотя могли. С них бы сталось.

Небо затянули облака, ветер нес дождь. Настроение у всех было пасмурное.

Никитос пнул устоявший заборчик капища и резко повернулся к Олегу:

– Что произошло?

– Не знаю! Я как вернулся после Ушастой, пошел к девчонкам спать. Все!

– А я говорил, говорил! – радовался Санек. – Оно само все. А еще дышит.

– Само ничего не бывает.

– Не само. Дух это, – произнес Миша. – Он здесь. Ему не нравится, что мы сюда пришли. Он нас гонит. И проклятье. Ну, то, что Ленка нажелала, – оно действует. Не зря все время капище разваливают. Они пытаются подобраться к нам и не могут. Обереги действуют, рябина там, сосна, дуб.

– Сам ты дуб! – припечатал Никитос. – Игорь! Ты хоть скажи!

– Ушел твой Игорь печенег бить, – отозвался Володя.

– Ну вот так всегда! – разозлился Никитос: – Игорь-князь, выйди вон, надоел твой перезвон.

Каркнула ворона. Ей стихи тоже не понравились.

– Да идите вы! – не выдержал молчаливого неодобрения Никитос. – Дух, дух! Прямо он так сюда пришел и давай своими руками все расшвыривать? Он же на камне нарисован. Он не может ходить.

– Может, – остановил его Миша. – Это некая сила. Она все может.

– Вот и я говорю! – встрял Санек. – Словно кто-то чужой пришел и все разбросал. Реально, все летало.

Парни в молчании смотрели на Санька. Первые секунды он пыжился от гордости, потом сдулся. Нехорошие это были взгляды.

Топот предупредил о гостях.

– Эй! – Аня тяжело дышала. – Вы тут как? Обряд проводите? Ленка подговаривает наших идти вас бить. Скоро они сюда придут. Маша плачет и говорит, что все это сделал ваш фехтовальщик. Что она в этом уверена.

– Мозги ей прочистить надо, – проворчал Олег и стал лениво себя отряхивать.

– О своих не забудь! – Аня попятилась. – Короче, игровое время началось.

– Вы же собирались замеры брать. Паспорта писать, – крикнул ей Миша.

– Это потом, – крикнула Аня. – Победим вас и пойдем делать замеры. Ленка говорит, что правда за теми, кто сильнее.

Она исчезла как-то мгновенно. То стояла, нервно переступая с ноги на ногу, а то ее уже и нет.

Макс ленивой походкой вышел из маяка, отряхнулся и обвалился на камни. Тяжело задышал, высунув язык.

– Чего это? – неуверенно пробормотал Володя. – Мы сами кого хочешь побьем.

Неубедительно он это сказал. Никто не поверил.

– Я в лагерь сбегаю, – Олег дерганно поправлял на себе куртку, вытряхивал из головы травинки. – Туда и обратно. Ага? Быстренько. Надо кое-что… Потом лодку верну. Если что – крикните.

Он уходил. Отряхивал себя и шагал прочь.

– Подожди! – позвал его Миша. Олег вздрогнул. Замер. Но не повернулся. – Что произошло?

– Ничего! Ничего!

Олег скрылся за деревьями.

– Как ныне взбирается вещий Олег отмстить неразумным хазарам… – пробормотал Никитос.

– Хек! Неприятелей много – то половцы, то хазары.

– Сейчас протосаамы подойдут, – прошептал Миша, глядя в сторону капища племени выдры.

– Оно знаете как страшно дышало, – тоже перешел на шепот Санек. – Стоит. Смотрит. И ничего не делает. Ты туда-сюда – не помогает. Оно все равно рядом. С Олежкой то же самое было.

– Врешь ты все, – поморщился Никитос. – Чего здесь бояться? Ветер подул, ты и испугался. Ветка хрустнула. Птица какая пролетела. Вы все выдумываете! Какие бесы? Вы либо играете, либо…

– Уже как-то не до игры, – пробурчал Миша. – Народ разбегается как от настоящего страха. Ты же не будешь так просто прятаться?

– Хорошо, Олег испугался. Олег спрятался. Но почему там? Он что, другого места найти не мог?

– А что, если дух в Олега вселился? – жалобно спросил Санек. – И он теперь ничего не помнит.

– Много духов вселилось в Вовку?

– Хек! – отозвался Володя. – А я чего? Я ничего! Я спал. Ну, потом спал. А до этого – да, очень страшно было.

За маяком зашумели.

– Чего это они там? – сжался Санек.

– Шаманят.

Стали слышны ритмичные прыжки по камню и одновременные вскрики. Залаял Макс.

– А на что они шаманят? – прошептал Санек.

– Чтоб у тебя икота открылась, – раздраженно буркнул Никитос. – И почесун по пятницам случался.

– Может, они какой боевой дух призывают? – Миша нервно стучал своим посохом по камню.

– А не пойти ли нам домой? – предложил Володя. – Ну их. Если им так хочется тут убиться, пускай убьются. Женщинам вообще не надо мешать. И спорить с ними тоже не стоит. Лучше уж пусть сделают как хотят, чем объяснять им, что этого не надо делать.

– Поздно, – тихо произнес Никитос.

К границе капища выдвинулась армия. У всех девчонок в руках были палки. Соня набрала в футболку шишек. Аня двумя руками держала короткие палочки. Такой если в глаз…

– Это чего? Война? – встрепенулся Санек. – Может, еще не поздно все закончить? Не будем же мы драться с девчонками! Это же наши! Чего с ними драться?

– Какие же они наши, если они экологи! – шепотом заметил Никитос.

Из подлеска вывернулась Катя. Она была по колено мокрая, словно переходила речку вброд, поэтому и задержалась.

– Уходите! – замахала она руками. – Немедленно! Я же говорила: не надо сюда приходить. Что за мальчишки! Почему вы не слушаетесь? В следующий раз никого в поездку не возьму!

Макс беззвучно метнулся меж идущими и прыгнул на Катю. Не ожидавшая такого нападения, руководительница литкружка повалилась в кусты.

– Заберите! Заберите его! – завизжала она. Никто на этот крик не шевельнулся.

Макс тут же потерял к ней интерес и с лаем помчался к выстроившимся бойцам.

– И только попробуйте нас в чем-то обвинить! – вышла вперед Леночка. Она мрачно сдвигала белесые бровки. Охряные полосы шамана на ее лице недобро горели.

– Да мы вроде… – начал Володя.

– Миша! Миша! – вскочил Санек. – Ответь!

– Бей их!

Никто не успел толком ничего сказать, как полетели шишки. Девчонки с визгом кинулись в бой. Плетеный заборчик снесли. Пригибаясь, Санек ринулся к маяку, его сбили, он покатился по камням. Володя свернулся калачиком, прикрыл голову и только вздрагивал, когда в него попадали палки.

– А ну! – распахнул руки Миша. Он пошел, переваливаясь с ноги на ногу, на нападавших как огромный медведь. Захватывал бежавших девчонок в объятия, отталкивая за границы капища.

– Разойдись! – орал Никитос, размахивая над головой посохом шамана. – Не подходи! Зашибу!

К нему и не подходили.

– Дима! – кричала Катя. – Прекрати! Дима! Вы что творите?

– Нужно очистить эту землю! – Леночка воздела руки и медленно опустила их, словно набросила на место боя невидимый покров.

– Шаев! У тебя совсем голова поехала?! Уведи их!

– Не мешай! – Дима стоял в стороне, сложив руки на груди. Пронзительным взглядом смотрел на дерущихся.

Катя споткнулась. Он успел на нее только посмотреть, а она уже растянулась на земле, растрепав косички. Между сражающимися носился Макс.

Над полем битвы раздалось протяжное:

– Ууууу!

А потом заверещало на тонкой ноте:

– Йййййй!

Затрещали кусты, закачались вековые сосны. Зарычало, засопело.

– Медведь! – пронеслось над поляной. – Мы разбудили медведя!

Поднялся неимоверный гвалт и крик. Девчонки кинулись врассыпную.

Из-за кустов шел кто-то огромный. Дрожали ветки. Трещали сучья. Сыпались листья. Сосновый ствол пронзительно скрипнул.

– Мама!

Санек выскочил из маяка и понесся вниз, к воде. Подальше от идущего нечто.

– Тикайте! – орал он. – Загрызет!

Володя хотел бежать, но под ноги ему попал пакет с продуктами, и он свалился на землю. Миша сидел, рассеянно глядя по сторонам. Никитоса не было.

– А-а-а-а! – раздалось от берега.

Девчонки с визгом скрылись за маяком. Оттуда слышались возбужденные голоса.

– Уходите! Уходите! – махала из укрытия Соня.

За деревьями заходился в лае Макс.

– Он его сейчас съест, – громко всхлипнула Аня.

Макс с визгом вылетел из густого подлеска, а следом за ним вышел Игорь. Под мышкой он нес череп.

– Уходи! Уходи! – высунулась из травы Катя. – Там медведь!

– Два медведя, – радостно сообщил Игорь. А потом подумал и добавил: – А еще бес! Это он вас разогнал. Потому что на его земле драться нельзя! Тем более женщинам.

– А-а-а-а-а! – донеслось от озера.

Заранее готовые к чему-то плохому, ребята переглянулись, но с места не сдвинулись.

Топот. Шуршание кустов. Запыхавшийся Никитос:

– Сашка утонул!

Мимо пронесся Макс.

Глава 8. Река мечей и кинжалов

Миша стоял у костра. Маяк нависал. В черноте провала пустого пуза свистел ветер. Елки скреблись о крашеные бока, тянулись к макушке. Небо заперлось на ключ тучами, грохотало замками-громами. Солнце укатило в серую хмарь как в темный карман. Как в яму.

Костер трещал и немилосердно дымил. Санек кашлял, отворачиваясь. Нанизанная на палку футболка тонула в клубах дыма. На кустах висели штаны и куртка. С них капало. Пустыми глазницами смотрел на все это большой лошадиный череп, понимающе молчал. Установленные за ним рога косили.

В небе черной точкой летал кто-то хищный. У берега рыдали чайки. Ветер свистел голой макушкой маяка.

Хрипло закаркал ворон. Чвикнула пичуга. Заморосило.

Миша упорно смотрел в небо. Хмарь. Хищник пропал.

По камням запрыгала невесть откуда прилетевшая шишка, ткнулась о ботинок Игоря. Тот не шевельнулся:

– Глупо это все. И жрать охота.

Никитос почесал пузо и тоже посмотрел на небо. Они теперь постоянно задирали головы. В какой-то момент стало понятно: зависят от погоды. От ветра, от дождя, от неба. Зависимость раздражала.

От нетерпения Никитос пару раз уронил сотовый:

– Зараза! И снова три показывает!

– Вчера или сегодня?

– Послезавтра, блин, шутник! Пока смотрю – цифры меняются. Перестаю смотреть – обратно к трем возвращается. Медленно так откручивает. А еще компас…

– У тебя есть компас, негораздок?

– Надо же знать, куда идти, чтобы от вас подальше! И прекрати меня так называть!

– Ходил один такой охотник, – хекнул Володя. Народ зашевелился. – Все один и один. И вот как-то не смог выйти из леса. Нашли его по весне обглоданным. Костлявая рука сжимала компас.

Никитос вскочил, сел, взлохматил волосы.

– Хорошо! – воскликнул он. – Есть здесь бес! Но тогда какого нам под него подставляться? Мы что – герои? Герои всегда за что-то боролись. А мы за что? Девчонкам насолить? Да пошли они!

Размахивая руками, он зашагал по тропе к реке. Мимо молчащего Игоря. Мимо разбитого капища.

– Стихоплет! – крикнул Санек, привставая на руках. – Трепло! Никитос – передоз! Никитка – кибитка!

– Заткнись, ты! – Никитос в два прыжка вернулся. За куртку рванул Санька с земли. – Ты, неудачник! Молчал бы, пока на тебя сосна не упала! Все вы тут… никчемные. Вас давно надо было утопить. Непонятно, куда бес смотрит. Хорошего шторма не хватает. Чтобы смыло здесь все к черту!

– К бесу, – поправил Миша.

– Да хоть к дьяволу! Надоели!

Голова Санька моталась от толчков.

Миша все делал очень медленно. Поднялся, размял правое плечо, похлопал себя по карманам толстовки.

– Ты чего? – заметил его движения Володя.

– Ненавижу я вас всех, – шипел Никитос. – И не пяльте на меня свои рыбьи глаза. Особенно ты, Астраханцев. Это же ты во всем виноват.

Миша замахнулся коротко, почти незаметно. От удара Никитос повалился на землю.

– Прекратите, – устало напомнила о себе Катя. Она сидела около костра, опустив голову. Ей все чертовски надоело. И даже не так, не чертовски, а бесовски.

Шоркая ботинками по камню, Никитос отползал. Порывался встать, нога оскальзывалась.

– Сиди! – приказал Миша.

– Командир нашелся! – не унимался Никитос. – Тоже мне – шаман! Да ты такой же дубина, как и остальные! С самого начала таким был! Говорили же! Брать тебя нельзя! Из Игоря получился бы шаман лучше. А теперь из-за тебя мы все здесь умрем!

– Нормальный он шаман, – вяло отозвался Санек. – И чего это ты помирать собрался? Сейчас соберемся и пойдем. Как только с Носа уйдем, все закончится. Живет же здесь тетя Яна. И ни с кем не спорит. Не надо было девчонок трогать, все бы обошлось.

Его не слушали. Он подвернул ногу и вопрос, кто и куда пойдет, решать не мог.

– Хромоног был осьминог – потерял он восемь ног! – в отчаянии выкрикнул Никитос.

– Хек! – добродушно басил Володя. – А чего получается? Санька постоянно роняют. Меня вон слегка побили. Олег с чего-то в лагерь утек. Никитос со своими стихами. Игорь постоянно где-то пропадает. А чего с тобой, Миш, ничего не случается? Может, Никитка прав? А! Астраханцев?

– Эй-эй! – напомнила о себе Катя. – Вы мне тут суд Линча[11] не устраивайте! И правда, собирайтесь домой. Хватит, наигрались.

– Действительно! – Заслушавшись, Санек опустил футболку в костер. – Я страху натерпелся, Вовка вон не спал всю ночь. Олег ушел с перепугу. И только с тобой – ничего. Говоришь, что бес уводит. Но это ведь только слова.

– С ума сошел? – Катя натянула полы куртки, словно из-за шиворота у нее кто-то хотел вылезти. – Никаких жертв. Хватит игр. Утомились здесь все… – Она глянула на небо, по нему ползли тучи. Бесконечные. Где солнце – не понять. – Надо посидеть в лагере, отдохнуть. В себя прийти. Игорь! Ты меня слышишь?

Она встревоженно оглянулась, но Игорь был на месте. Встретив Катин взгляд, помахал ей черепом.

– Забавно, – прошептал Миша.

– Они правы, – прошелестели листья.

Ему показалось, что по тропинке неспешно идет здоровая псина. Макс. Ветер рванул с новой силой, стирая алабая, оставляя после себя Аню. Но это было совсем неинтересно. Ему последнее время многое казалось. Странное это было место.

«Раньше бесцельных убийств не было. Убивали только тех, на кого указывали духи», – как эхо прозвучали Анины слова.

– Ты виноват! – выкрикнул Санек.

– Конечно ты! – поддакнул Никитос.

– Жертвы хотите? – Миша глянул из-под капюшона.

Он не боялся умереть. Он вообще ничего не боялся. Страшно было другое – то, что все против него.

– Если мы играем, то давайте доигрывать. – Санек говорил за всех. – Чего мы отсюда побежим? Глупо это. И если для продолжения игры нужна жертва, то, мне кажется, она нам уже указана свыше. Смотрите! Нас здесь не убивают, только пугают. Если бы я должен был утонуть, я бы уже сто раз это сделал.

Миша повертел посох в руках, поковырял землю, выколупливая ее до камня.

– Может, еще какой ритуал придумать? – предложил Володя. – А те, что громко орут, те сами виноваты.

– Ага! – довольно поддакнул Никитос. – Недаром Саньку все время ноги выворачивает.

– Да что я? Что? – воскликнул Санек.

– А вот то! Борзый слишком стал!

– Это ты борзый! – Санек отпрыгнул на одной ноге, взмахивая перед противником палкой с обгорелой футболкой.

– Что ты сказал? – Никитос пошел на Санька. – Повтори!

– Отвали! – Санек сдернул с куста мокрые штаны, стал их неловко натягивать. – Своими глупыми стишатами уже всех достал! Тупая бездарность! Слышать тебя невозможно. А вы все, не хотите играть – не надо! Сидите тут, пока камни под вами не разойдутся.

– Говори, говори! – Никитос приближался. Холодная улыбка делала его лицо страшным. – На смерть ты себе уже наговорил. А то – жертву ему подавай! Сейчас получишь!

Санек взял куртку, но надеть не успел. Никитос сшиб его с ног. Они покатились по земле, мутузя друг друга. И как-то сразу стали оба чумазые, неразличимые. Взлетали руки, брыкались ноги. Слышалось натужное сопение, с присвистом, с повизгиванием.

– Растащите их! – заорала Катя.

Миша получил удар по ноге и с криком отступил.

– Ну, чего вы, чего? – ходил вокруг них Володя.

– Сволочь! Сволочь! Сволочь!

Кто кого схватил за волосы и стал бить головой о землю – не разобрать.

– Змея! – взметнулся крик.

– Остановитесь! – Катя почувствовала, как ноги сами собой подгибаются, опуская ее на землю.

На ужа змеюка не тянула. Не было у твари желтых пятен. Серо-бежевая с еле заметным рисунком на голове, она покачивалась, равнодушно глядя на дерущихся.

– Чур меня, чур! – зашептал Санек, отползая.

– Не шевелись!

Змея метнулась.

– Ай!

Затрещав, костер наклонился, съехал, убавив жар.

– Больно! Больно! – вопил Никитос.

Он лежал на спине, сильно выгнувшись, стучал ногами.

– Не двигайся! – подлетел Миша.

– Перетянуть надо! – советовал Володя.

Санек пятился к кустам. Игорь бил камнем по дохлой змее и не мог остановиться. Никитос приподнялся, испуганно глядя на свою руку. Место укуса краснело. Даже как будто приобретало нехорошую синеву.

– Больно! А!

– Сделайте что-нибудь, – суетилась Катя.

– Не двигайся, – шептал Миша, как будто от громкого звука что-то могло произойти – в горах сойдет лавина или начнется цунами в Японском море. – Чем меньше движений, тем медленнее яд будет по телу распространяться. Сиди, сиди… – Он потянул из брюк ремень. – Сейчас мы это…

– Нет, нет! – извивался Никитос. Лоб его покрыл пот, губы дрожали. Глаза налились кровью. – Это все, да? Все?

– Прекрати! Никакое не «все»! – лезла под руки, всем мешая, Катя.

– Его бы домой, к врачу, – Володя перехватил выше места укуса ремнем и осторожно затянул. – Надо позвать Антона с лодкой. И яд отсосать. Нож нужен.

– Ты чего, не понял? – бился Никитос. – Он нас здесь всех убьет.

– Кто? Антон?

– Бес.

Никитос засмеялся. Нервно, с нехорошим булькающим звуком. Откинулся на спину, затих.

– Антон! – орала Катя. – Позовите Антона! Дима! Дима!

– Хорошая шутка, – бормотал Санек. – Хорошая. Говорили – жертва. Вот, жертва, – он ткнул в сторону Никитоса. – Мы можем уходить.

– Трус! – крикнул Никитос. – Трус и предатель.

– Зато живой останусь! – Санька не смущали такие слова. – Кто со мной?

– Правильно! – все кивала и кивала Катя, не в силах остановиться. – Иди в лагерь, зови Антона. Девчонки-то что, ушли уже?

– С чего вы взяли, что мы должны умереть? – Игорь нажимал на руку Никитоса, словно так мог выдавить яд. – Это же не край света. Кругом люди. Тетя Яна вон рядом. Донесем до нее. Там джип. В Каршево должен быть врач.

– Да! Нужен врач, – суетилась Катя. – Несите его. Ну, что вы стоите?

Санек с Володей глянули друг на друга.

– А потом в лагерь, – махнул рукой Санек. Он присел рядом с Никитосом. – Давай, Вовк, донесем и домой.

– Тринадцать негритят решили пообедать… – прошептал Никитос. – Теперь уже двенадцать. – Глаза его закатились.

– Поэты не умирают! – нервно шептал Санек. – Поэты уходят в вечность! А? Никит!

– Идите уже! – прошипел Игорь.

Катя наклонилась, подхватила Никитоса под голову.

– Как же глупо! Глупо! – прошептал Никитос, не открывая глаз. – Что за хрень? С чего вдруг? Мы просто поехали в поход. Это какой-то бред!

– Потерпи, – зашептала Катя. – Сейчас все пройдет.

– Я все понял! Понял! – Никитос приподнялся. После обморока выглядел он вполне бодро, словно и не кусал его никто. – Ему правда нужна жертва! Конкретная жертва. Санек не подошел – иначе он давно бы себе шею свернул. Я тоже. Ему нужен Астраханцев. Это и девчонки говорили. Убей человека – и вернешься.

– Прекрати! – Катя попыталась успокоить бьющегося на камнях Никитоса. – Чего ты несешь?

– Да! Это так!

– Мишка тут при чем?

– С самого начала! Все было решено с самого начала. Он и говорил! Он и делал! А потом девчонки пришли и сказали – и я все понял.

– Раз, два, – скомандовал Володя, и Санек с Катей одновременно встали, перехватили удобней. Пошли.

Миша отбросил от себя палку и вдруг засмеялся.

– Ты чего? – осторожно спросил Игорь.

Миша как будто впервые увидел его:

– Ты чего не ушел?

– Чего ты смеешься?

– Он прогнал их! Прогнал! – Миша снова засмеялся. – Беги за ними! Он специально сделал так, чтобы здесь никого не было.

– Тогда и ты иди.

– Не пойду!

Миша задрал голову. Из-за леса выросла гигантская черная туча. И на ее фоне маяк казался столбом белого света.

– Пойдем, не надо оставаться!

– А если это кого-то спасет? – прошептал Миша.

– Кого спасет? Ты рехнулся?

Полил дождь. Стал падать на землю разом. В тишине.

Все вокруг заполнила вода. Она сплошной стеной лилась с неба, смешиваясь и с облаками, и с озером. По крыше маяка барабанило громко, уверенно, пробовало разбить. Мир превратился в воду, одну сплошную воду. Ветер порывами толкал в грудь, гнал к берегу.

– Так, значит… – пробормотал Миша, глядя на вылизанный камень. – Выбрал, значит…

Яростно заскрипели ели. То ли завыло, то ли обиженно замяукало, то ли захохотало. Дождь стал непроницаемым. Волны били о камень, стонали, ревели.

– А чего там Катя говорила? – сам себе бормотал Миша. – Любовь сильнее судьбы? Надо было влюбиться.

С грохотом покатились камни. Отсюда капища девчонок видно не было, но камни могли быть только там. Из тех, что легко переносятся с места на место. Огромные валуны бес бы не сдвинул. А может, и сдвинул бы. Но пока он разминался. Ходил с ветром по берегу, гудел в макушках сосен. Он был недоволен.

Захохотало. Ветер выкатил на поляну их поверженного идола, покачал туда-сюда и с размаху врезал в маяк. Внутри что-то невнятно крикнули.

Миша попытался встать, но ветер обрушился, заголосил, заколотил в грудь кулаками. И стал подталкивать вниз, к камням, к рисункам, к воде.

– Геройство – глупость, – прошептал Игорь. Его качало – то ли от ветра, то ли от слабости. – Пойдем вместе.

Странно было видеть Игоря рядом. Всегда уходил, а сейчас вот стоит, сунул руки в карманы, ссутулился. У ног лежит череп.

На берегу бушевал настоящий ураган. Волны бешено колотились о камень, слизывая с него картинку беса. Трещина расходилась. Из нее шла ледяная чернота.

– Геройский герой оказался с дырой, – горько усмехнулся Миша. Никитоса сейчас рядом не хватало.

Из трещины вверх вылетел столб ночи. Она распалась, развернулась угольным цветком. Нет, не бес. Кто-то в длинной черной юбке. Распахнул огромную пасть, чтобы заглотить. Чтобы выполнить проклятье.

Вспенилась вода. Ударила беспросветности в бок. Зазвенел воздух.

От удара Миша покачнулся.

– Смотри! – Игорь держал приятеля за руку. – Он не пускает ее!

Налим бил хвостом, вызывая волну. Пенила воду выдра. Лебеди с невероятно длинными шеями тянулись вверх.

– А! Бесиха!

Черное божество неистовствовало. Оно рвалось меж выбитых на камне фигур.

– Они не справятся!

Миша сорвал с шеи бусы и метнул их в черноту.

Береза – на удачу, осина – знак горькой доли, черемуха – дерево шамана. А под конец – ель, дерево злых духов.

Бесиха дернулась. Дрогнула земля. Камень под ногами стал трескаться.

Миша отступил. Почувствовал, что падает. Прямо на петроглиф. Но удара все не было. Он продолжал лететь и лететь. Сжавшись, ожидая болезненного удара спиной. Мимо пронеслась кромка провала, от шершавых стен зарябило в глазах, стало темно. А потом он вдруг оказался стоящим на ногах. Боли не было. Он просто шел, держась за стены. Над головой стены смыкались. Где-то очень далеко тонкой полоской виднелся свет.

Бесиха, бесиха… конечно же, бесиха. Она стояла перед ним – черная, страшная. Под ногами у нее текла река Манала, бесконечный поток мечей и копий. Ударила бесиха в огненный бубен. Зазвенел воздух. Посыпались камни. Зазвенели мечи.

Миша попятился, чувствуя, что ноги его уже не слушаются, что колени подгибаются. А надо было стоять. Надо было идти. Потому что не мог он показать страх перед женским божеством.

– Не падай, – тихо произнесли за спиной.

Миша увидел Никитоса и вдруг решил, что тот умер. Умер, и теперь его дух пришел ему помочь.

– Не боись! Я жив. – Никитос показал руку, где на белой коже виднелась красная точка. – Ей нужен не я. Ты был прав, бес нас отсюда уводил, чтобы ты не достался бесихе. Иди вперед. Мы будем рядом.

Бесиха глянула в их сторону, зашипела, в груди у нее заклокотало. Изогнулась, подняла над головой бубен, стала стучать, звенеть, в глазах появился огонь.

Миша почувствовал, как ладони приятелей выскальзывают из его рук.

Бесиха ударила в бубен – и перед Игорем развернулась широкая дорога. Желтым языком она притянула к себе горизонт и упала за черту. Игорь сунул руки в карманы, ссутулился и медленно побрел по ней.

Холодом обдало Мишу с левой стороны.

Снова ударила бесиха в бубен – и перед Никитосом появились хрустальные ступеньки. Каждый его шаг вызывал тонкий звон. Никитос радостно подпрыгнул и стал взбираться по ступенькам. Губы его шевелились, как будто он читал стихотворение.

Холодом обдало Мишу с правой стороны.

Ветер загудел. Брызги полетели отовсюду.

– Она не пускает! – пытался докричаться до приятеля Игорь. – Не пускает!

Игорь с Никитосом стояли на камне. Никитос упал на беса, стукнул кулаком по камню. Ветер унес прочь его слова, волна хлестнула, окатив парней холодной водой.

– Ты от них сбежал? – спокойно спросил Игорь.

– Ага, – Никитос хитро улыбнулся. – Сказал, что приведу вас. Мы можем вернуться только втроем. Слышишь? – крикнул он в расщелину. – Пусти нас!

Завыло, застонало. Волна Онеги ударила в разлом, потекла черным потоком. Бес медленно поднялся на ноги, метнулись у его коленей налим и ящерица, загоготали гуси-лебеди. Взлетела на гребень лодка с гребцами, но слишком высокая была волна – лодка опрокинулась, зашипела потревоженная вода. Бес улыбался. Трещина делила его улыбку, но он все равно улыбался.

Очередная волна сбила парней с ног. Пальцы цеплялись за ледяной камень, но зацепиться было не за что.

Сквозь визг и ветер донесся совсем другой звук.

– Моторка! – крикнул Игорь.

– Катя звонила Антону! – Никитос протянул руку, потащил Игоря выше. Трещина притягивала взгляд. Там что-то происходило. Миша – он теперь там, он бьется один!

Чернота над головой сомкнулась, но Миша продолжал видеть.

Там-там, там-там, та-та-та-та-та – заторопился бубен.

Бес топнул, заставляя реку вздыбиться. Ножи-кинжалы повернулись против бесихи. Крутанулась она на месте, взметнулись полы длинной юбки. Миша сделал шаг вперед. Бес плюнул из себя воду. Затопил все пространство Маналы. Бубен задрожал в руках бесихи, метнулись во все стороны ножи, разрезая воду. Миша увидел, как в него вошли с десяток наконечников стрел, и опрокинулся на спину.

Над ним шел черный каменный свод, терялся в собственной черноте.

А! – шарахнулось эхо.

Тыг-дым, тыг-дым – возмущался бубен. Скрипели мачты сосен, облака сшибались, рождая гром.

Лежать было неудобно, и надо было вставать, идти к реке, но жуткий ветер прижимал к камню. И тут Миша все понял. Он даже завыл от ярости.

– Смотри! – Аня радостно прыгнула с камня на камень. Ее здесь быть не могло, но Миша все равно видел. Значит, это была очередная подсказка. – Это не бес разгневался, что увезли часть камня с бесихой. Это бесиха злилась, что ее отсюда увозят. Она самое древнее местное божество. Знаешь, такое, злое зло, самое-самое злое. Ну как Катя, если ее чем-то достать. Или Ленка. Эта так вообще злюка жуткая. Раньше ведь женщин слушались, женским божествам поклонялись. Это пока собирательством занимались. А как стали охотиться, стали появляться мужские божества. Со зверем только мужчины справлялись. Мужские божества были сильнее женских. Началась война. Сильнейшие победили. Бес стал главным. Бесиха из-за этого злилась. Чтобы она не мешала, решили ее запечатать. Так появился бес. Он защищает от бесихи. Но и в ней сила осталась. Поэтому она стала призывать к себе людей – ей ведь нужны были жертвы. И они к ней сами приходили. Туристы! Те, кто уходил, рассказывали о странном мысе. Поэтому так много людей сюда приходит. Но бес, кого успевает, защищает.

Все как-то глупо получилось. Конечно это был бес. Он хотел спасти. Гнал прочь, разрушал капище, не давал играть. Он же выгнал людей из деревни. Сломал маяк. Чтобы близко не подплывали к этому берегу.

Миша присел. Перед ним шла знакомая трещина. Он опустил в нее руку, оттуда маленьким фонтанчиком вырвалась вода. Она была ледяной. Холоднее даже, чем в самом озере. Бесиха. Она была там, под этим камнем. Она требовала жертвы. Бес охранял, но она была сильнее. В эту трещину тысячу лет лили кровь, кормили бесиху, но ей было мало. Ей и сейчас нужна была человеческая злоба. Поэтому на мысу все постоянно ссорились. Из всей группы она выбрала его, Мишу. Потому что так ее попросила Леночка. Изменить ход времени никто был не в силах. Миша был обречен. Он должен был умереть здесь, чтобы остальные могли вернуться домой. Потому что – вон она, лодка. Антон отправился их искать. Но он не может подойти к берегу, хотя там ждут Никитос с Игорем. Волна бьет о камень. А там, на том берегу реки Черной, страдает Дима. Он сидит около залитого водой костра, слушает, как звенит от дождя пустой котелок. Макс мечется по берегу и воет. У кромки воды сидит Аня. Она улыбается. Вода потоком стекает по линзам очков. Она ничего не видит. И только вой Макса доходит до нее сквозь ураган. Девчонки ворочаются, никак не могут уснуть, шепчутся, вскрикивают. Катя лежит в палатке, засунув голову в спальник. Она больше не может слышать ни воя, ни ураганного ветра, ни испуганного крика экологов в соседней палатке. Володя с Саньком сидят у себя, ждут. Пришли Игорь с Никитой, Антон нашел их у Бесова Носа. Мишу надо будет искать утром. Скорее всего, остался у маяка. Один остался. Утром придет. У Кати уже нет сил ругаться. Поэтому, когда Миша вернется, она его просто убьет, привяжет к дереву и заставит сидеть в лагере.

Миша выпрямился, накинул на голову капюшон, сунул руки в карманы. Все было так очевидно, что оставалось только тянуть время. Но не для того, чтобы найти способ спастись – как ты спасешься от божества? – а просто чтобы набрать побольше воздуха в грудь.

Бесиха топнула, заставляя подойти ближе. Миша хмыкнул, но пошел. Зарычал бес. Налим закрутился вокруг Мишиных колен, ущипнули за ноги лебеди, проплыла лодка с гребцами, нос древней струги больно ударился о лодыжку. Юркнула быстрая ящерица, нырнула в реку Маналу. Запенилась, зашипела река, изошлась кинжалами-ножами, берега поползли в разные стороны. Бесиха переступила, чтобы не утонуть в собственной реке.

Шире берега. Шире шагает бесиха.

Залопотал, задергался бес. Быстрее заплавала ящерица. Лодыжки сводит от нестерпимых ударов калевальской лодки.

Раздвинула бесиха ноги – дальше не может, сейчас упадет. Разозлилась, бросила бубен. Зазвенел бубен. Ударил ее в грудь ветер. И она повалилась в свою же реку.

Миша смотрел, как около его ног билась кинжальная река. Она накатывала волной, резала ступни – не уйти. И как назло – один. Оттащил бы кто.

Со стальным звоном река стала входить в берега. Из нее вынырнула ящерица – кожа свисает лоскутами. Бес посмотрел разноглазо – только никому не рассказывай. Меньше знают, меньше народа придет, спокойней будет. И вдруг превратился бес в кошку Шкоду. Прикрыла Шкода глаза – не расскажет, я прослежу.

Последняя волна опрокинула стругу, полетели в сторону весла. Они упали в ножи с тяжелым хрустом. Где-то хрипло вскрикнули. Крик перешел в лай.

Лаяла собака. Крупная. Лай тяжелый, надрывный. Еще было тарахтение. Назойливое, как писк комара. Волна плескалась о железный борт. Антон увозил Никитоса с Игорем.

Глава 9. Выбор беса

От урагана остался занудный моросящий дождик. Он лениво подтягивал тучу к земле, неловко подшивал, но шов рвался, размазывался сырыми нитками. Невеста Антона Наташа варила невероятно вкусный какао. После перекипевшего чая и недоваренного смородинового листа напиток казался волшебным.

«Ишь ты!» – восторгалась Наташа, подавая Саньку пятую кружку. Санек не успевал слизывать с губ бежевую пену, как под носом у него появлялась новая полоса. Антон уехал. С утра еще не проснувшиеся мальчишки слышали, как тарахтел, разогреваясь, мотор «Черной жемчужины», как стучали канаты по деревянному борту. Как с хрустом отпустил от себя тугое днище песок.

К какао полагались пряники, но напиток был такой сладкий и вкусный, что перебивать вкус не хотелось. На противоположном берегу реки стоял белый катер под белоснежным парусом. Его тоже полоскал дождь. Казалось, он сейчас промокнет окончательно и пойдет на дно.

– Вот бы сесть на него и поплыть, – вздохнул Санек, с сожалением отставляя чашку – больше ни одной капли он выпить бы не смог. – По всем этим мысам, посмотреть бы на петроглифы.

Парусник мок, за кустами прятались палатки. Завтра надо было уезжать. Наташа весело смотрела на горизонт.

– А я, наверное, не люблю дождь, – вздохнул Никитос. – Особенно когда не дома.

Он натянул на нос красный дождевик и спрыгнул с деревянного помоста в траву. На боку его плюхнулась полевая кожаная сумка. Она напомнила, что у них есть дело – сосчитать деревья, разобраться, где какая трава растет. Собрать каждую по одной травинке для гербария. Такое задание им утром дали экологи. И никто с ними не спорил. Погода была ужасная, уходить из лагеря никому не хотелось. Катя с Димой отправились на Бесов Нос за Мишей. Олег терпеливо выслушивал наставления Маши – что собирать, как считать. Говоря, она надменно поджимала губы и постоянно заправляла волосы за уши.

Аня искала Макса. Поиски привели ее к какао. И вот здесь между четвертой и пятой кружками все попытались вспомнить, как выглядел Миша. Толстовка, капюшон, нос. Все. Дальше вспоминать не пытались. Все боялись сказать лишнее. Ждали его возвращения, но сами идти на другой берег не решались.

– Как ты думаешь, кто виноват? – все же спросил Санек.

– Никто, – хмуро ответил Никитос. – Это духи так решили. Мы ничего не могли сделать.

– Значит, вы тоже сбежали!

– Нас забрал Антон. Бес нас выгнал, деваться было некуда.

– Ты же не будешь обо всем этом писать? – догнал Никитоса Олег.

– Я обещал Кате венок сонетов. Не хочется с ней спорить. Первый сонет я почти сочинил. Там будет…

– Эй! – взмахнул руками Олег. – Не буду я это слушать! И вообще лучше ничего не писать. Пускай никто про это не знает.

Никитос посмотрел на белый корабль. В окружающей серости он невольно притягивал взгляд. Больше часа как от катера вверх по тропинке ушли обитатели шхуны. Они уже миновали мыс Кладовец, оттуда рукой подать до Бесова Носа. Чуть дальше – Пери Нос. Почти на всех камнях там выдолблены лебеди с длинными шеями, пловцы в лодках, олени, стрелы. Все это оживает вечером, перед закатом, когда косые лучи солнца делают картинки хорошо видными. Вечерняя волна перестает плескаться, затихает трещина со своим вечным бормотанием, с призывом. Бес разномастно щурится на солнце и ухмыляется. Это место само зовет к себе людей. Бес к этому привык, и он готов их встретить.

Приятели углубились в лес за домом Антона. Уныло каркала ворона. Тарахтение сообщило о возвращении «Черной жемчужины». Корабль важно причалил у мостков. Из него выгрузилась дружная команда. Здесь было много деловых мужчин, принявшихся сразу перекидывать на землю рюкзаки. Первым на песок прыгнул маленький мальчик в красном дождевике.

– На тот берег я вас на лодке переправлю, сейчас подгоню ее сюда. Вон она стоит, видите? – послышался голос капитана. – Мыс по указателям найдете. На самом Бесовом Носу стоять нельзя. Отойдите дальше в лес. Там есть хорошие места.

Олег с Никитосом переглянулись.

– А может, и не напишу венок, – пожал плечами Никитос. – Совсем ничего писать не буду. А ты?

– И я тоже.

Никитос глянул на елки перед собой и поставил в тетрадке напротив слова «сосна» число «20». Спорить с девчонками после всего случившегося не хотелось. А хотелось поскорее посчитать все деревья и пойти к ближайшим петроглифам на Гажий Нос. Говорят, что там выбиты в основном лебеди. Хотелось бы посмотреть.

– Догоняйте уже! – недовольно позвал Олег.

Он обещал Маше до обеда составить паспорт. Хозяйственные девчонки готовили блинчики к ягодам, которые с утра собрал Игорь.

Санек остался сидеть на причале. Вода приятно холодила пятки. После вчерашнего Леночка с ним не разговаривала. Но он не терял надежду. Впереди был целый день, и он еще мог что-нибудь придумать.

– Эй! Там! – закричали с дальнего берега.

Санек приподнялся на руках, пытаясь высмотреть Антона. Но его не было. Лодку, что ли, подгоняет?

– Люди!

Кричавший стоял на валуне, за кустами, и с места Санька его было плохо видно.

– Эй!

Санек спрыгнул в воду и зашлепал по берегу к лодке. Она была сильно вытащена на песок, по волне болталась только корма.

– Эй!

Санек посмотрел на притихший лагерь, соображая, кого он может позвать, чтобы помогли стащить лодку на воду.

– Миша вернулся, – тихо сказали рядом с ним.

Игорь смотрел на другой берег. Ссутулившийся, руки в карманах. Санек повернулся не сразу. Какое-то мгновение он изучал довольное лицо Игоря и только потом медленно, очень медленно, оглянулся. Интересно, как у древних расценивалось предательство и бегство с поля боя? Как смертный грех?

Кричавший вышел из-за кустов. Это и правда был Миша. На нем была коричневая толстовка. Не темно-бежевая, не кирпичная, а чистого коричневого цвета. Неприятного такого. Капюшон натянут на голову, из-под него виднелся нос. Хороший такой шнобель.

Санек не шевелился. Он стоял, глядя через реку. Лодка чуть покачивалась на волне.

– Смотри! Он победил! – Санек спрыгнул с мостков, уйдя по колено в воду. – Эй! А Катя где? – закричал он, пробегая по берегу.

– Наверное, опять у маяка спал, – негромко произнес Игорь. – Там лапника много.

– А может, он и приходил ночью на берег, звал, но мы не слышали. Ураган шумел. Вы-то лодку на этом берегу оставили. Как считаешь?

Игорь не ответил. Не отрываясь, он смотрел на Мишу, и ему казалось, что это уже не Миша, а кто-то другой.

Они не находили в себе сил подойти к лодке и столкнуть ее на воду.

– Он же на нас не злится? – нервной скороговоркой спросил Санек.

– А из-за чего ему злиться?

– Ну, мы же его вроде как предали. А вдруг он там какой силой напитался и сейчас того… этого? – Санек почесал нос.

– Эй! – позвал Миша.

– А Катя-то куда делась? – волновался Санек. – Астраханцев! Катя где?

Миша спустился к воде, посмотрел на нее.

Игорь тихо охнул.

Нет, вода Мишу не держала. Он спустился по берегу, а потом поплыл, легко пересекая стремнину – после дождя течение набрало силу.

– Да ты чего?! – Санек подпрыгнул к лодке, пытаясь столкнуть ее на воду. – Чего? Мы сейчас!

Лодка не поддавалась. Миша был уже почти рядом.

– Привет! – сказал он, выходя из реки. Вода с него текла ручьями, он этого словно не замечал. Пошел дальше, к лагерю.

– Странный он какой-то, – прошептал Санек, так и не сдвинувший лодку с места.

– С бесом пообщайся, еще не таким станешь.

– Что вы там стоите! – крикнули с другого берега.

– О! Катя! – обрадовался Санек, подналег на борт, и лодка сразу сдвинулась. – Мы сейчас! Мы скоро!

Игорь смотрел вслед Мише.

– Вот и шаман вернулся, – прошептал он.

Не дождавшись Игоря, Санек повел лодку через реку Черную.

Ирина Щеглова

Мертвый город

Глава 1. Скучные каникулы

– Все, отстань, никуда я сегодня не пойду, – отмахнулась сонная Ника. Она, как была, в пижаме, взлохмаченная и неумытая, сидела за компьютером и гоняла по монитору вооруженную до зубов эльфийку. Митя, переминаясь с ноги на ногу, стоял в дверном проеме, не решаясь войти.

– Ну Ни-и-ик, – затянул Митя, – чё, мы весь день дома просидим, даа-а?

Ника знала: младший брат так и будет ныть, и не потому, что Ника так уж ему нужна, а потому, что его так же, как и сестру, заела сонная скука провинциального города. За два предыдущих дня они уже обошли весь исторический центр с новогодней елкой на площади, побывали в краеведческом музее и картинной галерее имени не всем известного художника, посмотрели спектакль в местном ТЮЗе, покатались с ледяных гор: как итог – порванные новенькие джинсы и как следствие – вынужденный шопинг в главной местной достопримечательности – торговом центре.

Вчера вечером Ника решила – все, с нее хватит! Надо отсюда уезжать! Срочно звонить родителям или бабушке, пусть придумают что-нибудь, главное, чтоб это счастливое времяпрепровождение закончилось! Родственники, конечно, люди хорошие, радушные, и все такое, но если Ника будет столько «кушать», и так «развлекаться», то после зимних каникул можно в школу не возвращаться. Все равно никто ее не узнает – в том смысле, что знать не захочет. И джинсы жалко!

– Ну Ни-и-и-ка-а-а! – не отставал брат, – Андрей зовет в цирк…

Ника от возмущения подпрыгнула на стуле:

– Нет!

– Почему?

– Без меня, – отрезала она, напустив на себя максимальную суровость. Младший брат прекрасно знал, как она ненавидит всякие цирки-зоопарки. Он знал, как переживает Ника из-за каждого встреченного бездомного котенка или щенка. Два года назад погибла под колесами любимая собака Ники – колли Грета. Митька помнил ее, и помнил, как сестра страдала. И в обычное время никогда не позволял себе подобного занудства. Обычно, но не сейчас и не здесь.

Здесь и сейчас Митя был не дома, его друзья, его комната, его игрушки было далеко, и все, что ему оставалось, – доставать сестру до тех пор, пока она окончательно не выйдет из себя. Митя прекрасно понимал, что ей, как и ему, деваться некуда, стало быть, она разозлится, но драться не будет – в гостях все-таки.

Митька скучал, оттого и приставал к сестре, ныл и занудствовал. Хотя ему уже 9 лет – здоровый парень! Далеко не ребенок. Правда, он до сих пор любил свои детские игрушки: железную дорогу и солдатиков, у него был уникальный набор, там все маленькое, но почти как настоящее: амуниция, оружие, техника. Уникальный набор. Другой бы мальчишка половину сломал, другую – растерял, но не Митька: он очень дорожил своими солдатиками. Он мог часами возиться с крошечным войском, отдавая приказы, имитируя звуки взрывов и крики наступающей пехоты. Дома он бы нашел чем заняться.

И Ника не хуже брата осознавала свое и его положение – пленников в изгнании. Утрированно, конечно, но как еще можно назвать зимние каникулы в заштатном провинциальном городе, куда вас силком отправили родители исключительно из соображений укрепления семейных связей?

Пусть бы родственники сами приехали и укреплялись, как в прошлом году. Так нет! Теперь им приспичило заполучить к себе племянников. Ну хорошо, дня три можно и погостить, но не все же каникулы!

– Ник, ты чё? – голос Андрея заставил ее вздрогнуть и включиться в действительность. Она резко повернула голову, теперь в дверном проеме маячили двое: мелкий Митя и долговязый Андрюша, двоюродный, стало быть, братец.

Так-так, наябедничал Митька!

– В смысле? – переспросила Ника, сделав вид, что не понимает.

– В смысле, чё, в цирк не хочешь? – вопросом на вопрос ответил Андрей.

Ника натянула на лицо вежливую гримасу и произнесла скороговоркой:

– Нет, Андрюша, спасибо, мне так жаль, но я не смогу. – Здесь бы хорошо поставить смайлик, и Ника улыбнулась, почти естественно.

По лицу Андрея стало сразу заметно, как он огорчился. А беспардонный Митька тут же раскрыл ее карты, доложив громким шепотом:

– Она вредничает!

Ника взглянула на него угрожающе, брат быстро спрятался за Андрея, Ника была вынуждена снова улыбнуться – она же воспитанная девушка, а воспитанные девушки в гостях всегда улыбаются, «как идиотки…» – мысленно добавила она.

Андрей все еще маячил в дверях, видимо, Митька не давал ему покоя и тыкал в спину кулачком. Ника терпеливо ждала, когда же он наконец закроет дверь с той стороны. Не дождалась.

– Если не хочешь в цирк, то можно еще куда-нибудь сходить, – не очень уверенно произнес Андрей…

«Хм, разве что на какое-нибудь чудо? Театр вампиров, например? Дом с привидениями? На худой конец музей восковых фигур? Что, нет? Жаль, а я так надеялась…» – подумала она.

Да, непонятливый он какой-то. Ника шумно вздохнула, всем своим видом показывая бесперспективность дальнейших уговоров. Возможно, надо было промолчать, пожать плечами, отвернуться, уставиться в монитор… Но вместо этого она спросила обреченно:

– Что у вас тут хорошего? – это даже не вопрос был, а констатация факта, но Андрей уцепился за него, как утопающий за соломинку.

– Ботанический сад! – с воодушевлением выкрикнул он.

Ника сразу представила себе заснеженный пустырь с тремя унылыми елками и редкими кустиками по периметру. Поморщилась:

– Андрюш, что я, в ботанических садах не была? – осторожно переспросила она. – Поверь, была, и не раз. Очень не хочу тебя разочаровывать, просто еще раз повторю: я не в настроении сегодня, почему бы вам с Митей, – тут ее голос наполнился грозовыми нотками, – почему бы вам не погулять вдвоем по ботаническому саду, если уж там так хорошо, а также не посетить цирк, зоопарк, кинотеатр и прочие достопримечательности.

– У нас нет зоопарка, – перебил ее Андрей, – зато у нас есть театры!

– Это замечательно! – подхватила Ника. – Терпеть не могу зверей в клетках! – Она вскочила со стула, в три прыжка пересекла комнату и мягко, но настойчиво попыталась вытолкать Андрея. Он отступил, но неугомонный Митька поднажал сзади, и Андрей опять качнулся вперед, чуть не стукнувшись лбами с Никой.

– Ника влюбилась, у нее жених, – наябедничал Митька, – она страдает в разлуке, как принцесса в башне с драконом, да, Ник?

Вот пакостник! Ника задохнулась от возмущения:

– Что ты плетешь!

– Да-да, я знаю, знаю! – Митька запрыгал от удовольствия. – Ты с ним целовалась, а теперь он тебе эсэмэски не пишет!

У Ники чуть слезы не брызнули: братец попал в самую точку, грубо прошелся по самому больному, сокровенному! Ника даже подругам об этом не говорила! Скрывала от всех. Целый год она любила старшеклассника Рому Самойлова. Его многие любили, популярный парень, красивый до жути, взглядом обжигает. Стоило Роме поздороваться с какой-нибудь девчонкой, переброситься парой фраз, да просто кивнуть или улыбнуться, как счастливица после оказанного ей внимания на весь день выпадала из реальности, что называется – теряла волю, озарялась блуждающей наиглупейшей улыбкой, ее сознание рассеивалось – в общем, жалкое зрелище, что и говорить… Ника и сама за собой неоднократно это замечала и злилась на себя, и пыталась бороться, «брать себя в руки», правда получалось не очень. Она и не надеялась на взаимность, как вдруг этой осенью на школьной вечеринке он пригласил ее танцевать.

Она плохо запомнила ту вечеринку, плыла в блаженном полузабытьи, вдыхая запах его пуловера, она до сих пор помнила, как мягкие ворсинки шерсти щекотали ее щеку…

А потом все закончилось.

В смысле – закончился танец. Ника снова очутилась среди своих одноклассниц, посматривающих на нее кто с завистью, кто с удивлением. А Рома исчез в толпе, точнее, не исчез, потому что Ника высматривала его, видела, как он танцевал с другими, начисто забыв о ней, одиноко подпиравшей стену.

Так что ничего такого не было. Если бы Митька знал, что выдал Никино желаемое за действительное, он не стал бы болтать. Вот ведь паршивец, неужели прочитал дневник!

– Ну извини, – ворвался в ее мысли голос Андрея.

– Что?! – выкрикнула она, сил сдерживаться не осталось. Слезы обиды душили ее. Почему мальчишки такие жестокие? Митька – родной брат, казалось бы, должен всегда защищать сестру, оберегать, жалеть, помогать. Ну и что, что младший – не младенец же, в школу ходит, чуть что – сразу к Нике бежит: и с уроками, и если родители наказали, и со всякими своими проблемами. Но иногда он бывает просто невыносим!

– Я в смысле, типа, ну, не знал, что у тебя проблемы с парнем и все такое… – промямлил Андрей.

– Нет у меня никакого парня, ясно?! – выкрикнула Ника. – А тебя, дорогой братец, я еще научу, как чужие дневники читать! – прошипела она прямо в испуганное Митькино лицо.

Братья невольно отступили, и Нике удалось захлопнуть дверь.

– Я не читал! – донеслось до нее.

Нахмуренная Ника вернулась к компьютеру и, надев наушники, погрузилась в Ocean Born группы Nightwish. Песни из этого альбома очень точно соответствовали ее сегодняшнему настроению, казалось, с их исполнительницей Тарьей Турунен Ника дышит в унисон.

Глава 2. Городская легенда

Братья отстали. И Ника, предоставленная сама себе, почти бездумно бродила в просторах Интернета, рассматривая картинки, где прелестные девушки изнемогали в объятиях белокрылых красавцев-ангелов и не менее прекрасных, но бледных и брутальных вампиров. И белые и темные выглядели одинаково романтично, их глаза, сам их облик буквально источали любовь и нежность. Невольно она представляла Рому и себя, и даже находила похожие картинки. Увлеклась, несколько картинок разместила у себя «ВКонтакте».

Решила проверить ленту новостей и внезапно увидела себя на нескольких снимках. Оказывается, Андрей опубликовал. Снимки случайные: вот она в автобусе, темный профиль на фоне окна, вот они с Митькой бегут, взявшись за руки, а еще одна на горке, дурацкая, Ника с санок упала в сугроб и валялась вся в снегу. А вот еще одна – черно-белая почему-то… Ника присмотрелась внимательнее – пустая остановка, что написано на табличке – не разобрать. А на самом краю снимка смазанное пятно, вроде бы машина проехала или нет, скорее всего автобус только что отошел от остановки, забрав пассажиров. Странно. Что бы это значило? Похоже на очень старую фотографию, но зачем Андрей опубликовал ее?

Под снимком имелась не менее странная надпись – «Мертвый город». Час от часу не легче! Почему мертвый? Какой еще Мертвый город? Нет там ничего, только пустая остановка и смазанное пятно. Снимок и подпись вызывали ощутимое беспокойство, любопытство, смешанное с предвкушением. Чутье убеждало: Ника, там страшная тайна! Из наушников лился чудный голос певицы, сладко замирало сердце, виделись черные кожаные доспехи, летящие волосы, меч с серебряной рукоятью, крылатые ангелы и темные демоны над головой… Ника внимательно изучила страницу Андрея и наткнулась на ссылку gorodckie-legendy.

Нажала не раздумывая, и первое, что увидела, – та самая фотография. А дальше другие, тоже черно-белые, неясные, словно в расфокусе – вроде бы очертания домов, темные тени, черные зеркала, не отражающие свет, лишь смутные образы, пугающие, неопределенные, завораживающие.

«Никогда не ходите в Мертвый город. Не ищите, даже не думайте о нем! Оттуда нет возврата, там обитают все ваши самые жуткие кошмары. Не верите? Имейте в виду, все самое страшное, что вы когда-либо видели в своих снах, лишь отголоски настоящего ужаса, гнездящегося в лабиринтах Мертвого города.

Вы думаете, что ищете Мертвый город? На самом деле Мертвый город ищет вас. Он подстерегает на безымянной автобусной остановке, в пустом автобусе, в машинах без номеров, в темных провалах подъездов пустых домов.

Он всегда рядом, за вашей спиной, стоит чуть быстрее оглянуться – и вы заметите его тень, бегущую за вашей…»

Холодок пробежал по спине. Ника поежилась. Фу, пугалка какая-то – подумала и быстро закрыла страницу.

– Детские сказки, – громко произнесла она и не услышала себя. Сняла наушники.

Она кое-что знала о мертвых городах, их еще называют городами-призраками, покинутых людьми из-за какой-нибудь техногенной или природной катастрофы, как, например, Чернобыль или Припять. Там радиация, люди жить не могут.

Но есть и другие, таинственные, как Вароша на острове Кипр. Он был когда-то самым знаменитым средиземноморским курортом, но во время военного конфликта оттуда ушли все жители, причем им не дали ни возможности, ни времени на сборы, заставили покинуть родные дома в одночасье. Говорят, там жутко. Шикарные отели и жилые дома зияют пустыми глазницами окон, в витринах магазинов стоят манекены, одетые по моде сорокалетней давности, – единственные жители покинутого города, где-то остались развешанное белье, неубранные постели, обед на столе, домашние тапочки, все еще ждущие своего хозяина. Говорят, там нет никого живого – ни одичавших кошек, ни крыс – вечных обитателей всех городов.

Город обнесен колючей проволокой, его охраняют от мародеров и любопытных искателей приключений, но, наверно, находятся такие, кто не боится охраны, те, кто, несмотря ни на что, идет в запретную зону, как сталкеры в поисках места, где исполняются все желания…

В дверь постучали.

– Ник, ну открой, правда! – вопил Митька. – Я больше не буду, мы тебе чай принесли, твой любимый, травяной.

Ника метнулась к двери, открыла, увидела Андрея с подносом, довольного Митьку.

– Не злись, – попросил брат.

Ника кивком поблагодарила Андрея, взяла чашку с подноса.

– Я не злюсь, – пробормотала она. – Андрюш, а что это за тема такая с Мертвым городом, а? Ты извини, я у тебя «ВКонтакте» нашла…

– А, это… – неопределенно протянул Андрей и пожал плечами, – это так… местные легенды.

– Типа, страшилки детские? – уточнила Ника.

Митька крутился рядом и тоже очень интересовался страшилками. Он сразу же начал рассказывать все ужастики, которые ему довелось увидеть, услышать или прочитать, но его не слушали.

– Нет, не страшилки, – Андрей помялся. – У нас тут рассказывают, будто есть такое место, Мертвый город, туда можно попасть – оттуда пути нет. И там все не так, как у нас. Одним словом, болтают разное, но очевидцев нет, как ты понимаешь, а люди время от времени пропадают, и вроде некоторых видели последний раз, как они садились в пустые автобусы или машины без номеров…

– Я видела снимки, – перебила Ника, – значит, кто-то все же вернулся?

Андрей развел руками.

– Больше похоже на портал в параллельный мир, – забормотала Ника, – но если есть вход, значит, и выход имеется. Жаль, мало информации.

– Круто! – внезапно завопил Митька. – Давайте найдем этот портал и проверим!

– Можно попробовать, конечно, – Андрей неопределенно улыбнулся, он не слишком верил в разные легенды. – Мы иногда девчонок так пугаем, – признался он, – рассказываем страшные истории, потом ведем на остановку, главное, чтоб там только один автобус останавливался, – хорошо срабатывает поздним вечером или в плохую погоду: таинственности больше.

Ника разочарованно вздохнула и отставила чашку с чаем.

– Я так и думала, что это тупая разводка, – обиделась она. Образ таинственного и прекрасного города потускнел и развеялся. – Вы сами все это выдумали, да?

– Нет, всякие слухи еще до нас ходили, – ответил Андрей, – мы просто допридумали потом, – и он обезоруживающе улыбнулся.

– Все, свободны, – Ника махнула рукой, показывая на выход. – Фотки тоже ваших рук дело?

Андрей отрицательно помотал головой:

– Фотки не наши – архивные, из музея.

Ника взглянула на Андрея с интересом:

– Вот как? И откуда же у тебя музейные фотки?

Андрея помялся и неохотно ответил:

– Ну, это так… при музее есть клуб краеведческий, я уже три года туда хожу. У нас вообще много чего интересного, ты не думай: вот в тридцати километрах от города археологи работают, международная группа, мы им помогаем на раскопках, путешествуем, на байдарках сплавляемся, у нас тут знаешь какие реки…

– Так ты археологией увлекаешься? – перебила Ника.

В ее голосе как будто прозвучала насмешка.

– Ну, типа того, – Андрей сник.

– Ладно, хорошо, допустим, – торопливо заговорила Ника, – раскопки, археология… какое это имеет отношение к снимкам?

– Иногда мы работаем в архиве, помогаем там все сортировать. Ищем что-нибудь интересное.

– Так, прекрасно, – нетерпеливо оборвала его Ника. – Вот ты нашел эти снимки – что, на них были какие-то подписи? Что-нибудь?

– Они вроде нашему краеведу принадлежали, он их и в музей передал вместе с другими документами. Кстати, это он организовал кружок при музее. Там такая история темная, краевед этот чокнутый повернутый был на всяких артефактах, все искал чего-то и приставал ко всем со своими догадками, предположениями и находками, – объяснил Андрей.

– В каком смысле – чокнутый? – уточнила Ника, хотя и знала, что не получит определенного ответа на свой вопрос, потому что многих считали чокнутыми, а они оказались гениями.

– О нем почти забыли уже, – ответил Андрей, – с тех пор как он пропал, лет двадцать прошло.

– Пропал?! – хором воскликнули Ника и Митя.

– Ну да, пропал, люди, бывает, пропадают, потом находятся или не находятся. Он же постоянно где-то бродил – то один, то с такими же повернутыми. Мало ли, что могло случиться, мог заблудиться в лесу, замерзнуть, в болоте утонуть…

– Брр! – Митьке не понравилось.

– А мог уйти в Мертвый город, – задумчиво произнесла Ника. – Ты хоть раз видел ту остановку? – она пристально посмотрела Андрею прямо в глаза.

Брат пожал плечами и отвел взгляд:

– Не знаю… может, и видел когда… Кто знает? Нет же никого, кто бы подсказал: вот видишь – это та самая остановка, посиди тут, подожди немного – и за тобой приедет пустой автобус.

Митька натужно захохотал, специально, потому что испугался – он всегда так делает, когда боится.

Ника почувствовала, как внутри ее начало потихоньку разрастаться эдакое щекочущее беспокойство. Подспудно зреющее желание приключений, пусть даже опасных, хотя особой опасности она и не видела – ведь нет ничего опасного в том, чтоб просто побродить по городу в поисках таинственной остановки. Никто не заставит Нику сесть в подозрительный автобус, и уж тем более в чужую машину; она взрослая девушка, прекрасно осведомленная о том, какие последствия могут быть у подобного шага. Но понаблюдать со стороны, проникнуться духом тайны! Почему нет?

– Знаете что, – Ника решительно встала со стула, – а давайте найдем эту остановку!

Глава 3. Поиски

Мальчишки встретили ее решимость без особого воодушевления. Митьке по-прежнему хотелось в цирк, Андрею, судя по всему, совсем не улыбалось проделывать порядком надоевший фокус.

– Ну… я могу показать тебе остановку, которую мы девчонкам показывали, – предложил он.

Митька мгновенно вклинился:

– Посмотрим – и пойдем в цирк, да? Да?!

Ника нахмурилась:

– Я не совсем это имела в виду, – но заметив, как вытянулись лица ее братьев, махнула рукой. – Ладно, покажи свою остановку.

Андрей и Митька исчезли. Пока Ника одевалась, она думала о том, что лучше всего осмотреться на месте, а там видно будет. Возможно, она продолжит поиски в одиночестве, чтоб братья не крутились под ногами. Таинственные места требуют к себе особенного отношения, чудо не совершается прилюдно, волшебство сугубо интимный процесс, тут требуется не только и не столько знание, сколько искренняя вера, желание соприкосновения с невероятным. Как там было написано: не вы ищете чудо, но чудо ищет вас… Или нет, не так, в комментарии говорилось о Мертвом городе, в том смысле, что не ты ищешь его, а он ищет тебя… Но ведь это одно и то же?

Ника поняла, что совершенно запуталась в собственных мыслях.

Остановка разочаровала. Самая обычная, промежуточная, из тех, что расположены на второстепенных улицах, по которым ползут очень медленные автобусы, поджимающие бока, чтоб пропустить юркую легковушку, тормозящие у каждого столба, медленно раздвигающие двери, чтоб впустить или выпустить старушку с сумкой-тележкой, мамочку с коляской или сосредоточенного школьника, отягощенного безразмерным ранцем. Спальный район – он везде спальный район.

Оценив остановку, Ника сразу же заявила – нет. Может быть, поздним вечером или в середине дня, когда на улицах меньше всего людей, да и то не похожа, таинственности в ней ни на грош.

Она почему-то четко представляла себе правильную потустороннюю остановку – ей виделась то ли промышленная зона с серым бетонным забором, то ли пригород с унылыми домишками, пустая дорога – и эта самая заброшенная остановка, без опознавательных знаков, расписания движения и прочих признаков жизни.

Ника так отчетливо представила картинку, как будто видела ее раньше. Но когда? И где?

Братья наперебой что-то ей объясняли, убеждали, смеялись, опять требовали чего-то. Она шла между ними, кивала невпопад – и думала, думала…

Ответ пришел неожиданно, как будто что-то щелкнуло в памяти и…

– Вспомнила! – воскликнула она торжествующе.

Братья резко остановились и уставились на нее абсолютно непонимающими глазами.

– Вспомнила! – повторила она. – Я видела ее, когда мы летом ездили на вашу дачу.

– Кого? – переспросил удивленный Андрей.

– Да остановку же! – Ника досадливо поморщилась. – Почти перед самым выездом из города, там еще с одной стороны какие-то предприятия, а с другой – частные дома. Я еще у твоего отца спросила, что за остановка, а он ответил, что здесь все под снос и остановки нет, отменили. Понимаешь, образовалась брешь, и в нее проник Мертвый город.

– Ты сейчас серьезно? – уточнил Андрей.

– Уж куда серьезней! – с вызовом ответила Ника. – Сам же предложил, так почему бы не проверить?

– Я?! – Андрей раскрыл рот то ли от удивления, то ли от возмущения.

– Не я же! – Ника демонстративно повернулась к нему спиной. – Между прочим, я никого не уговариваю, – сказала она, ни к кому не обращаясь, – просто скажи, как туда добраться, я сама проверю.

– Ника, ты чё такая вредина? – завопил Митька. – И никуда ты одна не поедешь, тебе родители запретили!

– Не ссорься с сестрой, – попросил Андрей, – никто ее одну не отпустит, мы сейчас все вместе по-быстрому смотаемся туда, глянем, как и что, и вернемся.

– А в цирк? – канючил Митька.

– И в цирк пойдем, – Андрей похлопал себя по затылку, как будто отряхивался.

Митька засмеялся:

– Ты похож на собаку!

Ника тоже невольно улыбнулась. Андрей действительно временами был похож на такого добродушного крупного пса. Ника отогнала от себя мысль о собаках, потому что стоило ей подумать о них, как сразу же вспоминалась ее погибшая любимица.

Наверно, надо было пошутить и вернуться домой, но не позволила гордость. Ника привыкла доводить все свои дела до конца и не отказываться от принятых решений.

Ехать пришлось через весь город. Сначала до центра, там пересели на маршрутку и довольно скоро добрались до конечной, где на кольце разворачивались троллейбусы.

– На дачу в ту сторону, – показал Андрей. – Идите за мной.

Но Ника все еще не узнавала места.

Они перешли дорогу и зашагали вдоль шоссе, чем дальше шли, тем беспокойнее становилось у нее на душе. Сомнений почти не оставалось – остановка где-то рядом.

Зимнее колючее солнце, всего минуту назад слепившее глаза, заволокло серой дымкой, по шоссе побежала поземка, порыв ветра швырнул в лицо Нике пригоршню грязного снега. Она ойкнула, закрылась варежкой.

– Кажется, пурга начинается, – крикнул Андрей.

– Я хочу домой, – заявил Митька и остановился.

Они повернулись спиной к ветру.

– Чё мы, правда, как дураки шатаемся по холоду, – сказал Андрей, – давайте вернемся, в кафешке пересидим.

Ника уже готова была согласиться, но, повернув голову, увидела на той стороне пустую остановку, даже не остановку, а то, что от нее осталось, – голый скелет.

– Там, – она ткнула пальцем, – вон она!

Братья одновременно повернули головы.

– Похоже, – произнес Андрей.

– Да ну ее! – маленький Митька чуть не плакал, снег запорошил ему глаза, на варежках выросли сосульки. Он замерз.

Нике стало стыдно и в то же время неудержимо потянуло на ту сторону.

– Вы идите, я на минутку: взгляну – и все, сразу вернусь, – пообещала она.

Глава 4. Неизвестный маршрут

Злой ветер стегал снегом, как плеткой, Ника неосторожно перебежала шоссе, даже не взглянув по сторонам, почти посередине она поскользнулась на замерзшей луже, едва удержалась на ногах, мельком взглянула вниз и увидела абсолютно черную, ничего не отражающую поверхность. «Зеркало без дна», – молниеносно пронеслось в голове.

О, если бы ее сейчас видела мама!

Но о маме и правилах дорожного движения не думалось. «Я всего-то хочу посмотреть на заброшенную остановку, – сама перед собой оправдывалась запорошенная снегом Ника. – Обратно перейду по пешеходному переходу», – тут же пообещала она, хотя не имела представления о том, где находится ближайший переход.

Остановка при ближайшем рассмотрении не произвела никакого впечатления. Не было в ней ничего таинственного, зловещего, волшебного – одним словом, ничего в ней не было: несколько ржавых металлических стоек без козырька да остатки скамейки, вот и все. Просто заброшенная остановка на пустыре.

Ника разочарованно оглянулась на шоссе, подумав, что братья все-таки пошли за ней, но не увидела их. На той стороне дороги тоже было пусто. Значит, все-таки отправились греться в кафе… Да, но не могли же они исчезнуть так быстро. Даже если побежали бегом. Противоположная сторона улицы прекрасно просматривалась, ветер стих, теперь поземка белыми юркими змейками скользила по мерзлому асфальту, среди небесного облачного марева проступил желтый круг солнца, замерли резко очерченные силуэты деревьев, фасады домов выглядели как плоские декорации, театральный задник, расписанный неизвестным художником.

Никого.

Ника почувствовала, как внутри у нее похолодело и как будто образовалась маленькая лакуна, в нее, как в воронку, вмиг затянуло всё, что было в Нике, остались только ребра, заполненные пустотой. Она перестала слышать свое сердце, запаниковала, схватила ртом воздух и не смогла вдохнуть, потому что легких тоже не было.

Ника стремглав бросилась бежать, пересекла шоссе, понеслась по улице, как ей казалось – в направлении конечной остановки, круга, где разворачивались троллейбусы и где, по ее предположению, должны были находиться братья.

Она бежала и бежала, пока наконец совсем не выбилась из сил. Но ничего не изменилось – по-прежнему слепые окна домов-декораций смотрели на ту сторону, где маячила заброшенная остановка среди пустыря.

Где же круг?!

Ника побрела медленно, постепенно ускоряя шаг, она не замечала, как слезы залили ее щеки и замерзли ледяными дорожками.

Она забыла о времени, потому что время исчезло или остановилось. Она не слышала звука своих шагов, не видела облачков пара от дыхания. Она ничего не понимала и не чувствовала, зияющая пустота постепенно заполнилась ужасом.

Ника перестала осознавать себя. Еще немного – и она бы сошла с ума, достигла точки невозврата и погибла. Так она думала… Возможно, именно эти обрывочные мысли спасли ее от безумия.

Когда ее отчаяние, казалось, достигло предела, что-то изменилось.

Она услышала!

Звук донесся со стороны шоссе, сначала едва уловимый, но и этого было достаточно. Ника ухватилась за едва различимое тарахтение, как утопающий за соломинку. Звук постепенно усилился, и вскоре она могла с уверенностью сказать, что слышит работающий двигатель.

По шоссе ехала машина, определенно!

Ника сорвалась с места и побежала навстречу звуку. Она кричала и размахивала руками, готовая броситься под колеса тому, что увидела.

Скрежеща и постанывая, натужно гудя двигателем, на нее медленно надвигался древний автобус.

Ника остановилась, с ее губ сорвалось последнее «Стойте!..», руки безвольно опустились. Перекошенный, с распухшими боками, автобус со стоном затормозил прямо перед ней, покачнулся пару раз, словно раздумывая, и со скрежетом распахнул передние двери. Ника не пошевелилась: немигающими от ужаса глазами она смотрела на пустое водительское сиденье…

Створки дверей, словно раздумывая, медленно соединились. Автобус натужно потянулся вперед, крякнул, сдал назад и наконец стронулся, поехал.

Ника завороженно подняла голову, мимо нее поплыли мутные автобусные окна, и вдруг за стеклом мелькнуло знакомое лицо, размытое, с расплющенным носом и расширенными от ужаса глазами.

– Митька!

Ее младший брат уплывал прочь вместе с жутким автобусом без водителя.

– Митька! – Ника сорвалась с места и побежала рядом с автобусом, колотя кулаком по стылому борту.

Монстр взревел, наподдал и оторвался от Ники. Она бежала и кричала, захлебываясь слезами, но ревущее механическое чудовище, поглотившее брата, удалялось все дальше и дальше.

Вдруг ноги ее предательски заскользили, она со всего маху шлепнулась об остекленевший асфальт, проехалась на животе по той самой черной луже и замерла, распластанная, оглушенная болью.

Глава 5. Исчезновение Митьки

– Ника, ты цела? – услышала она знакомый голос.

Зашипев от боли, Ника попыталась подняться. Андрей подхватил ее под мышки и поставил на ноги.

Ника охнула, колени подогнулись.

Но она уже пришла в себя, вцепилась мертвой хваткой в запястья брата:

– Андрей, как я здесь… Как мы здесь оказались? – Осмотревшись, она поняла, что стоит чуть ли не посреди шоссе. Андрей потянул ее на обочину.

– Неслабо тебя приложило, – посочувствовал он.

Ника встряхнула головой, пытаясь сосредоточиться: показалось? Побежала через дорогу к остановке, поскользнулась, упала и… значит, ничего не было, ни Мертвого города, ни автобуса, ни…

– Андрей, а где Митька? – спросила она, оглядываясь.

Андрей тоже оглянулся, нахмурился.

– Он за тобой рванул, только что был здесь. – Он растерянно пожал плечами.

– Что это значит? – Ника, прихрамывая, заковыляла к злополучной остановке. Хотя прекрасно видела – там никого не было. – Куда он мог подеваться? – одними губами произнесла она и почувствовала, как пережитой ужас возвращается – Митькино лицо сквозь тусклое стекло автобусного окна. – Этого не может быть! – прошептала она, – Митька действительно сел в тот самый проклятый автобус!

– В какой автобус? – переспросил побледневший Андрей, страх передался и ему.

– Нет-нет, – перебила его Ника, – этого не может быть, нет никакого пустого автобуса, Мертвого города и прочего бреда, я просто ударилась головой. Сейчас я наберу Митьку, – она выхватила телефон. – Черт, сети нет! – выругалась вполголоса. – Ты тоже набирай, – велела она Андрею, – и знаешь, давай разделимся, ты пойдешь в ту сторону, а я – в эту. Он не мог далеко убежать. Скорее всего, просто прячется от нас, чтоб напугать. Найду – выдеру! – пригрозила она в сердцах, неизвестно к кому обращаясь.

Андрей стоял и смотрел на нее, не двигаясь с места.

– Ты чего? – спросила Ника: от его взгляда становилось как-то не по себе. – Эй, – она робко прикоснулась к его руке.

– Ника, – чуть слышно произнес он, – Ника, я не узнаю этого места.

– В каком смысле? – тоже едва слышно переспросила она.

– Я не знаю, где мы, – жалобно ответил Андрей.

Ника вздрогнула и уставилась на брата. Это у него шуточки такие? Очень не вовремя. Она поморщилась досадливо и предложила:

– Андрей, давай потом, ладно?

На лице брата не дрогнул ни один мускул. Он смотрел почти не мигая, молча. «Не врет!» – вдруг осознала Ника, только что пережитый ужас вернулся и накрыл ее. Она зажмурилась и, не в силах сопротивляться, закричала что есть силы, стараясь заглушить набатом звучащее в голове: «Мертвый город! Мертвый город!»

Очнулась от сильного толчка, едва удержалась на ногах, захлебнулась криком, открыла глаза. Андрей тряс ее за плечи и орал в самое ухо: «Очнись!»

– Мы в Мертвом городе – всхлипывая и дрожа, произнесла она.

– Ты бредишь, – не поверил Андрей.

– Хотелось бы надеяться, – зубы стучали, ее лихорадило, – очень бы хотелось лежать сейчас в обычной больнице, без сознания, пусть даже в реанимации. А потом бы меня вылечили, и мы бы с Митькой вернулись домой.

Ника с тоской оглянулась, они с Андреем по-прежнему стояли посреди шоссе, на гладкой остекленелой поверхности, на застывшем на веки вечные черном льду. Ветер гнал сухую поземку, и – никого, полное безлюдье. Застывшие деревья у обочины, слепые фасады домов и огромный пустырь…

Глава 6. Прозрение

– Не паникуй, это не Мертвый город, – сказал Андрей: получилось у него не то что бы очень убедительно, но все-таки.

Ника вцепилась в рукав его куртки:

– Тогда где мы? Как ты все это объяснишь?

– Я не знаю, – признался брат, – но ведь мы не садились в автобус, помнишь? Чтобы попасть в Мертвый город, надо сесть в пустой автобус на пустой остановке, во всяком случае, так говорит легенда. Остановка все еще на той стороне шоссе, видишь? Вон она.

– Значит? – перебила его Ника.

– Значит, мы можем вернуться в свой мир, если сделаем несколько шагов назад, постараемся пройти по нашим же следам.

– Да? – Дышалось тяжело, наверно, от страха сводило горло, – и где они наши следы, ты их видишь? – переспросила Ника.

– Нет, но попробовать-то можно.

– Ладно, только ты первый, и знаешь что, держи меня за руку, я не очень-то отчетливо воспринимаю действительность, у меня, кажется, сотрясение мозга, об асфальт ударилась, – пролепетала Ника, не отпуская рукав куртки брата.

Он глубоко вдохнул, как перед нырянием:

– Хорошо… так, не торопись, иди за мной спокойно, старайся наступать след в след…

Они успели сделать несколько шагов, как вдруг прямо на них чуть не налетел грузовик, завыл прямо над головами, заскрипел тормозами, навис грозно.

Андрей чудом успел выхватить Нику из-под колес, рванул, и вот уже они оба выскочили на тротуар под гневные крики водителя, высунувшегося в окно.

Ника услышала звуки полицейской сирены, ее мгновенно заглушил уличный шум, возгласы прохожих, шорох шин, скрипы, стуки, птичьи голоса.

Грузовик с разгневанным водителем унесся прочь. Ника и Андрей остались стоять на тротуаре, огорошенно оглядываясь по сторонам.

– Андрей, – позвала Ника, – что это было? – Она покрутила головой, силясь прогнать наваждение.

Брат выглядел совершенно обескураженным.

– Ты как? – участливо спросила Ника, тронув его за локоть.

Он вздрогнул.

– Ты это видела? – Он с силой потер лоб, зажмурился. – Померещится же такое…

Ника, на минуту допустившая предположение, что у нее была галлюцинация, поняла – нет, не было.

– Не волнуйся, – как можно спокойнее обратилась она к брату, – просто скажи, что ты видел?

– Бред какой-то, – признался он, – пустое место, пыльные декорации, все как будто смылось, стало тусклым и плоским, я не понял ничего, а потом этот грузовик, и все вернулось…

– Значит, мы видели одно и то же, – пробормотала Ника. – Если предположить, что у нас коллективная галлюцинация, то… мы сами виноваты: все эти разговоры, накрутили себя – Мертвый город, Мертвый город! – она запнулась. Андрей внимательно смотрел на нее, ожидая объяснений, а что она могла объяснить? – Послушай, – она с горячностью схватила его за руку, – ты говорил, я побежала через дорогу, грохнулась со всего маху, приложилась об асфальт, так? – Андрей кивнул. – Хорошо! Дальше! Вы с Митькой побежали следом, и когда ты поднял меня, то увидел тот же самый пустой мир, в смысле, мы с тобой оказались там! Так-так-так! Но Митька?! Куда подевался Митька?!

– Погоди, ты хочешь сказать, что…

– …он остался там! – выкрикнула Ника.

– Послушай, давай успокоимся, – Андрей изо всех сил пытался не паниковать, – давай просто поищем Митьку, он наверняка где-то здесь, спрятался и прикалывается, на нас глядя.

– Да, на него похоже, – согласилась Ника. – Только, знаешь, я видела, как его увез пустой автобус.

– Что?!

– Да, автобус, в котором не было ни водителя, ни пассажиров, только Митька, я погналась за ним, но я не так быстро бегаю.

– Когда ты это видела?

– Не знаю, – призналась Ника, – я думала, что мне померещилось в отключке, приложилась головой, вот и… Но потом ты появился, а Митька пропал, выходит, что я его действительно видела там. Выходит, мы нашли остановку?

Брат и сестра несколько мгновений молча смотрели друг на друга, не веря тому, что произошло.

Не договариваясь, бегом рванули к троллейбусному кольцу, заскочили в маленькую кафешку, где в этот час не было посетителей. Буфетчица смерила ребят равнодушным взглядом.

– Мальчик не заходил? – выпалила запыхавшаяся Ника. – Такой, лет девяти, в желтой куртке.

– Нет, – буфетчица пожала плечами и вдруг оживилась: – Потерялся, что ли?

Ника обреченно махнула рукой.

– Я все время звоню, номер недоступен, – сообщил Андрей.

– Давно пропал-то? – спросила буфетчица. – Может, в полицию надо? Тут опорный пункт рядом…

Ника, не слушая ее, рванула из кафе, Андрей, едва не получив по лбу дверью, выскочил следом.

– Стой! – крикнул он. – Ты в опорный пункт?

– Нет, – Ника помотала головой, – я почти уверена, я возвращаюсь на остановку.

– Я с тобой.

Глава 7. Непредвиденное

– Не работает, – всхлипнула Ника, нервно поеживаясь.

Вот уже около получаса она стояла у края дороги и пристально всматривалась в проезжающие машины и автобусы. Андрей молча маялся рядом, переминаясь с ноги на ногу, время от времени пытаясь дозвониться до пропавшего Митьки. Как человек здравомыслящий, он предполагал, что Митька мог просто сбежать домой и теперь отсиживается в тепле, радуясь своей находчивости. Телефон у него разрядился, или он его отключил, чтоб заставить брата и сестру понервничать… Но Андрей звонил не только на мобильный, но и на домашний. К тому же у Митьки точно не было ключа, а родители еще на работе, так что в лучшем случае Митька отсиживается в подъезде, а в худшем… О худшем думать не хотелось.

– Ты в полицию звонил? – всполошилась Ника.

Андрей кивнул и сразу же вспомнил, что в полицию он как раз и не успел позвонить. Кажется, туда звонила женщина из кафе, он видел сквозь витринное стекло, как она набирала номер и говорила с кем-то. Почему он решил, что буфетчица говорила именно с полицией? Андрей хотел было незаметно от Ники набрать 02, как вдруг увидел подъезжающую полицейскую машину.

Автомобиль остановился рядом с Никой, оттуда медленно выбрался парень в форме и строго спросил у Ники:

– Чё, хулиганим?

От неожиданности Ника открыла рот, но не произнесла ни слова.

– Я спрашиваю: это у вас кто-то потерялся? – полицейский нахмурился. Андрей быстро шагнул вперед, отстранил безмолвную Нику и быстро объяснил стражу порядка ситуацию. Так и так, переходили дорогу, сестра поскользнулась, упала, пока он ее поднимал, младший брат куда-то исчез, на звонки не отвечает, ключа от дома у него нет, родителям пока не сообщали, не хотели пугать.

Полицейский слушал все с тем же хмурым выражением лица, потом начал говорить по рации, спросил телефоны родителей. Андрей замялся. В этот момент Ника дернула его за руку. Андрей повернулся к ней – она во все глаза смотрела куда-то в одну точку. Проследив взглядом, Андрей увидел, как неподалеку от них остановился древний автобус, рассыпающийся, осевший на правый бок, рухлядь, а не автобус, будто только что со свалки.

– Проверьте его, – потребовала Ника.

Полицейский хмыкнул.

– Проверьте, – Ника повысила голос, – я видела, как точно такой же автобус увез моего брата.

– О чем ты, девочка?

– Об этом автобусе! Да посмотрите же, у него даже номеров нет! – Ника резко повернулась и почти бегом побежала к пустому автобусу. Андрей виновато взглянул на полицейского и, пожав плечами, пошел за сестрой.

– Эй, куда рванули? – крикнул вслед полицейский.

Андрей услышал его шаги за спиной и одновременно увидел, как Ника подошла к автобусу, как медленно со скрежетом раздвинулись ржавые створки дверей, как, постояв секунду в замешательстве, подняла ногу и поднялась по ступеням в салон.

Андрей почему-то ужасно испугался того, что сейчас произойдет, как будто кто-то толкнул его в спину и заставил одним прыжком преодолеть несколько метров до автобуса.

Створки дверей уже начали съезжаться, но в последний момент Андрей успел вцепиться в них и протиснуться внутрь. Двери лязгнули недовольно, и в ту же секунду автобус тронулся с места, хотя двигатель так и не завелся.

С улицы донеслось «Сто-о-ой!». Это кричал полицейский. Андрей повернул голову и увидел сквозь мутное стекло окна, как человек в форме бежит рядом, колотя по ржавому автобусному борту. Но автобус наподдал, и человек отстал. Андрей еще успел заметить, как полицейский автомобиль сорвался с места и попытался догнать автобус, но очень скоро исчез из виду, как будто у автобуса была скорость фаворита раллийных гонок.

– Смотри, – услышал он громкий шепот: Ника стояла рядом и говорила в самое ухо, – это тот самый, пустой автобус, без водителя…

Только сейчас Андрей заметил, что водительская кабина пуста. Они мчались по пустому шоссе в никем не управляемом автобусе с неработающим двигателем.

Навстречу летели черная лента дороги, снеговая поземка да неподвижные скрюченные деревья по обочине.

Андрей крепко сжал Никину ладонь.

Глава 8. Мертвый город

Ника очнулась, увидев перед собой разверзстые створки автобусных дверей – словно распахнулась пасть чудовища, сожравшего, но не успевшего переварить добычу.

Вцепившись в Андрея мертвой хваткой, Ника подтолкнула его к выходу. Помогая друг другу, ребята выбрались наружу, прыгнули на обочину, под ногами хрустнули мелкие камешки, смерзшиеся, осыпающиеся сухой пылью.

Прямо перед ними частоколом тыкались в низкое небо обугленные искореженные елки. Тишина стояла такая, что закладывало уши, и только изредка тоненько завывала вездесущая пурга.

Автобус застыл грудой ржавого железа, словно он уже лет десять тут гнил, а не мчался только что по шоссе с нереальной скоростью.

Ребята переглянулись.

Ника перевела взгляд на ту сторону дороги – там серой бетонной стеной высилась длинная многоэтажка.

– Где мы? – Это были первые слова, сказанные Никой с того момента, как она бросилась к пустому автобусу. И она тут же испугалась звука своего голоса, он прозвучал как древняя запись на истертой пластинке – скрипучий, неживой, искаженный.

– Я не знаю, – ответил Андрей. Ника заметила, как он побледнел – тоже, наверно, испугался.

– Здесь что-то не так, – еле слышно прошептала Ника.

– Своевременное замечание, – Андрей старался не показать своего страха.

Они не смели перейти дорогу, хотя всего-то – две полосы. Но вместо привычного асфальта покрытие выглядело как застывшая смола, черная неподвижная река, у берега которой застыл на вечном приколе автобус-призрак. Наверно, при необходимости он может превратиться в лодку, катер, да во что угодно.

– Как думаешь, что там, на той стороне? – спросила Ника.

– Я вижу то же, что и ты, – отозвался Андрей. – Дом.

– А этот автобус, он ходит в один конец? – Ника покосилась на груду ржавого металла.

– Этот? – не понял Андрей.

– Этот или другой, я не знаю, – Ника начала злиться. До сих пор она только боялась, паниковала и была в ужасе, но неразрешимость проблемы повергла ее в отчаяние. Не в уныние, когда опускаются руки, а в ту самую безнадежность, когда нечего терять и внутри закипает упрямая злость. Раз уж она решилась сесть в пустой автобус, раз уж позволила ржавому призраку привезти себя сюда, значит, надо было действовать, искать пропавшего брата. – Митька наверняка где-то здесь, – предположила Ника. – Мы должны найти его как можно скорее, а потом будем думать, как выбираться.

Она сказала это и сделала шаг вперед, наступила на стылую смолу – скованную морозом адскую реку.

Ей показалось – или действительно застывший мрак под ее ногами вовсе не застыл, он пульсировал, и это глубинное движение передавалось через ступни, мешало идти. Ника теряла равновесие, теряла ориентацию, зрительные образы, до сих пор четкие и определенные, поплыли, смазались, закружилась голова, и если бы брат не поддержал, Ника бы наверняка упала.

Бесконечно долго переходили они через дорогу, так долго, что потерялись во времени. Само понятие «долго» тоже перестало существовать и волновать их.

Глава 9. На том берегу

– Здесь никого нет, – Ника растерянно крутила головой, рассматривая унылую серую стену с темными провалами, притворяющимися окнами. Войти в дом не представлялось возможным, все подъезды были наглухо заколочены, в слепых глазницах окон кружил мрак.

– Мистика какая-то, – невольно вырвалось у Андрея.

– Вот именно, – подхватила Ника, – мистика! Мы в Мертвом городе, разве ты еще не понял?

– Я бы предпочел, чтоб все это можно было как-то по-другому объяснить – заброшенная стройка, например, или аварийный жилой дом…

– Ну да, – Ника не удержалась от ехидства, – а автобус, на котором мы сюда приехали, он на самом деле выполнял свой последний рейс, а теперь отправится на заслуженный отдых, на свалку, где ему самое место! А без водителя он потому, что у нас со зрением проблемы и с головой, на самом деле водитель был, это мы его не заметили, так?

– Тихо! – перебил ее Андрей. – Я что-то услышал…

Ника замерла, прислушиваясь.

– Показалось, – Андрей был разочарован.

– Нет, я тоже слышу, – одними губами произнесла Ника.

Они замолчали, изо всех сил напрягая слух.

Определенно теперь и Ника и Андрей могли бы с уверенностью подтвердить: они слышали то ли обрывки разговоров, то ли далекое пение, прерываемое плачем, как в старом приемнике, когда никак не можешь поймать нужную волну, только отголоски да помехи.

– Смотри-ка, этот дом можно обогнуть, там наверняка что-то есть, – предположила Ника.

Андрей согласно кивнул, и они побрели по разбитой дорожке, завернули за угол и увидели целый ряд многоэтажек, как две капли воды похожих на первую. Все так же носилась в воздухе смерзшаяся сухая пыль, колола щеки, они шли вдоль домов по разбитой дороге, видели одно и то же, правда, иногда у какого-нибудь дома возникала груда ржавого железа, некогда бывшего автомобилем, или мертвое дерево у подъезда. И никаких признаков жизни. Зато звуки становились отчетливее, как будто эфир прочистился.

Вдруг ребята услышали, как где-то хлопнула подъездная дверь. В том, что это именно подъездная дверь, они не сомневались, потому что оба прекрасно помнили, как именно она хлопает после прохода равнодушного чужого человека, которому все равно, как долго прослужит дверь, ведь она не в его квартире…

Ребята остановились, пораженные этим звуком.

– Смотри! – Ника показала на очередной дом, на первый взгляд ничем не отличавшийся от остальных, но если присмотреться…

– Дверь! – воскликнул Андрей.

Действительно, в отличие от других домов, этот казался обитаемым, во всяком случае в одном из подъездов вход не был заколочен.

Ребята с некоторой опаской подошли поближе.

Крыльцо разрушилось, бетон просел, зияли провалы, уходившие куда-то в бездну. Но подъездная дверь выглядела свежевыкрашенной. Андрей перепрыгнул провал, подал руку Нике, она тоже поднялась на крыльцо.

– Как думаешь, что там? – спросил Андрей.

– Не знаю, – шепотом ответила Ника.

– Вот что, надо попытаться позвонить, определить наше положение и хотя бы сфотографировать, – Андрей достал из кармана телефон, взглянул – как он мог разрядиться? Полная батарея была…

Ника быстро достала свой.

– И у меня мертвый… мертвый телефон в Мертвом городе, – забормотала она. – Что же нам делать?

– Не может быть, вы живые?! – услышали ребята чей-то голос и резко обернулись. Неподалеку стоял пожилой человек, одетый явно не по погоде, – в мешковатом плаще какого-то болотного цвета, мятых серых брюках и старой шляпе. Кажется, незнакомец запыхался: он тяжело дышал, был бледен, небрит, вообще выглядел жалким и нездоровым.

– О чудо из чудес! – повторил человек. – Как долго я вас ждал!

Глава 10. Незнакомец

От неожиданности Ника спросила первое, что пришло в голову:

– Нас?

– Не важно, вас или других, – человек наконец справился с одышкой. – Уф, хорошо, что я успел…

– Вы местный? – перебил Андрей. – Скажите, пожалуйста, что здесь такое? Что вообще происходит?

– Местный? – переспросил человек. – Да, пожалуй, местный… Молодой человек, какой сейчас год?

– Что? Год? – растерялся Андрей.

Ника дернула его за рукав и зашипела в самое ухо:

– Он сумасшедший, не видишь!

Андрей, не отрывая взгляда от незнакомца, покачал головой:

– Нет, не сумасшедший, это тот краевед, который фотографии в музей передал.

– Ты уверен?! – Ника во все глаза уставилась на «краеведа».

– Почти…

В краеведа, исчезнувшего двадцать лет назад, верилось с трудом, как и во все происходящее, но Митьку надо было найти во что бы то ни стало.

– Вы кто? – спросила Ника.

– Я?! – человек посмотрел на нее растерянно, даже лоб под шляпой потер и развел руками. – Увы, я не могу вам этого сказать, не в том смысле, что скрываю, нет! Я попросту забыл, – он вздохнул.

– Вы не помните? – удивилась Ника.

Человек начал суетливо шарить по карманам, бормоча неразборчиво: «Вот, тут у меня записано… время, очень долго… память… забирают память…»

– Все понятно, это не вариант, – отмахнулась Ника, – это какой-то чокнутый, и он нам не поможет.

– Мы ищем мальчика девяти лет, в желтой куртке, это наш брат, зовут Митей, – скороговоркой произнес Андрей. – Его увез пустой автобус, мы сели на такой же и очутились здесь. Скажите, вы не видели мальчика?

Незнакомец посмотрел на них долгим и, как им показалось, удивленным взглядом:

– Ребята, вы представляете, где мы сейчас?

– Вообще-то не очень, – ответил Андрей.

– Мы в Мертвом городе…

– Понятно, что не в живом, – огрызнулась Ника, но негромко – так, чтоб старик не расслышал.

– Вы уверены? – уточнил Андрей. – В смысле, вы нас разыгрываете, да?

– Молодой человек, я похож на массовика-затейника? – с горечью переспросил незнакомец.

– Вообще-то не очень, – согласился Андрей.

– В таком случае позвольте посоветовать вам спуститься с этого крыльца и отойти подальше.

Андрей хотел было последовать совету, но Ника уперлась:

– С какой стати? Вы поможете найти нашего брата?

Незнакомец засуетился:

– Я, извините, я не знал… В том смысле, что я не встречал здесь мальчика, такого, как вы описали. Хотя я все время слежу, – забормотал он.

Ника разочарованно отмахнулась:

– Ничего вы не знаете. Но ведь есть кто-то, кто знает?

– Возможно, но… – незнакомец протянул к ним руки, как будто умоляя о чем-то, и Ника поняла, что он совсем старик. – Пожалуйста, сойдите с крыльца! – простонал он.

Андрей снова потянул за собой сестру.

– Да погоди ты! – бросила она с досадой. – Этот твой краевед просто морочит нам голову.

– Милая моя, пока мы стоим здесь, нам всем грозит страшная опасность! – взмолился старик.

– Какая?

– За этой дверью вы найдете ответы на ваши вопросы, но плата будет слишком высока, – торжественно изрек он.

– Ника, давай все обсудим, прежде чем соваться туда, – попросил Андрей и снова потянул ее с крыльца.

Ника уже готова была спуститься, как вдруг откуда ни возьмись на крыльце появился кто-то еще. Девочка едва уловила чье-то присутствие сзади, быстро оглянулась и увидела: темный силуэт, непонятно, мужчина или женщина, стоя к ней спиной, замер у двери. Внезапно дверь приоткрылась, и неизвестный проскользнул внутрь.

Ника бросилась за ним и успела в последний момент.

Дверь захлопнулась, лязгнув железом, и девочка очутилась в кромешной темноте.

Глава 11. Андрей

Он не успел. Всем телом ударился о гулкий металл, стал бить кулаками и ногами, орать так, что сорвал голос, – безрезультатно. Дверь не поддавалась.

Окончательно отчаявшись, опустился на корточки и заплакал от бессилия.

– Молодой человек, – услышал Андрей и поднял голову. «Краевед» по прежнему стоял неподалеку от крыльца, словно держал безопасную дистанцию.

– Эй, вы ведь знаете, как открыть эту чертову дверь! – крикнул Андрей.

– Она сама открывается, – ответил тот, – но поверьте мне, лучше туда не входить, я же предупреждал…

– Но ведь там Ника!

– Девочка… да, очень жаль.

– Что значит – жаль?! – возмутился Андрей. – Вы знаете, что там?

– Молодой человек, простите мою назойливость, спуститесь с крыльца, прошу вас, вы подвергаете себя опасности, если бы вы послушались меня, то девочка была бы с нами, а теперь… – он протянул руку с мятым листком бумаги, – вот, я кое-что успел записать…

Андрей нехотя поднялся и спрыгнул с крыльца, подошел к старику, кивнул на бумажку:

– Что там?

– Если повезет – мое имя.

Андрей с опаской взял мятый клочок, развернул и прочитал одно слово – «краевед». Нахмурился и вернул бумажку старику:

– Я вас знаю.

Тот чуть не подпрыгнул от неожиданности:

– Невероятно! Как это может быть? Вы уж простите, я вас совершенно не помню, по вполне уважительной причине, поскольку здесь, знаете ли, начисто отшибает память, – он нервно усмехнулся. – Вы не представляете, как я рад! Совершенно потерял надежду – и вдруг такая удача! Я в том смысле, что встретил вас, а не в том, что вы сюда попали, потому что это не может быть удачей, уж поверьте старику.

– Мы не знакомы, – перебил его Андрей, – я родился, когда вас уже не было.

Старик поник так же быстро, как и воодушевился:

– Да? И позвольте узнать, как давно…

– Если вы тот самый краевед, о котором я думаю, то двадцать лет назад.

– Двадцать лет… да-да, здесь совершенно не ощущается время, понимаете ли, его здесь нет, отсутствует, ни дня, ни ночи, ни солнца, ни звезд, отсюда и забывчивость, хотя нет, память попросту воруют… – забормотал краевед. – Позвольте спросить, а откуда вам известно, кто я?

– Можно сказать, случайно. Ваш краеведческий кружок до сих пор работает, я в него записан, там в архиве нашлись ваши записи, фотографии, находки всякие. Вы Лунев Сергей Викторович, кажется? Это вы писали о Мертвом городе.

Старик изменился, он как будто стал выше ростом, распрямились плечи, и даже шляпа стряхнула пыль.

– Друг мой, вы не представляете, что для меня сделали! – воскликнул краевед.

– Ничего я не сделал, – Андрей на всякий случай отступил назад.

– Нет, стойте! – воскликнул старик. – Вернитесь, не оглядывайтесь!

Но Андрей уже обернулся и увидел толпящиеся сумрачные тени на крыльце перед дверью.

– Уходим! – старик вцепился в его руку и потащил куда-то прочь.

Андрею не сразу удалось освободиться, но он все-таки вырвался.

– Немедленно объясните, что здесь происходит! – потребовал он возмущенно. – Я должен вернуться и забрать Нику, там какие-то люди, значит, сейчас откроется дверь, и я смогу войти.

– Да поймите же вы, – воскликнул старик в отчаянии, – это не люди! Это те, что когда-то были людьми!

– Тем более! – заорал Андрей. – Выходит, Ника там сейчас у призраков, а мы тут бла-бла-бла разводим! – Он решительно повернулся и хотел было бежать, но старик вдруг вцепился в него с нечеловеческой силой.

– Если ты попадешь туда, то ничем не поможешь, – зловеще предрек он, почему-то перейдя на «ты». – Ты станешь одним из этих призраков, не помнящих себя, потерявших человеческий облик, ни живых, ни мертвых.

– Врете!

– Какой смысл? – удивился краевед.

Андрей остановился, задумался.

– Значит, Ника тоже? – спросил он испуганно.

– Я не знаю, – признался Сергей Викторович, – это не сразу происходит, постепенно, понимаешь? Стоит один раз зайти, как потом уже не можешь отказаться, все время тянет туда.

– Вы там были? – перебил Андрей.

– Да… нет… видишь ли, еще в самом начале, я тогда ничего не знал о здешних порядках, я изучал, понимаешь? И мне удалось выяснить, что я могу получить ответы на все вопросы, представляешь! На все! Достаточно прийти сюда, войти и, когда подойдет твоя очередь, спросить.

– На все? – не поверил Андрей. – Вот это здорово! Что же тут плохого?

– Именно так все и думают, – горячо зашептал старик, – это такая очень сильная приманка – любопытство или необходимость… Одним словом, человек приходит, задает вопрос и, возможно, получает ответ, но взамен лишается части себя самого – такая плата. Я сразу забыл свое имя, единственное, что оставалось в памяти, – «краевед», я записал это слово, потому что имею привычку записывать. Но я еще не лишился способности думать! Я предпринимал множество попыток вернуться в нормальный мир, но тщетно. И тогда я решил сходить еще раз…

– Узнали?! – Андрей чуть не задохнулся от волнения.

– Я не помню, – Сергей Викторович сокрушенно развел руками.

– Но ведь вы же имеете привычку все записывать?

– Да-да, конечно! Я очень много писал, у меня тут неподалеку есть убежище, нам лучше пойти туда, потому что скоро начнется облава, и тогда…

– Какая еще облава? Почему я должен вам верить? Мне надо найти Нику и Митьку, и мы вернемся домой, – заявил Андрей. – Я сейчас пойду и буду ждать там, пока Ника не выйдет.

– Выход не всегда там, где вход, – загадочно произнес Сергей Викторович, – взгляни-ка! – он ткнул пальцем вверх. Андрей запрокинул голову, багрово-серое низкое небо как будто сгустилось, почернело.

– Пора в убежище, – торопил Сергей Викторович. – Скорее, скорее, иначе будет слишком поздно! – Он обреченно махнул рукой и побежал, точнее, засеменил по-стариковски, пока Андрей стоял с запрокинутой головой и всматривался в смерчевые завихрения. Из-за низкой облачности невозможно было ничего разобрать. Стало трудно дышать, тяжесть навалилась на плечи, потом он увидел сполохи, как будто кто-то там наверху то ли фейерверки запускал, то ли сваркой занимался.

Заложило уши, да так, что Андрей от неожиданности схватился за голову и присел…

А потом он увидел, как сверху, будто кусок черной рваной тряпки, спикировала черная крылатая тварь и бросилась на бегущего Сергея Викторовича.

Андрей сначала так испугался, что перестал соображать, но в следующий момент он, уже не задумываясь, понесся на помощь краеведу. Тварь, почувствовав погоню, повернулась к мальчику, он по инерции пробежал еще несколько метров и застыл, не в силах оторвать от нее взгляда. Тварь не имела ни глаз, ни вообще чего-либо напоминающего морду, но Андрей мог бы поклясться, что она видит его насквозь, все клетки его тела и самые потаенные мысли. На секунду показалось, что тварь выворачивает его наизнанку, подкатил приступ тошноты, Андрей согнулся, а когда снова распрямился, тварь исчезла. Лишь ветер кружил ошметки золы или сажи, хотя вроде бы ничего не горело. Рядом стоял задыхающийся от быстрого бега Сергей Викторович и смотрел на Андрея расширенными от ужаса глазами.

– Невероятно! Невинная кровь! – прошептал он, но сразу же схватил мальчишку за руку и потащил за собой. Андрей больше не сопротивлялся. Они бежали по разбитому, как после бомбардировки, асфальту, мимо мертвых деревьев, ржавых остовов машин и смерзшихся мусорных куч.

– Сюда! – задыхаясь, крикнул Сергей Викторович и толкнул Андрея к изъеденному ржавчиной древнему авто, некогда окрашенному неожиданно оранжевой краской. Андрей больше не думал, он просто прыгнул внутрь и упал на продавленное сиденье.

Сергей Викторович плюхнулся рядом и захлопнул дверцу. В салоне, если его можно было так назвать, стало темно. Не то чтобы глаз выколи, но из-за закрывающих окна кусков каких-то тряпок, картона, фанеры свет внутрь почти не проникал.

Андрей сел поудобнее и осмотрелся. В «убежище» осталось только заднее сиденье, днище, видимо, проржавело настолько, что старику пришлось закрыть дыры обрывком листа рубероида или чего-то похожего. На месте передних сидений имелся самодельный столик, заваленный всяким хламом.

– И это вы называете убежищем? – с сомнением спросил Андрей.

– Именно! – подтвердил краевед. – Рухлядь наподобие этой почему-то совсем не привлекает внимания охотников. Но позволь узнать, как тебе удалось?!

– Что? – удивился Андрей.

– Ты спас меня! – старик говорил с большим воодушевлением. – Я никогда не видел ничего подобного! Червоточина почти настигла меня, а тут ты, причем события разворачивались с такой стремительностью, что я ничего не успел понять – так, какие-то обрывки, паника, нарастающий ужас, почти потеря сознания, я упал, но успел заметить, как ты бросился на нее и спугнул! Невероятно, но я видел это своими глазами!

Андрей пожал плечами – он и сам не понимал, что произошло. Испугаться он не успел, точнее, испугался, но не за себя, а за Сергея Викторовича.

– Не знаю, – признался он, – я ни о чем таком не думал. Червоточина, или как там оно называется, довольно жуткая, конечно, но если бы на вас несся поезд или дикое животное, я бы не смог ничего сделать, а это… ну не знаю, гадость какая-то просто?

– Дорогой мой, – восхитился старик, – воистину во многой мудрости есть многая печали! Дело в том, что Червоточина гораздо страшнее поезда или зверя: те могут просто убить, а она совершает более страшное – забирает душу. Но ты об этом не знал, поэтому не испугался. Да-да, но почему она испугалась тебя? – он почти благоговейно прикоснулся к руке Андрея и снова забормотал непонятное: – Невинная кровь…

– Послушайте, – перебил его Андрей, – мне сейчас точно не до того, чтоб обсуждать с вами местных персонажей, какими бы ужасными они ни были. Я должен найти сестру и брата и убраться отсюда. Поэтому, пожалуйста, помогите мне, а если не хотите, то я и один справлюсь.

– Конечно, разумеется, – старик суетливо склонился над кучей хлама на столике, на поверку оказавшимся многочисленными записями. Сергей Викторович записывал все, что с ним происходило в Мертвом городе на протяжении двадцати лет. Он перебирал разрозненные листы, клочки, обрывки, старые тетради и огромные рассыпающиеся папки, бормоча себе под нос: – Разумеется я помогу, хотя если бы вы слушали меня с самого начала, никто бы не пострадал. Молодой человек, – произнес он торжественно, – кстати, не знаю до сих пор вашего имени, – он почему-то опять перешел на «вы».

– Андрей…

– Итак, Андрей, выслушайте меня внимательно: то, что я вам расскажу, возможно, сохранит вам жизнь, вам и вашим потерявшимся. Мы с вами находимся, как я уже говорил и как вы сами догадались, в некоем, условно назовем, «месте», хотя я считаю, что Мертвый город с понятием «место» никак не коррелируется, как и с понятием «время», впрочем, об этом я тоже уже говорил…

– Можно короче? – не очень вежливо потребовал Андрей.

Старик посмотрел укоризненно:

– Я стараюсь, но двадцатилетние исследования никак не тянут на пятиминутный доклад!

Андрей понял, что так просто от краеведа он не отделается. Старик продолжил свои высокопарные речи, а Андрей, не слушая его, прикидывал: просто взять и уйти? Но у него нет никакой информации о том, что здесь происходит. Если до появления Червоточины Андрей еще сомневался, то теперь он точно знал, что, поскольку таких тварей в его мире не существует, значит, они попали куда-то в запределье. Но куда? Параллельный мир?

Скудные познания, почерпнутые в основном из фильмов, компьютерных игр и нескольких случайных книжек, мало что могли объяснить и уж точно ничем не могли помочь. Но одно Андрей знал точно, этому учили его археологи во время раскопок – нужна информация! Этой информацией обладал немного помешанный краевед. С другой стороны, о чем можно говорить с человеком, который даже имя свое забыл?

– Сергей Викторович, давайте лучше я буду задавать вопросы, а вы – отвечать. Просто чтоб не терять время…

– Андрей, – краевед всплеснул руками так, что рассыпались все его записи, – ты меня совершенно не слушаешь! Ведь первое, что я сообщил о Мертвом городе, времени здесь не существует.

– Этого не может быть, – перебил Андрей, – мы с вами встретились сегодня в тот момент, когда мы с Никой стояли на крыльце, потом Ника исчезла за дверью, потом я увидел призраков, вы побежали, на вас напал этот черный червяк, я его отогнал, и вот мы сидим в вашем убежище и разговариваем, это происходит сегодня.

– Хорошо, – старик кивнул, – для тебя – сегодня, потому что ты еще помнишь время и свой мир, для тебя он вроде точки отсчета. Но если ты здесь останешься, то забудешь все. Время потеряет для тебя смысл, как и все остальное, все, что для тебя было важным, все, что ты любил…

– Нет, – вскрикнул Андрей, – этого никогда не случится!

– Никогда – понятие относительное, – заметил старик.

– Вы тут совсем из ума выжили, – огрызнулся Андрей. – Ладно, толку от вас никакого, сидите здесь и ждите, я пойду.

– Куда, если не секрет? – в голосе старика послышалась скрытая издевка.

– Ломать дверь!

Глава 12. Ника

Сначала тьма показалась непроницаемой. Нике захотелось немедленно вернуться, выскочить наружу. Она осторожно сделала шаг назад, повернулась и попыталась нащупать дверь, но ее руки соприкоснулись с пустотой.

– Андрей, – позвала она и прислушалась. Ответа не было. А ведь она точно знала: брат находится совсем рядом, и наверняка должен ее слышать… Наверняка? Тогда почему у нее возникло ощущение, будто она провалилась на дно глубокого колодца, а Андрей остался наверху, и теперь кричи она не кричи, брат не услышит?

Ника прислушалась к себе и снова удивилась, если бы она провалилась в колодец, то наверняка бы разбилась, во всяком случае почувствовала бы, как падает.

– Андрей! – крикнула она во весь голос, но крик тут же погас. Зато глаза стали различать смутные очертания окружающего.

Она стояла посреди темного зала, стены из грубого камня, свет падал из далекого проема впереди, тусклый, серый, но все-таки он позволял видеть.

Вспомнилась почему-то Алиса и кроличья нора, куда она провалилась, это воспоминание придало бодрости. Ника пошла на свет.

Пол под ногами как будто пружинил. Ника взглянула вниз и увидела солому, плотно спрессованную, ветки, сухие стебли переплелись намертво, наверно, их много лет втаптывали в пол, а хворост и старую солому не убирали, бросали новую… Но зачем? Подстилка из ветвей и соломы хрустела под ногами, Ника ступала очень осторожно, пугаясь каждого шага и каждого хруста. Там впереди была приоткрытая дверь, а за дверью, Ника очень надеялась на это, ее ждали ответы на вопросы.

Вопросов у нее накопилось очень много – и об этом месте, и вообще о Мертвом городе. Раз уж она сюда попала, то надо же все выяснить. Плохо, что нет фотоаппарата и телефон отключился. Вот бы снять все это, а потом на своей странице опубликовать. В классе все с ума сойдут! Да что там в классе – вся школа будет на ушах стоять. Ника прославится, станет суперпопулярной, и тогда… тогда она сама будет выбирать, с кем ей танцевать на школьных вечеринках.

Да, надо не забыть узнать о Митьке, куда он подевался, паршивец…

Стоп! Ника во что-то уткнулась. Ну конечно, налетела на дверной косяк!

Ника потерла лоб и с некоторой опаской заглянула в дверной проем. Она увидела узкий пустой коридор, заканчивающийся тупиком.

Что за чепуха? Она прошла до конца коридора, вернулась назад, все еще недоумевая, и вдруг увидела кого-то, стоящего там, за дверью, в сумраке. Испугалась и обрадовалась одновременно:

– Здравствуйте, скажите, пожалуйста, где тут можно узнать…

– Займите очередь, – прошелестело в ответ.

– Что? А куда?

– Займите очередь… – опять донеслось чуть слышно.

– Извините, – покорно согласилась Ника: она вспомнила, как кто-то промелькнул за ее спиной и открыл дверь.

– Я первая, вы за мной.

– Хорошо.

Ника послушно вышла из коридора и пристроилась за неизвестной или неизвестным, она так и не разобрала.

Помолчав немного, она все же решилась и спросила угрюмую серую спину:

– Скажите, а куда мы стоим?

Спина никак не отреагировала, но ответ Ника услышала:

– Вас вызовут…

– Спасибо, – она решила быть вежливой.

Кто-то подошел сзади и спросил бесстрастно «кто последний, я за вами», не дожидаясь ответа. Ника невольно поежилась и, не выдержав, обернулась. Вставшего за ней почти не было видно, его фигура тонула в сумраке зала, но за ней быстро выстраивалась очередь, кое-кто попадал в полосу света. Ника, раскрыв рот, смотрела на них, и постепенно пережитый ужас вернулся к ней. Очередники были похожи, как серые фигурки, вырезанные из картона, лишь очертаниями напоминающие человеческие. Правда, те, кто стоял за Никой, людей все-таки напоминали больше, но именно это и пугало сильнее всего. Серые фигуры с опущенными серыми головами, так что лиц не разобрать, они, пожалуй, больше напоминали тени, но тени объемные.

Ника сжалась и замерла, тоже опустив голову.

Впередистоящая тень качнулась и ушла в коридор. Когда она двигалась на свету, то казалась Нике бесплотной.

«Неужели я окружена призраками? – подумала Ника. – Надо бежать отсюда». Но бежать ей было некуда, к тому же на нее словно напало оцепенение, и следующая мысль хоть и показалась посторонней, немного ее успокоила: «Чего ты испугалась? Сейчас узнаешь что тебе надо и выйдешь вместе со всеми…»

Ника ждала. Та, что ушла первой, все еще не появлялась, и о чем так долго можно спрашивать? Тем более бесплотной тени?

Ника нетерпеливо переминалась с ноги на ногу, хрустела древесная подстилка. «Как в шалаше, – думала Ника, – или в гнезде…» Она одна была такой нетерпеливой. Очередь хранила безмолвие.

– Следующий! – бесстрастно произнес низкий женский голос. Ника в недоумении прислушалась. Голос так же сухо приказал: – Не задерживайте очередь.

Ника несмело шагнула вперед, дошла до конца коридора, уткнулась в стену, повернула голову налево и только тогда увидела еще один коридор.

Она сделала несколько шагов и оказалась перед входом в небольшую комнату.

Посреди комнаты на столе возвышались кипы бумаг и папок, у стола погруженные в эти бумаги сидели три женщины.

Женщины были похожи друг на друга, как копии распечатки. Одутловатые, седоволосые, бледные, в грязно-белых балахонах, они методично перебирали стопки бумаг, казалось – просто перекладывали их с места на место, но эта механическая, бессмысленная работа завораживала, приковывала к себе.

Ни одна из них не подняла головы при появлении Ники.

– Имя! – услышала она. Руки одной из женщин по-прежнему перебирали бумаги, зато она подняла голову и уставилась невидящим взглядом прямо на посетительницу. Вместо глаз у нее зияли темные провалы, как будто заполненные зеркальной субстанцией. Женщина была слепа. Но Ника буквально почувствовала, как всю ее пронзила зеркальная вспышка.

Она зажмурилась, прикрыла глаза рукой и переспросила:

– Мое?

– Вопрос.

– Послушайте, у вас тут бюро справок? – быстро заговорила Ника. – Я не знаю, я не отсюда, мы приехали в пустом автобусе, потому что такой же автобус увез моего брата. Мы хотим его найти и вернуться домой, о‘кей?

Слепая бесстрастно переложила очередной лист соседке, та передала его третьей, и вдруг раскатисто грохнуло: третья так бахнула печатью по листку, что содрогнулись стены. Бумага взлетела и плавно опустилась прямо в руки к Нике:

«Посетитель называет себя чужим именем и употребляет слова, значение которых ей неизвестно. В ответе отказано».

Ника, прочитав запись, опешила, готова была возразить… но не успела – пол под ногами наклонился, девочка не удержалась, упала и покатилась кубарем.

Глава 13. Снова вместе

Ее выкинуло прямо на разбитый асфальт, приложило так, что содрала бок. Шипя от боли, Ника кое-как поднялась на ноги и осмотрелась. Она стояла у глубокой рытвины, похожей на старую воронку от бомбового удара. Ника никогда не видела воронок, только в кино, но сейчас подумала именно о бомбе.

Хотелось плакать, но даже на слезы сил не было.

Вдруг из ржавого автомобиля на обочине выбрался кто-то ужасно знакомый. Ника даже не испугалась, только вспомнить никак не могла…

– Ника! – крикнул выбравшийся и бросился к ней. – Ника, ты жива? – Он схватил ее за плечи и встряхнул: – Ты чего, а?

– Я тебя знаю? – спросила она, всматриваясь в полузабытое лицо.

– Мать, ты чё, припухла?! – испуганно переспросил он. – Я же Андрей!

И словно пелена с глаз упала.

– Андрюшка, ну конечно! – Ника провела ладонью по лбу, смахивая остатки наваждения. – Что-то с памятью…

– Погоди, они у тебя украли память? Ты что-то узнала? – торопливо выспрашивал Андрей.

– Отказали, – Ника сокрушенно вздохнула и протянула брату смятую бумагу.

Он хотел взять лист, но тот съежился и рассыпался серым пеплом.

– Мистика… – произнес Андрей. Ника не услышала его, она напряженно смотрела в сторону: Андрей, заметив, проследил взглядом. Неподалеку на пустыре возник ниоткуда странный хоровод: тени, похожие на людей, или люди, от которых остались одни силуэты, выстроившись вереницей, медленно перемещались, подчиняясь какому-то невидимому вождю, цепочка фигур удлинялась, хоровод ширился, он начал петлять, пересекаться, но строй не нарушался и хаоса не возникало. Серые фигуры, опустив головы, смотрели точно в затылок друг другу. И у каждого в руках был зажат листок бумаги: резко выделяющиеся на сером, ослепительно белые листы временами как будто трепетали то ли под порывами ветра, которого не было, то ли от желания вырваться из серых рук.

– Смотри! – одними губами произнесла Ника.

Андрей смотрел во все глаза. Хоровод густел, низкие тучи тоже, как будто наливались свинцом, тяжелели, вот уже завихрились воронками.

– Нам лучше укрыться, – предупредил Андрей, – сейчас тут будет жарко.

Ника не услышала, она была поглощена вращением хоровода.

Из жадно раскрывшейся воронки прямо на хоровод спикировала рваная тьма. Хоровод распался. Тени побежали в стороны, кто-то упал на землю, кто-то стоял в оцепенении. Из рук с хлопаньем вырывались листы, взмывали и рассыпались в воздухе снежной крупой. С неба падали и падали черные твари, накрывали серые тени целыми группами, накрыв, сворачивались молниеносно, схлопывались и исчезали.

В воздухе кружила колючая пурга, все гуще и гуще. Вскоре ребята уже ничего не могли видеть из-за повалившего снега.

Глава 14. Митя. Комната забытых игрушек

Пыль лежала повсюду. Толстым слоем, плотным, слежавшимся, вековым. Если бы Митька довел свою комнату до такого состояния, мама устроила бы ему серьезную взбучку…

Мама…

Митька, пригорюнившись, сидел на самом краешке какого-то то ли ящика, то ли упавшего шкафа – нет, все-таки он вспомнил, такой ящик называется сундук. У бабушки на даче стоит именно такой, она хранит в нем альбомы с фотографиями и всякие старинные вещи.

Под правой ногой у Мити застыл спущенный мячик, давно потерявший цвет. От безысходности он пытался толкнуть мячик, но тот, вяло шевельнувшись, возвращался на прежнее место.

Митя давно уже исследовал всю комнату: вон там, у стены, в груде всякого хлама ржавел детский велосипед, правда, от велосипеда мало что осталось – покореженный металл, чудом сохранивший прежнюю форму, к тому же велосипед был девчачий, кое-где сохранились следы розовой краски.

А под непроницаемо пыльным окном скопились всевозможные машинки: грузовики и самосвалы без колес, легковушки, расплющенные и изуродованные, будто их молотком били, была даже железная дорога – о том, что это она, Митя догадался, наткнувшись на кусок рельса и одинокий паровоз. Совсем как на дачном чердаке, куда Мите было строго настрого запрещено лазать, но на который он все равно время от времени совершал пиратские набеги, после которых бабушка находила на участке старые игрушки и, собирая их, ругала внука.

Бабушка…

Она говорила, что на чердаке может быть опасно, она предупреждала – «убьешься!», она даже грозилась пожаловаться маме. Но Митя ее не боялся, он знал: бабуля не выдаст!

Хорошо бы сейчас оказаться на чердаке… А что, вполне может быть… Митя оживился немного, поерзал, огляделся, даже глаза протер в ожидании увидеть полутемный подвал, скос крыши, маленькое оконце и низкую дощатую дверь, сквозь щели которой тянутся пыльные солнечные лучи, а внизу уже ждет бабушка и кричит: «Митя! Митя! Ты там? Спускайся немедленно!»

Митя зажмурился, широко открыл глаза, прислушался и тяжело вздохнул. Скорее всего, чердак ему привиделся во сне, в каком-то очень хорошем, чудесном сне, а на самом деле такого чердака не существует, как не существует ни бабушки, ни мамы… В том сне был и еще кто-то. Только Митя никак не мог вспомнить кто.

Он встал и осторожно приподнял крышку сундука. Прямо на него смотрело черное зеркало.

Пришла пора прятаться.

Он уже слышал, как, царапая пол, пробежались мягкой дробью звуки, скрежет и скрип половиц, взвизгивание петель, далекий хлопок – все эти звуки предупреждали его о приближении настоящих хозяев этого места.

В сундуке было так же уныло и пыльно, как и снаружи, но он давал какое-никакое убежище: если сидеть тихо-тихо, то тебя не услышат, даже не унюхают, хотя у них, должно быть, очень чуткие носы, – но ведь не унюхали до сих пор. Думать о том, что с ним будет, если унюхают, Митя не хотел.

Он ужасно боялся крыс!

Глава 15. Краевед

– Ребята! Ребята! Ну нельзя же так! Идите сюда! Немедленно! – Ника повернулась на голос и с удивлением увидела человеческую голову, торчащую прямо из груды ржавого железа.

– Кто это? – с удивлением спросила она у Андрея.

– Так это краевед, – растерянно ответил он.

– Ты его знаешь?

– Познакомились… Послушай, ты его вообще не помнишь? – уточнил Андрей.

Ника сокрушенно покачала головой:

– Бедный, от него осталась одна голова…

– Нет, он целый, только занудный ужасно, – сказал Андрей и направился к говорящей голове. Ника поспешила за ним. Воздух за ее спиной сгустился и выплюнул черную рваную тряпку, которая чуть было не накрыла Нику, но ветер ослаб, и черные обрывки, бессильно повиснув, спланировали на землю. Ника не заметила, не оглянулась, но небольшой обрывок оставил на ее ботинке пятно сажи.

Старик трясся, как от сильного озноба. Он поспешно втащил ребят в свое убежище. Они уселись на сиденье, тесно прижавшись друг к другу.

– Места маловато, но в тесноте, да не в обиде, – забормотал старик, извиняясь. – Хорошо, что девочка нашлась, да… Скажите, с вами все в порядке, как вы себя чувствуете? – обратился он к Нике. Та посмотрела на него удивленно, подумав немного, кивнула:

– Благодарю вас, я в порядке.

– Я же говорил, я говорил, не следует туда ходить! – старик возвысил голос, но спохватился и перешел на шепот: – Эти твари повсюду, они следят, они охотятся, они настигают тех, кто совсем ослаб, забылся. Сегодня одна из них испугалась Андрея, если они, конечно, вообще могут бояться. А другая готова была напасть на вас, и тоже осечка… это удивительно.

– Разве на меня кто-то нападал? Я не заметила, – призналась Ника. – Скажите, а вы кто?

– Ника, это Сергей Викторович, он краевед из нашего города, попал сюда двадцать лет назад, я тебе о нем рассказывал, а потом ты его видела перед тем, как войти в ту дверь, – бегло объяснил Андрей.

– Да?.. Возможно, – неуверенно произнесла она и вдруг почти подпрыгнула на сиденье: – Послушайте, так вы здесь все знаете?

Сергей Викторович от неожиданности вздрогнул:

– Все знать невозможно… хотя… надо сказать, да, наверно, я немного разбираюсь…

Андрей толкнул Нику локтем:

– Сейчас будет гнать про свои многолетние записи, я же предупреждал – он зануда!

Но Ника отмахнулась:

– Потом… Со мной очень странное произошло, там, внизу, в подземелье.

– В подземелье! – оживился старик. – Так это было подземелье, не башня?

– Не знаю, – Ника напряженно задумалась, – теперь я не уверена.

– Именно! – Старик поднял вверх указательный палец. – Здесь никогда и ни в чем нельзя быть уверенным.

– Там были три женщины, – Ника наморщила лоб, стараясь воспроизвести в памяти все, что она видела. – Три одинаковые женщины, как тройняшки… нет, как клоны… они возились с бумагами, поэтому до меня не сразу дошло – они слепые!

– Мойры! – дрожащим шепотом произнес старик. – У, ведьмы! – он погрозил кому-то кулаком.

Ника покачала головой:

– Нет, мойры – это богини судьбы, они прядут пряжу, тянут нити судеб. Я читала, они из греческой мифологии.

– Это не важно, – горячо заспорил Сергей Викторович, – мало ли, что там древние греки придумали! Те, кого ты видела, самые настоящие мойры и есть! От них зависит судьба каждого несчастного обитателя Мертвого города. Слепые провидицы, адские демоницы, они отвечают на вопросы, а взамен берут память.

– Зачем? – удивилась Ника.

– Они так существуют, питаются нашими чувствами, воспоминаниями, эмоциями, высасывают души.

Ника поежилась. Андрей сидела молча, хмуро глядя себе под ноги.

– Но как же нам быть? – Ника чуть не плакала. – Я должна получить ответ, должна узнать, где находится мой младший брат! Он маленький, он очень испугался, наверно, совсем один в таком жутком месте. Если мойры дают ответы на вопросы, я готова пожертвовать своей памятью, Андрей потом мне все напомнит, правда?

– Больше ты туда не пойдешь, – буркнул брат.

– Ты что! А как же Митька?! – воскликнула Ника.

– Они все равно соврут, – упрямо заявил Андрей, – это тебе не бюро справок, это монстры какие-то, у них не человеческая логика, они просто хотят тебя сожрать.

– Боюсь, Андрей прав, – пожал плечами Сергей Викторович. – Не важно, врут мойры или нет: получив ответ, человек тут же забывает его, потому что лишается не просто памяти, а части себя – он забывает себя, понимаете?

Ника поникла:

– Значит, у нас нет никакого выхода? Мы никогда не найдем Митю и будем вечно блуждать по Мертвому городу?

– Ну уж нет! – возмутился Андрей. – Знаешь, как у нас говорят: из любого безвыходного положения всегда есть минимум два выхода. Надо только найти их.

– Как?! – выдохнула Ника.

– Вот в этом нам поможет Сергей Викторович, – и Андрей посмотрел на краеведа: – Ну, давайте разбирать ваши записи.

Глава 16. Побег

Разобрать что-либо в записях краеведа не представлялось возможным. Клочки бумаги и тряпок, покрытые поплывшими закорючками, подмоченные, подгнившие, потерявшие всякий цвет и расползающиеся в руках, только добавили уныния. Ника совсем расстроилась.

– Послушайте, у вас наверняка есть карта местности, – предположил Андрей.

– Разумеется, есть, – старик даже обиделся, – но перед тем, как показать вам карту, я должен познакомить вас с обстановкой, предостеречь – вы ведь не имеете ни малейшего представления о том, куда попали.

– Кое-какое уже имеем, – огрызнулся Андрей, хотя понимал, что зря обижает старика. Он заставил себя замолчать и, опустив голову, уставился в пол, а точнее – в дырявое ржавое днище допотопного авто. Пока старик с воодушевлением разглагольствовал, Андрей успел изучить носки своих ботинок, с них он переключился на ботинки Ники. Один ботинок был рыжим, а другой почему-то черным. Андрей удивился и склонился еще ниже, было такое ощущение, будто Ника наступила в смолу или сажу, он уже хотел было сказать об этом сестре, как вдруг чернота с ботинка буквально на глазах увеличилась и стала стекать вниз, стремительно расползаясь по днищу.

Андрей откинулся назад, задрав ноги и громко заорал. Вскрикнул Сергей Викторович:

– Достали!

Взвизгнула Ника:

– Что это?!

– Быстро все вон из машины! – приказал краевед и первым выкатился наружу, за ним выпрыгнула Ника и выбрался Андрей на четвереньках.

– Ника, снимай ботинок! – завопил краевед. – Швыряй его туда!

От Никиного ботинка тянулся черный след, он уплотнился, став похожим на щупальце спрута, и дернул Нику обратно. Ника заверещала, что есть сил встряхнула ногой, ботинок слетел и мгновенно исчез в нутре недавнего убежища, наполненного чавкающей жирной чернотой. Там что-то хлюпнуло. Ника шарахнулась в сторону, упала, Андрей быстро подскочил, поднял ее, и они побежали прочь, подгоняемые разливающейся непроницаемой тьмой.

Краевед заметно отставал, Андрей тащил на себе хромающую Нику. Они бежали по мерзлой земле, острыми комьями падающей под ноги, по выщербленному асфальту, по битому стеклу и рассыпавшемуся от ржавчины металлу. Бежали куда глаза глядят, не обращая внимания на боль и нехватку воздуха в легких. Их гнал настигающий ужас.

Сзади споткнулся и упал Сергей Викторович, Андрей притормозил, обернулся и увидел, как чернота тянет к краеведу свои щупальца. И в то же время ее поверхность как будто застывает, съеживаясь, покрывается белесой пленкой…

– Сергей Викторович, вставайте! – Андрей свободной рукой схватил его за шиворот и попытался приподнять. Краевед оказался очень легким, его удалось поставить на ноги и отвести от почти застывшей смоляной лавы. Старик хрипло дышал и выглядел плачевно.

– Почему эта черная дрянь остановилась? – пробормотал Андрей, ни к кому конкретно не обращаясь.

– Она как будто замерзла, – громким шепотом отозвалась Ника.

– Нет, ее что-то остановило, – задумчиво произнес Андрей, всматриваясь в застывшую белесую поверхность окаменевшей лавы.

– Дети! – воскликнул краевед, и голос его сорвался. – Дети, идите без меня, без меня у вас есть шанс.

– Еще чего! – недовольно буркнул Андрей. Ника беззвучно плакала, она стояла, поджав босую ногу, как птица. Носок порвался, ступня кровоточила.

– Ника, возьмите мою обувь. – Старик поспешно сел на землю и разулся. Ника испуганно замотала головой.

– Это не выход, – остановил его Андрей, – думаю, мы сможем найти какой-нибудь ботинок.

– Нет-нет, здесь ничего нельзя брать, – зачастил старик, – возьмите мои ботинки, я настаиваю, мои ботинки пока только мои, понимаете?

– Не очень, – хмуро отозвался Андрей, сдернул с шеи шарф, снял правый ботинок и начал оборачивать ступню шарфом. – Хорошо бы еще к подошве примотать что-нибудь, – пробормотал он себе под нос. – Ника, надевай мой ботинок.

– Смотрите, дорога, – произнесла Ника.

Андрей обернулся и действительно увидел пустынную ленту шоссе:

– Как думаешь, это та самая? По которой нас сюда привез автобус?

– Не знаю, но очень похоже, там тоже сгоревший лес, – неуверенно ответила Ника.

– Ребята, здесь нельзя ничему верить, – предупредил старик, – здесь все только кажется, привычные вам законы не работают.

Ника, морщась от боли, затолкала ногу в ботинок брата. Он помог ей затянуть шнурок:

– Нормально?

– Переживу, – отозвалась Ника. – А ты как?

– Я тоже переживу, – он ободряюще улыбнулся, хотя получилось, наверно, не очень убедительно.

– У меня есть ремень, – Ника вытащила его из джинсов и передала брату, – свой тоже доставай, из двух можно сандалию сделать. Андрей кивнул, покрутил ремни и ловко примотал ими шарф к ноге.

– Почти сапог, – пошутил он.

– Ненадолго хватит, – Ника вздохнула. – Если здесь ничему нельзя верить, то как же ваша карта? – спросила она у Сергея Викторовича.

Старик уже отдышался и стоял босой, понурив голову:

– То, что я наносил на бумагу, трудно назвать картой, это весьма условные метки и записи. Я записывал все, что замечал, и похоже, что тут все словно вывернутое наизнанку. Если взять любую вещь в нашем мире и вывернуть ее, то мы увидим вещь изнутри, вместо входа – выход, вместо подвала – чердак, то, что было снаружи, окажется внутри, а внутреннее вылезет на поверхность и будет казаться вещью. Живое невозможно вывернуть, потому что оно умрет, в Мертвом городе все мертвое, точнее неживое, никогда не бывшее живым, но умеющее таковым притворяться…

– Стоп, – попросил Андрей, – я ничего не понимаю!

– Тут и понимать нечего, – отозвалась Ника. – Если, допустим, футбольный мяч вывернуть наизнанку, он перестанет быть футбольным мячом, хотя, возможно, сохранит форму.

– Не сохранит, чтобы его вывернуть, надо его разрезать, – не согласился Андрей. – А воздушный шар можно выворачивать сколько угодно, он останется все тем же воздушным шаром.

– Да, ты прав, – задумчиво произнесла Ника, – возможно, простые формы остаются неизменными…

– Ребята, нам надо искать новое убежище, – перебил ее Сергей Викторович.

– Нет, – возразила Ника, – убежище нас не спасет. Нам надо искать Митю и возвращаться домой.

Глава 17. Никто не придет и не спасет

Митя лежал на дне сундука тихо-тихо. Почти не дышал. Он знал: гигантские крысы, совершая обход, тщательно проверяют все уголки и закутки. Их цепкие лапы открывают любые двери, острые зубы легко разгрызают все, что попадается на пути, у них острый нюх, они идут по следу жертвы и рано или поздно извлекут ее из тайника, как бы тщательно жертва ни пряталась.

Митя закрыл глаза – с закрытыми глазами не так страшно, можно спрятаться внутри себя и побыть одному в темноте, внутренняя темнота недоступна для крыс. Они не чуют спящего. Зато они отлично чуют твой страх.

Мальчик лежал в темноте и пыли, свернувшись калачиком, и все глубже уходил в себя. Снаружи у сундука, где он прятался, сновали гигантские серые крысы с длинными мокрыми хвостами. Крысы нервничали, царапали когтями пол и подоконники, грызли в труху забытые игрушки и все ближе подбирались к сундуку. Одна из крыс взобралась на крышку и процарапала на ней длинную глубокую борозду. Другая попыталась поднять крышку, но у нее не получилось – крысы мешали друг другу.

Мите удалось так глубоко уйти в себя, что он перестал слышать скрежет крысиных зубов, больше не было старого сундука, темноты и пыли, не было ужаса и одиночества. Все стало как раньше: он вернулся домой, там были все, кого он любил и кто любил его, там было безопасно, светило солнце, и еще там были Ника и Андрей. Они смеялись и звали его, протягивали к нему руки, вот только голосов он не слышал, хотя прислушивался изо всех сил.

«Я здесь, я вижу вас, я рядом, – попытался он ответить, – возьмите меня с собой, не оставляйте одного».

Они выглядели встревоженными, хотя всего мгновение назад весело улыбались.

Митя постарался прочитать по губам, что ему говорила сестра.

«Где ты, где ты?» – повторяла она снова и снова.

Потом лицо ее словно размылось, поплыло, и сам Митя поплыл по лазурной воде, покачиваясь на мягких волнах, а потом оторвался от воды, взлетел и, забирая все выше и выше, поднялся над морем, над бирюзовыми волнами, цветущими островами, мохнатыми пальмами. Он парил рядом с большими белыми птицами, и они учили Митю своему языку.

Митя крепко спал.

Отступили хищные крысы, уползли змееподобные хвосты, затих скрежет когтей. Но вместо крыс комната быстро наполнилась снующими тусклыми тараканами, сухим шорохом и треском ненужных крыльев. Но Митя не слышал их, а они были слишком крупными, чтоб проникнуть в щели рассохшегося сундука, в котором спал мальчик.

Глава 18. Асфальтовая река

– Смотрите! Что это там?!

Андрей и краевед одновременно повернули головы и посмотрели в сторону шоссе. Черная лента покрытия, казалось, утратила неподвижность и потекла, ее течение, хоть и не слишком быстрое, но заметное, привлекло внимание Ники.

– Это же не асфальт, – растерянно пробормотал Андрей. – Асфальт не может двигаться…

– Андрей, ты не туда смотришь! – воскликнула Ника. Но брат и без ее подсказки уже увидел – взбесившееся шоссе вынесло завязшую в покрытии полицейскую машину.

– Там же люди! – завопила Ника и бросилась к дороге.

– Стой! – Андрей рванул за ней, чтобы перехватить. Как назло, он споткнулся и со всего маху рухнул на землю, едва успев сгруппироваться. Он сразу же вскочил и побежал, не обращая внимания на саднящую боль в ладонях.

Ника стояла у самой кромки медленно перемещающейся черной массы, шуршали мелкие камешки, шоссе текло, не выступая за кромку, ровно так, размеренно. Мимо ребят медленно проплывал автомобиль, погруженный в массу по самое днище. Из окошка на них смотрел человек, у него было очень бледное лицо и совершенно обезумевший взгляд.

– Неужели те самые? – произнесла Ника.

Но Андрей, не слушая ее, взмахнул руками и крикнул:

– Эй, вы живы там?!

Человек за окном автомобиля опомнился, стукнул ладонью по стеклу, крикнул что-то в ответ.

– Надо их вытащить, – повторяла Ника как заклинание, – надо их срочно вытащить!

Андрей беспомощно смотрел на уплывавший автомобиль, машинально подобрал камешек с обочины, размахнулся и в сердцах швырнул вслед. Камешек стукнулся о багажник и, отскочив, плюхнулся прямо в текучую массу. Андрей видел, как покрытие, чавкнув, проглотило камешек, поморщилось, пошло кругами и вдруг замедлилось, будто его резко остудили. Масса на глазах стала твердеть, из черной превращаясь в обычное серое дорожное покрытие.

Шоссе встало. Правда, автомобиль оказался намертво вросшим в асфальт, но он больше не двигался!

– Что ты сделал? – Ника носком ботинка стукнула по кромке асфальта.

– Не знаю, – Андрей тоже потрогал шоссе на прочность и убедился в его полной неподвижности и твердости.

– Быстрее! Надо достать полицейских из машины! – Ника прыгнула на покрытие и бесстрашно побежала к автомобилю, но Андрей успел первым. Двери заклинило, однако стекло опускалось. В машине был только один полицейский, водитель, парень лет двадцати пяти. Андрей помог ему выбраться через окно и потащил прочь с шоссе.

– Парень, ты кто? – спросил полицейский.

– Андрей, – ответил тот.

– Фамилия?

– Еремин, только это теперь без разницы.

– Выходит, ты мне жизнь спас, Андрей Еремин. – И полицейский протянул руку: – Старший сержант Бредихин. Можно просто Стас. – Андрей пожал ее и только тогда заметил, что его ладонь в запекшихся ссадинах.

Подошла, прихрамывая, Ника.

– Слава богу, живой, – она осмотрела спасенного и спросила: – Это вы за нами погнались, да? За автобусом? А ваш напарник? Где он?

– Не знаю, – Стас покачал головой. – Я в машине оставался, видел, как ты к автобусу побежала, напарник за тобой, ты в автобус прыгнула, потом Андрей следом, автобус двери закрыл и рванул с места, напарник махнул мне, я – следом, хотел его подхватить, но почему-то мимо проскочил, чертовщина какая-то. И, главное, автобус из виду потерял и напарника забыл. Но вас-то, выходит, догнал… Послушайте, ребятишки, а что вообще происходит, а?

– Сами не знаем, – Андрей пожал плечами. Полицейский оглянулся по сторонам и смог произнести только:

– Н-да… Если это сон, то хотелось бы поскорее проснуться.

– А где Сергей Викторович? – всполошилась Ника.

Андрей тоже огляделся: краевед пропал.

– Час от часу не легче! Куда он мог подеваться?

– Что за краевед? – спросил полицейский.

– Да тот, что исчез двадцать лет назад, – напомнил Андрей.

– Мне не до шуток, – Стас нахмурился.

– Какие уж тут шутки, – буркнул Андрей, – вы о Мертвом городе слышали?

– Так, краем уха, а что?

– Мы сейчас в этом самом городе, – ответил Андрей. – Только не говорите мне, что это легенда и ничего такого не бывает. Как видите, бывает. Краевед очутился здесь двадцать лет назад и, судя по всему, потек крышей в этих условиях, что неудивительно, вы сами убедитесь. Мы с Никой отправились на поиски брата, его увез автобус, такой же, который вы преследовали. Только вот почему вы тоже оказались здесь, да еще и чуть не погибли в асфальтовой реке, непонятно.

– Андрей, что нам делать? – перебила Ника. – Вдруг он погиб и его затянуло в асфальт?

– Не могло его затянуть, – отмахнулся Андрей, – он за мной бежал.

– Так куда же он делся? Перебежал на ту сторону? – предположила Ника.

– Зачем?

– Ребята, – перебил их Стас, – давайте разберемся.

Ника кивнула, соглашаясь. Андрей же сосредоточенно рассматривал уже подсохшие ссадины на ладонях.

Ника окликнула его, он рассеянно отозвался, присел на корточки и стал искать что-то на земле.

Пришлось Нике самой рассказывать полицейскому о том, что с ними случилось и что пришлось пережить. Тот слушал внимательно, но чем дольше слушал, тем сильнее недоумевал. В другое время и другом месте старший сержант Бредихин ни за что не поверил бы Нике, но сейчас он стоял рядом с девочкой у застывшей асфальтовой реки неподалеку от увязшего намертво полицейского автомобиля и понимал, что если бы не эти подростки, неизвестно, что бы с ним было.

– Андрей, да что ты там ищешь? – с досадой спросила Ника.

– Я думаю, – неопределенно ответил Андрей.

– Некогда думать, надо искать Митьку и краеведа и срочно выбираться отсюда.

Полицейский посмотрел в сторону шоссе:

– Я так понимаю, нам надо двигаться в обратном направлении, – и он указал рукой. – Я приехал оттуда, значит, где-то там остался наш мир. Если я не брежу… – добавил он тихо.

– Я тоже так думаю, – поддержала его Ника, – но без Митьки не уйду. К тому же вдруг эта дорога опять взбесится и потечет?

Стас потер лоб:

– А мне бы хотелось понять: почему она меняется?

– Краевед что-то говорил о здешних законах, но мы не все поняли, – пробормотала Ника в ответ, – здесь все по-другому, как бы вывернутое наизнанку.

– Но куда он сам подевался? – переспросил Стас.

Андрей вдруг сорвался с места и побежал прочь, но вскоре остановился и опять присел на корточки.

– Андрей! – испуганно окликнула его Ника.

– Его ботинки! – крикнул Андрей в ответ. – Их нет.

Ника и Стас недоуменно переглянулись.

– Какие ботинки? Ты бредишь? – Ника подбежала к нему, следом подошел Стас.

– Вот, смотрите, – Андрей ткнул пальцем в землю, – краевед сидел здесь, он разулся, я точно помню, а потом мы увидели автомобиль и побежали к дороге, значит, его ботинки должны были остаться на месте.

– Зачем, – переспросил Стас, – зачем он разулся?

– Я осталась без обуви, Сергей Викторович хотел отдать мне свою, – объяснила Ника, – вот, смотрите, – она указала Стасу на кромку застывшей массы, – я подцепила какую-то местную дрянь на свой ботинок, пришлось бросить его, дрянь, наподобие смолы, черная, быстро разлилась, она погналась за нами. Я пока бежала, поранила ступню о камни. Но смола вдруг застыла. Сергей Викторович обессилел, сел на землю и снял свою обувь, он хотел помочь…

– Стоп! – во весь голос заорал Андрей.

– Что?! – Ника и Стас уставились на него во все глаза.

– Кровь! Это все кровь!

– Сбрендил? – прошептала Ника.

– Нет, я не сбрендил, смола погналась за нами и застыла, когда на нее попали капельки твоей крови, потом мы увидели машину и побежали к дороге, я упал, поранил ладони, поднял камень и бросил вслед машине, моя кровь остановила асфальтовую реку!

– Не может быть, – Ника недоверчиво помотала головой.

– Ребята, а вы нормальные? – осторожно спросил Стас и сразу же осекся.

– У вас есть другое объяснение? – прищурился Андрей. – Здесь все обитатели неживые, они давно утратили себя, поддавшись Мертвому городу, но нас он еще не успел переварить. И краевед все время бормотал: «Невинная кровь, невинная кровь…»

Ника, все еще сомневаясь, опустила голову и пробормотала задумчиво:

– Это всего лишь догадка, предположение, надо проверить.

– Проведем следственный эксперимент, – Стас вытащил из кармана складной нож, – сейчас! – Он чиркнул себе по пальцу, на подушечке мгновенно набухла капелька крови, налилась, потемнела и… взмыла вверх.

Стас и ребята, запрокинув головы, уставились в низкое серое небо.

– Что-то не то… – пробормотал Андрей.

– Ой, мамочки! – пискнула Ника. Андрей и Стас оглянулись.

Стая черных тощих зверюг, узкомордых, со вздыбленной шерстью, то ли волков, то ли шакалов, стремительно сжимала кольцо вокруг. В воздухе вихрями носился пепел, а тишина звенела в ушах. Адские псы двигались молча, под их лапами не хрустнул ни один камешек.

Стас рванул пистолет из кобуры и нажал курок.

Пистолет разорвало без единого звука, искореженный, он отлетел в одну сторону, Стаса отбросило в другую, он упал на спину и замер.

Ника подняла руки, как будто хотела закрыться, и дико закричала. Псы замерли в полуметре от ребят, напряженно вытянув вперед безглазые морды, с которых капала на землю черная слюна – она шипела и вскипала, прожигая проплешины, застывая черными пятнами.

А сверху бесшумно падала кромешная рваная темень.

Глава 19. Адские псы

– Ребята, бегите к дороге! – услышали они знакомый голос.

– Краевед! – Андрей подхватил полицейского под мышки, черные псы мгновенно подступили ближе, смыкая кольцо.

– Андрей, – крикнул Сергей Викторович, – оставь, стая пришла за ним, его не спасти! Ника, выбирайтесь!

Ника тряслась как в лихорадке, в глазах стояли слезы, она зажмурилась и присела рядом с неподвижным телом Стаса. Андрей раскинул руки, прикрывая собой сестру и полицейского.

– Уходите, вы не поможете ему! – настаивал краевед.

Андрей подхватил валяющийся на земле нож Стаса и выставил его лезвием вперед.

– Ну, кто первый? – дрожащим от ужаса и отвращения голосом выкрикнул он.

– Ребята-а-а! – голос краеведа перешел в вой. – Уходи-и-и-и-ите!

Андрей размахивал ножом, а Ника тем временем лихорадочно обшарила карманы Стаса, нашла зажигалку, чиркнула, крохотный язычок пламени вспыхнул, оторвался и поплыл, потрескивая и искря, он все ширился и ширился, превращаясь в огненный шар, искры опалили шерсть черных псов, и те вдруг отступили. Огненный шар взмыл и взорвался, но не с грохотом, как шаровая молния, а с тонким шипением. Мерзкая черная тварь, зависшая над головами ребят, с треском раздираемой ткани распалась на клочья и осыпалась серым пеплом.

– Ага! – завопила Ника и чиркнула еще раз, но безрезультатно – зажигалка исчерпала свой ресурс.

Адская стая рассеялась, в стороне остались несколько поджарых псов, тускло-серых, с поджатыми хвостами. Они сгрудились вокруг кучи тряпья, словно чего-то ждали.

Полицейский пошевелился, застонал и открыл глаза. Андрей без сил сел на землю, все еще не выпуская из руки нож.

– Живой? – спросил Андрей.

– Вроде… – Стас сел, потирая затылок. – Что это было?

– Огонь, – шепотом объяснила Ника. – Ваша зажигалка, она вся выгорела, но огонь спас нас.

– Ребята, – тихо произнес Андрей, перебивая полицейского – там, кажется, кто-то лежит…

– Краевед? – предположила Ника, всматриваясь в неподвижную груду тряпья.

Андрей помог полицейскому подняться.

– Что с оружием? – пробормотал тот, оглядываясь. – Мне же голову оторвут!

– Если вернемся, – добавил Андрей. Он поднял с земли искореженный пистолет и протянул Стасу. Тот ругнулся вполголоса и затолкал оружие в кобуру.

Ребята медленно приблизились к собакам и постарались рассмотреть, что там лежит. Стас прикрикнул на них, псы нехотя расступились.

– Это его плащ и шляпа, – удивленно произнесла Ника.

– Я же слышал его голос! Сам-то он где?! – забеспокоился Андрей.

– Смотрите, здесь есть что-то еще, – Ника склонилась и вытащила из-под плаща мятый обрывок бумаги, один из тех, что хранил в своем убежище краевед.

– Что там? – спросил Андрей.

Они склонились над обрывком.

– Похоже на карту, – предположил Стас, – от руки нарисовано, наспех.

– Он хотел о чем-то сообщить, – кивнула Ника.

– Или, наоборот, что-то прятал от нас, – процедил Андрей.

– Зачем ему что-то скрывать? – не согласилась Ника. – Он же хотел нам помочь.

– Вообще-то я уже стал сомневаться, – произнес Андрей, – помочь или заманить?

– Прекрати! – обиделась Ника. – Он хороший.

– Если это он, – парировал Андрей. – Кто знает, что за фокусы проделывает с людьми это место.

– Правильно, – поддержал его Стас, – нельзя доверять первому встречному, этот ваш краевед мог вам специально дезинформацию подбросить.

– Какую еще дезинформацию? – возмутилась Ника. – Здесь что, война и немцы?!

– Почем знать, может, и похуже, – буркнул Андрей.

– Нет, я не согласна! – Ника ткнула пальцем в едва различимые каракули. – Это хоть какая-то зацепка. У вас есть предположение, где находится Митька? Вы здесь ничего не знаете, а Сергей Викторович знал! – Она подумала и поправилась: – Знает… Давайте хотя бы попробуем разобрать, что тут нарисовано.

Стас придвинул обрывок к себе, покрутил так и сяк:

– Вот, похоже, дорога, здесь какая-то отметка, видите крестик, от него стрелочки. Если предположить, что мы находимся на месте отметки, то ваш краевед советует нам двигаться в том направлении, – Стас махнул рукой, показывая.

– Но там пустырь, – произнес Андрей.

– Стрелки идут через пустырь, огибают какое-то строение, вот тут что-то зачеркнуто, и упираются в квадратик, видимо здание.

– Если мы пойдем туда, опять потеряем дорогу, – напомнил Андрей, – здесь же все меняется постоянно.

Ника отошла в сторону, она стояла рядом со сбившимися в кучку собаками и зачем-то рассматривала их.

– Ника, не подходи близко, – предупредил Андрей.

– Мне кажется, они не опасны, – отозвалась Ника. – Я подумала: вдруг они могут помочь?

– Эти? – воскликнул Андрей. – Нашла помощников!

– Они похожи на обычных собак, – стояла на своем Ника, – они местные и сейчас не агрессивны. Надо попробовать… Есть конфеты или что-нибудь съедобное?

Стас полез в карман и протянул Нике горсть карамелек:

– Вот, люблю сладкое…

Ника поблагодарила его кивком, развернула конфету и осторожно приблизилась к собакам.

– Эй, собачки, – заговорила она ласково, – попробуйте, это вкусно…

Псы испуганно сжались и отступили.

– Не бойтесь, я не буду вас жечь! – пообещала добрая Ника. – Это случайно вышло, я не виновата, вы же первые напали, вот, смотрите, я хочу помириться, – она лизнула конфету и причмокнула: – м-м-м, сладко!

– Ты еще расцелуйся с ними, – предложил Андрей насмешливо.

– Не мешай, – шепнула Ника, потихоньку приближаясь к своре: – Вот, смотрите, я кладу конфету сюда и отхожу, кто самый смелый, давайте, попробуйте.

Она подбросила конфету собакам и немного отступила. Один из псов вытянул морду, принюхался и лизнул с опаской, прижал уши, зажмурился, подхватил конфету языком и захрумкал, чавкая и облизываясь. Остальные забеспокоились, потянулись к нему мордами, шумно втягивая носами воздух.

– У меня еще есть, – Ника развернула следующую конфету и снова подбросила. Другой пес клацнул зубами и успел схватить лакомство на лету. Полетела следующая конфета, за ней еще одна. Первый пес завилял хвостом и осмелился подойти совсем близко. Андрей хотел было преградить ему путь, но Ника успела сунуть в пасть вторую конфету. Пес сожрал ее и остался стоять рядом с Никой, другие собаки тоже осмелели. Они столпились и легли у ее ног, покорно опустив морды на лапы.

– Хороший, – прошептала она, опуская ладонь на загривок первого пса. Пес напрягся, но потом прижал уши и прикрыл глаза.

– Вы ведь поможете нам, правда? – негромко спросила Ника и погладила пса.

– Смотри, как бы он не обернулся и не оттяпал тебе руку, – предупредил Андрей.

– Нет, не оттяпает, ведь правда? Не оттяпаешь? – спросила Ника у пса. – Доброе слово и псине приятно, – переиначила она известную поговорку. – Дайте-как мне карту.

– Что ты хочешь делать? – удивился Стас.

– Хочу дать им понюхать, вдруг они возьмут след, – объяснила Ника, протягивая бумагу псу. – Скажи, песик, ты не знаешь того, кто оставил нам эту карту?

– Тогда уж лучше вещи его дай, – посоветовал Стас.

Пес обнюхал бумагу и коротко вильнул хвостом, свора поднялась, вожак побежал вперед, за ним остальные. Ленивой трусцой, как будто разгоняясь и давая возможность людям догнать их.

Ника побежала следом, все набирая скорость, скоро ее догнал Стас, Андрей отстал из-за того, что у него был только один ботинок. Он очень старался, но расстояние между ним и бегущими неумолимо увеличивалось, он задыхался.

– Ника! Стас! Подождите! – успел крикнуть, но его крик, наткнувшись на полупрозрачную дымную пелену, заглох. Андрей рванул из последних сил и увяз в пелене, как в киселе. Она сковала его руки и ноги, замедлила, остановила, и он повис беспомощно, как муха, угодившая в клей.

Глава 20. Дикий ад

Никогда еще Ника так не бегала! Она неслась, почти не касаясь земли, так быстро, как будто кто-то второй, вселившийся в нее, заставлял тело совершать невозможное, она и не предполагала, что сможет развить такую скорость, несмотря на разные ботинки, усталость и страх.

Она не думала, удивление скоро прошло, была только одна мысль – не отстать от собачьей своры. И еще вспыхнувшая надежда на то, что Митька найдется.

Ее догнал Стас, побежал рядом, она скорее догадалась, что это полицейский, но не взглянула, ни разу не обернулась в поисках Андрея.

Главное – не отстать! Псы показывают дорогу, она была уверена.

Пустырь показался бесконечным, они все бежали и бежали. Ника смотрела на собак и ничего, кроме них, не видела.

Вдруг свора резко остановилась, псы закружились на месте, подпрыгивая и взвизгивая.

Ника увидела разрушенный забор – покореженные металлические штыри и покосившаяся арка на месте ворот. За воротами громоздились руины…

«Д…кий. ад» – сообщали заржавевшие буквы на арке. Нику ужаснули и эти буквы, и арка, и покореженный металл.

– Дикий ад? – шепотом произнесла она.

– Детский сад, – поправил ее Стас, – видишь, тут буквы упали, вон, валяются. – Он толкнул носком ботинка то ли «с» то ли «е».

– Действительно, – с облегчением выдохнула Ника. – Надо осмотреть эти развалины, вдруг Сергей Викторович здесь. Или Митя… Конечно, искать хоть какую-то логику или закономерность глупо, но…

– Да какая тут логика, – перебил ее Стас, – бредятина сплошная! Вот что, ты подожди здесь, а я осмотрюсь, а то мало ли… И собаки чего-то боятся.

Свора сгрудилась у ног Ники, псы поскуливали, словно удерживали ее. Ника покачала головой:

– Так нечестно, мы должны идти вместе. – И вдруг, словно опомнившись, огляделась: – А где Андрей?

Стас негромко чертыхнулся.

– Отстал, наверно, он же в одном ботинке. Короче, жди его здесь, только никуда ни на шаг, поняла? – И полицейский шагнул в арку.

Ника с тоской посмотрела ему в спину, потрепала вожака стаи по загривку.

– Песик, найди Андрея, пожалуйста, – попросила она, как будто собака могла понять ее просьбу. Пес приподнял ухо, оскалился и вдруг, запрокинув узкую морду, громко и протяжно завыл.

Глава 21. Полицейский в лабиринте

Стас шагал в развалинах, спотыкаясь о куски разбитого бетона и обходя кучи слежавшегося мусора. Он уже понял, что здесь когда-то было типовое двухэтажное здание, тот самый пресловутый детский сад, каких много настроили в прошлом веке по всей стране.

От здания мало что осталось, кое-где торчали куски стен, провалившиеся перекрытия, смерзшиеся куски штукатурки, и вдруг прямо перед ним появилась лестница, обычная такая, если бы она была в здании, но здание разрушилось, а лестница осталась висеть в пустоте. Стас хотел было пройти мимо, но его внимание привлекло яркое пятно, на нижней ступени лестницы что-то лежало, и это что-то резко контрастировало с окружающим.

Стас нагнулся и поднял вязаную варежку с узором из желтых ниток.

– Хм, похоже мы на верном пути, – пробормотал он.

Наверху, прямо у него над головой, раздался хлопок, Стас машинально пригнулся, прыгнул в сторону и быстро глянул вверх.

Там была дверь, обычная деревянная дверь, только висела она в воздухе у самой лестницы. Стас мог бы поклясться – мгновение назад этой двери там не было, но теперь она появилась и выглядела абсолютно реальной.

– Что за… – пробормотал Стас и, сунув варежку в карман, осторожно начал подниматься по чудом сохранившейся бетонной лестнице. Не доходя трех ступеней до двери, Стас вспомнил о Нике и обернулся, стараясь разглядеть девочку за аркой, но ни арки, ни Ники не увидел – под ним, насколько мог охватить взгляд, расстилались мертвые развалины.

– Снова шуточки, – рассердился Стас и хотел было спуститься, чтоб проверить, не показалось ли ему. Но не успел. Дверь снова хлопнула, как будто от сквозняка. Стас поднял голову, посмотрел удивленно и преодолел последние три ступени.

Когда он прикоснулся к двери, она легко распахнулась, и Стас чуть не свалился от неожиданности. За дверью была комната, самая настоящая комната, или, скорее, офисное помещение с тремя массивными столами, за которыми сидели и сосредоточенно работали женщины в полицейской форме с полковничьими погонами!

Стас замер на пороге, вытянувшись в струнку.

– Имя, звание! – резким голосом произнесла одна из женщин, не поднимая головы от кипы бумаг.

Стас представился: сработала привычка выполнять приказ старшего по званию.

– Вопросы? – все так же бесстрастно произнесла женщина.

Опешивший Стас открыл было рот, чтоб начать рассказывать о засевшей в асфальте машине, взорвавшемся пистолете, заблудившихся детях, потерявшемся Митьке, адских псах, но вместо всего этого выпалил:

– Чья варежка на лестнице?

Ответа не последовало. Одна из женщин выхватила из стопки лист бумаги, черкнула на нем пару строк, передала второй, та завизировала, отдала третьей, у той в руке была здоровенная круглая печать из тусклого металла, этой печатью она и тиснула напоследок.

Бумага мгновенно прилетела прямо в руки Стаса. Там среди витиеватых подписей и оттиска печати было одно слово – «наживка».

Глава 22. Имена

– Ты будешь Нуар, – нарекла вожака Ника, – а ты – Грэй, – она прикоснулась ладонью к голове одной из собак. Вы – Жук и Волчок, – два пса бросились под руку, закружились на месте. Вожак рыкнул, отстали. – Ты – Седой, – объявила она самому старому, как ей показалось, псу. А ты… – Ника внимательно посмотрела на шестую собаку. – Девочка, что ли? – удивилась она. Та слабо вильнула хвостом. – Хорошо, тогда ты будешь Серенада.

Собаки легли у ее ног и слушали, навострив уши.

– Андрей отстал, – сказала Ника, – не понимаю, как это могло произойти, да это и не важно сейчас. Важно его найти, мы должны быть вместе, понимаете? А еще нам надо найти Митю, обязательно! Вы можете мне помочь?

Вожак медленно поднялся, повел носом, следом вскочили Жук и Волчок.

– Вы правда поняли? Найдете? – всполошилась Ника. Ей было очень страшно, она устала, болела разбитая при беге нога. Она только теперь почувствовала боль и страх одиночества. Андрей потерялся, Стас ушел на разведку и тоже пропал. Ника почти отчаялась, ей неоткуда было ждать помощи, она говорила с собаками, чтоб хоть как-то успокоить себя, без надежды на понимание… И вдруг они послушались!

Три пса рванули прочь и понеслись по пустоши. Ника долго смотрела им вслед. Три оставшиеся собаки боязливо жались к ее ногам, ждали чего-то.

– Мне надо туда, – Ника кивнула на покореженную арку. – Нет, вы должны остаться тут, всем вместе нельзя. – Ника не знала, почему нельзя всем вместе, откуда-то всплыло воспоминание, кто-то же должен остаться и дождаться остальных… А у нее никого не было, кроме собак. – Вы ведь друзья, правда? – спросила Ника и согласно кивнула. – Конечно, друзья. Я вижу, вы боитесь идти туда, поэтому прошу побыть здесь, пока не вернется Андрей, или хотя бы ваши сородичи, – тихо добавила она. – Кто-то должен вернуться…

Одна из собак ткнулась носом ей в ладони.

– Серенада? – удивилась Ника. – Ты хочешь пойти со мной? – Собака склонила голову. Седой и Грэй подошли к самой арке и легли с двух сторон. Ника только головой покачала. Надо было оставить что-то из вещей, чтобы Андрей понял, где она. Шарф и ремень она отдала ему… Ника сунула руки в карманы, достала перчатки и развесила их вместе с вязаной шапкой на ржавых штырях, оставшихся от забора.

– Стерегите! – приказала псам и шагнула за арку, Серенада потрусила следом.

Глава 23. В неизвестности

Андрей барахтался в киселе, изо всех сил работая руками и ногами, но безрезультатно. Он не мог вырваться, не мог двинуться вперед, он просто висел, как кукла, подвешенная на тонких нитях.

От беспомощности он чуть не плакал. Бесплодные попытки освободиться привели его в отчаяние, он орал во все горло, задыхался, ругался, но все его действия только забирали силы. Наконец он выдохся и просто повис, расслабив мышцы.

– Андрей… – прозвучало едва слышно.

От неожиданности он вздрогнул, напряг зрение, но перед глазами простиралась унылая равнина. За мутной пеленой что-то… Почудилось?

– Андрей! – голос прозвучал настойчивее и громче.

– Кто здесь?! – крикнул мальчишка в вязкую пустоту.

– Тш-ш-ш, не кричи, – попросил голос, – это всего лишь я…

– Краевед? – удивился Андрей. – Вы где?

– Дай мне руку, – попросил голос.

– Я не могу двинуться, – пожаловался Андрей.

– Просто захоти дать мне руку, – терпеливо повторил Сергей Викторович.

– Я вас не вижу…

– Захоти!

Андрей зажмурился, пытаясь представить себе краеведа, некий смутный образ возник перед его мысленным взором – унылая фигура в бесформенной одежде. Но, как это ни странно, он протягивал к Андрею обе руки, манил, звал, торопил. И Андрей мысленно потянулся к нему. Представил, как поднимает руку, как протягивает ее, как дотрагивается до руки краеведа, и в то же мгновение ощутил, как его ладонь крепко сжали чьи-то пальцы.

Телу вдруг вернулся его обычный вес, и Андрей очутился на земле, ощутимо приложившись пятой точкой.

Краевед шлепнулся рядом.

– Вы откуда тут взялись? – Андрей встал, потирая ушибленное место, помог подняться старику.

– Что значит «откуда»? – обиделся тот. – Я все время шел за вами. К сожалению, я не могу бегать так же быстро, как в молодости, но зная, куда вы направились, найти тебя не составило большого труда.

Андрей недоверчиво рассматривал краеведа и никак не мог понять, что его смущает в поведении старика. С самого начала краевед вроде был за них, он помогал, предупреждал об опасности, удирал вместе с ними от черноты.

А потом стал вести себя странно. Да! В какой момент? Мысли проносились в голове лихорадочные, короткие. Андрей привычно сопоставлял факты, не забывая о мелких деталях и наблюдениях. Он знал – цепочка логически верных рассуждений непременно приведет его к разгадке, так их учил профессор археологии, который руководил раскопками древнего поселения. Андрей обладал отличной памятью и мгновенно запоминал и усваивал уроки.

Краевед пропал, когда они спасали полицейского Стаса, а потом требовал бежать от адских псов и бросить беспомощного полицейского на растерзание собакам.

– Где ваш плащ? – неожиданно спросил Андрей.

– Плащ? Плащ – это ерунда, – Сергей Викторович смотрел на Андрея очень честными глазами – маленький, в изношенном костюме, седые редкие волосы выбились из-под мятой шляпы.

Андрей застыдился своей подозрительности:

– Ладно, идем, надо найти Нику.

– Бедная девочка, – сокрушенно покачал головой краевед, – ее увели псы!

– И ничего не увели, – огрызнулся Андрей, – она сама им приказала, дала понюхать вашу карту, они и послушались, а Ника может приручить даже самую озверевшую псину, уж поверьте. И еще: знаете что, вы нам чего-то недоговариваете.

– Я? – старик был искренне удивлен. – Чего же я недоговариваю, скажи на милость? Все, что знаю, рассказываю. Вы же сами не хотите слушать. Все бежите куда-то! А здесь нельзя сломя голову, без подготовки. Того и гляди сожрут с потрохами и не подавятся, – зловеще добавил он.

– Послушайте, – перебил его Андрей, – пока мы тут с вами бла-бла, там, может, Ника в опасности.

– Боюсь, что… – старик опустил глаза.

Андрей отшатнулся от него:

– Не каркайте!

Он рванул вперед, в том направлении, куда, как ему казалось, убежала Ника.

– Погоди, Андрей! – краевед не мог угнаться за ним, ковылял сзади, на ходу призывая Андрея одуматься: – Вы никогда меня не слушали! И что теперь? – сетовал старик. – Остановись, упрямец, ты не сможешь ничем помочь сестре. Если бы вы оставили полицейского псам, нам всем удалось бы выбраться! Слышишь?!

Андрей как будто споткнулся.

– Что? – переспросил недоуменно.

– Мальчик мой, – запыхавшийся старик догнал его и забормотал, задыхаясь: – Жертва нужна, понимаешь? Жертва!

– Какая еще жертва? – опешил Андрей. – Вы в своем уме?

– Слушай меня, слушай! Я ждал этого много лет! И теперь мы с тобой, мы сможем, понимаешь? Мы вернемся! Но для этого ты, – он почти приник к уху Андрея, – ты должен решиться принести жертву! Не смотри на меня так! Я не безумен! Знаешь, когда я понял, что ты избранный? Когда ты спас меня от Червоточины, я своим глазам не поверил, думал – все, нам обоим конец, но исчадие исчезло, рассыпалось прахом! Я здесь читал, в древних манускриптах сказано – придет избранный, и его не смогут одолеть темные силы…

– Вы бредите… – Андрей попятился от заговаривающегося старика. Но тот схватил его за руку:

– Слушай меня, слушай! Ты ведь хочешь вернуться, да? Домой! Здесь тебе совсем не место, большое несчастье, что ты и твоя сестра оказались в Мертвом городе. Но город не забирает просто так, надо очень захотеть, чтоб попасть сюда. Значит, кто-то из вас хотел?!

– Никто не хотел! – рявкнул Андрей. – Это всего лишь обычное девчоночье любопытство.

– Любопытство… о… один из величайших человеческих пороков! – с важностью произнес краевед. – Любопытство толкнуло твою сестру на поиски Мертвого города, любопытство заставило брата сесть в пустой автобус… Но ведь ты не такой? Ты не хотел, верно? Ты даже пытался их остановить, ты предупреждал!

– И что с того? – резко перебил Андрей. – Это была шутка, просто шутка, мы и раньше так девчонок разыгрывали. Ничего же не случилось!

– Раньше – не теперь, – тихо, но внятно сказал краевед. – Теперь ты должен сделать выбор: остаться здесь навсегда и… погибнуть или… Он не договорил.

– Или что? – прищурившись, переспросил Андрей. Пока старик говорил, он почувствовал, как по позвоночнику повеяло холодом, будто ледяной сквозняк проник под куртку, его пробил озноб.

– Выбор, твой свободный выбор, – настаивал старик, но, хотя голос его звучал мягко и вкрадчиво, Андрей цепенел от ужаса.

– Помоги и себе, и мне! – почти взмолился старик. – Ведь это так благородно – помочь честному, ни в чем не повинному человеку! Я столько лет ждал этого момента! Поверь, я сразу понял, что ты именно тот, кто мне поможет! Дай же мне руку, и уйдем отсюда! Забудем этот кошмар навсегда!

Глаза старика разгорелись, седые редкие волосы встали дыбом, он побледнел, Андрею показалось, что он видит перед собой мертвеца, бесплотный призрак. Он вскрикнул и отшатнулся. Старик мгновенно пришел в себя, потускнел, ссутулился, улыбнулся заискивающе:

– Извини, я слишком давлю на тебя…

– Нет, ну я понимаю, вам домой хочется, – Андрей был растерян, слова давались с трудом. – А я никак не въеду – что я-то могу? Если вы боитесь, что мы вас бросим, то это зря. Вместе будем выбираться. Должен быть способ. Раз есть вход, то и выход найдется.

– Так я о том же толкую! – Старик шагнул к Андрею и прошептал доверительно: – Есть способ, и я его знаю! Верный способ!

– Так что же вы до сих пор молчали! – возмутился Андрей.

– Я не молчал! Ты сам не давал мне рта открыть! – не остался в долгу краевед. – Послушались бы меня, оставили бы полицейского псам, уже были бы дома!

– То есть как – дома? – опешил Андрей.

– Молодой человек, – строго обратился краевед, переходя на «вы» – Вы крайне невнимательны! Разве вас не удивил тот факт, что смоляная субстанция, погнавшаяся за вами и почти настигшая, вдруг замерзла в мгновение ока, застыла и не могла больше причинить вам вреда?

– Удивил, – согласился Андрей, – я даже сказал Нике и Стасу, что… – он не договорил.

– Вот именно! А между тем, ответ на поверхности – ваша сестра разбила ногу о камни, капли крови и остановили смолу!

– Вы уверены? – Вскликнул Андрей.

– Уверен ли я? – усмехнулся старик. – Если бы вы пробыли здесь с мое…

– Я предположил, что наша кровь как-то влияет на здешний мир, но, когда Стас провел эксперимент и порезал палец, то появились эти жуткие псы.

Краевед посуровел:

– Полицейский не невинен. Его кровь и ваша – далеко не одно и то же! Поэтому псы пришли, почуяв его кровь. Я вам крикнул, чтоб вы уходили, если бы жертва была принесена, я открыл бы дверь в наш мир. Но Ника спасла полицейского с помощью вещественного огня. Зачем? Разве можно так безрассудно использовать такой мощный ресурс?!

Андрей уставился на старика в недоумении: совсем сбрендил дедушка?

– Вы шутите?

– Ну вот, я так и знал, – старик сокрушенно махнул рукой. – Теперь ты принимаешь меня за сумасшедшего, или, что еще хуже, за чудовище! Да пойми, не время играть в благородство! Если бы вы меня послушали, твоя сестра сейчас была бы с тобой и вы оба – дома! А теперь ставки выросли: чтоб покинуть Мертвый город, ты должен принести в жертву свою сестру.

Андрей задохнулся от возмущения, но старик не дал ему и слова сказать:

– Да пойми же ты! Я вовсе не жесток и не подл, как тебе показалось, я реалист! Да-да, я мог бы принести в жертву всех вас или тебя одного, я легко мог бы уйти отсюда, как только вы появились здесь. Но, однако же, я старался вам помочь, оградить от опасностей, предупредить, спасти! Но вы не слушали меня, а сейчас ты думаешь, что я исчадие ада! Между тем я всего лишь хочу спасти хотя бы тебя!

Андрей выслушал молча. Он стоял опустив голову, глядя на нелепый шарф, примотанный ремнями к ступне, на одинокий ботинок… Он очень устал, ему казалось, что он даже думать не в силах. Вот если бы сейчас просто упасть на стылую землю и уснуть, вырубиться, а проснуться уже дома! Рассказать Нике и Митьке страшный сон, посмеяться и забыть о Мертвом городе навсегда.

– Ты готов? – послышался вкрадчивый голос краеведа. – Не хочется тебя торопить, но, видишь ли, обстоятельства подчас сильнее нас, а побеждает тот, кто умеет обращать в свою пользу.

Андрей встряхнул головой, сознание затягивало мутью, его клонило в сон, он никак не мог сфокусировать зрение на лице старика. Видел только размытый контур лица, глазные провалы, шевелящиеся губы…

– Вот, возьми, ты обронил, – Андрей почувствовал в своей руке рукоятку ножа, вспомнил, как отбивался от псов, охраняя упавшего полицейского. – Это пустяк – капля твоей крови и твое желание вернуться домой. Просто уколи палец и скажи, что хочешь вернуться… – нашептывал старик.

Андрей вздрогнул и почувствовал резкое отвращение, приступ тошноты.

– Нет! – он решительно сунул нож в карман.

– Но почему? – воскликнул краевед. – Что тебя здесь держит?

– Вы прекрасно знаете: здесь мои сестра и брат, и этот парень Стас, я не уйду без них. И еще, мне неприятно с вами говорить, поэтому или помолчите, или оставайтесь здесь и ждите, когда мы вернемся и заберем вас.

Старик оказался проворнее, он схватил Андрея за руку, рванул к себе, зашипел в лицо:

– Ты ненормальный? Я не могу тебя отпустить! Кого ты станешь искать? Призраков? Я же тебе долблю, олуху несчастному: этих людей больше нет! Ты тоже хочешь сгинуть?! Так я тебе не позволю!

Андрей с удивлением смотрел на такого робкого прежде старика – краевед как будто стал выше ростом, вцепившись мертвой хваткой в Андрея, он навис над ним, гневный и страшный, и редкие седые волосы его шевелились как клубок змей, и змеи смотрели из глаз его и изо рта его холодными немигающими глазами…

– Покорись! – шипели змеиные головы.

– Кто ты такой? – завопил Андрей, пытаясь освободиться от цепких когтей монстра.

– Покорисьсссь!

– Отвяжись! Гад! Я никуда с тобой не пойду!

Андрей изо всех сил отворачивал голову, чтоб не соприкоснуться с мерзкими белесыми змеечервями, лезущими отовсюду. Черная когтистая лапа намертво вцепилась в запястье, но вторую руку Андрею удалось освободить, он выхватил нож Стаса и полоснул наугад, не видя, куда бьет.

– Ах ты, мерзкий мальчишка! – завизжало, завопило, засвистело, завыло. Андрей рванулся, ему почти удалось освободиться, но он не успел сделать и нескольких прыжков, как нечто упало ему на плечи, сдавило горло, он пошатнулся, задыхаясь, и упал бы, но вдруг где-то на грани слышимости до него донесся собачий лай. И мертвая хватка на горле ослабла, воздух ворвался в легкие. Андрей закашлялся, согнулся, но все же устоял на ногах.

Возле него откуда ни возьмись оказались три поджарых серых пса, и он мог бы поклясться – тех самых, за которыми побежала Ника.

– Ничего себе, – прохрипел Андрей и потер горло. – А Ника где?

Собаки крутились у ног и нетерпеливо потявкивали. Краеведа и след простыл, как будто и не было.

Андрей взглянул на нож, все еще зажатый в руке. Собаки пританцовывали, волнуясь.

– Так вы за мной? – спросил Андрей, как будто они могли ответить. Вожак рыкнул и потрусил прочь, два других носами толкали Андрея под колени, подгоняя.

Он поспешил за вожаком, два пса бежали рядом – охраняя или сторожа? Андрей старался не думать об этом. Он думал о Нике.

Ведь тот, кто нам не враг, может стать другом?

Псы вернулись за ним, отогнали морок, притворившийся краеведом. Возможно, их прислала Ника. Хотелось бы верить.

Вот если бы еще найти нормальную обувь – в одном ботинке и обмотке из шарфа и ремней особо не побегаешь.

Глава 24. Арест

Ника опасливо оглянулась. За ее спиной по-прежнему возвышалась искореженная арка с жуткой надписью, на ржавом штыре уныло повисла вязаная шапка. Серенада жалась к ногам и поскуливала от страха. Ника погладила вздыбленную шерсть на холке, успокаивая.

– Где же Стас? – спросила она вслух, хотя никто не мог ей ответить.

Битый щебень, горы строительного мусора, мертвые развалины…

Преодолевая подступающий ужас, Ника заставила себя идти вперед, внимательно осматривая руины.

Под ногами хрустело стеклянное крошево, стекло смешалось с бетонной пылью, в пыли сохранился отпечаток подошвы. Ника присмотрелась – отпечаток казался свежим. Значит, Стас проходил здесь. Больше-то некому…

– Серенада, след, – приказала она собаке. Та боязливо шагнула, опустила морду, принюхалась и потрусила вперед. Ника поспешила за ней.

Вот здесь когда-то было крыльцо, сохранились выщербленные ступени, прямо над провалом. Ника заглянула в провал, но ничего не смогла рассмотреть – темно и звеняще тихо.

Серенада глухо зарычала, Ника вздрогнула и обернулась к ней. Собака стояла неподвижно, вытянув морду вперед.

– Что там? – тихо спросила Ника – страх Серенады передался и ей. Неподалеку на куче битого щебня сидело крылатое существо, крупное, чешуйчатое, цвета болотной тины. Опустив узкую зубастую морду, существо методично отрывало желтоватые кости от останков какого-то другого существа и с хрустом крошило, дробило узкими частыми клыками.

– Боже мой! – невольно вырвалось у Ники.

Серенада заворчала угрожающе, но отступила назад.

Крылатая тварь оторвалась от добычи и подняла голову, то ли принюхиваясь, то ли присматриваясь к непрошеным гостям.

Ника зажала рот ладонью, чтоб не закричать от ужаса, она готова была сорваться и бежать сломя голову прочь, но вдруг заметила на земле, неподалеку, знакомую цветную варежку.

– Митька! – воскликнула она, бросаясь к варежке. Серенада опередила ее одним прыжком и схватила варежку. Ее прыжок вспугнул хищника, крылатый звероящер тяжело взмахнул перепончатыми крыльями и медленно поднялся над землей. Растерзанный скелет остался лежать на куче мусора.

– Митька! – Ника бесстрашно взобралась наверх, звероящер взлетел еще выше и начал описывать медленные круги над развалинами.

У Ники бешено колотилось сердце. Останки, брошенные ящером, принадлежали некогда какому-то животному, скорее всего, собаке, это был очень старый скелет, от легкого прикосновения кости рассыпались в труху.

Ника выдохнула, успокаиваясь. Но она рано радовалась. К летающему ящеру присоединился еще один, и теперь они вдвоем нарезали сужающиеся круги у нее над головой.

Серенада запрокинула морду и завыла, протяжно и дико.

Ника почти скатилась вниз, схватила собаку за загривок и рванула к провалу в земле под крыльцом.

Они успели спрыгнуть в последний момент, хлопки кожистых крыльев прозвучали совсем близко.

Ника приземлилась на осыпавшиеся куски бетона, пребольно стукнувшись коленями.

– Ты как? – спросила она у собаки. Та сунулась мордой, лизнула в лицо шершавым мокрым языком. – Испугалась? – Ника погладила Серенаду по голове. – Ничего, они сюда не сунутся, – она старалась успокоить саму себя, – им не развернуться с такими крыльями. Если, конечно… – мысли метались в голове одна страшнее другой, – если, конечно, в этом подвале нет ничего пострашнее летающих зубастых ящеров.

Узкая пасть на длинной гибкой шее сунулась в пролом и громко клацнула зубами. Ника вжала голову в плечи, прижимая к себе Серенаду.

– Бежим! – шепнула она собаке и, не раздумывая, почти на четвереньках ползком, согнувшись, кинулась прочь от опасного провала.

Поплутав в темноте, Ника заметила впереди какой-то источник света и направилась туда. Подвал оказался настоящим лабиринтом, но наконец Ника очутилась в обширном помещении. Стены не угадывались в сумраке, под ногами пружинила сухая трава, потрескивали переплетенные ветви. Свет проникал из полуоткрытой двери далеко впереди.

– Послушай, я схожу с ума или мне кажется, что я здесь уже была? – произнесла Ника, обращаясь то ли к самой себе, то ли к собаке.

Из дверного проема показался темный силуэт, он шел прямо навстречу Нике и светил ей в глаза ярким фонариком. Ника закрылась ладонью.

– Так-так, – услышала она знакомый голос, – нарушаем, значит!

– Стас! – Ника чуть не подпрыгнула от радости. – Стас! Наконец-то я тебя нашла!

Фонарик погас. Ника убрала ладонь от лица и всмотрелась в темный силуэт перед ней:

– Стас?

Она услышала, как грозно рыкнула Серенада, и в тот же момент раздался щелчок, и звук упавшего тела, и скулеж…

– Так-так-так, нарушение общественного порядка и сопротивление представителю власти, – произнес голос Стаса. – Ты арестована!

– Что?! – возмутилась Ника, но в это же мгновение ее запястья были схвачены холодными обручами наручников.

– Стас, ты что, с дуба рухнул?! – закричала она.

– Разберемся, – бесстрастно пообещал полицейский и подтолкнул ее в спину.

– Серенада! Моя собака!

– Шагай, – грозно приказал полицейский, – бродячие собаки – не положено!

– Кем не положено? Что за чушь ты несешь! – взвизгнула Ника, но полицейский так сильно толкнул ее, что она полетела вперед, упала со всего маху на сухую древесную подстилку, служившую полом, вскочила, получила еще одни толчок и вкатилась в распахнутый прямоугольник тусклого света.

В маленькой комнате с облезлыми стенами и полом стоял одинокий стол, древний и обшарпанный.

Полицейский обошел стол и уселся напротив, тут же опустив голову в какие-то бумаги.

Нике очень хотелось заглянуть ему в глаза. Она уже начала сомневаться, Стас ли это? Вроде бы он, и голос, и форма, но она никак не могла разглядеть лица.

– Имя! – скучным голосом произнес полицейский.

– Стас, – робко позвала Ника, – товарищ старший сержант, это вы? Или не вы?

– Отвечать по существу! – отрезал он.

– Стас, что с вами случилось? Вы меня не узнаете?

– Это к делу не относится!

– Стас, очнись! – потребовала Ника, – мне страшно, очнись немедленно!

– До выяснения обстоятельств ты задержана, – отчеканил полицейский. Ника не успела рта открыть, как ее кто-то подхватил за локти, развернул и вытолкал в коридор. Она отчаянно брыкалась, поджимала ноги, но бесполезно, ее продолжали тащить, не обращая внимания на крики и попытки освободиться.

Коридор казался бесконечным – узкий, пустой, с удручающе серыми стенами и редкими лампочками.

– Отпустите! – Ника рвалась изо всех сил. – Где моя собака? Что вы с ней сделали? Стас! Стас! Помоги мне! Немедленно отпустите!

Дальше пути не было. Коридор закрывала решетка из толстых прутьев. Перед Никой решетка приподнялась, и невидимые стражи толкнули девочку вперед. Она покатилась кубарем, решетка, лязгнув, вновь перекрыла коридор. Ника рванулась, схватилась руками за прутья, отчаянно затрясла. Ее стражи куда-то исчезли, она так и не успела рассмотреть их.

Она бросилась к противоположной стене, но там был тупик. Ни окна, ни двери, ни одной лазейки. Только мигающая лампочка за закрытой решеткой. Обессилев, Ника упала на пол и зарыдала в голос.

От накатившего ужаса вспомнила жуткие истории о погребенных заживо, замурованных в замковых стенах и подвалах. Она здесь погибнет, умрет от голода и жажды, всеми забытая. Кто они, ее тюремщики? Зачем им ее смерть?

Ника кричала и кричала, пока не охрипла. Коридор с мигающей лампочкой был пуст.

Глава 25. Квест

Собаки петляли между мусорными кучами. Кучи, почти терриконы, громоздились одна на другой, плотно спрессованные, промерзшие, по мусору шмыгали гигантские крысы, что-то искали среди объедков. Заслышав топот бегущих, крысы поднимали морды и провожали Андрея недобрыми взглядами. Он старался не обращать на них внимания, но на всякий случай сжимал рукоятку ножа.

Андрей то и дело спотыкался о разбитые обломки машин, мебели, прыгал с остова на остов, рискуя сверзиться и свернуть себе шею. Но псы почти не сбавляли темпа, приходилось торопиться.

Вот если бы обувь не подвела!

Собаки свернули в узкое ущелье, по обеим сторонам возвышались целые отвалы останков ботинок и туфель, сапог и кроссовок.

Жизни не хватит, чтоб найти среди этого мусора один-единственный ботинок, годный для носки.

Вдруг Андрей резко остановился и уставился под ноги. Прямо перед ним валялся рыжий ботинок, именно такой, как у Ники. На мгновение Андрей даже о собаках забыл. Он наклонился и поднял находку. Собаки вернулись и крутились рядом, вожак обнюхал ботинок и вильнул хвостом.

– Ты знаешь, чей это? – спросил Андрей.

Вожак точно знал, хотя сказать не мог. Андрей отчетливо запомнил, как Ника сорвала с ноги ботинок, захваченный чернотой, и отшвырнула прочь. Так откуда он здесь взялся? Причем без единого черного пятнышка, чуть ношенный, как будто только что упавший с Никиной ноги.

Жаль, что ему не налезет. Собаки побежали дальше, Андрей, сунув ботинок за пазуху, рванул следом.

Собаки неслись по едва заметной тропе, вниз, в широкий котлован, как будто специально закрученный кем-то гигантским в воронку с узким горлом.

На самом дне зияла дыра, в нее по очереди прыгнули собаки, Андрей затормозил было, но под ногой сорвался камешек, Андрей упал на спину и соскользнул в дыру следом за собаками.

Его протащило по узкому темному тоннелю и куда-то выплюнуло, так что он довольно ощутимо ударился о камни.

Здесь уже не было абсолютной темноты, глаза быстро привыкли, и Андрей смог рассмотреть обширное помещение с низким потолком, поддерживаемым бетонными подпорками. Собаки снова вернулись и как будто подгоняли его, тыкаясь мордами в колени и руки.

Он пошел за ними и скоро заметил дыру над головой, откуда и проникал свет. Ему удалось подпрыгнуть и ухватиться за кусок арматуры, подтянувшись, он выбрался на поверхность и оказался среди развалин какого-то здания. Снизу громко залаяли собаки. Они пытались выпрыгнуть на поверхность, но срывались. Вдруг Андрей услышал ответный лай, удивленно покрутил головой и увидел бегущих навстречу еще двух псов.

– Ника?! – крикнул он, обрадовавшись. Но Ника не появилась. Зато собаки принесли и положили к его ногам Никины шапку и перчатки.

– Где она? – удивленно спросил Андрей. Псы виновато поджали хвосты.

– А Стас? Что здесь у вас произошло, ребята?

Внизу послышались возня и скулеж. Собаки как по команде прыгнули в провал. Андрей, уже ничему не удивляясь, не раздумывая, прыгнул следом.

К нему под ноги бросилась неизвестно откуда появившаяся шестая собака, залаяла взахлеб, взвизгивая и подвывая.

– Ты знаешь, где Ника? – догадался Андрей. Он торопливо достал из-за пазухи рыжий ботинок, сунул ей под нос, добавил еще шапку и перчатки. Собака схватила ботинок и рванула в темноту.

И снова он бежал куда-то сломя голову, спотыкаясь и падая, бежал до тех пор, пока не почувствовал под ногами хруст сухой травы и слежавшихся веток. Здесь собаки побежали тише и все время жались к его ногам, лишь та, что привела их сюда, не снижая темпа, рвалась вперед.

Он увидел чуть приоткрытую дверь и полоску тусклого света и успел заметить переплетение корней и ветвей вместо пола.

Тусклые людские силуэты вдруг отделились от стены, выстроились цепочкой и перекрыли ему вход.

– В очередь… – зашелестели голоса.

– Занимай очередь…

– Мне некогда, – Андрей не стал их слушать и попытался отодвинуть ближайшего, но его рука прошла сквозь тень, не встретив сопротивления.

– Некогда мне тут с вами, – пробормотал он, забегая в унылый серый коридор. Собаки уже опередили его и неслись вперед.

– Стой! – знакомая фигура преградила дорогу.

Андрей наткнулся на полицейского.

– Стас! Хорошо, что нашелся, давай вперед, бежим, там где-то Ника, – Андрей попытался обойти неподвижного полицейского, но тот не шелохнулся.

– Тебе сюда, – Стас открыл невидимую прежде дверь, – проходи.

Андрей немного растерялся, не понимая, что происходит. И вошел. Перед ним за деревянной стойкой сидели за столами три женщины, они передавали друг другу листы бумаги, да так быстро, что казалось, будто бумага сама кружит в воздухе, подчиняясь неведомому закону или приказу.

Андрей не видел лиц женщин. Но уже догадался, куда он попал. Ника назвала их мойрами – это ведь о них она рассказывала? И краевед пытался предупредить.

– Имя! – произнесла одна из женщин, не поднимая головы от кипы белых страниц на столе.

– Щаз! – огрызнулся Андрей.

Женщина медленно подняла пепельно-седую голову и уставилась на Андрея пустыми глазницами. Ее лицо не выражало ничего, ни гнева, ни удивления, ни даже скуки или раздражения. Ничего! Манекен!

– Неправильный ответ, – равнодушно произнесла она. – Назови свое имя.

– С чего бы? – прищурился Андрей, он смотрел прямо в пустые глазницы женщины, потому что был уверен – она его видит!

– Это вопрос? – без тени эмоции произнесла она.

– Риторический, – огрызнулся Андрей. Эта тетка и две ее товарки каким-то образом забирают память. Андрей помнил появление обескураженной Ники с листком бумаги, почти мгновенно рассыпавшимся прахом. Ника несколько минут не могла узнать Андрея, предупреждение сумасшедшего краеведа сбылось.

– За многочисленные нарушения, неадекватное поведение и бунт подвергнуть наказанию, – отчеканила безглазая женщина.

Андрей не успел ничего сделать, как кто-то сильный схватил его сзади за локти, завел руки за спину и сковал наручниками. Он попытался обернуться, чтоб увидеть напавшего, но ему это не удалось, и тогда, изловчившись, он что есть силы лягнул конвоира. Видимо, попал по ноге, потому что хватка ослабла и послышалось приглушенное ругательство.

– Стас! – Андрей резко повернулся и увидел полицейского с перекошенным от боли лицом.

– Каратист чертов! – Стас отвесил Андрею подзатыльник и недоумевающе уставился на него.

– Стас, ты чё руки распускаешь! – возмутился Андрей.

– А ты чего ногами машешь?! – вскипел полицейский.

– Наручники сними, – потребовал Андрей, – а потом спрашивай.

– Наручники? – удивился полицейский. – Откуда на тебе наручники?

– От верблюда! – огрызнулся Андрей. – Ключ у тебя в руках, снимай скорее!

Стас, по-видимому, совершенно растерялся, Андрей снова повернулся к нему спиной:

– Ну, давай скорее!

И сразу же столкнулся с невидящими взглядами сразу трех женщин Они стояли у своих столов, три неразличимые копии, затянутые в некие подобия мундиров, и в то же время казалось, что это не мундиры, а саваны, покрывающие высохшие тела мумий. Андрей увидел три камня, расколовшуюся на три части скалу и безжизненную пустыню, покрытую битыми черепками глиняных табличек. Черные тени скользили по пустому небу, а точнее – небытию, потому что никак нельзя назвать небом то, чего на самом деле нет.

– Он видит истинную суть вещей, – проскрежетал голос одной из мумий.

У Андрея от ужаса зашевелились волосы на голове.

– Стас, валим отсюда! – прошептал он, сбрасывая наручники. Металлические кольца, глухо звякнув, упали на глиняные черепки.

– Старший сержант Бредихин! – раздался повелительный окрик. Как будто гаркнули три сразу, хором. Полицейский вытянулся в струнку и замер.

– Убей его! – три скрюченных пальца с черными когтями указали на Андрея.

Стас, как заводная игрушка, отдал честь и полез в кобуру.

– Ну-ну, – испугавшийся было Андрей усмехнулся. – Пистолетик-то сломался! – Он погрозил мумиям кулаком и схватил Стаса за руку: – Не слушай этих ведьм, они тебя зомбируют, валим отсюда! Я тебе потом все объясню.

Стас вздрогнул, покачнулся, ноги не слушались его, но Андрей тащил, не отпускал.

– Иди-иди, не хватало еще, чтоб ты остался у этих монстрих! Шевелись! А то эти людоедки еще и сожрать нас захотят…

Стас медленно, шаг за шагом, преодолевал охватившую его неподвижность.

– Подавятся, проклятые! – прохрипел он, задыхаясь.

– Вот, правильно! – обрадовался Андрей. – Борись, не поддавайся!

Взлетели керамические обломки, поднялась буря, противный ветер бросал в лицо песок и осколки, не давал идти, толкал назад к трем злобным фуриям, тянущим к беглецам свои когтистые руки.

– Вперед! – что есть мочи кричал Андрей, одной рукой стараясь закрыться от песчаной бури, а второй крепко вцепившись в руку Стаса. – Не отставай!

Над головами разевали жадные жерла черные воронки смерчей, они громко схлопывались, обдавая беглецов невыносимым смрадом. Казалось, еще мгновение – и от двух жалких человечков не останется и мокрого места, но свирепствовавшая буря никак не могла совладать с ними. Стоило одному из них оступиться, как другой поднимал его, и они двигались дальше, наперекор шквалистому ветру, невзирая на смерчи и секущий песок.

И буря стала выдыхаться.

Вдруг громом громыхнуло, за спиной шарахнула закрывающаяся дверь.

Ветер затих внезапно.

Стас и Андрей остановились и непослушными руками попытались протереть глаза от песка.

Они стояли в бесконечном сером коридоре, едва освещенном тусклыми лампочками.

– Ну и погодка, – сплюнув песок, пробормотал Стас. – Где это мы?

Андрей обернулся, но двери, только что с грохотом закрывшейся за ними, не обнаружил.

– Чертовщина, – пробормотал он.

– Что это сейчас с нами было? – спросил Стас. – Буря в пустыне…

– Стас, где Ника? – спросил Андрей. – Ты с ней ушел, где она?

Полицейский покачал головой:

– Ничего не помню.

– Меня помнишь?

– Ну, так… смутно, – Стас помялся. – Башка пустая, аж звенит, и песок на зубах. Но мы все-таки вырвались.

Андрей вздохнул:

– Сдается мне, не вырвались – нас эти ведьмы вышвырнули куда-то. А куда? Может, сейчас на нас монстры полезут со всех сторон.

– Ты не каркай, – остановил его Стас, – надо подумать. Если есть коридор, он ведь куда-то ведет, так?

– Не факт, – не согласился Андрей, – тут наши законы не работают, все наизнанку. Так что это может быть вовсе не коридор, а труба, или лаз, или еще какая-нибудь конструкция, ведущая неизвестно куда и неизвестно зачем. Эх, если бы знать, как ты оказался у них в лапах!

– У кого?

– Да у фурий безглазых! Ты же совсем недавно подчинялся их приказам, – напомнил Андрей.

– Извини, – Стас развел руками.

– Ладно, – досадливо отмахнулся Андрей, – хорошо, хоть я вовремя вытащил тебя, теперь надо найти Нику и Митьку, и… кажется, я знаю, как вернуться в наш мир.

– Постой, – Стас сосредоточенно потер лоб, – Ника… с нами были собаки, она дала им имена.

Андрей даже дышать перестал.

– Так, – осторожно произнес он, – собаки, имена… как Ника назвала собак?

– Я не помню. – Стас мучительно думал, зажмурившись, как будто силился представить себе Нику и собак.

– Серенада! – выдавил он. – Она кричала «Серенада!».

– Когда? Почему кричала? Где? – Андрей вцепился в полицейскую куртку и ожесточенно тряс Стаса.

– Там было темно, – наконец выговорил тот, – я не помню.

Андрей забормотал:

– Серенада… да, точно, та собака, которая прибежала последней и повела нас всех за собой, она знала, где Ника. Если меня схватили фурии, то собаки убежали без меня, но они, скорее всего, убежали на помощь Нике… А что, если я ошибаюсь?

– Андрей, по-моему, коридор сжимается, – окликнул Стас.

Андрей очнулся и посмотрел по сторонам: в коридоре стало заметно темнее, с двух сторон подступали клубы черноты, поглощая и без того тусклый свет редких лампочек.

Андрей больше не раздумывал, он действовал по наитию: достал нож Стаса, уколол палец и вывел на стене букву «с». Стена дрогнула, поплыла, стекая, как серая краска со стекла. Андрей едва успел написать «е» – и стена лопнула.

Глава 26. Встреча

Все тот же унылый пейзаж, пустынный двор, безликие многоэтажки с темными провалами окон.

– Как ты это сделал? – спросил Стас.

– Это кровь, – ответил Андрей, – невинная кровь.

К ним навстречу со всех ног летела собака.

– Серенада, – чуть слышно произнес Андрей. Она ткнулась носом в его ладонь. – За ней! – крикнул Андрей.

И снова они бежали по пустырю, перепрыгивая через кучи смерзшегося мусора. Многоэтажки корчились, выворачиваясь наизнанку, ощеривались лестничными пролетами, роняли балконы, выкорчевывали трубы, стегали пучками проводов.

– Смотри! – крикнул Стас.

Андрей уже и сам видел: в кабине лифта, как в клетке, зависшей высоко над землей в лопнувшей шахте, сидела Ника. Внизу под кабиной кружились и прыгали псы, не в силах помочь девочке.

– Ника, мы здесь! – заорал Андрей, бросаясь к шахте. Ника вскочила, клетка покачнулась.

– Андрей! Осторожно! Стас враг!

Андрей и Стас подбежали под самую клетку и, запрокинув головы, смотрели вверх.

– Я не враг! – крикнул Стас.

– Да?! – взвизгнула Ника. – А как, по-твоему, я здесь оказалась?!

– Я не знаю…

– Зато я знаю! Андрей, не верь ему, он предатель!

Клетка опасно качалась, готовая вот-вот сорваться и разбиться вдребезги.

– Ника, пожалуйста, сядь и замри, иначе ты погибнешь, – взмолился Андрей. – Сейчас мы тебя вытащим и все объясним.

Ника притихла.

Андрей и Стас осмотрели стены.

– Взобраться можно, но толку? – Стас подергал обрывок какого-то кабеля, проверяя на прочность. – Гнилое все.

– А если по лестнице? – предложил Андрей.

– Ты видишь здесь лестницу? – удивился Стас. – Тут же вывернуто все наизнанку, кишки торчат.

– Я думаю, она внутри, – перебил его Андрей.

– Где «внутри»? Нутро – вот оно, снаружи все.

– А «наружа» где? – не сдавался Андрей. – Все поменялось местами. Надо искать вход внутрь. Там должна быть лестница… – он запнулся. – Или не должна.

– Можно на крышу забраться и оттуда попытаться спустить клетку, – предложил Стас. – Она же висит на чем-то.

Сверху раздался жалобный голос Ники:

– Ребята, вы не могли бы побыстрее думать, мне страшно!

– Ладно, я полез, – сквозь зубы процедил Стас. Он ухватился за кусок кабеля, подтянулся, помогая себе ногами, и успел вцепиться в искореженный балкон. С балкона ему удалось перепрыгнуть на какой-то выступ, здесь он задержался, приноравливаясь к следующему прыжку. Андрей больше не наблюдал за ним. Он подозвал собаку и попросил:

– Серенада, нам надо спасти Нику, я должен добраться до клетки, ищи вход на лестницу, ну, давай, ищи!

Пока он говорил, собака смотрела ему прямо в глаза, слушала внимательно, едва он произнес «ищи», как она сорвалась и кинулась к стенам дома. Тщательно обнюхав груду мусора под шахтой, она начала сосредоточенно разгребать лапами битую штукатурку и обломки бетона. Другие собаки, бросив попытки допрыгнуть до Ники, пришли на помощь Серенаде.

– Учуяла! Умница! – Андрей подбежал и стал оттаскивать крупные обломки. Вскоре общими усилиями им удалось раскопать узкий лаз. Андрей заглянул в него: похоже на щель между бетонными плитами – но что там, в темноте?

Собаки бесстрашно ввинчивались в лаз, Андрей никак не мог протиснуться, пришлось снять куртку и свитер. Наконец кое-как пролез, ободрав кожу на плечах. Было очень страшно. Вывернутый дом дрожал, будто его пронзила лихорадка, он мог рухнуть в любой момент и навсегда похоронить под обломками и собак, и Андрея, и Нику, и Стаса.

Но дом не рухнул. Корчась и содрогаясь, он стал трансформироваться, принимая привычную для человека форму. Андрея сначала сплющило, потом затянуло и, когда, казалось, уже не было ни единого глотка воздуха, вдруг выплюнуло, ударив ребрами о ступени, самые обычные ступени, какие бывают у лестниц в подъездах.

Где-то вверху залаяли собаки, что-то лязгнуло, и послышался шум движущегося лифта. Андрей приподнял голову, прислушиваясь. И точно: лифт остановился чуть ниже, на площадке первого этажа. Андрей лежал на лестнице между первым и вторым, он никак не мог сообразить, как так вышло. Зато он слышал, как оглушительно лаяли собаки, и гремела железом дверь лифта, и еще Никин голос.

Сверху чуть не кубарем скатился целый и невредимый Стас.

– Жив, братишка? – спросил он, ощупывая голову Андрея.

– Еще не знаю, – признался он. – Там Ника, надо открыть дверь. – Андрей попытался приподняться, но не смог, тело ломило так, будто в нем не осталось ни одной целой косточки. Стас, пошатываясь, спустился по лестнице, внизу лязгнуло, послышался вскрик Ники, короткая перебранка, топот ног и лап.

Андрей улыбнулся.

– У нас получилось, ребята, – пробормотал он, впадая в забытье.

Глава 27. Сундук

– Что с ним? – Ника упала на колени рядом с братом и осторожно убрала со лба прядь волос. – Он весь в крови! – ужаснулась она.

– Да, помяло парнишку, – с сожалением произнес Стас.

– Андрей! – Ника осторожно прикоснулась к его плечу, взяла за руку. – Андрей, очнись же! О господи, он жив вообще?!

– Жив, жив, – успокоил Стас. – Не пойму, шок у него, что ли? Если просто ушибся – ничего, хуже, если перелом, а как тут узнаешь, я же не врач.

– Что же нам делать? – У Ники потекли слезы, оставляя на измазанных щеках светлые дорожки, она шмыгнула носом и быстро вытерла глаза.

– Ну не реви, – попросил Стас, – никто же не умер… пока, – добавил он тихо.

– Мы обречены, – тихонько заскулила Ника. – Митька пропал, нам его не найти, Андрей ранен, без сознания, а ты вообще предатель!

– Я?! – Стас недоуменно посмотрел на Нику.

– А кто? Это же ты меня запер в клетке! Ты ударил мою собаку! Все из-за тебя! Зря Андрей спас тебя! Все, все из-за тебя! – она вскочила на ноги и с ненавистью крикнула: – Хоть бы ты погиб там в своей машине! Пусть бы тебя убил Мертвый город!

Стас смотрел на нее с ужасом, он хотел было что-то объяснить, оправдаться, но Нику окружили ощерившиеся псы, они скалили желтые клыки, их глаза светились красным, шерсть почернела и вздыбилась.

– Адские псы, – пробормотал Стас.

– Пропади ты пропадом! – рявкнула Ника, взмахнув рукой. Вожак прыгнул первым, Стас успел закрыться, клыки лязгнули у самого лица. Стая с рычанием набросилась на него, готовая разорвать на части.

Он свернулся калачиком, закрыл руками голову, сжался, ожидая нападения.

Но ничего не произошло. Он слышал лишь тяжелое дыхание собак, а потом еще тихий голос Андрея и всхлипывания Ники.

– Ничего, ничего, не плачь, пожалуйста, мы выберемся, все будет хорошо.

Стас осторожно убрал руки. Андрей все еще лежал на ступеньках, но он пришел в себя и, обнимая плачущую Нику, старался ее успокоить. Собаки, виновато поджав хвосты, крутились рядом, норовя лизнуть хозяйку.

– Я нашел твой ботинок и снова потерял, – сказал Андрей, – вместе с курткой и свитером…

– Вот мой ботинок, – всхлипнула Ника и показала на свои ноги, – мне его Серенада принесла. А это твой, – и она протянула Андрею его ботинок.

– Вот здорово! – обрадовался Андрей. – Ужасно неудобно бегать в обмотках из ремней и шарфа.

Стас громко чихнул. Андрей посмотрел на него и улыбнулся:

– Ты как? Собаки тебя не тронули?

Стас отрицательно помотал головой.

Андрей вздохнул и начал тихонько объяснять:

– Ребята, это место такое, оно из нас старается нелюдей сделать, вывернуть нас, понимаете? Здесь нет ничего и никого живого, не может быть, потому что Мертвый город питается живыми душами, переваривая их и превращая в нежить. Нам нельзя злиться друг на друга, нельзя ссориться, каждая такая мысль тут же материализуется и старается вырастить еще одну, потом еще, они пожирают друг друга и вместе пожирают человека или животное, все живое…

– Откуда ты знаешь? – всхлипнула Ника.

– Не знаю, – он прикрыл глаза, – понял еще тогда, когда вы со Стасом и собаками ушли вперед. На меня напал краевед…

– Старик? Сергей Викторович? – переспросила удивленная Ника.

Андрей покачал головой:

– Как тебе объяснить… Это не Сергей Викторович уже, это его личина, то, что от него осталось. Он морочил нас с самого начала. Знаешь, у меня все время возникали всякие сомнения, но не было времени подумать. А когда он предложил мне бросить вас тут, отказаться, пожертвовать вами ради спасения своей шкуры – понимаешь, вот тогда пазл сложился! Все кусочки мозаики встали на свои места.

– Андрей, ты бредишь? – засомневалась Ника. – Он же с самого начала помогал нам, предупреждал об опасности, и если бы мы послушали его…

– Послушали? – Андрей даже голос повысил от возмущения. – Ты вспомни, что он нам говорил? По сути, он заманил тебя к фуриям. А мне посоветовал сидеть в убежище и не высовываться!

– К кому заманил? – переспросила Ника.

– Да к фуриям, ну, ведьмам в подвале, которые забирают память.

– Краевед называл их мойрами, – задумчиво произнесла Ника.

– Мойры, фурии – какая разница! – буркнул Стас.

– Нет, не скажи, мойры – это богини судьбы, они предсказывали будущее и пряли нити судеб каждого человека, – объяснил Андрей.

– Кто придумал? – уточнил Стас.

– Греки… – ответил Андрей. – Нет, не похожи они на богинь, настоящие злобные фурии, или гарпии, мертвечиной от них несет, вот что! – уверенно заявил он. – И еще они как-то умеют влиять на человека, такие насылают чары, и человек подчиняется им, не может сопротивляться, или слабый очень, или еще что… – Андрей покосился на Стаса, тот покраснел. – Мы со Стасом в песчаную бурю попали, прямо как настоящая, даже песок потом пришлось выплевывать, но ведь бури никакой не было, мы всего лишь преодолели два шага до выхода из комнаты, где они засели.

– Да, я тоже помню комнату, – встрепенулась Ника, – и еще очередь из призраков, и под ногами как будто сухие ветки, такой плотный слой… как будто гнездо птичье… А что, если это и есть их гнездовье? – неуверенно предположила она.

– Там много сушняка, я помню, да, – согласился Стас, – Так, может, сжечь все, и дело с концом?

– Может, и сжечь, краевед болтал что-то о силе вещественного огня. Жаль, зажигалка больше не работает. – Андрей задумался. – Только сначала надо Митьку найти.

Стас хлопнул себя по лбу:

– Вот я кретин! Ребята, я же варежку нашел там, в развалинах, может, она вашего Митьки?

Он полез в карман. Ника тоже. Она достала вязаную варежку с узором из желтой нитки:

– Такую?

Стас показал свою находку:

– Да.

Ника схватила вторую варежку:

– Я как чувствовала! Он был там! Они его похитили и держат… где они могут его держать?

Подошла Серенада, обнюхала обе варежки и, опустив нос к самым ступеням, принюхалась.

– Собаки что-то почуяли! – воскликнул Стас.

– Серенада, след! – дрожа от нетерпения, приказала Ника. Но собака уже рванула вверх по ступенькам.

Ника, и откуда только силы взялись, понеслась следом, за ней бросились остальные собаки.

– Эй, погодите! – Стас поднялся и кое-как поковылял следом. На ходу обернулся, взглянул на лежащего Андрея:

– Ты как?

– Иди присмотри там за ней, со мной все будет нормально, – кивнул Андрей.

Стас поднялся еще на один пролет, под ногами захрустело. Только это уже было не битое стекло, а полчища тараканов, чем выше, тем гуще покрывающих ступени, перила и стены. Они двигались плотным потоком, шуршали хитином ненужных крыльев, срывались с потолка гроздьями и ползли, ползли вверх.

Над головой послышался голос Ники:

– Фу, гадость какая…

– Ника, я иду, – предупредил Стас. Он скоро догнал ее. Она не двигалась с места, перед ними шевелилась плотная масса насекомых.

Стас сплюнул с досадой:

– Я же говорю, всё сжечь!

Живая завеса набухала и опадала, внезапно она выплюнула огромный комок насекомых, который, скуля, покатился вниз по лестнице, но тут же вскочил на ноги и отряхнулся, брезгливо поводя впалыми боками.

– Нуар! – Ника схватила пса за холку. – Рядом!

– Чем бы их разогнать? – Стас подтянул повыше воротник, закрывая рот и нос, и рванул прямо на завесу. Он размахивал руками, как мельница крыльями, и тараканы подались в стороны, отпрянули к стенам, разделились на потоки. Ника, преодолевая отвращение, пошла следом, Нуар опять проскользнул вперед. Остальных собак не было видно.

Стас и Ника очутились на лестничной площадке с единственной дверью. У двери сидели собаки. Как ни странно, тараканы обтекали дверь, и с виду она оказалась совершенно обычная, выкрашенная некогда коричневой краской, и даже ручка у нее была – ржавая металлическая скобка. Ника подергала ручку, толкнула дверь, и та довольно легко подалась, распахнулась внутрь.

Внутри, в сером сумраке пустой и пыльной квартиры, не было ничего, кроме древнего сундука с тяжелой крышкой.

Собаки с громким лаем кинулись к сундуку и стали прыгать на него, ударяясь передними лапами.

Стас и Ника не без труда подняли крышку и увидели спящего Митьку.

– Митька! – завопила Ника, залезая в сундук. Серенада успела первой, запрыгнула и с воодушевлением принялась вылизывать Митькино лицо.

Он открыл глаза и улыбнулся.

– Я так и знал, что это плохой сон, – сказал он.

Глава 28. Зеркало

– Ничего себе экземпляр! – пробормотал Стас, уставившийся на громадную, величиной с крупную собаку, крысу. Крыса деловито принюхалась, разглядывая людей, своими пронзительными глазками и быстро удалилась, только топот лап раздался с лестницы.

– Ника, я не сплю? – Митька протер глаза, осмотрел комнату, собак, Стаса.

– Митька, давай руку, бежим отсюда! – распорядилась сестра. Митька не заставил себя упрашивать и вылез из сундука. Взгляд Ники скользнул по идеально гладкой черной поверхности большого зеркала, вделанного в крышку сундука. – Зеркало без дна, – произнесла Ника, пытаясь вспомнить, где она видела прежде нечто подобное. Нет, не вспоминалось. Схватив брата за руку, Ника потянула его прочь из комнаты. – Как тебя только угораздило! – выговаривала она. – Мы тут уже знаешь сколько! Все углы облазали! Зачем ты сел в пустой автобус?!

– Я не садился, ты же сама меня позвала, – оправдывался Митька, – я за тобой пошел.

Стас, покачав головой, пропустив Нику и ее брата вперед, шагал следом. Тараканы исчезли, как будто их вымело. Собаки убежали вперед, как только почуяли крысу.

На лестнице стояла гнетущая тишина, как вдруг снизу послышалась возня – визги, лай и шум борьбы.

– Андрей! – крикнула Ника. – Бегом вниз! Он же там один, раненый, и крысы!

Стас уже не слушал, оттолкнув Нику, он понесся вниз, перелетая через ступени огромными скачками, рискуя сломать шею.

– Андрюха, держись! – на ходу орал он.

Там, внизу, завязался нешуточный бой. Полчища гигантских крыс наседали на отчаянно сражающихся шестерых псов. Силы были неравны. Хотя собаки и дрались не на жизнь, а на смерть, крыс было так много, что исход битвы был предрешен. Собаки отступали, израненные, но не истекали кровью, как будто крови в них не было вовсе…

Андрей успел переобуться, ему удалось встать на ноги, и он собой загораживал лестницу.

– Ребята, уходите!

– Эй, ты чего! – возмутился Стас, становясь рядом и оттирая Андрея плечом. – Тут для тех, кто постарше, работа. – Он заметил у Андрея в руке свой нож: – Сохранил! Молодец! А теперь отдай и поднимайся наверх, там твои, и Митька нашелся.

– Ты не понимаешь, – еле слышно выговорил Андрей, – для того, чтобы вам вернуться, нужна жертва, моя кровь… Смотри, – он с размаху полоснул себя по руке, из пореза полилась кровь – прямо на ступени лестницы мертвого дома в Мертвом городе.

Капли крови, упав на бетон, шипели и дымились, прожигая в камне глубокие дыры. Крысы, напиравшие на израненных собак, замерли и отступили, как-то сразу поникнув, сжавшись. Они почти слились шкурками с серым бетоном, уменьшились, истончились… а кровь все капала и капала на серый бетон ступеней.

– Андрей, погоди! Подожди меня! – Дряхлый старик, чуть живой, поднимался по лестнице, держась обеими руками за ржавые перила. Он с трудом подтягивал свое почти невесомое тело, тощие ноги оскальзывались на крысиных шкурках. – Андрей! – выдыхал старик. – Вот тут у меня твои вещи, – и он достал из-под плаща сверток, – куртка и свитер.

– Что за дед? – удивился Стас.

– Краевед, – ответил Андрей, – не слушай его, это не человек.

– Андрей, я знаю, ты мне не веришь. – Старик остановился на площадке, дыхание вырывалось из его груди с тихим свистом, – я прошу немного, мне не вернуться с тобой, но я могу вырваться отсюда, если ты мне поможешь…

– В обмен на жизнь моих друзей? – спросил Андрей. – Что вы там еще придумали? Уходите, здесь вам не место.

Сверху сбежала Ника:

– Сергей Викторович, – кинулась она к старику, – вам плохо? Ребята, – набросилась она на Стаса и брата, – как же вам не стыдно! Человек чуть ли не при смерти, просит помощи, а вы!

– Это не человек, – устало повторил Андрей, он ослабел от потери крови, в глазах темнело, хотелось лечь на ступени и спать, спать…

– Андрей, я совсем недавно обозвала Стаса предателем и чуть не погубила нас! Вспомни, что ты мне сказал!

Андрей медленно осел, сполз по стене.

– Торопитесь, – сказал он, – отсюда должен быть выход на остановку…

– Он бредит! – воскликнула Ника. – Андрей, очнись! Да перевяжите же его чем-нибудь!

– Сергей Викторович, а вы не бойтесь, идите с нами, правда, мы пока не знаем, куда идти, но не беспокойтесь, больше никто не пострадает, и Митьку мы нашли, так что…

– Спасибо тебе, девочка, – прохрипел старик, – ты права, больше никто не пострадает, идите за мной.

И он снова потянул себя вверх, помогая обеими руками. Ника подхватила его с другой стороны:

– Стас, бери Андрея!

Полицейский, недолго думая, распахнул куртку, сорвал рубашку, майку, разорвал ее на полосы, перетянул Андрею предплечье, замотал рану, укутал его, взвалил на плечо и потопал следом за стариком и Никой.

– Зеркало… без дна, – хрипел старик, – выход…

Они снова оказались на площадке перед дверью в квартиру с сундуком.

– Митя, открывай, – крикнула Ника, и брат подчинился беспрекословно – так был напуган. Старик подвел их к сундуку.

– И что? – робко спросила Ника.

– Смотри! – торжественно провозгласил старик.

Ника посмотрела на крышку и сначала ничего не поняла. Черная, ничего не отражающая поверхность. Ника осторожно постучала пальцем, раздался звук, звонкий, как от стекла.

– Зеркало, – объяснил старик.

– Но оно же черное и совсем ничего не отражает, – Ника пожала плечами.

– Наверно, амальгамой повернуто, – предположил Стас. – Только я все равно не понимаю, какой в нем толк.

– Нет, не повернуто, – забормотал старик, – ваш мальчик пришел сюда с остановки, значит, отсюда можно вернуться на остановку.

– Митька, ты сюда пришел через зеркало? – спросила у брата Ника.

– Я не знаю, я очень испугался, – признался тот.

Протяжно завыли собаки.

– Ой! – взвизгнула Ника. – Пол!

Под ногами у них пружинисто захрустели тесно сплетенные сухие ветви.

– Гнездо! – догадалась Ника. – Они догнали нас!

Порывом ветра захлопнуло дверь, вознеслись замшелые стены, потемнело. Митька прижался к сестре, Стас с Андреем, старик и собаки. Неизменным оставался только старый сундук за их спинами.

Вдалеке открылся прямоугольник света, от него долгой вереницей двинулись серые призраки, они окружили широкой цепью людей и собак, оставив проход, куда вступили три длинные бледные тени со слепыми лицами.

Тени приблизились.

– Вы не можете уйти просто так, – прошелестела одна из них.

– Вы не можете нарушить вечный порядок! – подхватила вторая.

– Вечный порядок нашего мира! – продолжила третья.

– Внемлите!

– Покоритесь!

– Вот наша воля!

– Ты! – тонкая призрачная рука указала на Стаса. – Ты принадлежишь нам!

– И ты! – второй призрак указал на старика.

– И вы! – третий призрак указал на собак, те поджали хвосты и заскулили.

– Вы трое! – тени обратились к Нике и ее братьям. – Оставьте одного из вас и убирайтесь!

– Назовите имя!

– Имя!

– Нет! – завопила Ника, закрывая собой Митьку. – Никого не получите, мерзкие фурии!

– Забирайтесь в сундук, – прошептал старик.

Ника, не раздумывая, толкнула младшего брата в сундук, приказала Стасу: лезь!

– Умоляю! – старик трясущимися руками достал из кармана плаща спичечный коробок. – Я так давно об этом мечтал!

Ника уставилась на него в недоумении.

– Сейчас! – старик открыл коробок и чиркнул единственной оставшейся в нем спичкой. – Вещественный огонь! – воскликнул он. Пламя, пронзительно алое, полыхнуло сразу, охватив собой все – и фигуру старика, и собак, и пол под ногами, и тусклые тени, оплывающие, как сосульки в жару.

– Прыгай же в сундук! – успел крикнуть старик и горящим факелом бросился наперерез протянутым из пламени синюшным когтистым рукам правительниц Мертвого города.

Ника отшатнулась от огненного языка и упала прямо в сундук. Она падала очень медленно, спиной вперед, и видела, как неотвратимо закрывается за ней крышка с черным зеркалом и в зеркальной черноте отражаются пламенные всполохи. Но вот чернота стала светлеть, гася огонь, и вместо черного и алого засветилось солнечное и прозрачное небо. И Ника увидела Сергея Викторовича – он стоял в зеркальном проеме, совершенно живой и здоровый, и, улыбаясь, махал ей рукой, а вокруг прыгали и резвились ее собаки.

– Серенада! – успела крикнуть Ника.

Глава 29. Путешествие из ниоткуда

Она плюхнулась прямо на продавленное сиденье. Сверху на нее тут же свалился Митька.

– Ника-а-а! – заорал брат. Она что есть силы прижала его к себе. Сиденье под ними ходило ходуном, пол дрожал, дребезжали давно не мытые мутные стекла.

На сиденье перед ними подбрасывало Андрея. Стас возился на полу, пытаясь подняться.

Безумный автобус несся на немыслимой для такой рухляди скорости.

Полицейский на четвереньках добрался до кабины водителя, заглянул.

– Стой! – закричала Ника. Но Стас то ли не услышал, то ли не захотел слушать. Он совершил еще один рывок и скрылся в кабине. Ника точно знала, что там нет водителя, но она не знала, что произойдет с тем, кто решится занять водительское место.

От ужаса она зажмурилась.

Но автобус почему-то сбавил скорость, скрипя и постанывая, он проехал еще немного и остановился, словно наткнулся на резиновую стену.

Медленно разошлись створки дверей.

Из кабины выглянул Стас:

– Вылезайте, приехали!

Не веря своим глазам, Ника медленно и с трудом поднялась с сиденья. Митька вцепился в нее намертво.

– Андрей, – позвала Ника.

Он поднял голову, словно очнулся:

– Ника? Митя? Вы здесь? Все живы?

– Живы, кажется, – не очень уверенно ответила Ника.

– Где мы? – спросил Андрей.

– Как – где? Дома! – объявил Стас. – Доставил в лучшем виде!

– Ты уверен? – на всякий случай уточнила Ника.

Стас хохотнул:

– Сама посмотри, вон напарник мой.

В распахнутую дверь заглянул хмурый полицейский.

– Все на выход! – рявкнул он.

– Спокойно, товарищ лейтенант, все под контролем, – заговорил Стас.

– С тобой у нас отдельный разговор будет! – пообещал разгневанный лейтенант. – Ты почему машину на дороге бросил? И где водитель этого автобуса?!

Ника с Андреем переглянулись и молча направились к выходу.

Стас выпрыгнул следом за ребятами.

– Кто там еще? – Лейтенант заглянул в салон. Автобус лязгнул дверями, лейтенант чудом успел убрать голову, отшатнулся, не удержался на ступеньке и чуть не упал. Автобус рванул с места, да так стремительно, что через секунду попросту исчез.

– Ах, ты ж гад! – возмутился лейтенант, хватаясь за рацию.

– Бесполезно, – сказала Ника.

– Что значит – бесполезно?! – не понял полицейский.

– Там нет водителя, – ответила Ника, – этот автобус из Мертвого города. – Полицейский, не слушая ее, стал передавать по рации о нарушителе на автобусе без номеров. Ника отвернулась и направилась в сторону полицейского автомобиля, где ее ждали Митька, Стас и Андрей. – Неужели та самая? – спросила она удивленно, оглядывая машину.

– Думаю, нас выкинуло из Мертвого города со всеми нашими вещами, – задумчиво произнес Андрей. – Наши вещи – они слишком живые, понимаете?

Ника и Стас покачали головами. А Митька уже забрался на заднее сиденье и завопил оттуда радостно:

– Смотрите, кто тут!

Стас заглянул и хмыкнул:

– Собака нужна?

У Ники замерло что-то внутри, боясь поверить, она едва заметно кивнула.

– Мелкая совсем, – сообщил Стас, принимая из рук Мити щенка. – Девочка, – доложил он. Серая, толстолапая, с умной любопытной мордой и большими ушами, увидев Нику, она радостно тявкнула.

– Серенада, – позвала ее Ника, принимая на руки.

Эпилог

gorodckie-legendy

«Никогда не ходите в Мертвый город. Не ищите, даже не думайте о нем! Оттуда нет возврата, там обитают все ваши самые жуткие кошмары. Не верите? Имейте в виду, все самое страшное, что вы когда-либо видели в своих снах, – лишь отголоски настоящего ужаса, гнездящегося в лабиринтах Мертвого города.

Вы думаете, что ищете Мертвый город? На самом деле Мертвый город ищет вас. Он подстерегает на безымянной автобусной остановке, в пустом автобусе, в машинах без номеров, в темных провалах подъездов пустых домов.

Он всегда рядом, за вашей спиной: стоит чуть быстрее оглянуться – и вы заметите его тень, бегущую за вашей…»

– Здесь вроде бы все правильно написано, – Ника еще раз пробежала глазами текст. – Даже не знаю, что добавить.

– По-моему, не хватает конкретики, – сказал Андрей. Он подсел к Нике и быстро пробежал пальцами по клавиатуре:

«Если что, мы там были».

– Ну и что? Тот, кто написал это предупреждение, тоже наверняка был в Мертвом городе, – заметила Ника.

– Или это одна из ловушек, – предположил Андрей.

– Да, такое возможно… Что же нам делать?

– Обезвреживать ловушки Мертвого города.

– Но как?

– А вот так! – И Андрей быстро набрал комментарий к записи:

«Нет никакого Мертвого города, мы его сожгли».

– Ух ты! – восхитилась Ника. – И все?

– А что еще?

И вдруг под комментарием появился ответ:

«Даже так? Может, встретимся и обсудим?..»

Примечания

1

Стихи Николая Гумилева.

2

Речь идет о книге А. Вороновой «Лунное танго», серия «Только для девчонок», изд-во «Эксмо». (Примеч. ред.)

3

Стихи Николая Гумилева.

4

Здесь и далее использованы стихотворения Е. Неволиной.

5

Кочевые племена железного века (VI-III века до н. э.), жившие на территории современных Казахстана, Республики Алтай и Монголии, относятся к «скифскому кругу».

6

Миша будет постоянно вставлять в свою речь так называемые бранные словечки ветхозаветной старины. Переводить их автор не будет, оставит читателям поле для фантазии.

7

Желтые цветы, растущие в акватории чистых рек, часто их называют кувшинками, хотя это не так.

8

Русский писатель, ученый-археолог, этнограф, летом 1928 года вблизи города Беломорска при его участии было обнаружено около трехсот наскальных изображений, выбитых примерно 4-5 тысяч лет назад, получивших название «Бесовы следки». Изучал петроглифы, написал несколько научных работ и художественных книг.

9

Ученый, автор книги «Наскальные рисунки Карелии».

10

Загробный мир, его хозяева и река, отделяющая землю мертвых от земли живых. Его еще называют Маналой. Это сумрачный и холодный двор, расположенный под землей на северной окраине мира. Манала-река протекает в глубоком ущелье, ее воды – быстрый поток мечей и копий, через нее ведет мост-нитка, на другом берегу умершего поджидает чудовищный страж с железными зубами и тремя псами.

11

Убийство человека, подозреваемого в преступлении, без суда и следствия. С человеком расправляется толпа.

Content

Анна Воронова, Екатерина Неволина, Елена Усачева, Ирина Щеглова
Большая книга ужасов 2015 (сборник)

Анна Воронова Дом тысячи кошек

Бумажные самолетики

Город призраков

Скелет бабочки

Зверь лют

Крыши и кошки

Отец Ужаса

Львы в логовище дождей

Хозяин болот

Оторвали мишке лапу

Мать Жизни

Тысяча первая кошка

Екатерина Неволина Лорд черного замка

Глава 1. Приглашение на кладбище

Глава 2. Взгляни в глаза своему страху

Глава 3. Тень над озером

Глава 4. Знак всемогущества

Глава 5. И пришла тьма…

Глава 6. Блуждающие во тьме

Глава 7. В поисках живой души

Глава 8. Без надежды

Глава 9. В сердце Черного замка

Глава 10. Ветер надежды

Елена Усачева День беса

Глава 1. Путаная дорога

Глава 2. Паук Тарас

Глава 3. На маяк

Глава 4. Остановившееся время

Глава 5. Жертвоприношение

Глава 6. Страж

Глава 7. Третья ночь

Глава 8. Река мечей и кинжалов

Глава 9. Выбор беса

Ирина Щеглова Мертвый город

Глава 1. Скучные каникулы

Глава 2. Городская легенда

Глава 3. Поиски

Глава 4. Неизвестный маршрут

Глава 5. Исчезновение Митьки

Глава 6. Прозрение

Глава 7. Непредвиденное

Глава 8. Мертвый город

Глава 9. На том берегу

Глава 10. Незнакомец

Глава 11. Андрей

Глава 12. Ника

Глава 13. Снова вместе

Глава 14. Митя. Комната забытых игрушек

Глава 15. Краевед

Глава 16. Побег

Глава 17. Никто не придет и не спасет

Глава 18. Асфальтовая река

Глава 19. Адские псы

Глава 20. Дикий ад

Глава 21. Полицейский в лабиринте

Глава 22. Имена

Глава 23. В неизвестности

Глава 24. Арест

Глава 25. Квест

Глава 26. Встреча

Глава 27. Сундук

Глава 28. Зеркало

Глава 29. Путешествие из ниоткуда

Эпилог

Примечания