Вадим Григ

Ходи осматриваясь

1

Размеренное гудение пробилось к сознанию через нембуталовый дурман. Я приподнял голову над подушкой, с трудом разомкнул свинцовые веки и тупо уставился в темноту, еще ничего не соображая. Прошла целая вечность, прежде чем до меня дошло, что звонит телефон. Вяло выпроставшись из-под одеяла, я опустил ноги на пол, нащупал шнурок под бра и включил свет. Часы показывали три. Чертыхаясь и кряхтя, я дотянулся до аппарата и, едва не смахнув его с журнального столика, сорвал трубку.

Голос Бориса я узнал не сразу. Какое-то время одурело вслушивался в астматические хрипы и истошную невнятицу. Потом раздраженно выругался. Последовало недолгое молчание, и чуть спустя — надрывный кашель, и наконец я уловил что-то членораздельное:

— Пожалуйста, приезжай… побыстрей, пожалуйста! Я у себя… на Обручева… Случилось… Помоги мне!

— Ты пьян? — прервал я его. — Посмотри на часы. Я принял снотворное и только-только уснул.

— Понимаю… Понимаю. Но мне надо… Очень плохо! Приезжай поскорей…

— Что стряслось? Скажи вразумительно, что…

Но ответом мне были частые прерывистые гудки — он положил трубку.

В оцепенении я простоял минуту-другую, предпринимая героические усилия стряхнуть с себя сонную одурь и собраться с мыслями. Сделать это было нелегко. Прошедшая неделя измотала меня донельзя. Я провел ее буквально в чаду и дыму: работа по очередному расследованию непозволительно затянулась, шеф рвал и метал, подстегивая меня беспрестанным ворчанием, я мотался как угорелый — нужные и ненужные встречи, уточняющие и бесплодные телефонные разговоры, ночные бдения у компьютера, прорва кофе, еда урывками, наспех и всухомятку; наконец вчера, кое-как завершив статью, я оставил ее на столе у Леночки, очаровательной секретарши шефа, и где-то к полуночи покинул вымершую редакцию, предвкушая двухдневное бездумное безделье. Мечтал завалиться в постель, приняв таблетку — слишком уж я был возбужден и взъерошен, — и спать, спать, спать и не видеть снов.

Единственное, о чем я мог сейчас думать, это — о постели: хотелось снова забраться в нее и наглухо от всего отгородиться. Наверное, так и следовало поступить — перезвонить Борису, выяснить, что происходит. Скорее всего, ничего страшного не случилось. Быть может, он переругался с Милой, напился вдрызг и теперь терзает себя — и меня — трагическим чувством вины. Но тут вспомнилось, что Мила с девочкой — на даче, а он, как сказал, звонил из своей прежней холостяцкой квартиры. Черт знает что!

Я побрел на кухню, зажег конфорку и поставил чайник. Мне позарез нужен был крепкий кофе, но молоть зерна недоставало ни сил, ни охоты, и я решил обойтись растворимым. Пока закипала вода, я забрался в ванну, ежась и дергаясь, потом окатил себя холодным душем и нещадно растерся махровым полотенцем. Это меня немного взбодрило, а пять ложек «чибо» на стакан кипятка — омерзительно горько, но действенно — довершили сборку расхлябанного сознания.

Тогда-то во мне вдруг зародилось какое-то смутное беспокойство: противно защемило под ложечкой и накатила дергающая нервозность. Так бывает порой, когда невесть отчего и откуда накатывает, казалось бы, бессмысленное предчувствие неведомых неприятностей. Разум подсказывает, что все действительно чепуха, что для волнения нет никаких оснований, кроме игры возбужденного недосыпом воображения, но к нему ты уже не прислушиваешься, он оказывается бессилен сладить с этой иррациональной тревогой. И вот ты уже спешишь незнамо зачем — тщетно увещевая и осаживая себя, но спешишь.

В машине беспокойство несколько утихомирилось: не то чтобы покинуло меня совсем, но августовский ночной воздух, врываясь в опущенные окна, заметно его остудил. Я почувствовал себя уже вполне сносно и принялся размышлять и строить разные догадки. Бориса я знал с детства: мы вместе учились в средней школе, потом вновь встретились на журналистском факультете и здесь накрепко сдружились. Эмоциональных перехлестов в нем я никогда не замечал. Пожалуй, и впрямь он должен был вляпаться в весьма серьезную переделку, чтобы преисполниться таким отчаянием. Но — в какую? Авария? Ерунда, он сказал бы по телефону. Криминал? Борис и криминал — вещи абсолютно несовместные, да и работа его крайне далека от большого преступного мира: после университета он избрал научную стезю и весьма на ней продвинулся — защитил диссертацию и сейчас руководил отраслевой редакцией в преуспевающем издательстве. Женщина? Это уже вариант более возможный.

Мила — женщина приятная по всем — ну, по многим — статьям: невысокая, но ладно скроенная голубоглазая блондинка с сильными ногами и нравом, она выросла в неполной семье, тяжело пережив развод родителей, и, наверное, потому болезненно, надрывно переживала всякие покушения на устои своего брака. Я вспомнил скверную трагикомическую историю двухлетней давности, когда некий экзальтированный супруг поведал ей о связи Бориса с его женой — мне тогда довелось участвовать в затяжном изматывающем процессе их замирения. Подумав, я отбросил и этот вариант: едва ли стал бы он срывать меня ночью с постели, чтобы излить душу.

Чтобы выстроить сколько-нибудь приемлемое предположение, требовались хоть какие-то реальные посылки, а у меня не имелось ни одной. И я решил прекратить бесплодные домыслы. Тем более что моя «девятка» уже резво неслась по Ленинскому. Ехать осталось всего ничего. Повернув у светофора, через минуту я въехал в жилой массив, сплошь состоящий из «хрущоб».

У Борисовой пятиэтажки удалось пристроиться на газоне между двумя иномарками. Я включил сигнализацию и поспешил к подъезду, справа над которым — на третьем этаже — в унылом одиночестве светилось окно моего друга-страстотерпца.

…Но уже через пять минут мне стало не до шуток. Он отворил дверь, не дожидаясь моего звонка, — очевидно, углядел в окно машину, — и отступил, впуская меня в коридор. Я оторопело замешкался: выглядел он, будто только выбрался из реанимационной палаты больницы — синюшно-бледное лицо, глубокие борозды от заострившегося носа к уголкам искривленных губ, запавшие глазницы точно подведены тушью, всклокоченные, свалявшиеся волосы. Его качало — идя за ним на кухню, я со страхом подумал, что он сейчас свалится. Ростом он был с меня — метр восемьдесят с лишком, но, казалось, усох в габаритах: никогда не замечал, что он столь сильно сутулится.

В небольшой, тесноватой кухоньке было свежо, но крепко пахло табаком и алкоголем. На столе, покрытом клетчатой голубой клеенкой, стояла наполовину опорожненная бутылка «Гжелки» и два фужера, рядом — полная окурков керамическая лодочка-пепельница. Он кивнул на табуретку, приглашая садиться, и прохрипел:

— Выпьешь?

— Ну и ну, — бодро заговорил я, — так ты позвал меня составить компанию. Что ж, давай.

Он наполнил бокалы — руки его подергивались, — не дожидаясь меня, без слов, сделал судорожный глоток и тяжело плюхнулся на табуретку.

— Ладно, — сказал я, — выкладывай. Потом, если надо, напьемся и поплачем вместе.

— Я в дерьме, — пробормотал он, — понимаешь, в полном дерьме, по самую макушку. Не знаю, что делать. Не знаю, что будет. В голове не укладывается. Господи, господи!

— Не впадай в истерику! — прервал я. — Ты собираешься что-нибудь объяснить, или так и будем разыгрывать сцену из театра абсурда?

Вышло, наверное, резковато. Он посмотрел на меня то ли обиженно, то ли с укоризной, но, по крайней мере, в глазах появилось хоть какое-то выражение.

— Объяснить? — чуть слышно произнес он. — Если бы я мог объяснить! Не могу подобрать никаких слов. Когда Тамара…

— Тамара? — пробормотал я. — Все-таки — женщина.

Он вскинул голову и непонимающе уставился на меня. Потом отчаянно замотал головой.

— Да нет же, это не то, что ты думаешь. Ей просто надо было где-нибудь затаиться. Ну было что-то у нас — прошлым летом и скоро как-то само собой закончилось. Сейчас ей требовалось лишь прибежище, она так и сказала: прибежище, чтобы вырваться из привычного окружения, укрыться от всех дня на три. Арендаторы наши месяц как съехали, и я подумал: почему бы и нет… О господи! Разве мог я предположить!

— Погоди, погоди, — вклинился я, — ты поселил здесь какую-то женщину?

— Всего-то на три дня. И не какую-то — Тамару. Я тебе о ней рассказывал, помнишь?

Я, конечно, не помнил. Удивительно, как часто людям кажется, что их случайные мимолетные откровения должны обязательно отложиться в памяти близких.

— Продолжай, — сказал я.

— Продолжать?! — вдруг почти закричал Борис, сипло, натужно напрягая связки. — Она мертва! Понимаешь, ее убили — здесь убили, понимаешь?!

У меня отвисла челюсть, и я едва не подпрыгнул:

— Как убили?! Что ты несешь! Ты хочешь сказать…

Он мрачно кивнул головой.

— Она позвонила мне отсюда где-то около одиннадцати и попросила срочно приехать. Я и помыслить не мог! Сдуру даже обрадовался, предвкушая приятную ночь. Собрал кое-какую снедь, прихватил выпивку и помчался. Бог ты мой! Я звонил, звонил, звонил. Потом отпер дверь своим ключом, недоумевая, куда она могла выйти. А она никуда не выходила. Она лежала в комнате. Прямо на ковре. У включенного телевизора. На животе, с неестественно изогнутой ногой. И брючина джинсов задралась… О-о-о!

Лицо его передернулось, казалось, что он сейчас истошно заголосит. Я не стал дожидаться и нетерпеливо гаркнул:

— Прекрати! Немедленно прекрати. Возьми себя в руки. На вот, выпей.

Но он отмахнулся, немного помолчал и продолжил уже приглушенным безучастным голосом, точно силы враз покинули его:

— Я ошеломленно замер на месте. Потом подскочил к ней и перевернул на спину. И меня будто хватили по затылку. Землистое лицо с дико выпученными глазами. И язык — вывалившийся изо рта белесый обрубок. Вокруг шеи — красный шнур… — Он судорожно тряхнул головой, точно отгоняя ужасное видение. — Я, наверное, впал в транс: не знаю, как долго просидел здесь, на кухне — курил, кажется, пил. Помню только: то и дело вскакивал, заглядывал в комнату и опять возвращался — не в силах поверить, не в силах что-нибудь предпринять. Меня как выпотрошили. А когда вновь обрел способность думать, стало еще хуже. Теперь я понимаю, что значит — трясутся поджилки: руки, ноги, спина, даже уши — каждая клеточка во мне билась мелкой противной дрожью. Одна лишь мысль об огласке… Мила, семья, работа и — толки, пересуды, ощупывающие тебя глаза разных доброхотов… Представляешь мое состояние?

Я представлял. Мое собственное состояние было сейчас тоже отнюдь не из приятных. Все оказалось гораздо хуже, чем можно было вообразить. Грязная история с непредсказуемыми последствиями! На мгновение охватило желание бежать отсюда сломя голову, вернуться домой и, погрузившись в сон, внушить себе, что эта несусветная исповедь мне просто пригрезилась. Но тотчас же стало совестно и, поспешно изгнав постыдную, подловатую слабость, я постарался изобразить столь же неуместное деловитое спокойствие.

— Ты уже вызвал милицию?

Его глаза испуганно вылупились из-под взметнувшихся век:

— Какая милиция! К черту милицию! Неужели ты не соображаешь, что это значит? Ведь это конец, конец всему: Мила мне никогда не простит — она обязательно бросит меня. А милиция… Что я скажу милиции? Я же самый удобный подозреваемый. Да нет — единственный. Как я докажу, что это не я… не я… убил.

— Очнись! — разозлился я. — Не будь идиотом. Оттягивая, ты ничего не выиграешь — чуда не произойдет. Рано или поздно придется вытащить голову из песка. Ну ладно, сам позвоню.

Я решительно поднялся, внутренне сжавшись от предстоящего зрелища, направился в гостиную и оторопело застыл в дверях: свет не горел, и телевизор был погашен, но брезжущее окно позволяло видеть абсолютно пустой ковер. Я нащупал выключатель: низкий диван, застланный зеленым пледом, старомодный сервант с разрозненными деталями чайного и кофейного сервизов, с бокалами и вазой за стеклом, телевизор, книжные полки — глаза разом обежали до щелки знакомую холостяцкую обстановку и никакого трупа не обнаружили. Подумалось: кто-то сошел с ума. Раздраженно пожав плечами, я возвратился на кухню и сердито спросил:

— Ну, в какие игры мы играем? — Но в душе уже вызревала пугающая догадка, и, заглушая ее нелепую вероятность, глупо добавил: — Не лучшая, признаться, выходка.

Он как-то отрешенно кивнул и чуть слышно выдавил:

— Милиции не будет… Я ее увез.

— Что?! — Я едва не задохнулся от изумления. — Как это увез, куда?

— Я не мог допустить скандала. Чтобы так вот — разом — все рухнуло. Без всякой моей вины. Нет, нет и нет! Я обязан был что-то сделать. Хотя бы попытаться.

Я рассматривал его с непомерным изумлением, как диковинку: передо мной сидел человек, близкий, хорошо знакомый, общение с которым не сулило никаких сногсшибательных открытий — и на тебе вот… Я похолодел, представив, как в тусклом подъезде, сгибаясь под тяжестью, он обнимает безжизненное тело и, крадучись, вздрагивая от шороха собственных подошв, едва удерживаясь на трясущихся ногах, нащупывает ими ступеньку за ступенькой. Картина была настолько поразительной, что я не сдержал недоверчивого восклицания:

— Чушь! Не может этого быть!

— Я сделал это. Должен был сделать.

— Но как, черт возьми, тебе это удалось?

— Не знаю, — лицо его передернулось, — сам не знаю, как… Не верится, что это было! Что я рылся в сумочке, выискивая ключ от машины, потом подгонял ее к подъезду, прямо к дверям, и спустил труп с третьего этажа, и — боже мой! — как я втаскивал его на заднее сиденье…

— Тебя же могли увидеть: кто-нибудь из случайных прохожих или из окна.

— Да, риск был. Но я ничего не соображал. Только твердил под нос: надо, надо скорее. Как помешанный. И чуть не свихнулся по-настоящему, когда голова ее тяжело стукнулась о дверцу машины.

— Хватит, — сказал я, — опустим подробности. Куда ты ее увез?

— Машину я оставил где-то на Коштоянца. Дальше ехать не отважился. И так весь извелся: боялся напороться на гаишников. Выскочил как ошпаренный, забежал в какую-то подворотню и плутал между домов, пока не выбрался каким-то образом к «Звездному». Как доплелся до дома, не представляю: не дай бог еще испытать такое!

— Да, — глубоко вздохнул я. — Но полагаю, ты отдаешь себе отчет, что натворил. Даже — не глупость, это какой-то невообразимый идиотизм. Теперь-то ты уж точно увяз по уши: любой юрист подберет ворох статей — и препятствование правосудию, и сокрытие преступления, и черт знает что еще. Если только как-то выйдут на тебя, не отмажешься.

— А может, обойдется? — обреченно пробормотал он. — Никто ничего не заметил. Думаю… никто. А если и заметил, едва ли понял, что происходит. Ну почему брошенный где-то в машине труп должны связать со мной? Пойми же, не мог я иначе.

— Мог — не мог… Что уже обсуждать — ничего ведь не изменишь. А сейчас вот что: давай поднимайся и прокатимся.

— Куда? — У него округлились глаза.

— Туда, где ты оставил машину, — на Коштоянца. В любом случае придется оповестить милицию — пусть анонимно, но сделать это нужно: хотя бы для очистки совести. А пока давай, давай двигайся.

— Но зачем ехать? — засопротивлялся он.

— Не знаю и сам зачем. Поехали, а там посмотрим.

Но смотреть оказалось не на что. Мы прокатились по небольшой улочке, потом развернулись и на второй передаче — почти пешком — проследовали по ней еще раз: серо-голубой «Альфа-Ромео» не было.

— Как же так, — бормотал Борис. — Вон там, видишь — за хозяйственным, в тени того дерева. Здесь я ее и пристроил.

— Быть может, ты забыл? В твоем состоянии немудрено и напутать.

— Глупости! Я ничего не путаю, так врезалось все в память. Я искал затемненный уголок и, проскочив витрины магазина, въехал вон туда — боковыми колесами на газон. Давай остановимся и поглядим.

— Не стоит, — возразил я, — не иголку же ищем. И ни к чему нам здесь больше маячить.

На обратном пути мы почти не разговаривали. Я чувствовал себя очень усталым и опустошенным. Борис, очевидно, тоже — сидел как пришибленный, погруженный в свои, наверное, невеселые размышления. Уже обозначились первые признаки всеобщего пробуждения: небо заметно высветлилось, а уличные фонари потускнели; автомобилей прибыло — смазанные, блеклые сполохи габариток то и дело проносились навстречу и мимо, кое-где на тротуарах мелькали редкие унылые фигуры прохожих.

Было около половины шестого, когда мы вернулись и вновь разместились на кухне. Я попросил кофе, и пока он молол зерна и манипулировал над джезвейкой, с наслаждением потягивал первую за три месяца сигарету. Немалых усилий стоило мне бросить курить, но сейчас требовалась недюжинная воля, чтобы сдержать зарок, а весь мой лимит стойкости в эту суматошную ночь напрочь исчерпался.

Похоже, Борис несколько оправился от потрясения: лицо его приобрело естественный цвет, и кофе не плескалось, когда он пододвигал ко мне чашку, и в голосе появилась некоторая живинка.

— Что ты об этом думаешь? — спросил он.

Чем больше я думал, тем больше не нравилась мне ситуация, но я постарался не выказать своего беспокойства.

— Не знаю, что и думать. Если ты не ошибся… Может, она была жива?

— Исключено, — уверенно сказал он.

— Тогда, — я никак не мог сосредоточиться, — ну, тогда… Или за тобой кто-то следил… Или — это, пожалуй, ближе — автомобиль обнаружил милицейский патруль. Скорее всего, так оно и случилось.

— И что же теперь?

— Да ничего. Что тут можно сделать. Остается лишь ждать — ждать и надеяться. На то, что не удастся ухватить нити, связывающие тебя с ней.

— Нити? — повторил он. — Да нет никаких нитей!

— Не с улицы же ты ее привел, — съязвил я.

— Нет, конечно. Но нас действительно почти ничего не связывало. Случайное, можно сказать, знакомство. Произошло оно на презентации сборника о Никулине. Первая книга в серии «Великие москвичи». Презентация проводилась под эгидой мэрии, и публика собралась довольно-таки разношерстная. Она была в компании деловых людей — никого из них я не знаю. Кстати, нас представил друг другу твой приятель из «Новой». Ну этот… Бронский.

— Илья?

— Точно. Илья Бронский. После мы столкнулись с ней уже на выходе: не знаю, как случилось, но она отбилась от своих спутников, а так как в тот вечер почему-то была без машины, я предложил ее подвезти. Женщина — глаз не отведешь, и я решил, что неплохо бы сблизиться. Она все твердила, что замужем, что по горло занята, но, расставаясь, записала мой телефон. Обещала позвонить и через пару дней вправду позвонила. Потом были два-три чудесных вечера, здесь, у меня. А дальше — ничего: то ли она не могла, то ли не хотела продолжения. Хотя нет: однажды связалась со мной по телефону — ей нужен был один из наших подарочных альбомов, и я помог его приобрести. Вот и все. Вплоть до этого последнего звонка я ничего о ней не слышал.

— Странно все как-то, — сказал я. — Ты, кажется, произносил слово «прибежище»?

— Это она так сказала, — подтвердил он. — Но я не придал значения.

— Получается, ей надо было где-то затаиться, так? Скрыться? Пряталась она, что ли, от кого? И почему выбрала тебя?

— Вот-вот, именно потому, что считала, что здесь ее никто не разыщет. Самое что ни на есть потайное укрытие.

— И все-таки кто-то его обнаружил.

— Да-а… — потерянно протянул он и помрачнел.

— Вопрос в том — кто и как? И конечно — зачем? Хотя сейчас мы едва ли в чем-либо разберемся, будем только воду в ступе толочь. Единственное разумное решение — разъехаться, отдохнуть и продолжать жить, как жили. Время все прояснит или, на счастье, ничего не прояснит — если, разумеется, повезет. Это твой выбор, ты сделал его, пойдя на отчаянный — убежден: безрассудный! — акт. Дальше будет видно. Возникнут проблемы — если возникнут, — будем думать по мере их поступления.

Мы еще некоторое время посидели, вяло перебрасываясь словами, пытаясь отвлечься, расслабиться и как-то развеять тягостные впечатления прошедших часов, потом, выпив не одну чашку кофе, заперли окна и дверь и спустились к нашим машинам.

Рассветало.

2

Всю субботу я отлеживался. Пробудился где-то в три, побрился, приготовил омлет и кофе, потом прошелся до ближайшего ларька за сигаретами, вернулся и, включив телевизор, снова залег — уже на софе в гостиной, и долго валялся так в праздности — то подремывал, то рассеянно поглядывал на экран, не особо вникая в смысл сменяющихся сюжетов. Ночное возбуждение улеглось: бесформенная тревога еще копошилась в душе, но мне удалось мысленно отстраниться от происшедшего и оттеснить все на самые задворки сознания.

Вечером я позвонил Борису. Хотелось как-то успокоить его — я понимал, каково ему в одиночестве, но испытал подспудное облегчение, когда он отказался выбраться со мной в Дом журналистов и поужинать: «Да нет, что ты — куда мне в моем состоянии…» Потом я все совестил себя, укорял за эгоизм, и в покаяние решил наконец, что и сам никуда не поеду.

Утром я отправился в Раменское — надумал порадовать мать своим посещением. Обычно эти дачные вылазки не доставляли мне большого удовольствия. С мамой, конечно, повидаться хотелось, но, как правило, я заставал ее в окружении всевозможных гостей — сестер, кузин и кузенов, подружек, бывших сослуживцев — и не переставал изумляться, как много разного люду вьется вокруг моей общительной, не в меру — для ее семидесяти лет — энергичной старушки. Так и на этот раз вышло: из ее торопливых объятий я попал в руки двух своих стареньких тетушек и каких-то соседей по даче. Все долго и шумно выражали радость неожиданной встречей, засыпали меня множеством пустяшных вопросов и чрезвычайно важной информацией. «У Миши, помнишь его, внучка уже в этом году собирается в школу…» — «Иван Андреевич судится с банком…» — «А бедная Варенька ищет работу — фирма, где она служила, обанкротилась…» Потом мама угощала каким-то неимоверным пирогом с грибами и жаловалась, что я редко к ней выбираюсь, а ей так требуется мужская поддержка — вон и крыша на веранде прохудилась… Потом я играл в шахматы с соседом, а рядом, мешая, гомонили дамы, увлеченно обсуждая серьезные проблемы засолки овощей и еще какие-то кулинарные тонкости… Но эти докучные прежде обыденности неожиданно подействовали на меня благотворно: мир окончательно вернулся в привычное, устойчивое измерение.

И катя в город по загруженному Новорязанскому шоссе, я уже думал о случившемся как-то отрешенно, и все казалось не столь уж страшным. История, разумеется, скверная, но вероятность того, что продолжения не будет, представлялась довольно значительной — по крайней мере для нас, причастных к ней лишь случайно и вскользь.

На следующий день я был занят с самого утра. Едва вошел в свою каморку, положил кейс на изрядно потертый стол, распахнул окно, впустив бодрящий прохладный ветерок, как ввалился шеф и прямо с порога запустил привычную круговерть.

— Ты здесь? Вот и хорошо. Поезжай на Петровку. Пресс-конференция нового милицейского начальника. Первое явление народу.

— Это не моя епархия, — начал было я возражать, но он нетерпеливо поднял пухлую короткопалую руку:

— Больше некому. Гарин еще не вернулся из Самары — бог знает, с чего он там застрял! А Михайлов приболел. Дуй, дуй — времени в обрез. И сразу же возвращайся: Шапиро сейчас статью твою пытает, снимешь вопросы. Даем в следующий субботний номер.

Пресс-конференция обернулась скучным, тягучим убиением времени. Громадный, с нависающими над воротником одутловатыми щеками, новый начальник флегматично отчитал заготовленный текст: «Задача… Планируется… Предстоит… Намечено…» А затем битый час косноязычно, но ловко уклонялся от вопросов моих настырных коллег, изматывая всех беспрестанным «э-э-э» и откровенно опасаясь сболтнуть лишнего. Большее чем на десятистрочную заметку дело не тянуло, и, возвратившись в редакцию, я предложил шефу ограничиться сообщением информационных агентств.

— Жаль, — сказал он, приглаживая ежик черных волос и недовольно морща высокий покатый лоб. — Придется так и сделать. Побережем потенциал творческих кадров для чего-нибудь другого. А пока срочно займись статьей, Шапиро тебя заждался, как Ромео Джульетту.

Юмор был черным: изнуряющее сидение с нашим юрисконсультом требовало неимоверного терпения и выдержки. Долгих три часа — с перерывом на обед — я корпел над гранками, безжалостно исчерканными красным фломастером, а коренастый, невысокий крупноносый мужичок с добрыми карими глазами, почти лысый, лишь с несколькими седыми волосками на яйцевидном черепе, нависал надо мной и тыкал согнутым пальцем в строку: «Как можно такое утверждать безоговорочно? Не убедительно. Ну подумай сам!..» В умении находить уязвимые места ему не было равных, недаром в судейских кругах он высоко котировался как дотошный, въедливый юрист. Так что споря, кряхтя и возмущаясь, приходилось соглашаться и изыскивать приемлемые обороты и фразы, подчас переделывать целые абзацы, где-то смягчать утверждения вопросительными знаками, а где-то вообще убирать полюбившиеся куски текста.

Артачился я больше из гонора. Несколько проигранных газетой судебных тяжб ощутимо ударили по нашему бюджету и престижу, и каждый сознавал необходимость такой жесткой предварительной правовой самоцензуры. Но от понимания процедура не делалась легче — не зря кто-то удачно перекрестил снятие вопросов Шапиро в сдирание семи шкур.

В коридоре я столкнулся с Шаховым — бывшим нашим главным, теперь депутатом Думы. Мы искренне сокрушались, что он нас покинул: талантливый газетчик рисковал затеряться в тихом политическом омуте. Как знак надежды на его возвращение за ним закрепили одну из редакционных комнатенок, и он изредка наведывался к родным пенатам. Я был рад встрече. Он затащил меня к себе, и мы около часа проговорили о разном, но преимущественно о моих планах. Оказалось, что у него есть на примете интересное дело — о махинациях в страховых компаниях, и мы условились, что на неделе встретимся снова и я получу кое-какой материал для затравки.

Наконец я очутился у себя. Ранние сумерки вползли в окно уже ощутимым холодком. Я закрыл его и включил кофеварку. День пролетел — укороченный августовский день, и ничего как будто не случилось. Я закурил, поразмышлял, откинувшись на спинку вращающегося кресла, потом позвонил Борису и с облегчением услышал нормальный голос.

— Ничего, — подтвердил он, — пока тихо. Радоваться преждевременно, конечно, но вдруг действительно повезет. Может, как-нибудь выпутаюсь.

— Выпутаемся, — поправил я. — Не забывай: хочешь не хочешь, а я уже соучастник.

— Знаешь, — помешкав, поведал он, — я отыскал у себя номер телефона ее подруги. Свой она не дала, но оставила для связи этот.

— Не дергайся, — сказал я недовольно. — Знаешь, тебе, пожалуй, стоило бы взять отпуск. Этак на пару недель. Махнул бы к своим.

— Сам об этом подумываю, — признался он. — Посмотрю, как выйдет. Наверное, так и сделаю.

Так бестолково и суетно прошел день, за ним еще два — и похожих, и непохожих. Ничего не происходило, никаких движений, связанных с нашей историей, не наблюдалось. Было, как сказал Борис, «пока тихо».

В четверг с утра было пасмурно и душно — назревал дождь. До полудня я проторчал в мэрии, пытаясь раздобыть кое-какую исходную информацию о таинственных метаморфозах в жилом и нежилом городских фондах. Объекты здесь странным образом перемещались — из одного в другой и обратно, и было любопытно покопаться в механике этих пертурбаций. Тема давно меня притягивала, и наконец-то я надумал заняться ею всерьез. Но затюканные чиновники смущенно отводили глаза и объясняли, что я выбрал не самое удачное время: мертвый сезон, август все-таки, время отпусков. Вконец раздосадованный безрезультатным шатанием по кабинетам, я решил махнуть рукой и вернуться в редакцию, где как следует обмозговать план зачинаемой кампании.

В комнатке давно уже так остро не пахло табаком. Я проветрил ее, упрекнув себя — в который раз — за то, что снова курю, и засел за работу. Прихлебывая горячий кофе, я выстраивал на бумаге вереницу вопросов, прикидывал возможные подступы и источники и мучился от непочатого объема предстоящего дела. Было ясно, что увязну надолго. Буду мотаться, выискивать, вынюхивать, выслушивать нелестные слова о себе и всей нашей братии, терзаться бессонницей — и для чего? Кто-то, злорадствуя, скажет: «Молодец, хорошо расчехвостил — так их!» Кто-то понервничает. Кому-то устроят выволочку. Ну и что? Наша жизнь настолько погрязла в дерьме, что вонь уже воспринимается как благовоние. А я — со своей критикой… Эти газетные уколы — как небольшие лужицы на раскаленном асфальте: испарятся, и не вспомнишь. Ничто, по сути, не изменится. Не улучшится, не сдвинется, даже не дрогнет. «Ай, Моська, знать она сильна…» Самолюбие свое потешишь разве только.

Дурацкие мысли. Я не люблю, когда на меня находит такое настроение. Оно расслабляет, размягчает мозги, начинаешь жалеть себя — а этого я не люблю еще больше. Я отбросил ручку, потянулся за еще одной чашкой кофе и закурил сигарету.

Из душещипательной задумчивости меня вывело тихое постукивание. И в приотворившуюся дверь просунулись рыжие кудряшки:

— Ой, вы здесь… Ой, извините, здравствуйте.

— Входи, входи, Ленусь, — сказал я, приподнимаясь. — Всегда тебе рад, курносая ты наша красавица.

— Будет вам, Григорий Сергеевич, — деланно засмущалось милое круглолицее создание, хлопая лучистыми глазами. — И вовсе не курносая. Вам с утра названивают, названивают. Вот телефон записала. Просили связаться, как объявитесь. Нервная какая-то особа.

— Нервная, говоришь? — Я глянул на карточку с номером, но в памяти ничего не шелохнулось. — Нервных не держим. Кофе хочешь?

— Ой, что вы! Я побегу. У Дим-Димыча люди, вдруг что-нибудь понадобится.

Какое-то время я рассматривал ничего не говорящие мне числа и силился пробудить потаенные ассоциации, потом нехотя отстучал их на кнопках телефона. Ответили тотчас же. Женский голос — низкий, гортанный — тоже был мне незнаком.

— Простите, — сказал я, — Рогов беспокоит. Меня просили позвонить.

— Да, да, — вдруг всполошился голос. — Мы ищем Бориса Семеновича. С самого утра.

— Кого? — не понял я. — Куда, извините, я звоню?

— Издательство. Это издательский дом «Артс». Ради бога, подскажите, где его…

— Погодите, — прервал я, — речь об Аркине? Борисе Аркине?

— Мы прямо-таки обыскались. На одиннадцать были назначены важные переговоры. С нашими иностранными партнерами. А он не пришел. И до сих пор не объявился. Нужно подписать договор, а он у него где-то в сейфе заперт. Прямо не знаем, что делать.

— Домой звонили? — задал я бессмысленный вопрос.

— Куда только не звонили! Осталось только — на дачу. Жене. Телефона только никто не знает. Вам он известен?

— Нет, — соврал я.

— Господи! Вся надежда была на вас. Думали, может, вы в курсе. Иностранцы нервничают. Директор тоже. Ну куда он мог запропаститься? Хоть бы позвонил…

— Я… — Мне вдруг стало душно, сжавшие трубку пальцы омертвели. — Я ничем не могу помочь. К сожалению. Но попробую что-нибудь выяснить.

— Ох, ох…

Я положил трубку — резко, невежливо, некрасиво оборвал разговор, но эти причитания внезапно стали мне в тягость.

Не знаю, сколько я просидел в бездействии, уставясь в никуда и вяло ворочая мозгами. Ну и что, говорил я себе, ну не вышел человек на работу. Мало ли почему. Однако… Борис был человеком крайне обязательным, тем более — в делах служебных. Только что-то чрезвычайное могло ему помешать дать о себе знать. Но что? «Мало ли что, — вслух тупо повторил я, — скажем, авария, несчастный случай…» Но разум отчего-то, не задерживаясь, скользил мимо этих лежащих на поверхности и, казалось бы, самых очевидных объяснений. Откуда-то из глубин подсознания возникло глухое подозрение, я гнал его прочь, а оно возвращалось, как назойливый овод. В голове мельтешили картины субботней ночи и пульсировало: связь… связь… связь… есть ли какая связь с той злополучной историей? Не хотелось об этом думать — решительно не хотелось.

Я встряхнулся, схватил трубку и принялся судорожно набирать номера, сначала — их семейный, потом — на Обручева. И, разумеется, безуспешно. Раз в микрофоне что-то хрястнуло, заставив меня встрепенуться мгновенной напрасной радостью, — очевидно, то были случайные помехи на линии. Потом меня обуяла лихорадочная жажда действия. Я вскочил, быстро собрал кейс и понесся к выходу.

По пути завернул в приемную шефа. Очевидно, вид у меня, как сказал бы Хрюн Моржов, внушал: глаза Леночки распахнулись в тревожном вопросе.

— Там еще гости, — кивнула она на дверь.

— Пусть, — сказал я, — просто передашь потом, что я ушел. И наверное, задержусь завтра.

— Что-нибудь случилось?

— Пока не знаю, — буркнул я и зачем-то невразумительно добавил: — Еду выяснять.

Выяснять? Что я мог выяснить? Начал я с Обручева. Добирался долго. Тягуче тащился в пробке, запрудившей центр; выбрался, чтобы затесаться в другую — уже на Ленинском; рискованно, корчась от напряжения и собственной смелости, втискивался в редкие просветы в потоке, кого-то обгоняя, кого-то подрезая — наверняка не одно убойное проклятие сыпалось мне вслед. И зачем? Я не сомневался в душе, что будет так: поднимусь, стану жать и жать на звонок, вслушиваясь в мелодичный перезвон, подергаю дверь, потопчусь на площадке и уйду несолоно хлебавши.

Так оно и вышло. Я посидел в машине и, немного остыв от своего ухарского марш-броска и задним числом испугавшись, двинулся на Мичуринский, где располагался их с Милой семейный очаг. Теперь я вел себя образцово — здесь уже двигалось много грузовиков, и всякая резвость была чревата непредсказуемым исходом. Моя «девятка» тащилась почти пешим ходом: трогалась и спотыкалась, замирала в густом рое автомобилей, потом опять дергалась и подолгу простаивала у светофоров. Та еще езда — изнуряющая, изматывающая, но неожиданно она ощутимо разрядила мое душевное напряжение и позволила здраво поразмыслить: я, кажется, придумал, как действовать на Мичуринском.

Выйдя из лифта, я не стал толкаться к Аркиным, а сразу же направился к двери напротив и надавил на кнопку звонка. Послышались неспешные шаги, потом затишье: меня явно изучали в глазок. Я встал так, чтобы можно было хорошо разглядеть лицо, и заговорил:

— Майя Гаевна, это друг Бориса и Милы. Помните, мы с вами у них встречались?

Щелкнул замок, клацнула цепочка. Дверь широко открылась, явив добро улыбающуюся старую женщину — видимо, ровесницу мамы — в вылинявшем, некогда бордовом махровом халате.

— Как же, как же, я вас узнала, — сказала она и отступила назад, приглашая войти. — Бориса нет дома, да?

— Знаю, — подтвердил я. — Я как раз по поручению Бориса. Понимаете, ему срочно пришлось отбыть в Калининград — какие-то проблемы с типографией. А по пути он вдруг встревожился: никак не мог вспомнить, погасил ли конфорку. Связался со мной по телефону и попросил побеспокоить вас. Сказал, что у вас хранятся их запасные ключи. Не могли ли вы проверить?

— Ох ты, господи! — всполошилась старушка. — Как же это… Такой всегда аккуратный. Сейчас-сейчас… Все сделаю.

Она скрылась в дверь налево и, минуту спустя, вновь показалась с нанизанными на колечко ключами. Повозившись с замками, отворила дверь Аркиных и прошаркала на кухню. Я вошел следом, но проскочил дальше и мигом заглянул в одну комнату, потом в другую, третью. Беглого осмотра хватило, чтобы понять: здесь ничего не произошло — никто не валяется разбитый инсультом или инфарктом или еще каким-нибудь кондрашкой. Пусто. Легкий душок запертых помещений, очевидно не проветривавшихся как минимум сутки, стало быть, он не ночевал дома.

— Зря он волновался, — донеслось из кухни, и я шмыгнул обратно, чтобы столкнуться с ней на выходе и невинно улыбнуться в ответ. — Все потушено — и газ, и электричество. Я проверила. Говорю же: не такой он человек, чтобы забыть. Про все помнит, даже про мой день рождения. Такой внимательный. Бедный, как он, наверно, перенервничал.

Я согласился, пообещал тотчас же его успокоить, снова извинился за причиненные хлопоты и, раз пять сказав «спасибо», раскланялся.

Дорога домой оказалась еще более изнурительной и долгой. К пробке добавился дождь: сначала на стекле всплескивались редкие, но крупные капли, сплющиваясь и скатываясь, оставляя на пыли изломанные потеки, потом хлынул ливень — такой, что дворники беспомощно задергались в слепящем каскаде. Видимость была почти нулевая. Не раз подумывалось подать к обочине, остановиться и немного переждать, но, плотно зажатый со всех сторон, я вынужден был медленно плыть в общем потоке, до рези тараща глаза на смазанное мерцание задних габариток ползущего передо мной автомобиля.

Домой я доехал вконец обессиленный. Дождь чуть приутих, но не перестал — похоже, зарядило на всю ночь. Поставил машину в давно не крашенный гараж. И пока запирал тяжелые ворота и запирал замки, меня всего вымочило.

Войдя в квартиру, я сразу же торопливо разделся и полез под душ. Потом облачился в тренировочный костюм, приготовил кофе, пожевал парочку бутербродов с колбасой. И засел за телефон, обложившись справочниками. Я обзванивал больницу за больницей: Склиф, Центральная, градские, Юго-Западного — Борисового — округа. Нет, не поступал… Нет, такого не доставляли… Нет, никого похожего… Минут двадцать пытался связаться с милицией. Пробился с трудом в центральную дежурную часть — дали другой номер, набрал его — безуспешно, потом еще долго тыкал в кнопку повтора, пока наконец не соединилось: «Кто? Аркин?.. Борис Семенович? Нет, не значится… Да-да, это по городу… Не значится, говорю вам!..»

Я не знал, огорчаться или радоваться бесплодности телефонных поисков. И не представлял, что делать дальше. Позвонить на мобильник Миле? Какой резон, его там нет, конечно. Я поежился, вообразив ее реакцию, и мои беспомощные ответы: их у меня попросту не было — сколько-нибудь вразумительных ответов. Я только передам ей свою тревогу и вызову волну страхов, душевных переживаний и панических скоропалительных действий. Рано или поздно она узнает: в субботу он не объявится на даче — не объявится без звонков, без объяснений… А если объявится?.. Минуту я поиграл в уме с этой утешающей иллюзией, уныло вздохнул и побрел на кухню.

Я уже почти не сомневался, что с Борисом приключилось нечто страшное. И в который раз прокручивая варианты, все больше склонялся к мысли о связи его исчезновения с убийством этой женщины, Тамары. Конечно, в жизни случается всякое, и может иметь место простое совпадение, но как-то не верилось. Я подумал, что нет у меня никакой подсказки — ни кто эта женщина, ни за что с ней жестоко расправились, ни с какого боку и насколько крепко пристегнут к ситуации Борис. Одно было ясно: впереди меня ждали нелегкие дни и события.

Я стоял у распахнутого окна, за которым лениво шуршал дождь, наблюдал, как гаснут окна в доме напротив, и думал о том, что буду делать завтра.

3

У меня была единственная зацепка: Борис назвал Бронского, познакомившего их в ЦДРИ. В девять я уже набирал его номер и с облегчением услышал бодрое «алло»: Илья любил работать по ночам, и я опасался, что вытащу его из постели.

— Что ты, — живо возразил он, — я уже час как на ногах. К одиннадцати должен успеть на Манеж.

— Мне надо кое о чем тебя расспросить, — не стал я ходить вокруг да около. — И не по телефону. Где бы нам состыковаться? — Он, заколебавшись, помедлил, и я поспешил предупредительно заверить: — Это займет не больше пятнадцати минут. Подъеду, куда скажешь. Но, прости, Илья, желательно прямо сейчас, с утра.

— Ого, ты меня заинтриговал, дорогой. Будь по-твоему. Выйду на полчаса раньше. Дай подумать, где…

— Есть вариант, — перебил его я, — который сэкономит твое время. Ты ведь у нас безлошадный. Так я подхвачу тебя прямо у подъезда и доставлю к Манежу. По дороге и поговорим.

— Прелестно, — с удовольствием согласился он. — Чего уж лучше — карета к дому!

До Малой Филевской, где располагалась его квартира, ехать было недалеко — пятнадцать минут от силы. Я управился за десять, но ждать не пришлось — Илья стоял у обочины. Тяжеловато ухнув, он забрался в кабину, слегка взлохматив пышную — в черных, как смоль, вихрах — шевелюру о притолоку двери, и приветственно осклабился, распахнув чуть утолщенные губы.

Живой умный человек лет сорока, он неизменно пребывал в приподнятом расположении духа и нравился мне своей открытостью и добросердечием. Но при всем хорошем к нему отношении я не обольщался: особо откровенничать с ним не следовало, ибо была у него известная склонность побалагурить и поболтать о чужих секретах. За стеклами огромных очков в массивной оправе я и сейчас угадывал любопытствующий взгляд проницательных глаз и сдерживаемое нетерпение. Не знаю, чего он ждал, но мои слова, последовавшие за обменом банальными любезностями, его явно озадачили.

— Расскажи мне о женщине, с которой ты познакомил Бориса Аркина, — попросил я. — Зовут ее Тамара.

— Та-а-ак, — протянул он и, хохотнув, спросил: — Значит, вот в чем твое неотложное дело? Ну и ну. Кто же это так сильно затронул сердце нашего сурового воина? Тамара?.. Гм, что-то я не припоминаю.

— Пожалуйста, Илья! Поройся в памяти. Было это в ЦДРИ. Прошлым летом. На презентации. Ты представил их друг другу.

— Тамара? Царица Тамар… — повторил он, покачивая головой. — Боюсь, что огорчу тебя, дорогой… — Помялся, помешкал, вновь протянул: — Не-е, не знаю… — И вдруг спохватился, хлопнул себя по колену и довольно засмеялся. — А кажется, догадываюсь, о ком речь. Есть такая. Красивая женщина. Прямо-таки картинка из «Плейбоя». У тебя, дорогой, губа не дура.

— Стоп, Илюша, — остановил его я, — не ерничай. Это действительно по делу. Расследование, которым я сейчас занят, выводит на интересных людей, как-то связанных с ее фирмой. Большего пока сказать не могу, прости. Но поверь: ты меня очень обяжешь, если расскажешь все, что знаешь.

Илья смутился, посерьезнел и растерянно проговорил:

— Но что? Я ведь и вправду почти ничего не могу рассказать. Вот о ком-нибудь из кино или театра — пожалуйста, что угодно, — пошутил он. — Но бизнес — это настолько от меня далеко. Познакомился я с ней, когда готовил материал о приватизации культуры. Помнишь скандал вокруг моей статьи?.. На одном из совещаний в мэрии сошлись чины московского правительства и воротилы от бизнеса. Для выяснения отношений: кое-кому тогда удалось прибрать к рукам некоторые муниципальные выставочные залы. И я удостоился при сем присутствовать. Она была с двумя важными бизнес-особами. Или правильнее сказать — при, сопровождала их скорее для эстетического облагораживания, а не как деловой партнер. Хотя, говорят, женщина она деловая. Не знаю. Несколько раз после встречал ее по случаю, там-сям. Знаешь, как это бывает при шапочном знакомстве — мимоходом обменяешься приветствиями, перебросишься фразой-другой. Нет, положительно я тебе тут не помощник.

— Однако же, — заволновался я, — что-то ты должен знать. Кто она — фамилия, где работает, кем?

Не поворачивая головы, из-за боковой дужки очков стрельнув в меня глазами, он иронически ухмыльнулся:

— Кажется, только что кто-то говорил о фирме, на которую вышел…

Я почувствовал легкую неловкость, но собрался и твердо попросил:

— Не надо, Илья, не подлавливай. Придет время — расскажу, но не сейчас. Итак…

— Иными словами, не суй нос, куда не велят. — Он засмеялся. — Хорошо, не буду. Представь себе, как величать ее, знаю: Крачкова Тамара Романовна. Служит в нехилой компании — в «Универс-банке». То ли помощником, то ли секретарем-референтом, то ли менеджером — никогда не разбирался в этих должностных тонкостях. В общем, нечто вроде правой руки у небезызвестного Вайсмана. — Он замолчал, потом неожиданно прибавил: — Но я думаю, ты получишь более обстоятельную информацию, если расспросишь своего друга.

— Вряд ли, — возразил я. — Он-то как раз ничего не знает.

— Ха-ха. Он что, и от тебя таится? Там, похоже, такой роман!

— Брось, — с досадой сказал я. — Ты ошибаешься. С тех пор как ты их познакомил, они почти не общались.

— Это называется: не верь глазам своим, — развеселился Илья. — Я, конечно, могу позабыть, я ли их познакомил и при каких обстоятельствах, но вот спутать с кем-то — не спутаю. Мы с приятелем отдыхали в пансионате на Истре. И там облюбовали один премилый кабачок, куда частенько наведывались скоротать вечерок за пивом. Эдакое стилизованное под избушку на курьих ножках заведеньице — с резными ставнями, жестяным петушком на крыше, столиками а-ля дубовые пни и плетеными лубяными креслицами. Представляешь? Так вот, однажды я, к своему удивлению, напоролся там на эту парочку. Обычно посетители предпочитают устраиваться на терраске, а они, смотрю, забились в укромный уголок полутемного зальчика, сидят рука в руке и о чем-то воркуют. Похоже, возвращались с водохранилища и заскочили по пути перекусить. Меня они, естественно, не заметили — я уж постарался не попасться на глаза: не буду, решил, нарушать этого сладостного уединения. И случилось это, дорогой, в июле, так что, если кто-то и ошибается, то никак уж не я.

Услышанное повергло меня в безграничное изумление. Но, на счастье, мы уже прибыли, и мне удалось не выдать себя. Остановился я под знаком, запрещающим стоянку, и потому мы наскоро распрощались. Я поблагодарил его, пообещав звонить, и поспешил уехать.

В том, что поведанное Ильей — не плод его воображения, я не сомневался. Но зачем Борису было врать мне? Какой смысл уверять в скоротечности отношений с Тамарой? Из ложной скромности? Щепетильности? Мысль, что он кое-что утаил от меня, расстраивала. Но, подъезжая к редакции, я решил не забивать голову побочными деталями и сосредоточиться на вещах более существенных.

У себя в комнатке я полистал телефонную книгу и разыскал номера «Универс-банка». Позвонил в правление. Приятный женский голос деловито представился и, выяснив, что я из газеты, услужливо осведомился, чем может быть мне полезен. Милая дамочка, — подумал я, если бы знал чем. А вслух произнес:

— Подскажите, пожалуйста, как получить аудиенцию у господина Вайсмана.

— Виктор Генрихович в отъезде. Но через полчаса вы можете связаться с его помощником — Алексеем Алексеевичем Куликовым. Он ответит на все интересующие вас вопросы.

Я записал, поблагодарил и положил трубку. Если бы милая дамочка ведала, что это за интересующие меня вопросы, она бы направила не к Куликову, а прямиком в дурдом. Я вообразил, как отвисает губа моей собеседницы на другом конце провода и выпучиваются в оторопи глаза: «Скажите, кто убил госпожу Крачкову? И куда исчез мой злосчастный друг?» — и усмехнулся. Нет, милая дамочка, на интересующие меня вопросы никакой господин Куликов определенно не ответит. Да и я уж точно их никому не задам. Во-первых, не положено по статусу — кесарево кесарю, а Божие Богу; во-вторых, потому, что сам нахожусь в весьма двусмысленном положении человека, который про убийство женщины ничего знать не должен; и в-третьих, не имею никакого представления, куда и кому их адресовать.

Действовать с открытым забралом мне было заказано. Оставалось единственное: под придуманными предлогами получить доступ в мир, до недавних дней окружавший загадочную Тамару. Промелькнуло дурацкое словосочетание «в среду обитания» — где, черт побери, она, несчастная, сейчас обитает? Проникнуть в эту среду и, тычась вслепую во все стороны, взбаламутить ее, уповая на счастливый, но и рискуя нарваться на несчастный случай. И двигаться следовало одновременно в разных направлениях: работа, семья — Борис, кажется, упоминал о ее замужестве; друзья и знакомые — в памяти всплыл разговор о какой-то подруге, чей телефон оставили Борису, — кто она, где ее искать? Я ходил по комнатке — в узком промежутке между столом и книжным шкафом: три шага от двери до окна и обратно от окна до двери, обмозговывал различные пути и подступы и потерянно ковырялся в ворохе суматошных идей.

Поразмыслив, я понял, что без компетентной помощи мне не обойтись. Соваться в банк с моим багажом было глупо. Что я знал? Солидное именитое учреждение. Сравнительно новое — появилось на свет где-то перед августовским кризисом 1998 года; но это только номинально: по сути, это обычный в нашей жизни «перевертыш». На денежной ниве бурных девяностых подвизался некий банк «Инвестком» — вырос, окреп, удачливо орудуя локтями и чем-то еще, пробрался в десятку признанных властью крепких образований и, волею судеб и благосклонных чиновников получив возможность прикоснуться к государственным финансовым потокам, прибрал к рукам с десяток привлекательных казенных предприятий. И нажил увесистый капитал и славу — сомнительную, но звучную. Затем грянул гром, то бишь кириенковский кризис. Но банк проявил незаурядную прозорливость и хорошо подготовился к неожиданной беде: вовремя избавился — прибыльно поиграв, конечно, — от рискованных ГКО и создал новую структуру, куда предусмотрительно перекачал все ценные активы и наиболее выгодную клиентуру. Дело стало лишь за малым — официально обанкротиться, предложив оставшимся вкладчикам смехотворную схему реструктуризации задолженностей, и возродиться из пепла, продолжив свою плодотворную деятельность уже под псевдонимом. Расхожий фокус, многажды повторенный, — каждый пасс всеми просмотрен и, казалось бы, изучен досконально и, однако же, к недоумению обобранной публики и надзирающих инстанций, неизменно удающийся.

Итак, «знакомые все лица»: Авилов, Вайсман, Таги-заде и К°. Фигуры значительные — не Березовские, не Потанины, не Абрамовичи, но тоже не лыком шиты. В прессе их имена встретишь не часто, особенно в последнее время. Похоже, они избегают всякого паблисити: интервью почти не дают, на раутах не выставляются, в общественные акции не ввязываются. Тихо, скромно рулят своим старо-новым финансовым кораблем. Подступиться к ним будет непросто, и скорее всего — не удастся. Придется иметь дело в основном с особами второго или третьего ранга, вроде господина Куликова, а эти-то как раз более дотошны и въедливы: так что для затравки сойдет не всякий материал, требуется нечто по-настоящему острое, а все мои представления пока разворачивались преимущественно на уровне житейского сознания.

Мне нужен был человек, который мог бы меня скоро и споро поднатаскать, и я отправился к нашему Нику.

Экономический отдел размещался в комнате, впятеро превосходившей объемом мою каморку, но и заставлена она была во столько же раз плотнее: два сборных шкафа с антресолями под потолок, три стола с компьютерами разных систем, два других поменьше, заваленных писчей бумагой, гранками и папками. Над одним, у окна, склонилась светлая голова Ника — громадными ножницами он что-то кромсал и склеивал, бормоча под свой острый нос. Ник, или Николай Николаевич Ухов, на взгляд не производил серьезного впечатления: с виду почти мальчик, хотя подбирался уже к тридцати; резвый, так и подмывает сказать шустрый, он легко затевал пустячные споры о ничтожных предметах, и горел, кипел, петушком наскакивая на оппонента, и обижался, когда от него шутливо отмахивались, — забавно так обижался, по-детски; а от него частенько отмахивались, но не тогда, когда дело касалось профессиональных вопросов, — стоило их затронуть, и он даже внешне преображался, наливался степенностью и солидностью Николая Николаевича. Тут он был докой — бесспорным знатоком и авторитетом.

В комнате больше никого не было, и это меня обрадовало. Я кивнул на разбросанные по столу гранки:

— Зашиваешься?.. А если я тебя ненадолго оторву?

— Да нет, — рассеянно оглядевшись, пробурчал Ник, — все это не к спеху. Валяй.

— Тогда я тебя потерзаю. Нужна кое-какая информация по «Универс-банку».

— Так-так. — Ник оживился, вскинул тонкие брови и с любопытством поглядел на меня. — Меняешь профиль? Откуда такой интерес?

— Да нет, — улыбнулся я, — где уж нам! Всего лишь маргинальная линия по теме. Но, понимаешь, намечается встреча с кое-какими деятелями из банка. И хотелось бы немножко просветиться.

— Нет проблем, — сказал он и кивком показал на стол в левом углу, — усаживайся к компьютеру. Я тебе включу программу, открою файл, и смотри себе на здоровье, пока не зарябит в глазах.

Если не в глазах, то в голове зарябило уже через двадцать минут. Я напряженно всматривался в страницы банковского досье, собранного стараниями Ника и коллег из отдела: «Дата регистрации… Лицензия №… Структура… Правление…» Ник примостился рядом и комментировал, то и дело тыча пальцем в монитор:

— «Универс» — это не просто банк. Это сложная разветвленная система. В схеме его владений — прямых и косвенных — сейчас едва ли до конца разбираются сами отцы-основатели. Империя — не империя, но весьма обширный и довольно-таки пестрый конгломерат. Ты посмотри, какой охват! Металлургия, нефть, газ — и гостиничные комплексы, крупнейший мясокомбинат и молокозавод — и предприятия оптовой и розничной торговли… А здесь, видишь, выходы на международную арену — вот через эти структуры, оффшоры и совместные фирмы… Вот, гляди: в центре — сам банк, большие прямоугольники — компании и фирмы, принадлежащие ему либо полностью, либо контрольным пакетом. А эти квадратики, ниже и сбоку, — компании и фирмы, в которых большой долей акций владеют члены Совета… Здесь, где пунктирно, сфера, еще не захваченная целиком, но уже все опутано финансовыми обязательствами… А тут, смотри, идут сделки несколько сомнительного свойства. Вот, к примеру, история с «Каспнефтегазом»: до сих пор не могут найти пятнадцатипроцентный пакет акций, который — вместо того чтобы выставить на тендер — обменяли на акции «Горной компании», подвластной «Универсу», потом перевели на счета другой фирмы, а там еще куда-то — и с концами. Ты наверняка знаешь об этой нашумевшей тяжбе — уже полгода тянется. Ну а это вот совсем интересное дело — довольно рискованные и непонятные инвестиции в…

Я сидел, смотрел, слушал и тихо грустнел. Затея моя все более представлялась мне нелепой и глупой — как в сказке: «Пойди туда — не знаю куда, принеси то — не знаю что». Очевидно, уныние как-то выплеснулось наружу, потому что Ник вдруг умолк. Минуту он сверлил мне лицо проницательным взглядом, затем с недовольством пробормотал:

— Если бы ты посвятил меня в свои конкретные намерения…

— Прости, Ник, — сказал я винясь, — посвящать-то особо и не во что. То, чем я сейчас занимаюсь, задевает банк лишь по касательной. О сути, извини меня, пожалуйста — я не могу пока рассказывать. Когда разберусь, обещаю — откроюсь тебе первому. Но мне очень нужна твоя светлая голова — напряги ее. Требуется что-то, быть может, и не зафиксированное в досье, буквально сегодняшнее, не обсосанное нашей братией. Что-то настораживающее — ну, скажем, тебя лично. Я понимаю, что говорю туманно и путано. Но что бы ты сам при встрече затронул в разговоре такое, что посеяло бы в них беспокойство? Во-первых, твоей осведомленностью, во-вторых, возможностью нежелательной для них огласки. Понимаешь, Ник?

— Не очень, — признался он. — Но дай немного подумать.

И замолчал. Я молчал тоже, не сводя с него глаз и сдерживая нетерпение. Потом мальчишеское лицо внезапно просветлело, и, пробормотав что-то нечленораздельное, он хитро сощурился:

— Ладно, в отличие от тебя буду открытым, поделюсь своими тайнами. Не знаю, что ты задумал. Но, кажется, кое-что подбросить могу. В последнее время там, действительно, наблюдается что-то странное. Мои информированные источники сообщают — конфиденциально, конечно, — о каких-то необъяснимых движениях ценных бумаг и средств. Недавно фирма «Чермет» перебросила ценнейшие акции горнодобывающего комбината на счет страховой компании «Альянс». И почему-то все делается скрытно и спешно. Или «Унипром», владеющий акциями «Балтрыбпрома», стал вдруг активно избавляться от весьма доходной собственности, почти за бесценок продавая все, и опять-таки компании, принадлежащей банку. И еще одно: месяц назад от имени хозяев «Универса» на Кипре учреждена некая фирма «Единство», куда потекли активы и деньги оффшоров. Самое странное тут, понимаешь, в том, что деньги и ценности вытекают в основном из владений Вайсмана и вливаются в хозяйство других партнеров. Все происходит в рамках «Универса», и можно допустить, что осуществляется некая внутренняя реорганизация, какое-то взаимосогласованное перераспределение собственности. Но, согласись, выглядит, как внутренние разборки. Вайсман из этой шатии, по слухам, самый порядочный, от тех же моих источников знаю, что не раз цеплялся с партнерами — высказывал недовольство и нравами, и методами. Он из поволжских немцев, с двойным гражданством, и — опять же по слухам — в последнее время подумывает о выходе из компании: то ли намеревается создать собственное дело, то ли все здесь свернуть и перебраться насовсем на историческую родину. Как бы то ни было, говорить об этом в банке не любят и не хотят. Так что попробуй здесь, закинь удочку: что выловится, не знаю, но обеспокоишь уж точно многих. Не выйдет — не обессудь. Даю, что могу. Если хочешь, сделаю выборочную распечатку по фирмам, как? Через десять минут получишь.

— Пожалуй, это сгодится, — раздумчиво протянул я. Я не представлял, насколько сгодится и сработает ли вообще, но во всяком случае уже хоть что-то замаячило, к тому же загасить светящееся в мальчишеских глазах Ника удовлетворение было бы жестоко. Придав голосу оптимистические интонации, я добавил: — Ты умница, Ник, покупаю. В нюансах копаться мне не придется, а для затравки — в самый раз. И распечатку если сделаешь, век буду молиться.

— Сделаю, сделаю. Кормись от моих щедрот.

Я поспешил к себе и кинулся к телефону. Господин Куликов оказался на месте.

— Да-да, мне передали, — услышал я глухой баритон и почему-то представил широкозадого мужика с двойным подбородком. — Всегда готовы услужить прессе. Можем договориться на понедельник, где-нибудь во второй половине дня. Устроит?

Сознавая, что такая настырность смыкается с нахальством, я без зазрения совести приврал:

— Понимаете, у меня горящий материал. В выходные нужно над ним поработать, а кое-что требует прояснения. В частности, есть пара вопросов по вашему банку. Что, если я подъеду к концу дня? Долго вас не задержу, управимся, думаю, минут за пятнадцать.

Он замялся, покряхтел, помолчал и нехотя согласился принять меня в шесть часов.

Потом я направился к шефу. В ближайшие дни моя голова будет конечно же забита не редакционными делами, и его не мешало предупредить. Не задерживаясь, я улыбнулся Леночке и прошел в кабинет. Шеф встретил меня участливым взглядом, отодвинул лежавшие перед ним бумаги и указал на стул.

— Слышал, что-то случилось. Выглядишь неважнецки.

— Пропал Борис Аркин, — сказал я.

— Как это — пропал? — встрепенулся шеф.

Он был знаком с Борисом лично и знал про наши дружеские отношения. Я вкратце изложил пятничные события: про переполох в издательстве, про свои лихие гонки по квартирам и телефонные метания.

— М-да, — протянул шеф. — Супруге сообщил? В милицию заявляли?

— Жена — на даче, с этим пару дней решил потянуть. Ну а милиция… Туда, наверное, еще рано. Насколько знаю, чтобы объявить человека пропавшим, надо выждать какое-то время.

— Ерунда, — бросил он, — что тратить время попусту.

Он энергично взялся за телефон, набрал какой-то номер и, соединившись, бегло обрисовал кому-то ситуацию, потом, прикрыв трубку рукой, повернулся ко мне:

— Подъехать сможешь?

— Не сейчас, — резко замотал я головой, — в понедельник. Лучше в понедельник.

Он негодующе подвигал бровями, затем вновь обратился к трубке, сказал про понедельник, послушал, поблагодарил, произнес две-три общие фразы, распрощался и вопросительно посмотрел на меня. Я пожал плечами и повторил:

— Лучше в понедельник. Может, что-нибудь прояснится. Объявится Мила или он сам… Стоит подождать день-другой.

Он явно почувствовал мое подспудное нежелание вдаваться в подробности и сказал:

— Тебе виднее — будь по-твоему. В понедельник, если ничего не изменится, созвонишься с Гринько из пресс-центра ГУВД, ты его знаешь. Обещал посодействовать. Это ускорит дело. А о работе пока можешь не беспокоиться. Располагай собой. Срочного ничего как будто нет, а остальное потерпит.

От шефа я вышел с каким-то странным унылым чувством вины. Получалось, что подсознательно я жажду оттянуть, отодвинуть момент обращения в милицию. Для проволочек не было никаких объективных оснований, ничего ведь не изменится ни до понедельника, ни позднее. Но во мне все противилось: я знал, что полной правды не открою, и это меня угнетало. Двусмысленность позиции, вероятно, и побуждала подспудное желание остаться в стороне, уклониться от тягостной миссии заявителя и тем самым — от непреложности выбора. Как будто он был у меня, этот выбор. Поведать об убийстве, о том, как Борис избавился от трупа возлюбленной, а теперь вот внезапно исчез — бррр, меня передернуло от одной мысли о том, насколько сместятся акценты в головах тех, кому я откроюсь.

Ладно, сказал я себе, не надо занимать мозги миллионом бессмысленных душевных терзаний. Сейчас единственное мое оправдание — в действии. Если удастся разобраться в подноготной исчезновения Бориса, будет время предаться очистительной рефлексии. Если, конечно, удастся…

До назначенной встречи с Куликовым оставалось чуть побольше двух часов. Я решил было перекусить, но уже за рулем передумал. В голове давно уже ворочалась мысль: где разыскать номер подруги Тамары? И внезапно озарило: я вспомнил, что многие свои интимные записи, не предназначенные для бдительных глаз Милы, он держал в издательстве — не мешало бы там покопаться. Да и вообще стоило поворошить его рабочее место — вдруг набредешь на какую-нибудь нежданную подсказку.

Уже через полчаса я был на Каланчевке и поднялся на четвертый этаж. Большая — даже слишком — полупустая приемная директора напоминала наспех оборудованный провинциальный выставочный зал: пара металлических книжных стендов по углам, на стене слева — стеллаж с альбомами разных форматов, повсюду репродукции картин отечественных мастеров в простеньких латунных багетах. Одинокий стол с боковой пристройкой под дюжину телефонов и модерновый ксерокс, наверное, чувствовали себя здесь довольно сиро и неуютно, точно случайные пришельцы из другого мира. Притулившаяся между ксероксом и телефонами полноватая матрона, уже в летах, лениво оторвала узкие глаза от толстенного гроссбуха и гортанно проговорила:

— Здравствуйте. Вам к кому?

Я узнал голос своей недавней собеседницы и, изобразив улыбку, назвал себя. Последовало восклицание непонятного характера: «О-ах!» Но я поспешил предотвратить извержение вопросов, готовых захлестнуть меня мощным потоком:

— Егиян у себя? Будьте любезны, доложите. Я буквально на минуту.

— Конечно, конечно, — захлебнулась она и поплыла к обитой черной кожей двери, забавно покачивая тяжелым задом и приговаривая: — Сейчас-сейчас. Он примет. Он свободен. Так ждал вашего звонка.

Дверь осталась приоткрытой, и я слышал ее приглушенный гортанный голос, потом раздался громкий тенорок: «Зови, зови!» Не дожидаясь, я уже шагнул за порог. Выйдя из-за стола, он семенил мне навстречу, выставив почти под прямым углом коротковатую пухлую руку.

Я был давно с ним знаком, и он мне всегда активно не нравился. Не нравился и по форме: полненький коротыш, метра полтора с гаком, узкий лоб, сплюснутый нос с растопыренными ноздрями, под плотным навесом встрепанных, мохнатых бровей — небольшие, совсем не армянские, маслянистые глаза, недобрые, как у бульдога. И по содержанию: не люблю хватких нуворишей, у которых мозги зашорены мошной. Раза два мне довелось близко с ним пообщаться, но в памяти остался лишь блестящий афоризм: «Удовольствия без денег не бывает». Говорят, особенно в министерских кругах, что он умен, деловит, энергичен. Не знаю. Если «умен» от «уметь», то наверное: сумел же человек тихой сапой прикарманить уникальное государственное издательство. Чертиком выскочил из тьмы неизвестности в директора одного из признанных культурных центров, потом посуетился, повертелся и внезапно ко всеобщему недоумению оборотился в его владельца, хотя продолжает скромно именовать себя директором, правда — уже с добавлением «генеральный».

Он предложил мне сесть и, плюхнувшись в высокое черное кресло, с недовольством спросил:

— Что, не нашли его, да?

— Да, — признал я, — пока не появлялся.

— Это черт-те что такое! — заговорил он, скорчив мрачную мину. — У нас все горит, а он запер у себя договор и исчез. Это безответственность! Самая настоящая безответственность! Если и в понедельник не будет, придется слесаря вызывать — сейф ломать будем. Понимаете, три месяца уговаривал финнов. Наконец они согласились на наши условия. Это ведь деловые люди, ждать не привыкли. Ну уедут — и что? Фьють десять тысяч долларов.

Подавляя неприязнь, я пытался его урезонить:

— Боюсь, что произошло нечто серьезное. На Бориса не похоже…

— Как же! — перебил он меня. — Не похоже! Это вы мне говорите, что не похоже? Уже целый год он ведет себя как… Слов не хватает сказать как. Не знаю, что с ним случилось, совсем другим человеком был. А сейчас? Приходит, как в гости. Появится, покрутится, потом целый день ищешь: где — никто не знает. Плевать он стал на работу, какие-то важные дела появились, видишь ли. Разве он это в первый раз исчезает?! Зимой куда-то уехал, ничего мне не сказал. Через сотрудника передал просто, что два дня его не будет. Это — дело, скажите? Передавали мне, что он уходить собирается. Раньше я не хотел отпускать, а теперь — пожалуйста, скатертью дорожка. Нет уж, пусть только появится, я сам его выгоню.

Я внимал этой неожиданной тираде в полной растерянности. В голове не укладывалось, что речь идет о Борисе, о человеке, которого я хорошо знаю, как самого себя. Я попытался разобраться в своих ощущениях, расстроился еще больше и рассердился — на себя, на Бориса, на этого говорливого коротышку.

— Остановитесь, — сказал я в сердцах. — С ним определенно что-то стряслось.

Но коротышка не унимался:

— Стряслось? Ничего с ним не стряслось. Очередной закидон. Появится, как всегда. Чего-нибудь придумает. Только на этот раз я ему не спущу — все, кончилось мое терпение.

— Я ищу его уже второй день, — едва сдерживаясь, продолжил я бесстрастным голосом. — По всем родным и знакомым. По милициям и больницам.

— Милициям? — пробормотал он. — Больницам?

Потом осекся и, раскрыв рот, тупо уставился в меня. Что-то, видимо, пробилось в его разгневанные мозги. Казалось, я даже слышу жужжание запустившегося механизма, но, скорее всего, это включился холодильник, стоявший в углу за моей спиной, и в наступившей тишине обозначилось едва различимое ровное его гудение.

— Вот, значит, как, — с замешательством произнес он после короткой паузы. — Вы думаете?..

— Да, — подтвердил я, — думаю. Собственно говоря, потому-то я к вам и заехал. За помощью. Мне бы хотелось посмотреть бумаги на его рабочем столе: ну, ежедневник там, календарь. Может, какие-то записи остались. Какие-нибудь указания на то, с кем он общался накануне, с кем намеревался встретиться… В общем, что-то о его делах и планах. Если вы не возражаете, конечно.

— О чем говорить! — с неожиданным энтузиазмом отозвался он и вскочил с места. — Какие могут быть возражения! Сейчас распоряжусь.

Через несколько минут солидная дама из АХО проводила меня до дверей кабинета Бориса, открыла ее и удалилась, оставив в одиночестве и попросив, уходя, забросить ключ на вахту.

Я обогнул узкий прямоугольный столик для визитеров, приставленный к дубовой письменной махине, опустился в одноногое вращающееся кресло, осмотрелся и вполголоса пробормотал: «Ну, дружище, какой еще сюрприз ты мне уготовил?»

Письменный стол был аккуратно прибран: четыре кожаные папки разных цветов — с левой стороны, прямо — перекидной календарь, перед ним лежала плоская атласная книжица с красным тиснением, сбоку — пластмассовая вазочка с авторучками и карандашами и рядом — изрядно потертый блокнот в коричневом дерматиновом переплете. Я бегло оглядел папки — ничего интересного: заявки, планы и графики, рецензии и отзывы, деловая переписка. Ежедневник тоже не содержал никаких полезных сведений, последняя запись была недельной давности и состояла из перечня рабочих дел и встреч. Календарь я перелистал более тщательно, с трудом разгадывая хитроумные сокращения и пометы-напоминания. Коричневый блокнот служил для записи в алфавитном порядке абонентов телефонных номеров. С ним я разобрался просто — сунул в свой кейс, решив обстоятельно обследовать дома. Ящики стола были заперты. Я подергал их, попробовал свои ключи — не подошли. Подумал: может, вызвать ахошную даму и попросить открыть. Но взглянул на часы и понял, что дальше задерживаться здесь нельзя, рискую опоздать на встречу.

Лифта я дожидаться не стал и, поспешно спустившись по лестнице, передал ключи вахтеру. К машине шел в весьма скверном расположении духа. Было такое ощущение, точно копался в вещах покойного.

…В банк я прибыл без десяти шесть. Сразу же повезло со стоянкой — как раз отъезжал шикарный серебристый «Вольво». И мне удалось пристроиться на кстати освободившееся место. Охранник у массивных дверей, украшенных витражами и блестящими бронзовыми ручками с увесистыми набалдашниками, предупредительно склонив голову, указал на неприметный подъезд метрах в тридцати слева от центрального входа:

— Правление там. — И почему-то добавил: — Будьте любезны.

К счастью, процедура допуска оказалась не затяжной. Вежливая дама в синем с иголочки костюмчике цепко глянула на удостоверение, поискала в журнале и удовлетворенно кивнула: «Да, вас ждут». Крепыш-охранник в серой униформе, посторонившись, пропустил меня вперед и сопроводил на второй этаж, где в небольшой уютной приемной сдал с рук на руки другой мадам, почти точной копии первой, которая так же вежливо кивнула и, приоткрыв одну из трех дверей, со скромной табличкой «А. А. Куликов», театральным махом руки пригласила:

— Входите, пожалуйста. Вас ждут.

Воображение меня подвело: Куликов не был ни широкозадым, ни обвислым. Изящный, спортивного сложения человек лет сорока шагнул мне навстречу из-за стола и поприветствовал крепким рукопожатием. Серовато-голубые глаза светились хорошо поставленным радушием и, казалось, тоже говорили: «Ждем, ждем». Часы на стене с причудливым пятиугольным маятником показывали пять минут седьмого. Я кивнул на них и повинился:

— Немножко задержался. Прошу простить.

— Ну что вы, — одарил он меня белозубой улыбкой, — разве это задержка. При нынешнем-то движении…

Он не стал возвращаться на свое начальническое место, а, чуть тронув за локоть, пригласил к расположенному у окна овальному журнальному столику в окружении трех приземистых кожаных кресел — из тех, что, кажется, рекламируются под девизом — «они узнают своего хозяина». Едва мы комфортно устроились в них, как появилась дама из приемной и услужливо осведомилась: «Кофе? Чай?..» И резво расставила чашки и вазочки с разными яствами — орешками, изюмом и каким-то фигурным печеньем — ну прямо-таки по западному образцу.

Кофе оказался на удивление вкусным. Несколько минут мы, прихлебывая горячий напиток, вели бонтонную беседу на общие темы. Коснулись пробок и заторов на столичных улицах — хоть пешком торопись на горящие встречи, нашей газеты — ее мой собеседник, оказывается, весьма уважает, случающихся недоразумений во взаимоотношениях прессы и бизнеса. Потом он заговорил о своем банке. Посетовав на сложность современной ситуации, поведал о впечатляющих успехах: за короткий срок существования чуть ли не вдвое выросли оборотные средства и капитал и существенно расширилась зона действия — банк активно работает сейчас на развитие реальной экономики, инвестируя большие деньги в десятки самых разных и интересных проектов. Наконец, благовоспитанно дождавшись, когда я допью кофе, он поинтересовался:

— Так чем же вызван сейчас ваш особый к нам интерес?

— Ну не то чтобы особый, — улыбаясь, возразил я. — Просто готовится общий обзор финансового рынка. И кое-какие сделки бросились в глаза. Во всяком случае, вызывают любопытство.

— Сделки? — переспросил он и недовольно поморщился.

— Простите, может, я не так выразился. Но вот…

Я раскрыл кейс, извлек подброшенные мне Ником два листка с убористым текстом и, заглядывая в эту шпаргалку, принялся перечислять фирмы, компании и странные сделки с ценными бумагами.

— Вам не кажется все это непонятным? Будто деньги перекладываются из одного кармана в другой, потом — в третий, а хозяин-то карманов один. Или нет?

— Погодите, — запротестовал Куликов, — но при чем тут банк? Мы лишь осуществляем операции по переводу со счетов на счета. Оформляем, что называется, и только. Вопросы, так сказать, не по адресу.

— Но разве не банк является владельцем всех этих компаний?

Лицо его оставалось невозмутимым, но голос явно сделался суше и в глазах проскользнуло что-то похожее на настороженность.

— Кто вам сказал? Я такими сведениями не располагаю.

Но я, стараясь говорить мягко и дружелюбно, продолжил:

— Во всяком случае, и «Чермет», и «Унипром», и «Энергон» принадлежат члену вашего Совета — господину Вайсману. И покупатели, насколько нам известно, тоже хозяева банка. Мы не знаем точно, кто учредитель загадочной фирмы «Единство», но многое говорит за прямое участие в этом «Универса». Понимаете, что странно: по нашей информации, Вайсман намеревается увести свой пай из банка и вдруг начинает как бы раздаривать деньги контролируемым банком структурам. Какой во всем этом смысл?

Я не ошибся: настороженностью веяло уже явственно — от собравшихся к переносице бровей, от напряженно застывших плеч. И голос растерял остатки былой приязни:

— Не понимаю, о чем вы говорите. Я не правомочен обсуждать намерения и дела руководства. Вам лучше всего дождаться самого Вайсмана и задать эти вопросы ему лично.

— И когда он вернется?

— Не знаю, — холодно сказал он. — Звоните. — Но, очевидно, смекнув, что взял неоправданно резкий тон, выжал из себя улыбку и примирительно продолжил: — Поверьте, здесь, несомненно, все не так, как видится. Даже если — повторяю: если — приведенные вами факты и имели место, убежден, за ними ничего предосудительного не кроется. Это наши будни, обычные операции с ценными бумагами. У такого крупного банка, как наш, недругов — пруд пруди. Кто-то из них и подбрасывает вам липу. В расчете на присущее вам, журналистам, — не в обиду будь сказано — гипертрофированное воображение. — Он запнулся и издал нечто, смахивающее на смех. — Поверьте, вас вводят в заблуждение. Не знаю, откуда такая информация, но…

— Отсюда, — брякнул я, вклинившись. — Насколько мне известно, мои коллеги почерпнули ее из беседы с вашей сотрудницей. Тамарой Крачковой. Надеюсь, она не относится к недругам банка?

Это был экспромт — грубый, топорный и неожиданный для меня самого. Я уперся взглядом в его выразительные глаза. Они растерянно помигали, потом расширились и застыли в удивлении, а через миг — потемнели. На скулах проступили красноватые пятна: у некоторых людей лицо рдеет от смущения, у других так проявляется с натугой сдерживаемое душевное негодование. Он помотал головой и проворчал:

— Кое-кому следует напомнить о служебной этике. — Но враз спохватился и с сомнением заметил: — Что-то не верится. Тут какая-то ошибка. По-видимому, ее не так поняли.

— Это легко поправимо, — упрямо продолжал я гнуть свое. — Пригласите ее, и прямо сейчас обсудим.

— К сожалению, не выйдет, — возразил он. — Она тоже в командировке. В Казани — вместе с господином Вайсманом. Вернутся — обязательно обсудим. Я доложу начальству. Позвоните в конце следующей недели. Попытаюсь устроить вам встречу.

Теперь пришел мой черед изумляться. Я готов был биться об заклад, что Куликов говорил искренне. Но как это может быть? Я ни на миг не сомневался, что убийство сотрудницы уже вовлекло коллектив в изрядный переполох. Милиция, дознание, допросы и опросы: что знаете?.. когда в последний раз?.. с кем общалась?.. дела?.. связи?.. отношения?.. А господин Куликов — в неведении? И что-то лепечет про командировку? Или следствие еще не раскрутилось? Или пока не вышли на банк? Ерунда. Первое, с чего начинают копать в таких случаях, — прощупывают дом и работу. Чертовщина какая-то!

К господину Куликову, казалось, вернулось утраченное равновесие. Под конец встречи он снова стал воплощением любезности и даже попробовал было какими-то отвлеченными вопросами скрыть свое нетерпение меня спровадить. Но зато я его — это равновесие — заметно подрастерял и, без дальнейших проволочек, решил уважить человека, удовлетворив его невысказанное желание.

На меня нашло какое-то безразличие. Мысли колобродили в зыбкой непроницаемой взвеси. Я медленно в потоке машин катил по шоссе. Прожитый день представлялся неимоверно тяжелым и длинным. Мне все до чертиков надоело. Внутренний голос настойчиво подсовывал простое и единственно, пожалуй, верное решение: позвони Миле, поведай ей об исчезновении мужа, потом в понедельник помоги с оформлением заявления в милицию — и пусть все идет своей законной чередой без твоего дилетантского бессмысленного участия. Так будет действительно разумно и правильно, — твердил мне этот голос. Черт побери! Почему мы не всегда поступаем правильно?

4

Мила объявилась в понедельник утром. Всю субботу и воскресенье я подсознательно ждал этого звонка, обмирая от каждого треньканья телефона. И все-таки он застал меня врасплох.

Я только помолол кофе, ссыпал его в джезве и, еще пребывая в полудреме, снял трубку и облегченно вздохнул, услышав знакомый голос. Затем поразился непривычно холодному, почти ледяному приветствию и еще больше — последовавшему за ним вопросу:

— Он еще не вернулся, верно?

— Вернулся?.. — растерянно пробормотал я. — О чем ты?

— Не надо, — сказала она сухо. — Я тебя понимаю. Дружба, солидарность — и все такое. Только не надо больше. Я звонила Майе Гаевне. Калининград, срочный вызов — не лучшая, согласись, выдумка.

Я совершенно ошалел и только и нашелся выдавить из себя:

— Прости…

— Не надо, — повторила она снова, не позволив мне прибавить ни слова. — Не надо ничего больше придумывать.

— Это серьезно, Мила, — просипел я и откашлялся. — Он исчез. И я не знаю куда. Боюсь…

— И хорошо. Исчез — и ладно. И не бойся. Я тебя понимаю — неловко, друг все-таки.

— Подожди, Мила! — чуть ли не вскричал я. — Говорю тебе: это серьезно. Я не знаю, где его искать.

— Да-да, я поняла. Выходит, и ты не в курсе. А я-то думала, что у него от тебя нет никаких тайн. Разве он не изливал тебе душу? По ночам — когда оставался у тебя ночевать.

В голове у меня будто включился реостат — свет в сознании нарастал медленно-медленно. Постепенно до меня дошло, что мы говорим о разных вещах. Я удрученно сник и проговорил угрюмо:

— С самого Нового года мы очень редко виделись. Все больше перезванивались.

— Извини, — после тяжелой паузы продолжила она, — я не собиралась загонять тебя в ловушку. Ты, кажется, сказал: это — серьезно? Знаешь, я рада. В последнее время мы стали настолько чужими, ты даже не представляешь. Меня уже перестало волновать, где он пропадает, куда все время ездит. Все опостылело. И прежде всего — опостылело играть прилюдно в счастливое семейство. Какой-то муляж, внутри которого пусто и глухо. Сейчас только Олечка нас и связывает. Но ведь это тоже обман. Ради ребенка?.. Я по себе знаю, каково ребенку расти и жить во взрослом вранье. Недавно я предложила ему разойтись. И честное слово, рада, если он наконец решился.

— Да очнись ты, Мила! Послушай…

— Не надо, — в который раз сказала она. Голос звучал устало и бесчувственно. — Я тебе позвонила с одной лишь просьбой: передай ему, когда встретишь, что сейчас не нужно никаких объяснений. И приезжать не надо. Пусть оставит нас в покое и живет как хочет.

Раздался щелчок, потом частые гудки. Она положила — может, бросила? — трубку, оставив меня в полном разброде мыслей и чувств. Минуту-другую я разглядывал телефон и колебался, но потом раздраженно махнул рукой и не стал перезванивать.

Я долго отходил от тягостного разговора. Сидел на кухне, пил кофе, не чувствуя вкуса, курил сигарету за сигаретой. И все перелопачивал мутноватый осадок в голове. Мне не нравился этот новый оборот, определенно не нравился. Что-то в моих представлениях стало разлаживаться. Обрушившиеся на меня сведения сдвигали перспективу, вписывали исчезновение Бориса в более широкий, чем мыслилось, контекст, в самый раз мне сейчас, конечно, только недоставало дополнительных перипетий. Я чертыхнулся и с тоскливой усмешкой подумал, что слишком часто стал всуе поминать черта — не накликать бы, если уже не накликал.

Нахлынувшие сомнения несколько расхолодили меня. И потребовалось усилие, чтобы встряхнуться и в какой-то степени овладеть собой.

Я взглянул на часы. Около девяти, звонить Гринько еще рано. Перебравшись в гостиную, я прилег на софу и снова взялся за унесенный из издательства коричневый блокнот. Накануне я дважды тщательно его обследовал, но ничего примечательного не обнаружил. Сейчас я уже не рассчитывал на удачу — так, для порядка, решил еще раз пролистать, прежде чем окончательно отставить. Сосредоточиться не удавалось, да я особо и не старался, предшествующие потуги вселили беспросветный скепсис: пожалуй, легче поймать мифическую черную кошку в темной комнате, чем за эдаким множеством женских имен угадать неведомую подругу Крачковой. Чувствуя себя дурак-дураком, я прощупывал взглядом чужие, ничего мне не говорящие фамилии. Под некоторыми размещались краткие пояснения: «научный редактор», «переводчица с французского», «сектор эстетики». Но большинство не сопровождалось никакими пометами. Учреждения и организации я проскакивал, не задерживаясь, — все эти «Вагриусы», НИИ, Фонды и прочее ничего подсказать не могли. Пустое занятие, свербило в голове, абсолютно пустое. Мало ли где таится искомая запись, да и существует ли эта подруга вообще — вариант, о котором думать не хотелось, но полностью исключить из закоулков мысли не получалось.

Внезапно, когда перебирал уже последние страницы, глаза сделали стойку. Еще при первом осмотре четыре прописные буквы «ЦДРИ» отметились в уме мимолетным напоминанием о месте, где состоялось злополучное знакомство. И сейчас не сразу дошло, что меня зацепило. Но через пару секунд я постучал себя кулаком по лбу и громко выругался. Как же я умудрился проглядеть столь очевидную несуразность: 152 — первые числа номера… Они никак не соотносились с центром, — начальные цифры телефонов там, насколько помнилось, совершенно иные. Я поднялся с софы, нашел свою записную книжку, сверился и снова с досадой ругнулся: номер в блокноте действительно принадлежал не Дому.

Неожиданное открытие поначалу ввергло меня в изумление. Я принялся прокручивать в голове различные шизофренические варианты объяснения, зачем потребовалось столь своеобразно шифровать безобидную для постороннего запись. Потом сообразил, что сам начинаю походить на шизофреника, выискивая хитроумную подоплеку в несложных, лежащих на поверхности вещах. Ведь вполне возможно, что Борис попросту не знал фамилии женщины. Я досадливо повел плечами и решил отринуть никчемные сомнения. Лучше, не мудрствуя, воспринять случайную находку как добрый знак — мне как будто наконец улыбнулась удача, пусть краешком губ, слегка и мимоходом.

Но уже через пять минут я уныло думал, что это скорее не улыбка, а всего лишь кривая усмешка. Ликовать, пожалуй, было рано и не с чего. Даже если я попал в самую точку и за номером телефона, действительно, сокрыто нужное мне имя, как двигаться дальше? И куда? Предстояло решить отнюдь не простую задачу — найти человека по сухим бездушным цифрам. То, что для компетентных органов не составляло никакого труда, для меня вырастало в серьезную проблему, требующую многоступенчатых, многоходовых ухищрений. Пока что я даже не представлял, с какого конца подступиться.

До сих пор я действовал как в горячке, и только теперь по-настоящему озадачился подробностями. И поскучнел. Если я буду на каждом шагу спотыкаться о такие вот, в принципе никчемные, загвоздки, попусту тратить время на изобретение велосипеда, далеко мне не уехать. А впереди их наверняка будет еще немало, и не только технических мелочей, но и препятствий более серьезных. На что я, собственно, рассчитывал, влезая в чуждую сферу? Ясно, что мне одному не справиться, надо заручиться поддержкой со стороны, пристегнуть к моему предприятию какого-нибудь умельца, обладающего необходимой сноровкой и связями…

Идея показалась чрезвычайно заманчивой. Я задумался. Мне не пришлось особо напрягаться, чтобы мыслимый умелец обрел в моем воображении вполне конкретный лик — лицо Саши Бекешева. Это был в недавнем прошлом хороший оперативник московского отделения милиции; потом, когда стали плодиться и процветать частные детективные бюро и агентства — поветрие нашего взыскующего времени, его переманили в одно из таких заведений. Однажды редакция, завязнув в судебной тяжбе, обратилась к нему за помощью и получила убедительный материал для подкрепления своих позиций. Позже уже я по собственной инициативе дважды привлекал Сашу к участию в расследовании довольно мутотных историй, и его участие оказалось настолько весомым, что я, буквально вырвав у него согласие на соавторство, поместил под публикациями обе наши подписи. В общем, у нас сложились превосходные отношения. Я не сомневался, что он не откажет в содействии, если, конечно, не болен и не занят чем-то срочным. На душе сделалось немного повеселее. Но тут же кольнула беспокойная мысль: у меня была возможность удостовериться в его хватке и обостренной интуиции, так что я не смогу играть с ним втемную, значит, придется открыться, невольно втянув человека в весьма щекотливую, с точки зрения закона — далеко не безупречную ситуацию. Имею ли я на это право? Я помешкал, поколебался. Потом решил, что определюсь по ходу дела, и позвонил ему домой.

К телефону подошел сам Бекешев.

— Ну, старик, обрадовал, — прогудело в трубке в ответ на мое приветствие. — Я уже подумывал, что ты напрочь меня позабыл.

— У меня к тебе дело, — сказал я.

— А то! — отозвался он со смешком. — Парень ты настырный, пока не переквалифицируешь меня в журналиста, не угомонишься.

— Это — личное. Надо бы встретиться.

— Горит?

— Не то чтобы очень, но чем скорее, тем лучше.

— Ладно, — согласился он. — Вот только заскочу в контору, отмечусь. И в твоем распоряжении.

Мы договорились встретиться через два часа у памятника Пушкину. Положив трубку, я задумался: стоит ли сейчас звонить Гринько? Или отложить на потом, на после разговора с Сашей? Но, пожалуй, оттягивать дальше было глупо. И неприлично. Я набрал номер. На счастье, застал его на месте, и мы условились, что я подъеду после обеда. «Жду в два, — заключил он. — Пропуск будет внизу, у дежурного».

К памятнику мы подошли почти одновременно. Тепло обнялись, и я ощутил крепость сжавших мне плечи мускулистых рук. В своей излюбленной голубой ветровке, в небрежно расстегнутой чуть ли не до пупа тенниске он умудрялся выглядеть подтянутым и даже изящным. Широковатое, слегка скуластое лицо производило впечатление излишней для его профессии доверчивости и открытости, но чуть удлиненные серо-стальные глаза с хитроватым прищуром предостерегали от опрометчивых суждений. Ростом он не намного превосходил мои сто восемьдесят — на сантиметр, не больше, и, однако же, казался выше и крупнее.

— Ты завтракал? — спросил он, разжав медвежьи объятия. — А я вот не успел. Так что придется тебе угостить меня бутербродом. Посидим где-нибудь, не возражаешь?

Мы облюбовали уютное полуосвещенное заведение по другую сторону Тверской. Некогда здесь размещалось кафе-мороженое и летом небольшой зал всегда кишмя кишел жаждущими прохладительного. Сейчас здесь было почти безлюдно: за стойкой томился пожилой бармен, да тройка-другая расположившихся вразброс посетителей сосредоточенно предавалась полуденной трапезе.

Мы устроились друг против друга у непрозрачного окна, выходящего на улицу. И тотчас же откуда-то из-за кулис вынырнула толстенькая официантка и устремилась к нам. Я заказал кофе, Бекешев — сэндвичи с курятиной и пиво. Потом он огляделся и заговорщицки подмигнул:

— Удобное место для конфиденциальных разговоров, не находишь? Ну что ж, подобающие формальности соблюдены: порасспросили, поотвечали — обо всем понемногу. Пора наконец и к сути. Давай излагай свое настоятельное дело.

Я назвал номер телефона и попросил:

— Мне нужно выяснить, кому он принадлежит. И подробности о его владельце — кто, адрес, где работает.

— И только? — откровенно удивился он. — Да уж, проблема… Значит, тебе надо разыскать какую-то женщину?

— Женщину? — воскликнул я.

— Ну да, ты ведь сказал «владелица». Или я ослышался?

— Понимаешь, Саш, — объяснил я, справившись с секундным замешательством, — пропал мой друг. И я намерен отыскать хоть какие-то концы.

Я рассказал ему о звонке из издательства и о том, что затем предпринял. Линию Тамары Крачковой, разумеется, обошел стороной, и, наверное, мое усеченное повествование оттого получилось несколько худосочным и невнятным. Принесли наш заказ. Я раздраженно наблюдал, как, отхватив огромный кус сэндвича, он аппетитно прожевал его и запил глотком пива. Глаза его не отрывались от стола, словно силясь разгадать замысловатый узор на желтой скатерке. Отхлебнув сладковатого невкусного питья, этакую смутную ассоциацию с благородным кофе, я поморщился, отодвинул чашку и промолвил:

— Этот телефон я обнаружил в его рабочем блокноте. Может быть, какая-нибудь зацепка…

Он по-прежнему не глядел на меня, но наконец-то отозвался:

— Странно. И не очень понятно. — Помолчал, жестом руки пресек мое поползновение заговорить и продолжил: — Мужик ты не мнительный. До сих пор, во всяком случае, я такого в тебе не замечал. А тут… Приятель не явился на работу. Беспокойно, конечно, но ты вмиг срываешься. Мечешься как угорелый и разводишь непонятную суетню. Откуда такая внезапная необъяснимая тревога? Что первое сделал бы я в таком случае? Конечно, позвонил бы жене: может, что-то произошло с семьей, что-то такое, что заставило его, не помня себя, броситься туда — разве нет? Но ты не звонишь, целых три дня не звонишь. И в милицию заявлять не торопишься. Отчего это? Нет, братец кролик, чего-то ты недоговариваешь. А телефон — сущая ерунда. Не стал бы ты звать меня, когда любой работяга с АТС за стольник продал бы тебе нужные сведения. Дело, конечно, твое, но если не доверяешь…

Пространная тирада отнюдь меня не поразила. Однако смутила обида, сквозившая в голосе. Я ощущал острую потребность выговорить то, что распирало меня, но одновременно страшился его реакции. Минуту посидел молча, тихо соображая и посматривая, как он расправляется со своим нехитрым завтраком. Потом печально вздохнул:

— Ты прав, Сашок, я кое о чем умолчал. Но недоверие тут ни при чем. Не хочется навлечь на тебя неприятности — и только.

Глаза его сверкнули удивлением:

— Неприятности? На меня?

— Да, — подтвердил я. — При твоем статусе детектива… А история прескверная. Тебе наверняка встревать в нее не с руки. Понимаешь?

— Ничего не понимаю, — досадливо сказал он. — Может, довольно темнить? Все ходишь, как девица, вокруг да около. Выкладывай. А о себе я сам позабочусь, хорошо?

— Ничего хорошего, — пробормотал я. — Ну да ладно…

И выложил. Меня точно прорвало. Я рассказал ему все с самого начала, в деталях и подробностях. О том, как Борис разбудил меня среди ночи, как я приехал к нему и как был ошарашен сообщением об убийстве; о безуспешном поиске машины с трупом, о наших суждениях и размышлениях и о последующих днях ожидания, когда стали зарождаться надежды на благополучный исход. Наконец, помявшись, запинаясь, обрисовал свое состояние, намерения и смутные планы, поведал о посещении издательства и банка, пересказав беседу с Куликовым, о тягостном разговоре с Милой и предстоящей встрече с Гринько. Он не перебивал меня. Лицо его сохраняло невозмутимость. Но я достаточно знал его, чтобы угадать собиравшуюся в уголках глаз озабоченность.

Потом мы некоторое время молчали. Я чувствовал себя опустошенным. Бекешев повернулся, жестом руки поманил официантку и заказал еще пива. На ее вопросительный взгляд я покачал головой.

— Ну-у-у, — протянул он, когда она отошла, — напортачили вы, ребята, будь здоров. Понимаешь, как осложнилась работа для следствия? Если убийство имело место…

— Как это? — взъерепенился я. — Что значит имело место?

— А то и значит. Трупа-то нет. И свидетелей убийства тоже. В милиции ничего неизвестно — иначе, тут ты прав, в банке в неведении не остались бы. Я могу логично допустить, что приятель твой все это придумал.

— Зачем? Черт побери, зачем ему? Ты рассуждаешь как мент. — Я спохватился, осекся и виновато выдавил: — Прости, пожалуйста.

— Что уж там, — усмехнулся он. — Я и есть мент. И менты не всегда говорят глупости. Ох как часто они оказываются правы: опыт, знаешь ли, подсказывает.

— И что же в данном случае подсказывает опыт? — не удержался я от иронии.

— Хорошо, загибай пальцы. Во-первых, как я уже говорил, никакого убийства могло и не быть. Зачем ему выдумывать? Опять соглашусь с тобой: черт его знает. Тот самый — пресловутый мотив; знать бы его — никаких проблем не осталось бы. Во-вторых, если и было убийство, то не причастен ли к нему он сам? Да погоди ты! — сердитым махом кисти он усмирил мой возмущенный порыв. — Мало ли как бывает — ревность, ссора, скандал… Я говорю: допустим. Отвлекись на минуту от дружеских пристрастий, это опыт подсказывает — отстраниться, чтобы увидеть. Итак, предположим, убийство дело его рук. Тогда смотри, как все здорово укладывается: и паника, и избавление от трупа, и ты как свидетель — на всякий случай. И исчезновение, наконец — от страха перед ожидаемым разоблачением и стальные нервы могут не выдержать, вот и ударился человек, сломя голову, в бега. Ладно, пойдем дальше. Загибаешь? В-третьих, предположим, что все было так, как рисуется с его слов: женщина от кого-то скрывается, ее находят и убивают. Тут возможны варианты. Он с ней как-то повязан делом, и его убирают как сообщника — раз. Он никак с ней не связан, но кто-то подозревает, что это не так, и избавляется от потенциально опасного свидетеля — два. В-четвертых, убийство — само по себе, исчезновение — само по себе. Чистейшей воды совпадение. Согласен, верится с трудом. Но всякое бывает. И если есть малейшая вероятность, сбрасывать такой расклад нельзя. В-пятых…

Нескончаемое перечисление угнетающе действовало на психику. Я больше не мог выдержать и почти взмолился:

— Хватит-хватит! Довольно!

— Ладно, — сказал он примирительно. — Не куксись. Все это я к тому, чтобы показать, в какую муть ты влезаешь. Работа — не для одного человека. Группе оперов здесь разгребать и разгребать. И еще неизвестно, что выйдет. Мой тебе дружеский совет: предоставь милиции делать свое дело. И не суйся.

— Уже сунулся. — Я помотал головой. — И пойду до конца. В милиции сейчас — и ты это ясно показал — мне нечего предъявить. Кроме того, что Борис пропал, я ничего не могу утверждать.

— И это тоже надо еще доказать.

— Вот пусть и доказывают. Хотя сильно сомневаюсь в расторопности нашей милиции.

— Но ведь ты мешаешь дознанию. Сокрыв известные тебе факты, исходно препятствуешь раскрытию убийства.

— Какого убийства? — ухмыльнулся я. — Оставьте ваши домыслы, молодой человек, и покажите труп. Нет у меня фактов. Абсолютно никаких. Одни только придумки. Убитая-то преспокойненько гуляет себе по Казани. А если всерьез, скажу: убийство меня совершенно не интересует. Я хочу найти Бориса. Или что-нибудь, что прольет свет на его исчезновение. Милиция пускай делает свое дело. А я просто пошебаршусь вокруг. Раздобуду что-нибудь интересное для органов — там поглядим.

— Знаешь, как называется твое шебаршение? Есть такое хреновое слово — «провокация». Тут можно и напороться, и крепко схлопотать по сопатке. Со всех сторон, причем.

— Где наше не пропадало, — сказал я. — Одно признаю: ты в это встревать не должен. Тебе вообще лучше было бы ничего не знать. Прости. Пожалуйста, прости меня.

— Не дури, — буркнул он. Откинулся на спинку стула, подумал немного и с усмешкой сказал: — Забыл, каким упрямым ты можешь быть, когда на тебя находит. Ладно, подсоблю тебе. Открыто — ты прав — выступать мне нельзя. Но на досуг мой, так и быть, можешь рассчитывать.

Я испытал безмерное облегчение. Как будто вдруг раскрылся купол парашюта и меня блаженно закачало на стропах. Я попытался как-то это выразить, но он отмахнулся от моего бессвязного проявления радости, шутливо заметив:

— Не пускать же тебя в дурацкую авантюру без страховки.

Потом извлек из кармана ветровки потрепанный блокнот, занес в него те скудные сведения, которыми я располагал, и обещал мне для начала уже к вечеру представить кое-какую информацию об абоненте засекреченного телефона.

Мы расплатились и вышли на улицу. Сквозь густые отечные облака пробился размазанный луч — ну прямо под стать моему настроению.

— Перво-наперво, однако же, — раздумчиво сказал Бекешев на прощание, — надо бы выяснить, действительно ли разгуливает по Казани убиенная царица Тамара. Есть у меня там кореш в родственном агентстве. Свяжусь сегодня, попрошу позондировать. А ты, братец кролик, дуй в нелюбимую милицию — и крепись: там тоже не лыком шиты, поверь мне, бывшему менту.

Знакомство с Гринько у меня было шапочным: пару раз сталкивались на каких-то официальных мероприятиях. И новое пятиминутное соприкосновение не сделало его более тесным. Юркий молодой человек, с коротко стриженными, уже заметно прореженными русыми волосами, встретил меня на пороге кабинета беглой улыбкой в полгубы и, придерживая за локоть и направляя, с ходу поворотив обратно, буквально промчал по коридору. На бегу скороговоркой извинился:

— Понимаете, спешу. Неожиданный вызов. Но я обо всем договорился. Вас ждут в розыскном отделе. Сделают, как надо.

Я не успел опомниться, как уже сидел в небольшой комнате перед широким канцелярским столом под изучающим взглядом бровастого майора и рассказывал. Меня не прерывали. Майор внимательно слушал и понятливо кивал. Я старался быть лаконичным и управился скоро. Потирая мясистый подбородок, майор пару секунд помолчал и потом с неприкрытым недоумением спросил:

— Времени вроде бы прошло немного? Пять дней… Нет, меньше даже. Не рано ли пугаемся? Известны случаи, когда человек пропадал гораздо дольше. Много-много дольше. А затем объявлялся как ни в чем не бывало.

— Нет, — возразил я, — это не тот случай.

Он подозрительно посмотрел на меня из-под мохнатых бровей.

— Да-а?.. Откуда такая уверенность?

Я поведал о сорванной встрече с иностранцами в издательстве. Но, похоже, аргумент его совершенно не впечатлил.

— То ли еще бывает, — умудренно протянул он. Потом неожиданно вскинулся и поинтересовался: — А почему вы?

— Что я?

— Почему к нам обращаетесь вы, а не, например, жена? Семья у него есть?

Я объяснил.

— Не тревожить? Ну и ну. И как долго? Вообще-то положено, чтобы заявление о пропавшем исходило от родных. Уверены ли вы, что исчезновение не связано с семьей? Я хочу сказать, не было ли там конфликта, ссоры серьезной? Может, здесь и лежит причина — в самой что ни на есть заурядной супружеской драме?

— Едва ли, — уклончиво ответил я. — Я знаю эту семью как вполне благополучную. Во всяком случае, у жены никаких подозрений нет: ей я сообщил, что ему срочно пришлось уехать в командировку.

— Ну и ну, — опять прогундосил майор. — Потревожить ее придется-таки. Без вопросов к ней не обойтись. Так положено, понимаете?

Я уныло кивнул.

— И вообще, — продолжил он, — положено начинать снизу — с отделения по месту жительства. Но раз уж Гринько просил, я приму у вас заявление. В самом, так сказать, общем плане. Да вы наверняка на все вопросы по форме и ответить не сумеете, верно? Ну разные там пункты — о родственниках, семейном окружении и все такое. Так что попрошу: с женой все-таки свяжитесь. Пусть, в свою очередь, обратится в райотдел. Я позвоню туда сегодня же. Порядок есть порядок, понимаете? А пока садитесь вон там, — он указал на приютившийся сбоку столик, — и пишите.

Я сел и написал заявление «так сказать, в самом общем плане». Мне было ясно, что этот чертов общий план — не более чем деликатная отмашка, формальный знак уважения к просьбе коллеги. Без Милы, похоже, делу не будет дан законный ход. А звонить ей ох как не хотелось.

…Вечером дома я долго подбирался и примеривался к предстоящему разговору. Мне всегда претили семейные разборки. Собственный неудачный брачный опыт навсегда поселил в душе неимоверное отвращение к ним, тихое и глубокое. А тут надо же — разбираться в чужих домашних дрязгах! Я злился, чертыхался, увещевал себя и снова злился. И почти довел себя до белого каления, когда зазвонил телефон и спокойный голос Саши деловито вернул меня к здравому равновесию.

— Пиши, — возгласил Бекешев. — Значит, так. Первое: твой загадочный телефон числится за некоей Наталией Михайловной Боровец. Проживает на Ленинградском проспекте. Работает менеджером в турфирме «Вояж» — где-то на Шаболовке расположена, адрес найдешь сам, по справочнику. Дальше: супруг Крачковой — некто Федор Ломов. Выразительная фамилия, правда? Опасный тип. Спортсмен-тяжелоатлет. В настоящее время подвизается в ЧОПе — знаешь, что это такое? — с замечательным названием — «Оберег», вот так. До конца недели у него отгул. Запиши телефон и домашний адрес: Малая Бронная… — Он продиктовал координаты и хохотнул: — Ну как, доволен? То-то же. Фирма веников не вяжет. Ребятам в Казани уже дано задание. С утра начнут шуровать по отелям. И филиал «Универса» прощупают. Так что жди новостей — хороших и разных. И сам не делай глупостей. Будь осторожен, слышишь?

— Слышу, — сказал я.

Разговор с Сашей приятно утихомирил и одновременно подстегнул меня. Я решил, что не стану разводить никаких антимоний. Быстро набрал номер Милиного мобильника и, услышав ее голос, без экивоков заговорил:

— Пожалуйста, не дергайся. Зажми свои уязвленные чувства и выслушай внимательно. Борис пропал — в буквальном смысле пропал.

И не дав ей вымолвить ни слова, я сухо обрисовал ситуацию, сделав упор на своем походе в милицию. Очевидно, это было низко и жестоко. Мне самому стало тошно, когда ее разом осипший голос выдавил:

— Милиция? — После долгого молчания, когда я подумал было, что нас разъединили, в трубке прохрипело снова: — Ты не шутишь?

— Какие уж тут шутки, — буркнул я.

Вновь последовала пауза. Потом я уловил какой-то сдавленный всхлип и скорее угадал, чем услышал в шепоте:

— Прости, не могу говорить… Завтра… Утром приеду.

Она отключилась. Я чувствовал себя препаршиво. К выпивке я всегда был равнодушен. Но сейчас вдруг безудержно потянуло к чему-нибудь покрепче кофе. Я полез в бар, вытащил бутылку «Гжелки», откупорил и прямо из горла сделал оглушительный глоток — так что перехватило дыхание и глаза затуманились влагой.

5

Она приехала утром — где-то в половине девятого. Услышав короткий звонок, я уже догадался, кто это может быть. Прильнул к глазку, удостоверился и, отперев замок и сбросив цепочку, отворил дверь.

— Входи, — пригласил, забирая у нее черный саквояж.

— Прости, что так рано. Я прямо с электрички.

Я кивнул, провел ее в гостиную и, усадив в кресло, предложил разделить со мной завтрак, но она отрицательно покачала головой.

— Тогда кофе, — решил я. И, подкатив сервировочный стол, принес из кухни две кофейные чашки, наполнил их дымящимся напитком и расположился напротив на пуфе.

Она прекрасно владела собой. Только в глубине красивых лазоревых глаз угадывалась безмерная усталость. Я залюбовался ею. На нее было приятно смотреть — даже сейчас, после явно нелегкой, очевидно бессонной ночи. Невысокая, чуть полноватая, но в то же время — пропорционально сложенная, она производила впечатление изящной, мастерски сработанной статуэтки. Русые волосы были гладко зачесаны назад и собраны на затылке в пикантный пучок; слегка вздернутый носик, чистая матовая кожа открытого лица и шеи, плавные линии плеч, нежные округлости бюста, соблазнительно топорщащие, приталенный темно-зеленый жакет… Я отвел глаза.

— Ты меня проводишь? — спросила она тусклым, безжизненным голосом. — В милицию, я имею в виду.

— Да, господи, конечно же, — проговорил я. — Отвезу. И побуду с тобой, сколько надо.

— Что мне говорить?

— Все, что нужно, скажу я. Тебе придется лишь заполнить бланк заявления. И ответить на вопросы. Но будь готова к тому, что кое-какие из них тебе могут не понравиться.

Она обреченно кивнула и отодвинула чашку с недопитым кофе.

Но я оказался не прав. Принявший нас в райотделе молодой капитан предстал человеком на изумление деликатным. Было ли это врожденным качеством, или возымел действие звонок сверху — не знаю. Но даже щекотливые, неудобные вопросы он умудрялся облечь в форму сострадательного участия. Кивая острым выдающимся подбородком, он выслушал мой короткий рассказ, что-то черкая на листке бумаги. Потом поворотился к Миле и мягко поинтересовался:

— Значит, у вас нет никаких догадок, что могло произойти? Не случилось ли между вами какого-нибудь — гмм — недопонимания? Может, он был чем-то обижен?

— Нет, — односложно сказала Мила и, стрельнув в меня боковым взглядом, добавила: — Все было как обычно.

Он перевел выжидательные глаза на меня. Я помотал головой.

— Ладно, — сказал он, сочувственно косясь на Милу. — Не буду вас больше терзать сегодня. Мы еще не раз встретимся после. По ходу розыска. Если что вспомните — обсудим. Пока напишите заявление. И ответьте на все, что сможете, по этому опроснику. — Он протянул ей бланк. — Дома, как я понял, вы еще не были? Осмотрите там все тщательно: что из вещей отсутствует и из документов тоже… Да, кстати. Машина у вас конечно же есть. — Мила кивнула. — И где она сейчас? — спросил капитан.

— Не знаю, — удивилась Мила. — Наверное, в гараже.

— Проверьте, пожалуйста. — Он оторвал листок из блокнота, что-то записал и передал ей. — Мой телефон. Позвоните, как выясните насчет машины и всего остального. И — эээ — не падайте духом. Будем искать. Надеюсь — все кончится хорошо.

Потом я отвез Милу домой. По пути пытался найти какие-то утешительные слова, но получалась лишь банальная белиберда. Да, похоже, она меня и не слушала. Тогда я тоже замолчал. До самой Мосфильмовской мы не обменялись ни словом. И только почти у самого дома она точно очнулась, порылась в сумочке, сказала: «Кажется, у меня с собой есть ключи… Вот». И попросила проехать до гаражей. Мы развернулись и через метров двести подкатили к рядам металлических коробок. Немного повозившись с замками, я распахнул тяжелую створку ворот. Машины в гараже не было. Она вздохнула и спросила:

— И что это значит?

Я пожал плечами. Это могло что-то значить, а могло ничего не значить вообще.

— Позвони капитану, — буркнул я.

…Упрямство?.. Пожалуй, Бекешев верно подметил: когда на меня находит, я и вправду становлюсь донельзя неподатливым и могу строптиво следовать избранной линии вопреки десятку загнутых пальцев. Расставшись с Милой, я нехотя направился на Малую Бронную.

Уже подъезжая, я глянул на часы на приборном щитке и забеспокоился: перевалило за двенадцать — был риск не застать его дома, а лишняя проволочка куражу бы мне не прибавила. Узрев табличку с искомым номером, я проехал еще два квартала, припарковался у обочины и заспешил к первому подъезду серовато-бурого кирпичного здания старой застройки. Но здесь меня ждал первый неприятный сюрприз: бездушная металлическая дверь ехидно щерилась кнопками кодового замка.

Чертыхнувшись, я прибег к нехитрой тактике дилетантов-домушников — отошел чуть в сторону и принялся ждать случайного проводчика. На счастье, он не замедлил явиться. Шустрый паренек с желтым ранцем за спиной устремился к подъезду, споро поманипулировал с кнопками и, тужась, потянул за ручку. Я тотчас же подвалил сбоку, помог ему справиться с тяжелой дверью и вошел следом. Пацан что-то прогукал — то ли поблагодарил, то ли поздоровался — и помчался вверх по лестнице. Я же, прикинув, что пятнадцатая квартира должна быть на пятом этаже, двинулся к лифту.

Звонок протренькал бодрыми тактами непонятной мелодии. И ничего не последовало. Я нажал еще раз и уже стал опасаться, что оправдались худшие ожидания, когда внутри послышалось некое движение. Что-то лязгнуло, и дверь медленно двинулась на меня. Я отшатнулся, потом вынужден был отступить еще на шаг, дав ей возможность открыться полностью.

В проеме высилась фигура мужчины в серой майке и черных трикотажных рейтузах. Первое, что бросилось в глаза, — темная львиная грива и тонкая струйка аккуратно подстриженных усов. Он был чуть ниже меня ростом — крепкий, поджарый, но впечатления атлета не производил. Только налитые бицепсы рук, покрытых легкой порослью волос, и бугристые, мускулистые плечи выдавали недюжинную силу. Удлиненное лицо с чуть подобранным подбородком можно было бы, пожалуй, назвать красивым, не порть общего выражения какая-то приторная, немужская слащавость. Несколько выкаченные карие глаза, в свою очередь, обежали меня изучающим взглядом и в ожидании застыли.

— Простите, — сказал я. — Я из газеты.

И полез в карман за удостоверением, но он, даже не соизволив на него взглянуть, сместился в сторону, освободив проход, и пригласил, подкрепив энергичным кивком:

— Входите.

Коридор был устлан толстенной бежевой дорожкой. Слева — проход на кухню. Справа — еще две двери, завешанные играющими бамбуковыми жалюзи. Мы прошли прямо и вступили в гостиную. Я огляделся. Обычный стандартный антураж современного богатого дома: дорогой ковер приглушенно-бордового тона, многоярусная хрустальная люстра, итальянская стенка орехового дерева, три громадных кресла, обитых бежевой узорчатой тканью под бархат, плоский телевизор, модерновый музыкальный центр, овальный стол, покрытый мохнатой темно-коричневой скатертью с заполненным фруктами фарфоровым блюдом посредине… Он указал мне на ближайшее к двери кресло, в котором я утонул едва ли не по пояс, а сам прошел к просторному дивану и вальяжно на нем расположился. Потом небрежно обронил:

— Пить будете?

Я мотнул головой и с удивлением подумал: пора бы и полюбопытствовать, с чем пожаловал незваный гость.

— Ну так спрашивайте, — сказал он, изрядно меня озадачив.

— Видите ли, дело несколько деликатного свойства…

— Деликатного? — повторил он, усмехнувшись. — Это вы про что — про интим, что ли?

Я недоуменно посмотрел на него, но так и не поняв, продолжил:

— Понимаете ли, нам, собственно говоря, нужна ваша супруга, Тамара Романовна.

— Супруга?! — Теперь уже он вытаращил глаза. — При чем здесь супруга? — Резко выпрямившись, красиво развел плечи и раздраженно проговорил: — Я думал, вы с этим самым… вашим социологическим опросом.

— Да нет, — возразил я. — Я по делу. К Тамаре Романовне.

— Тогда вы не по адресу. Она здесь уже сто лет не живет.

— Разве? А мне сказали…

— Послушайте, — холодно перебил он меня, — не знаю, кто и что вам сказал. И не хочу знать. Все, что касается этой… женщины, меня давно не интересует. Так что нам не о чем говорить.

— Но ведь речь идет о вашей жене.

— Какая она мне жена! Два года уже, как мы разбежались. И не желаю о ней ни слышать, ни говорить.

— Странно, — упорствовал я, — она даже сказала, что при надобности вы поможете ее разыскать.

Глаза его недоверчиво расширились:

— Что?.. Вы что-то, дорогой, темните.

— Больше того, из ее слов я понял, что вы в курсе дела, которое меня привело сюда, и можете многое в нем прояснить.

— Что за ерунда! Какое еще дело, черт подери! — Похоже, он начинал закипать.

— Вы знаете некоего Бориса Аркина?

— Это еще кто такой? — Я впился глазами в помрачневшее лицо, пытаясь высмотреть, насколько искренним было его недоумение, но ничего не углядел, кроме явно нарастающей враждебности.

— Мы ищем человека, — спокойно стал объяснять я, сделав упор на «мы», и заметил, что это от него не ускользнуло. — Человека, который уже объявлен милицией в розыск как пропавший без вести. Последним, кто с ним общался, была ваша супруга.

— И что? — спросил он зло. — Я-то тут при чем?

— Вы что-нибудь об этом знаете?

— Думаете, я знаю всех ее хахалей? Да я бы охренел от такого багажа.

— Кто говорит о хахалях? — подчеркнул я свое удивление. — Речь идет о пропавшем без вести человеке.

— Да пропади они пропадом все, — взорвался он. — И она с ними!

— И все-таки, по нашим сведениям, вы должны знать Аркина, — упрямо гнул я свое. — Любая, самая малая информация может тут помочь. Будем вам признательны.

— Плевал я на твою признательность, — процедил он сквозь зубы и резко поднялся с места. Я тоже встал. Мы стояли напротив друг друга, уперев глаза в глаза. Лицо его уже не казалось слащавым — хищно перекосились усы и на скулах заходили желваки.

— Слушай ты, писака, — жестко произнес он, — не знаю, в какие игры ты играешь. Но только я в них не участвую, понял? Если слетел с катушек — лечись. А сейчас шел бы ты к…

— Ну зачем же так, — сказал я. — Вроде бы мирно беседовали. Вам все равно не избежать этих вопросов. Придется ответить — не мне, так кому положено.

— Ты еще угрожаешь? — прошипел он. — Кто ты такой, черт подери? Вламываешься в дом и рвешь нервы дебильными вопросами. Давай мотай отсюда, пока тебя не вышвырнули вон.

Мне почему-то показалось, что он искусственно взвинчивает себя. С чего бы это? Я усмехнулся, пожал плечами, повернулся и пошел к двери.

В машине я потасовал в голове подробности разговора и свои впечатления. Чего я достиг? Я ухмыльнулся. Кое-что в обогащение моего жизненного опыта встреча, может быть, и привнесла. Тип конечно же занятный. Мне еще не доводилось столь тесно соприкасаться с такой яркой иллюстрацией характерной для нашей жизни апофегмы: сила есть — ума не надо. Но и только. Проблеск настороженности в глазах при имени Бориса? Напускной гнев? Скорее всего, померещилось — как отражение собственного негативного внутреннего настроя. Когда ищешь чертей, они могут привидеться и в безобидном солнечном зайчике. Он, несомненно, имел все основания возмутиться: поди-ка не насторожись и не взъярись от идиотских невнятных намеков — неведомо на что и про что… Если, разумеется, неведомо. И супруга… Очевидно, крепко она его достала — та еще, похоже, была особа, наша милая Тамара Романовна.

От встречи с подругой я ждал и того меньше. С ней, по-видимому, ходить кругами не стоило — вряд ли удастся выведать что-либо интересное. Парочка прямых вопросов. Звонил — не звонил ей Борис и что-то, быть может, о Тамаре. Хотя тут особенно, конечно, напирать не следовало, не перехлестнуть бы. «Ладно, — пробурчал я под нос. — Будет видно». Лучше всего, пожалуй, подъехать к концу рабочего дня и подловить ее у турфирмы. Но наперед не мешало бы удостовериться, что она на службе и я застану ее.

Подрулив к обочине, я остановился, вынул из кейса мобильник и записную книжку и, отыскав номер, позвонил. Да, доложили мне, Боровец на месте, будет до пяти. На любезное предложение позвать ее к телефону я только поблагодарил и отключился.

До пяти я решил воспользоваться случаем и заняться запущенными хозяйственными делами. Перекусив в какой-то забегаловке, прошвырнулся по магазинам, запасся разной снедью для дома; заскочил в химчистку и получил наконец свой залежавшийся там плащ; потом около часа провел в автосервисе — до сих пор все было недосуг сменить масло в двигателе и коробке передач.

В половине пятого я уже был в районе телебашни на Шаболовке. Свернув на Шухова и поспрашав пару раз, не доезжая до Мытной, в глубине жилого массива разыскал старое шестиэтажное здание, украшенное с фасада множеством вывесок разных цветов и габаритов. Угрюмый вахтер сухо направил меня на третий этаж.

Перед дверью в слабо освещенный коридор я налетел на лохматую девицу в джинсовом костюме и осведомился, где найти Боровец. Она на бегу махнула рукой куда-то влево и промурлыкала:

— Последняя комната… Третий стол у стены справа.

Входить я не собирался. Лишь заглянул в огромное помещение, почти зал, обежал взглядом вереницу компьютеров и письменных столов и задержал глаза на третьем справа. Зафиксировался склонившийся над бумагами приятный профиль загорелого лица, красиво уложенные темно-каштановые волосы, коротко подстриженные, с искусно загнутым вперед — к тонкой брови — кокетливым локоном, классический точеный нос, чуть полноватые перламутровые губы. На ней была легкая белая блузка с пышным кружевным воротником, а значит, выходя, она наденет поверх что-то еще. Но как бы то ни было, я не сомневался, что смогу ее распознать.

На улице было уже сумеречно. Я полубоком уселся на переднее сиденье автомобиля, закурил и принялся ждать, то и дело поглядывая в приотворенную дверцу. И действительно, узнал тотчас же, едва Боровец появилась в проеме подъезда. Хотя перед тем дважды ошибался, делая ложную стойку на похожие женские головки.

Она задержалась в дверях, переговариваясь с кем-то из товарок. Я вышел из машины. Сразу же отметил, что она гораздо выше, чем показалось мне на первый взгляд. Но было бы чему удивляться, видел-то я ее только сидящей. Добрая половина роста — очевидно, за метр семьдесят — приходилась на длиннющие ноги поразительно красивой формы. Привлекательная дамочка, сказал я про себя. Но когда она пошла, у меня внутри вдруг захолонуло. Это были не шаги, это была поступь. Всплыла избитая сказочная метафора «выступает, будто пава». Необыкновенная посадка головы и шеи, потрясающая прямая осанка, подчеркнутая зауженным пиджаком стройная талия зрелой женщины… Я засмотрелся и застыл как вкопанный.

Я преграждал ей дорогу. Она поймала мой взгляд, и по мелькнувшему в глазах недовольству я понял, что меня сейчас осадят. Поспешив упредить, я шагнул навстречу и торопливо произнес:

— Ради бога, извините. Но мне очень нужно с вами поговорить.

— Со мной? — В густом и сочном голосе сквозило явное недоверие.

— С вами, — подтвердил я. — Вы ведь Наталья Михайловна?

Она кивнула и, не промолвив больше ни слова, выжидательно вскинула брови.

— Вам знаком человек по имени Борис Аркин?

— Кажется, нет.

— Пожалуйста, вспомните, — попросил. — Это очень важно. Некогда ваша подруга Тамара Крачкова оставила ему телефон для связи. Ваш телефон.

— А-а, — протянула она, — было такое, помню. А в чем дело, простите?

— Борис — мой друг, — объяснил я. — Вот уже пятый день, как он бесследно исчез. Мы опрашиваем всех его родных и знакомых. И пока тщетно — никаких концов. Как в воду канул.

— Но я-то чем могу помочь? — искренне удивилась она. — Я ведь его не знаю. За все время он только раз и позвонил, что-то срочно передал для Тамары. Кажется, прошлой осенью. И ничего больше.

— Понимаю, — разочарованно сказал я. — Наверное, глупо. Но все — и дома, и на службе в таком отчаянии, что хватаешься за любую соломинку. Перед исчезновением он зачем-то разыскивал Тамару. И обмолвился, что намерен позвонить вам.

— Нет, — покачала она головой, — не звонил. — И резонно добавила: — Почему бы вам не поговорить с ней самой?

— В том-то и дело, что ее сейчас нет в Москве.

— Простите, но я действительно ничем не в силах помочь. С Тамарой… — Она замялась. — Ну, в общем, наши отношения несколько разладились. Я с ней давно не общалась.

Вот и здесь клин, подумал я. Еще одна дверка захлопнулась. Огорченно развел руками и проговорил вслух:

— Жаль.

— Мне тоже жаль. Хотелось бы помочь, но…

Показалось ли, или в ее глазах действительно затеплилось сочувствие. Я глядел в них, стараясь определить цвет: то ли коричневый с зеленоватым отливом, то ли зеленый с коричневыми вкраплениями. Странный, прежде не виданный мной оттенок. Разговор был явно исчерпан, полагалось извиниться и распроститься, но я еще раз заглянул в эти завораживающие глаза и пробормотал, едва ли сознавая, что говорю:

— Тогда, быть может, я вам смогу помочь.

— Как это? — изумилась она.

— Вижу, вы без машины… Я охотно подброшу вас, куда нужно.

Она попытала меня своими престранными глазами, и очевидно, я выдержал испытание на благонадежность, потому что перламутровые губки раздвинулись в легкой улыбке и вымолвили:

— Что ж, принимается. Спасибо.

Я обрадовался и засуетился, как мальчишка, торопливо распахнул дверцу, усадил ее, обежал машину и устроился за рулем.

— Только это будет далековато, — мило предупредила она, когда я повернул ключ зажигания.

— Хоть на край света, — глупо отозвался я.

— Так далеко не надо, — засмеялась она. — Всего лишь на Ленинградский проспект. Чуть-чуть за «Соколом».

— Вы домой? — спросил я и, спохватившись, что едва не выдал своей излишней осведомленности, добавил поспешно: — Или куда?

— Домой, — кивнула она. — Но вам не кажется, что пора бы и представиться?

— Ox, — повинился я, — простите.

Я назвал себя и коротко поведал, кто я и чем занимаюсь. Она слегка наклонила голову и наискось стрельнула любопытствующим взглядом.

— Интересно. До сих пор среди близких мне знакомых журналистов не числилось.

— Рад хоть бы в чем-то быть первым, — неуклюже пошутил я и тотчас же постарался затушить невольную двусмысленность: — И очень был бы рад считаться впредь вашим близким знакомым.

— И жить торопится, — улыбаясь, напевно проговорила она, — и чувствовать спешит…

— Точно, — засмеялся я. — Это про меня.

Мы достигли Большого Каменного моста и застряли в пробке. Сгустились сумерки. Я только сейчас заметил, что кругом горят фонари, и спешно включил габаритки. Она что-то сказала — про ранние августовские вечера, про лето, которое, к сожалению, кончается. Но я почти не слушал ее. Я прислушивался к чему-то в себе и пытался разобраться в том странно приподнятом расположении духа, в котором пребывал. Потом до меня дошло, что мы оба молчим. Я кашлянул и виновато сказал:

— Извините, задумался.

— Ничего, — душевно улыбнулась она. — Вы, наверно, очень переживаете, да? Из-за своего друга?

— Да, — пробормотал я и смутился: стыдно было признаться, но о Борисе я сейчас совершенно не думал.

— Расскажите мне о нем, — попросила она.

— Не теперь, — возразил я. — Как-нибудь в другой обстановке. — И тут же, будто подвигнутый внезапной идеей, набрался духу и выплеснул то, что давно уже подспудно торкалось в мыслях: — А в самом деле, почему бы нам не посидеть в другой, более уютной обстановке. И познакомиться поближе.

— Что это значит? — От меня не укрылись настороженные интонации в ее приглушенном вопросе.

Я пояснил, придав голосу ненавязчивую прозаичность и деловитость:

— Мы недалеко от Дома журналистов. Что, если я приглашу вас поужинать со мной? Хотя, извините, вас, очевидно, ждут…

Мне показалось, что она заколебалась. Потом нарушила недолгое молчание и ответила обнадеживающе неопределенно:

— Нет, сейчас не ждут.

— Вот и хорошо, — сказал я, проскакивая под желтый сигнал светофора. И прибавил, используя ее же выражение: — Значит, принимается? — Уловил тихий смешок, сам удовлетворенно хохотнул и зарулил на Воздвиженку.

Мы приостановились в коридорчике перед входом в ресторан. Я заглянул в узкий проем и поморщился: было не по времени многолюдно — обычно в будни зал заполнялся после восьми. Седовласый метрдотель в черном смокинге, заприметив меня, степенно двинулся к нам. Я не принадлежал к числу избранных клиентов, но некогда довольно часто сюда наведывался и, очевидно, примелькался лицом. Он поздоровался со мной как с добрым знакомым, поинтересовался самочувствием, вежливо поклонился Наталье и, сделав огорченную мину, посетовал:

— К сожалению, отдельных столиков нет. Могу лишь подсадить.

Я неохотно кивнул. Он провел нас к противоположной стене — к столику, за которым уже вовсю трапезничали двое мужчин. Один был высок и худощав, с легкой проседью на висках, другой — пониже и шире в плечах, с приметной горбинкой на крупном носу. Они дружно нас поприветствовали и, зыркнув глазами в сторону моей спутницы, столь же дружно плотоядно осклабились.

Отодвинув тяжеловатое креслице, я помог ей сесть. Официантка принесла меню. Я передал его Наталье, но она лишь бегло скользнула взглядом и возвратила мне со словами:

— Выбирайте сами. Я ограничусь каким-нибудь салатом.

— Возьмите «Столичный», — встрял горбоносый. — У них это здорово получается.

Мне понравилось, как она вчуже улыбнулась и односложно проронила:

— Спасибо.

На мое признание, что я страшно проголодался и способен проглотить целого барана, она с приятной смешинкой отозвалась: «Бедняжка». И это мне тоже понравилось. Мне все в ней нравилось. Было что-то притягательное и в том, как она сидела — прямая, но не колом, поражая женственной статью спины; и в том, как держала грудь — именно держала, непринужденно красиво откинув плечи; и в том, как мягко повела высокой гладкой шеей и ненавязчиво — одним броском глаз — оглядела зал. Я предложил ей закурить и загляделся на грациозные движения длинных красивых пальцев, изящно выудивших сигарету из протянутой пачки. Отметил, что на правой руке нет кольца, перевел взгляд на левую и, обнаружив его там, почему-то сдуру обрадовался.

Я был не единственный, кого будоражили исходящие от нее флюиды. Наши застольные сотоварищи, нарочито не глядя, лишь время от времени исподтишка посверкивая уголками глаз, говорили слишком громко — будто не между собой, а больше для нее.

— Петушиный синдром, — сказал я вполголоса. И, наклонившись к ней и вдыхая сногсшибательный аромат каких-то потрясающих духов, полушепотом поведал, как наблюдал на даче этот самый синдром, когда хохлящийся на солнце кочет, завидя выбравшихся из сарая клушек, вдруг встрепенется, напыжится и начинает чинно выписывать в сторонке странные круги, смешно скося шею и что-то квохча себе под нос — или, точнее, под клюв. Она тихо засмеялась и сказала:

— А вы злой.

— Нет, — шутливо запротестовал я, — просто очень голодный. И немножко ревнивый.

Она пристально посмотрела на меня, но ничего не сказала.

Официантка принесла заказ и ловко разместила на нашей стороне стола небольшой графинчик с коньяком, пару бутылок воды, салаты — овощной и «Столичный», — а чуть погодя и мое любимое филе по-суворовски. Я плеснул ей коньяку, налил в свой бокал сладкой водицы. Еще раз извинился и стал объяснять:

— Не в том даже дело, что за рулем. Но сейчас — при моем состоянии — весьма рискованно. Представляете, целый день в бегах — до предела измотан.

Она понимающе кивнула.

— Это в связи с вашим пропавшим другом?

— Да, — подтвердил я.

— Ладно, — потребовала она, — ешьте. Потом расскажете. Вы обещали.

Потом мы пили кофе. Наши сотрапезники ушли, шумно попрощавшись и напоследок еще раз, уже не таясь, похотливо прощупав глазами Наталью. Народу заметно прибавилось, но к нам почему-то никого не подсаживали. На меня точно накатил безудержный исповедальный позыв. Я говорил, говорил, говорил. О себе. О Борисе. О его семье и нашей дружбе. И в общих чертах — о его неожиданном исчезновении. Где разумный предел допустимого откровения, когда тебя с участливым вниманием слушает обворожительная женщина и будоражат немыслимые благоухания? Еще немного, и я бы перешагнул этот предел, но что-то меня удержало. Быть может, от многократного повторения в голове уже прочно закрепился определенный стереотип изложения этой истории — без Тамары и убийства, и я, того не сознавая, просто его механически воспроизвел. Наконец я истощил свой раж и перевел дух. Оглянулся, подозвал официантку и заказал нам еще по чашечке кофе.

Она сказала, рассматривая зеленую салфетку, на которой нечего было рассматривать:

— Представляю, каково сейчас ей, его жене. — И, глубоко вздохнув, продолжила: — Странные вы существа, мужчины. Из ваших слов я поняла, что она прекрасная жена и очень милый человек. И зачем тогда — Тамара?..

— Не знаю. Это вы могли бы рассказать. Об их романе мне стало известно недавно. И случайно. Что, собственно, она представляет собой?

— Она моя подруга… — Она запнулась на миг и поправилась: — Была моей подругой. — Я молчал и ожидающе смотрел на нее. Но она тряхнула головой и призналась: — Не хочу об этом говорить.

— Ладно, — согласился я смиренно и широко улыбнулся. — Но так нечестно. Я разболтался, а вы как улитка в раковине. Может, хоть что-то о себе поведаете?

— Господи, боже мой! — Она рассмеялась. — Это совсем-совсем неинтересно. Вы просто заскучаете, настолько все заурядно.

— Ну-ну, — сказал я, — не надо самоуничижения. Итак…

— Итак, — повторила она. — Родом я из Воронежа…

— Да ну, — изумился я. — Неужто? Вот уж не подумал бы.

— Посмотрели бы на меня десять лет назад. Когда я приехала сюда. Нас было три подружки. Только-только закончили иностранный факультет. И исполненные решимости добиться успеха — бооольшого успеха — ринулись завоевывать Первопрестольную. Настоящие отчаянные провинциальные девицы. Прямо-таки Растиньяки в юбках. Море амбиций и радужный туман в голове. И никакой опоры — ни связей, ни друзей, ни денег. Понимаете?

Я кивнул. Действительно, старый, как мир, сюжет. И немножко грустный: позови меня в даль светлую — и годы и годы уходят на обретение понимания, что свет был всего лишь призрачным отблеском собственного внутреннего горения. Я без труда мог вообразить, что таится за тремя невыразительными словами, которые она произнесла с легкой, едва уловимой печалью в голосе — «намыкались… помучались… настрадались», — но не стал давать волю буйной фантазии. Я лишь полюбопытствовал:

— И что, завоевали?

— Нам, можно сказать, повезло, — усмехнулась она. — Уже то хорошо, что не утонули.

— Слышу странное разочарование, — заметил я. — Или мне показалось? В конце концов все, похоже, неплохо устроилось, так ведь?

— Это как посмотреть. Одна из нас — самая… ну, самая зубастая, что ли, — как-то сказала: кому-то хлеб с маслом — пир, а кому-то… Но я, в общем, не жалуюсь. Немножко, правда, надоедает: как будто носишься по всему свету, а на деле — утюжишь одни и те же маршруты. И эти любознательные группы. Будто такие разные, но, господи, до чего же похожи одна на другую.

— А подруги? Чем занимаются ваши подруги?

— Инга недавно уехала в Германию. Как говорится, на постоянное место жительства. Ее покойный отец — немец по национальности. До отъезда она работала в «Универс-банке». Знаете такой? А другая и поныне там служит, в том же банке.

— Я догадался, — признался я, — другая — та самая Тамара, да? Это она у вас — самая зубастая? — Она со значением промолчала. Но я не удержался: — Вы сказали, что между вами что-то произошло…

— Простите, — остановила она меня, — мы ведь договорились: ее не будем касаться. Давайте-ка лучше переменим тему.

Я понимал, что она могла бы много интересного рассказать о Тамаре — и может быть, весьма для моего дела полезного. Но, по выражению лица угадав, что этот разговор ей действительно почему-то неприятен, решил прекратить его и больше не выспрашивать. Тем более что мне самому порядком опротивела роль настырного детектива-любителя.

— Охотно, — бросил я. — Тогда вот об этом. — И, указав на кольцо, спросил: — Похоже, вы не замужем, верно?

Она приподняла левую руку, кинула взгляд на нее и засмеялась — хорошим таким, открытым ласкающим смехом.

— Ничего себе — переменили!

— Просто хочется узнать вас получше.

— Если бы можно было вот так узнать человека получше, — задумчиво промолвила она.

— Тут вы не правы, — решительно изрек я. — Если очень хочется, то можно.

Я отвез ее домой где-то после десяти. У подъезда мы немного помедлили. Я с удовольствием приник губами к теплой изящной ручке. Она сказала:

— Спасибо. Было очень приятно. Я хорошо отдохнула.

— Я тоже, — признался я. — И что же мешает нам повторить?

— Посмотрим. — Она несколько замялась. — Мой телефон, как я поняла, у вас есть.

— Да, — подтвердил я и протянул ей свою визитку. — Пусть и у вас тоже будут мои координаты.

Она кивнула. Я попридержал дверь, закрыл ее за ней и направился к машине.

К себе я попал около полуночи. Голова отяжелела от мыслей и чувств. И неодолимо клонило ко сну. Было немножко совестно, я чувствовал себя совершенно отрешенным от связанных с Борисом треволнений и безмерно умиротворенным. Правда, утешала мысль, что сделал почти все возможное. Она же, однако, в глубине души подкалывала и беспокойством: похоже я зашел в тупик. Куда двигаться дальше, что можно еще предпринять — сплошная неизвестность.

Я проверил определитель номера: звонков от Саши не было. Поскольку он не выходил и на мобильную связь, следовательно, пока у него не было никаких новостей для меня. Я пожал плечами, разделся и завалился в постель — не осталось даже сил принять душ: запас прочности на сегодня явно был полностью исчерпан. Волнительным воспоминанием всплыла Наталья. Я смежил свинцовые веки и принялся убеждать себя, что ничего особенного не происходит — всего лишь естественное, нормальное влечение к эффектной и очень сексапильной женщине, не более того, и как будто преуспел в этом дилетантском сеансе психотерапии, потому что вдруг, разом намертво отключился.

6

Утро было серым и насупленным, по всей видимости — опять намечался дождь. Я встал сам, без будильника, и пребывал в довольно бодрой физической форме, но в то же время — в странном душевном томлении. Извлек из-под кровати запылившиеся гантели, поразмялся. За завтраком потерянно подумал о Борисе — я действительно не представлял, как быть дальше. Чего я достиг? Прокрутил свои действия за последние дни. Было ощущение, будто бестолково пробежался по кругу и вновь оказался на исходной позиции — то же и с тем же. Ни малейшей наводки, ничего, что пролило бы свет на его исчезновение.

Однако же… Так ли уж ничего? Мысли мои завертелись вокруг загадочной Тамары. После всех моих встреч и разговоров ее прямо-таки окутал таинственный флер. Удивительно, но я будто столкнулся с необъяснимым заговором молчания. Или это игра воображения? Я задумался. В конце концов, мне ничего не оставалось, как попытаться хоть слегка развести непроницаемую завесу. Обозначится ли за ней сколько-нибудь удобочитаемый след, или нет, но сделать это все равно надо.

Я направился к телефону и уже потянулся к нему, когда он вдруг задребезжал у меня под рукой. Я вздрогнул и поднял трубку. Раскатистый голос Саши с места в карьер спросил:

— Радио слушал?

— Что? — не понял я. — Какое еще радио?

— Радио, говорю, слушал? — повторил он. — Любопытное сообщение передали по «Эху». Скоропостижно скончался крупный финансист, небезызвестный Вайсман.

— Как?! — Я пораженно повысил голос.

— Вот так. Прилетел из командировки. И вечером умер. Внезапно — от сердечного приступа. У себя в загородной резиденции.

— Это точно?

— Куда уж точнее, если завтра будут хоронить. — Я замолчал, собирая разбегающиеся мысли. — Молчишь? — Саша хмыкнул. — На меня тоже поначалу будто оторопь нашла. Потом покумекал и рассудил: вполне возможно, что это всего лишь ничего не значащее стечение обстоятельств. Сердце, знаешь ли, не выбирает, когда ему остановиться.

— Странно, — скептически заметил я, — очень даже странно. И почему такая спешка с похоронами?

— Так и думал, — отозвался Саша, — что сразу подключишь свое воображение.

— Что ни говори, а мысли навевает, разве нет?

— Может, да. А может, и нет.

— Черт! — разразился я. — В голове все смешалось. Тамара… Борис… А теперь вот Вайсман. Случайные, разрозненные события? Или как-то увязаны?

— Не знаю. Но всяко бывает.

— Кстати, есть что о Тамаре?

— Пока ничего, — ответил Саша. — Но, думаю, к вечеру что-нибудь проклюнется.

— Если она была с ним в Казани, — продолжил я, — следовательно, тоже уже вернулась? А если не была… Интересно, как они объяснят отсутствие на похоронах патрона его правой руки.

— А ты уверен, что ее не будет? — поддел меня Саша.

— Вот и ладно, — сказал я. — Вот и поглядим. А сейчас у меня к тебе еще одна неотложная просьба. Будь другом, напряги свой детективный ресурс и раздобудь ее московские координаты.

— Зачем тебе это? — насторожился он.

— Если можешь, сделай, пожалуйста. — Я не стал ничего объяснять.

— Как скоро?

— Часа через два буду в редакции. Удастся что-нибудь выведать — позвони туда сразу же.

Неожиданное известие не переставало занимать меня всю дорогу до редакции. Я силился отвлечься, но переживал и переживал его, почти физически — нёбом — ощущая дурной привкус. Что-то меня растревожило, и здорово растревожило. Однако ничего путного в голову не приходило — все вертелось на грани беспредметных предчувствий.

К шефу я заявился в состоянии сильного возбуждения. И с ходу попросил об отпуске — хотя бы недели на две.

— Никакого просвета? — спросил он сочувственно. — Или тебя гложет еще что-то?

— Да нет, просто работник сейчас из меня никакой.

— Значит, отпуск. А я-то решил, что ты пришел ругаться.

— Ругаться? — не понял я.

— Статья-то твоя из субботнего номера вылетела.

Сокрушенно помотав головой, я покаялся в страшнейшем для него грехе — небрежении к газете, признавшись, что начисто позабыл о статье.

— Вот как. — Он насупился. — Это совсем не то, что приятно слышать от ведущих сотрудников.

— Виноват — исправлюсь. — Я усмехнулся: — И что там со статьей?

— Появились новые документы Счетной палаты. Прямо по теме. До нас они еще не дошли, но, видимо, в статью потребуется внести кое-какие изменения. Придется тебе малость еще поднатужиться.

— Нет проблем, — сказал я. — Известите заранее — на пару часов забегу. Но отпуск все-таки оформлю.

— Черт с тобой, оформляй.

И тут грянуло. Я собрался было попрощаться, но он удержал меня жестом пухлой ладошки. Как-то непривычно помялся, поерзал и, точно решившись на нечто отчаянное, шумно выдохнул:

— Извини, пожалуйста. Отпуск твой… он связан только с Борисом?

— Не уловил, — с недоумением дернулся я.

— Ну, понимаешь, — он явно пересиливал себя, — может быть, ты увлекся каким-нибудь делом?.. Перспективной темой?

— Простите, но все еще не улавливаю.

Он засопел и выдавил:

— Ладно, выложу прямо. Был ты недавно в некоем банке?

— Гмм… — От неожиданности я чуть не потерял дар речи, но совладал с собой и сухо признал: — Ну был. И что из этого следует?

— Зачем?

Я пожал плечами:

— К газете это отношения не имеет.

— Постой… Как это не имеет? Ты был в банке, стращал каким-то компроматом…

— Может, так же прямо откроете, откуда ветер дует?

— Не важно. Один человек из мэрии…

— Одна бабушка сказала, — огрызнулся я.

— Не груби. — Он откашлялся и принялся перебирать бумаги на столе. — Наверное, я не прав. На тебя это непохоже. Так я и сказал: чушь, мол, собачья.

— Куда вы клоните?

— Да никуда я не клоню. Просто… Просто хотелось бы знать, чем занимаются мои сотрудники.

— К газете, — повторил я, — это не имеет никакого отношения.

Он задумчиво помолчал. Потом, усмехнувшись, примирительно заметил:

— Ладно, строптивец. Иди отдыхай. Наверно, я напрасно об этом заговорил. Но… — Помедлив, ввернул: — Будь, пожалуйста, осторожней.

Уже второй раз меня предостерегали — призывали к осторожности. Я вышел в приемную. Настрочил и оставил Леночке заявление об отпуске и отправился к себе.

К вящему моему удивлению, разговор меня не сильно задел. Если я и испытывал поначалу некоторую досаду, то недолго — очень скоро, едва я переступил порог своей каморки, возобладало странноватое, неопределенное чувство ожидания. Минут пять я просидел за столом неподвижно, прислушиваясь к этому чувству: что-то стронулось? Не стоило, пожалуй, обольщаться. Скорее всего, реакция из банка — не большее чем вполне оправданное выражение недовольства моим бессмысленным демаршем. И все-таки… — И все-таки, — усмехнувшись, сказал я вслух, — хоть какая-то подвижка. — И принялся разбирать и просматривать кипу накопившихся газет, нетерпеливо поглядывая на телефон.

Саша позвонил около часа и продиктовал адрес. Оказалось, что это в моих окрестностях, где-то в конце Рублевки. По дороге я заскочил в магазин, купил коробку конфет и, подумав, прихватил на всякий случай бутылку «Русской».

Дом отыскался без труда. Высоченное элитное сооружение со сглаженными, округлыми углами, окольцованное широкой рабаткой, броско выделялось среди окружающих зданий тоже далеко не массовой застройки. Я ступил в просторный вестибюль. В застекленной сторожке слева, как в витрине, над невидимым столом сутулился лысеющий вахтер. Я приблизился к раздвинутому окну, навстречу вопросительно вскинувшемуся продолговатому лицу. Глянув на широкий приплюснутый нос в красноватых прожилках, мысленно похвалил себя за предусмотрительность и без слов вынул бутылку из кейса. Потянувшись, водрузил ее на стол. Он подозрительно покосился на неожиданный презент, потом на меня, хмыкнул, пробормотал: «Вроде не праздник», однако бутылку прибрал — неторопливо, с достоинством, задвинув куда-то под ящик. Потом встал, шагнул к двери сбоку, отвел задвижку и пригласил войти. Я вошел и пристроился на массивном дубовом табурете.

Называться я не стал. И он ни о чем не спросил — очевидно, моя стартовая «визитка» показалась ему достаточно представительной. Но на этом ее магическое действие закончилось.

Мужик оказался весьма несловоохотливым. Да, он знает такую — красивая дамочка, с шестого этажа. Нет, едва ли она дома, ее вообще что-то давно не было видно. Нет, ни друзей, ни близких ее знакомых не знает — в лицо еще, может, кого-то припомнит, но кто и что — не ведает. Да, бывают разные люди, но сослуживцы или кто еще — ему не докладывают.

— Ну, дружище, — разочарованно упрекнул я его под конец, — не очень-то вы мне помогли.

— Чем мог, — без тени сожаления сказал он, хитровато щурясь. — На нашей работе надо уметь держать рот на замке. А то враз вылетишь, и глазом не моргнешь. Жильцы — все люди серьезные. Да вы лучше не со мной — с ее соседкой побеседуйте. Она как раз с час как пришла.

— Они что, дружат?

— Дружат — не дружат, но вместе бывают частенько. И потом, соседки ведь.

— Ладно, — сказал я, — попробую. Значит, шестой, говорите?

— Ага, шестой этаж, — подтвердил он и почему-то заговорщицки подмигнул: — Вера Абрамовна Курлясова. Тоже, скажу вам, дамочка что надо. Все при ней.

Я усмехнулся и потащился к лифту. В ожидании кабины мельком скользнул взглядом по висящему справа от двери щитку с фамилиями и номерами квартир и дернулся в изумлении: за Крачковой следовало знакомое имя — Виктор Генрихович Вайсман. Нет! — чуть не вырвалось у меня. Это же надо! Кругом одни совпадения. Я развернулся и поспешил обратно в сторожку.

— Да, — подтвердил вахтер, — на одной площадке живут. — И тут же сокрушенно вздохнул: — Да уже не живут. Жили.

— Съехал, что ли? — прикинулся я.

— Добро бы съехал. Скончался! Жаль, солидный был мужик. И щедрый такой. Вот ведь как — меня много моложе. Сердце — страшная это штука, знаете ли.

— И давно?

— Какой там давно, позавчера. Вчера полдня тут бог знает что творилось. Понаехала целая компания — с работы, говорят. Всякое там начальство. Что-то в квартире шустрили. До вечера носились туда-сюда. Потом дверь опечатали и уехали.

— Как опечатали? — не понял я.

— А вот так. Бумагой с печатями обклеили.

— Кто — милиция?

— Почему милиция? Эти самые, из банка, и опечатали.

— Не может быть, — поразился я. — Так ведь не делается.

— Делается — не делается… Им виднее, начальство все-таки.

— Подождите, — я все пытался осмыслить услышанное, — как же так? А похороны? И потом — у него что, семьи не было?

— Кто их разберет — есть семья, нет семьи. Слышал краем уха про его бывшую. За бугром вроде живет. Стало быть, развелись, шут их знает. Вроде бы утром сегодня эту самую, бывшую, встречать собирались. Галдели здесь в холле, кому в аэропорт ехать. Да, наверное, уже и встретили.

— А похороны? — повторил я.

— Что похороны? Хоронить-то будут не отсюда. И не здесь. В Облатовке. Слышали про место такое? Хоромы у него там, говорят, царские. Там он почти постоянно и жил. Там же и помер, бедняга.

Лифт вознес меня на шестой этаж в мгновение ока. Я даже не успел ни переварить полученную информацию, ни придумать сколько-нибудь правдоподобную легенду как повод для предстоящей встречи. Квартира справа действительно оказалась опечатанной. Две узкие сероватые бумажные полоски наползали с косяка на дверь. Я наклонился и внимательно рассмотрел штемпель. В смазанном блеклом оттиске буквы различались с трудом, но слово «банк» угадать удалось. Я пожал плечами: назначение этих липовых наклеек оставалось за пределами моих познавательных способностей.

На минуту я задержался у двери напротив, дважды для видимости нажал на кнопку, послушал безответный мелодичный перезвон, потом переместился к соседней. Открыли без опаски — наличие недреманного стража внизу, очевидно, освобождало от предварительного прощупывания. Я усмехнулся и… — так и застыл с идиотской усмешкой. Передо мной предстала крупная особа в ярко-красном, с огромными экзотическими бутонами желтых цветов, сарафане. Дамочка и в самом деле смотрелась что надо, все было при ней — даже с лихвой. Я сипло поздоровался с оголенными дебелыми плечами, с пышными округлостями необъятных грудей, буйно распирающих квадратный вырез легкой ткани, и с глубоким зазывающим ущельем между ними. Потом поспешно понудил себя вскинуть голову. Лицо было несколько простоватым, но симпатичным — круглые, лепешкой, щеки, курносый носик, полные, чуть выпяченные губы. Каре серебристо-пепельных волос сидело аккуратной шапочкой-шлемом и очень ей шло. Светло-карие глаза глядели на меня, поигрывая понятливой насмешкой и одновременно кокетливой наивностью; это сложное выражение стоило, наверное, не одного часа кропотливой отработки у зеркала. Я еще подбирал подобающие слова, как она удивила меня скороспелым приглашением:

— Входите.

— Прямо так? — осклабился я и пошутил: — Отважная вы женщина. И не боитесь впускать в дом абсолютно незнакомого человека?

— Ну вот, — лукаво улыбнувшись, молвила она, — говорите, точь в точь как мой благоверный. Но у меня нюх на порядочных людей. Нутром чувствую.

— Нутром — это здорово, — сказал я, — но проверить не мешает. — И протянул удостоверение.

— Редакция? — Она прошмыгнула по нему любопытными глазами. — Как интересно, никогда не говорила с живым газетчиком.

— Я, собственно, ищу вашу соседку, Крачкову. И все никак не могу застать. Не в курсе ли вы…

— Входите же, — повторила она, перебив. — Не на пороге же общаться. Только вот извините, пожалуйста, в комнате у меня сейчас страшный беспорядок. Не возражаете, если пройдем на кухню?

— Ну что вы, — заверил я, — так будет даже уютней.

Я пошел следом. И невольно загляделся. Сарафан был достаточно просторен, но при каждом шаге линия спины косо надламывалась и два желтых бутона, симметрично расположенных в области ягодиц, поочередно выпячивались и опадали — забавно и весьма соблазнительно. Будь она ростом пониже, я бы назвал ее толстой, однако от этой крупной фигуры веяло какой-то томной грацией. Истинные ценители Рубенса, подумал я с усмешкой, сомлели бы от восторга.

Насчет уюта я, пожалуй, поторопился. Кухня оказалась довольно большой — здесь даже разместился угловой диван. Но все было заставлено облицованными под ореховое дерево полками и колонками, разными сверкающими агрегатами и причиндалами. Чрезмерное, на мой вкус, нагромождение пусть и дорогих вещей подавляло. Повинуясь мановению руки, я пристроился на угловом отсеке дивана.

— Я приготовлю кофе, — предложила она. — Или хотите чего-нибудь посущественней?

— Не беспокойтесь, пожалуйста. Я всего лишь на минутку. Мне, право, неудобно.

— Нет уж. Я вас так сразу не выпущу — в кои веки заполучила газетчика. — Она кокетливо повела плечом и хихикнула. — А неудобно знаете что? Спать на потолке. И то знаете почему? Одеяло упадет.

Анекдот был с дремучей бородой. Но для приличия я тоже издал короткий смешок и покорился:

— Тогда чашечку кофе.

Она принялась колдовать над блестящей электрической кофеваркой, неумолчно воркуя:

— Значит, ищете Тамару? Боюсь, я тут не смогу помочь. Сама голову ломаю. Она, знаете ли, такая непредсказуемая. Дней десять назад — или больше, не помню точно, — ворвалась ко мне, как ураган. «Поменяй, — говорит, — зелененькие». Срочно-срочно. Ну, я ей наскребла рублей. Спрашиваю: что за спешка? «Срочно, очень срочно, — твердит, — уезжаю». И ничего не стала объяснять. Как с цепи сорвалась.

Пыхнула и засвистела кофемолка, извергнув из краника тонкую струйку темной жидкости. Хозяйка наполнила две чашечки ароматным напитком, поставила одну передо мной. Потом покопалась на полке, выставила на стол вазочки с печеньем и конфетами и расположилась рядом на плетеном стуле с причудливо изогнутой спинкой. Откуда-то вдруг материализовался рыжий холеный кот и, урча, скакнул ей на колени, зацепив и высоко задрав край юбки. Она перехватила мой — наверное, похотливый — взгляд, устремленный на обнажившиеся полные, но на удивление гладкие бедра, и с вызывающим смешком неторопливо обернула подол.

— Ох, хулиган противный, — игриво потрепав кота за холку, проговорила она. И, поймав оборвавшуюся было нить разговора, продолжила, прихлебывая кофе: — Муж, он у меня в том же банке работает, по административно-хозяйственной части, говорил что-то потом про спешную командировку. Только позже я слышала, как он обсуждал с кем-то по телефону — обеспокоил их сильно этот неожиданный отъезд.

— Обеспокоил? — заинтересовался я.

— Вздорная она, наша Тома. Только ее непосредственный шеф как-то с ней управлялся. Его она уважала, а с другими не очень ладила. Лучше сказать, совсем не ладила. Все время цапалась. Если бы не Вайсман — это шеф ее, — давно бы ей указали на порог.

— Слышал: он скоропостижно скончался.

— Да, беда стряслась. — Она сокрушенно кивнула. — И молодой ведь такой, сорок семь лет всего.

— Я-то полагал, что сейчас она уж непременно объявится.

— Как раз наоборот, — возразила она. — Муж вчера говорил, что Тома уволилась.

Я ошеломленно вылупил глаза и воскликнул:

— Как уволилась?!

— Вот так и уволилась. Говорю вам, непредсказуемая женщина. В пятницу в банк поступило по почте ее заявление: просит освободить и сообщает, что на работу не вернется. И я ее понимаю: без Вайсмана ей там все равно не жить.

— У нее что, дар предвидения? — сыронизировал я, с усилием пытаясь собрать разбегавшиеся мысли.

— Как?

— Вайсман, насколько я знаю, умер только в воскресенье.

— Ах, это… Он ведь собирался выйти из бизнеса, уже полгода в банке судачили. И Томка очень переживала.

— Они были близки? — спросил я и, встретив непонимающий взгляд, пояснил: — Крачкова и Вайсман, я имею в виду.

— Не сомневалась, что вы так и подумаете, — почему-то обрадовалась она и, жеманясь, развила: — У вас, у мужчин, лишь одно на уме. Красивая женщина и начальник — значит, обязательно банальный роман. Но тут если что и было вначале, то недолго. Потом у них сложились просто дружеские отношения. Он очень был расположен к ней. До того, что когда она ушла от мужа, можно сказать, даже приютил ее. — Заметив мое недоумение, закивала и указала пальцем в сторону двери. — Да-да, вот эту самую квартиру он ей и сдал. Почти за символическую плату. Она его собственность. Ну, его или бывшей жены, Дарьи.

— А что же Дарья? Они в разводе?

— Формально, кажется, нет. Муж мой как раз сегодня должен был ее встретить — на похороны приезжает.

— А Тамара так и не отозвалась на смерть шефа? — вернул я ее к исходной теме. — Может, с ней что-нибудь случилось?

— О нет, это вряд ли. Вы не знаете нашей Томочки. Если человек нужен, вцепится в него намертво. А не нужен — плюнет и разотрет. Я ее, впрочем, не осуждаю, жизнь сейчас такая — хищная. А ей немало досталось, станешь циничной и жестокой. Иначе ничего не добьешься.

— И чего же она добивается?

— Помните хрупкую мечту Остапа Бендера — Рио-де-Жанейро? Вот и у нее «О Рио, Рио», — пропела она с улыбкой. — Все рвется туда, за границу, все мечтает выбраться отсюда навсегда, поселиться где-нибудь во Франции или в Швейцарии.

— Да разве это проблема в наше время?

— Не говорите. Много вы знаете туда путей для одинокой красивой женщины? Или панель, или муж с неясными видами на завтра. Без больших финансов туда лучше и не соваться. Тома прикидывала, что для начала ей надобно по крайней мере тысяч двести пятьдесят — долларов, разумеется. А откуда их взять? Я ей все советовала: да подцепи ты, Томка, какого-нибудь денежного старца — дама ты видная, труда не составит. А тут — бац! — на нее какая-то любовь наехала. Прямо очумела.

— Любовь? — насторожился я.

— И еще какая! Сама не своя сделалась. Мы однажды по-бабьи вместе коротали вечер — за «мартини». Так она чуточку захмелела и, как в горячке, призналась: погрязла я, Вера, по макушку. Вот я и думаю, не закатилась ли она куда подальше с ним, с этим своим неземным возлюбленным. Голову потеряла и про все, про все забыла. С нее станется.

— И кто же он? — как бы невзначай полюбопытствовал я. — Принц из сказки?

— Не знаю. Томку не выспросишь. Раза два видела его мельком. Высокий, видный такой. На вас чем-то похож.

Я через силу рассмеялся и сказал:

— Это не я. Честное слово, не я.

— Слава богу, — хихикнула она, — а то я вас уже для себя приглядела. — И, фривольно взметнув руками, отчего в вырезе сарафана рискованно вздыбился пышный бюст, молвила, будто вспомнив: — Но зачем это Тома вдруг понадобилась газете? Неужто про нее писать собираетесь?

— Да нет, — усмехнулся я и с ходу сымпровизировал: — Она как-то предоставила нам некоторые сведения по банку. И сейчас перед публикацией необходимо кое-что уточнить.

— А-а, — произнесла она безучастно. — Вот как…

Ее это, похоже, никак не заинтересовало. Но мне внезапно пришло в голову, что моя непреднамеренная выдумка может получить неожиданное развитие — если она передаст мужу и слух о моем визите дойдет до людей более понятливых. Мысль меня позабавила. И несколько отвлекла: по-видимому, я что-то прослушал. Я посмотрел на нее. С секундным опозданием ухватил, что речь, кажется, шла о кофе.

— Еще по чашечке? — повторила она, поднимаясь с места.

— Спасибо. Но, пожалуй, не стоит. — Я тоже встал и поглядел на часы. — Пора и честь знать. И так оторвал вас от дел.

— Ой, нет, — запротестовала она, — вы же не поступите столь сурово. — И кокетливо пояснила: — Не покинете бедную женщину, когда мы только-только так хорошо разговорились. Может, останетесь еще? Мне до полуночи куковать в одиночестве, муж совсем зашился с этими похоронами.

— Кстати, — спросил я, — когда состоятся похороны?

— Завтра. Кажется, в два часа. — Она тряхнула волосами. — Но бог с ними, с похоронами. Останьтесь. — Точно оправляя юбку, ненароком провела по бокам ладонями, обозначив роскошные линии бедер, и двусмысленно добавила: — Не пожалеете — я вас вкусненько покормлю.

Я смешался и шутливо пробормотал:

— Велик соблазн, но надо идти. Приходится прямо-таки за шиворот тащить себя прочь.

— А не тащите. — Она хихикнула. — Зачем?

И шагнула вперед, почти вплотную приблизившись ко мне. Я ощутил легкое давление тугой роскошной плоти. От нее тянуло лесом. Только сейчас с удивлением отметил, что на ней, похоже, не было бюстгальтера — пышные груди топырились без всякой сторонней поддержки, поражая приятной естественной упругостью. Она прижалась ко мне теснее и вскинула руки на плечи. Я наклонился, погрузил нос в глубокое ущелье и вдохнул терпкий запах хвои. Она умиленно промурлыкала:

— Шалунишка. — И, легонько хлопнув по загривку, утопила меня еще глубже.

Из гостеприимного дома я выбрался в полном раздрае. В витрине сторожки маячила другая голова, с буйной черной шевелюрой: мой знакомец, очевидно, сменился, и меня это порадовало. Я вышел на воздух и с наслаждением вдохнул всей грудью вечернюю прохладу. Душа пребывала в состоянии странной стыдливой потерянности — как у человека, очнувшегося после нечаянной оглушительной пьянки. Усмехнувшись, я побрел к машине, забрался в нее, зажег свет в салоне, посмотрел время: перевалило за семь. Звонить на турфирму было, несомненно, поздно. Я посидел, помаялся немного, тиская в руках мобильник, и на всякий случай отжал номер — разумеется, никакого ответа. Набрал домашний телефон, с тем же результатом. Решил, что так оно даже и к лучшему, и завел двигатель.

Вырулив на шоссе, я вознамерился ехать домой. Но перед поворотом к себе передумал. Вспомнил, что за день даже не удосужился связаться с Милой. Я сбросил скорость, поколебался и, газанув, покатил дальше, не сворачивая. В зеркале заднего вида увидел, как, дернувшись, в метре от меня сзади притормозил серый «Фольксваген». Потом он принял в сторону и пронесся мимо. У светофора перед переездом под Кутузовской серый обнаружился снова, он стоял слева, на полкорпуса впереди. Или это другой автомобиль? Я рассеянно скользнул взглядом, отметив некрасивую царапину на сверкающей эмали задней двери. Рванувшись на зеленый, я оставил его где-то позади, но через пару секунд опять разглядел его — уже в боковом зеркале: он прибавил скорость, обогнал идущие за мной автомобили и, резко замедлив, нырнул на мою полосу. Никаких эмоций это у меня не вызвало. Но когда я, чуть припустив, подался влево и «Фольксваген» повторил мой маневр и вклинился следом, в голове что-то щелкнуло. Еще не вдумываясь, я механически, углядев просвет справа, рывком вернулся на прежнюю полосу и принялся наблюдать в зеркале, как серый включил мигалку и задергался, пока не нашел возможность переметнуться в мой ряд.

Мысль о слежке поначалу показалась мне весьма потешной. Но проделав еще парочку рискованных перемещений, я уже больше не сомневался: «Фольксваген» увязался именно за мной. Только вот зачем? И главное — кому это понадобилось? Слегка обеспокоенный, я помозговал немного, но вскоре оставил попытки отыскать смысл в абсолютной бессмыслице. Потом стал прикидывать, как посмотреть номер, однако в густом потоке сделать это было нелегко. К тому же мой — реальный или воображаемый — преследователь, будто угадав мои мысли, больше не приближался и до самой развилки сохранял дистанцию в две-три машины. Наконец я свернул к Мичуринскому, и, когда подъехал к арке, серый перескочил в крайний правый ряд и проследовал мимо, закрывшись попутной вереницей автомобилей.

Пронырнув арку, я поспешно припарковался и выбежал на улицу. Постоял, повертел головой, но конечно же ничего не углядел. Чертыхнувшись, возвратился к машине, включил сигнализацию и, прежде чем войти в подъезд, почему-то настороженно осмотрелся вокруг.

Наверх я поднялся все еще озабоченный мыслями о несуразном преследовании. Но все как-то разом отступило, когда я увидел это бледное лицо — оно как будто с немым укором взывало: мне бы твои заботы! Мила отворила дверь, взглянула на меня заметно потемневшими синими глазами и безжизненно сказала:

— Спасибо, что пришел.

Мы прошли в погруженную во мрак гостиную. Она зажгла свет. Я никогда еще не видел ее такой пришибленной. В джинсах, в темной просторной рубахе, с собранными в «конский хвост» волосами она выглядела маленькой девочкой, на хрупкие плечи которой навалили несоразмерно тяжелую ношу. Я поглядел на синие круги под глазами и ворчливо спросил:

— Ты что, совсем не спала?

Она устало пожала плечами и отмахнулась.

— Не обращай внимания. И не будем обо мне, ладно?

— Ладно, — подчинился я. — Но так тебя надолго не хватит.

— Насколько надолго? — вырвалось у нее. — На месяц? На три? На год? — Она замолчала и, совладав с собой, сказала потише: — Прости. Я что-то действительно не в себе. Но так гнетет эта дремучая неопределенность. Правда, сегодня меня наполнили оптимизмом. Понимаешь, утешили: мол, его точно нет ни в больницах, ни… — она поежилась, — ни в моргах.

— К тебе уже приходили? — сообразил я.

Да, к ней приходили — из милиции, сегодня. С уймой, наверное, рутинных вопросов: об атмосфере в семье, о друзьях, родных и просто знакомых, о душевном и духовном состоянии Бориса. Интересовались, общий ли у них денежный вклад и не было ли у супруга отдельного счета. Намекали — деликатно, с увертками, но достаточно прозрачно — на возможное наличие у него некой интимной связи на стороне. И настоятельно рекомендовали ничего не утаивать — для пользы дела.

— А что я могу утаить? — глухо, будто про себя произнесла она, опустив голову. — Что я знаю? Я ничего не знаю вообще. Даже про то, что у него какие-то серьезные проблемы на службе, впервые услышала только сегодня. О них тебе что-нибудь известно? О том, что он намеревался бросить работу — любимую работу?

— Что-то вроде того, — признался я. — Я был недавно в издательстве. Но это ничего не значит. С таким шефом ни один нормальный человек не уживется.

— Теперь скажи еще, что и я такая жена, с которой ни один нормальный…

— Ну зачем ты так, — запротестовал я.

— Понимаешь, я сегодня целый день рылась в его вещах. Они просили — нет, даже обязали — тщательно все перебрать. И сообщить незамедлительно, если наткнусь на что-нибудь необычное. На любую мелочь, которая выходит за рамки моих представлений о муже. Это так противно. Ищу и боюсь напороться на что-нибудь… что-нибудь…

— Но это действительно важно, — опять не дал я ей договорить. — Я и сам собирался попросить тебя покопаться в его хозяйстве. Вдруг и вправду попадется нечто примечательное — какие-нибудь письма, записи, фотографии.

— Фотографии? — Она уперлась в меня подозрительным взглядом. — Ты что-то скрываешь?

— О, черт! — выругался я. И покривил душой — ничего, мол, я не скрываю. Вдохнул полную грудь, помолчал и, взяв деловой тон, продолжил: — Если на что-нибудь набредешь, очень прошу — посвяти сначала меня.

— Зачем тебе это?

— Я тоже кое-что предпринимаю — со своей стороны. Ищу. И может, у меня получится быстрее, если повезет.

— Странно, — обронила она. Губы ее скривились и дрогнули.

— Все-все-все, — решительно возгласил я. — На сегодня хватит. Не нужно больше зацикливаться. Я сейчас поволоку тебя на кухню и заставлю — если понадобится, силком — что-нибудь проглотить.

— Извини, бога ради. Я даже не спросила: ты, наверное, не ужинал?

— Да нет, — усмехнулся я смущенно, — меня-то как раз покормили. Но вот от крепкого чая не откажусь.

Она кивнула, тяжело поднялась с софы и покачнулась, — точно корабль, потерявший устойчивость. Я даже испугался — не упала бы! — и шагнул к ней, простерев руки. Но она отстранилась, помотала «конским хвостом» и, тихим голосом молвив: «Погоди пока здесь. Я сейчас…», удалилась на кухню.

Я решил дать ей немножко побыть одной и собраться. Прислушался. Как будто бы все в порядке — прошумел кран, звякнула посуда. Хотелось курить, но у них было не принято дымить в гостиной. Я встал, сунул в рот незажженную сигарету и заходил по комнате. Глаза задержались на телефоне. Помешкав, я подошел к нему, поднял трубку и отстучал цифры, которые уже крепко зацепились в памяти. И смешался, услышав сочное: «Алло!»

— Это я, — отозвался я бодрым голосом. — Вот звоню — насчет повторения… Вы надумали?

— А-а… — Последовала мертвая тишина. Потом как-то безучастно сказала: — Знаете, все было действительно очень хорошо. Но… продолжать, наверное, не стоит.

Теперь уже я протянул:

— А-а… — И глупо брякнул: — Вы так думаете?

— Да. Мне кажется, так будет лучше.

Я неожиданно сильно расстроился. Но меня хватило не выплеснуть подступившее к горлу огорчение — я судорожно проглотил его и ровно пообещал на прощание:

— Я еще позвоню.

Из кухни донесся протяжный посвист чайника. Я поплелся туда. Мила подняла голову, окинула меня внимательным взглядом и поинтересовалась:

— Что-нибудь случилось?

— Да нет, — буркнул я. — Ерунда.

Потом я вспомнил о своей миссии утешителя и встряхнулся. Извлек из кейса неиспользованную коробку конфет. Мы засели за чай. Я тужился отвлечь ее — и себя, быть может, — от неприятных раздумий. Но тщетно. Это походило на беспомощные попытки лекаря разговорить тяжелобольного пациента. Одного я все-таки добился: заставил ее пожевать пару кусочков сервелата и запить чаем с шоколадкой.

Ушел я измочаленный — и физически и душевно. Подойдя к машине, поднял глаза на окно гостиной и кухни. Они уныло темнели, слепо отражая висящий напротив фонарь, — она повсюду погасила свет.

7

К утру подспудная мысль заявиться на похороны вызрела в твердое намерение. Я позвонил Саше.

— Опережаешь, — засмеялся он, услышав мой голос. — Не терпится, да? Как раз собирался связаться с тобой. Только что говорил с ребятами: не было их в Казани, ни твоей Тамары, ни покойного олигарха. По крайней мере, в последнюю неделю. Ну как, озадачен?

— Пожалуй, нет, — сказал я. — Даже не удивлен, чего-то подобного и ждал.

Я бегло описал вчерашние события, обойдя лирико-эротические моменты, и признался, что собираюсь в Облатовку. Нелепая слежка его изумила, и в точности, как накануне, он пробормотал:

— Чушь собачья. — Потом усомнился: — Если тебе не померещилось.

— Не померещилось, — возразил я. — Пока что манией преследования не страдаю.

— Ладно, не кипятись. Только вот, знаешь, все это может не иметь никакого касательства к исчезновению твоего приятеля. Рыльце у них у всех в пушку, им внимание прессы ни к чему. Отсюда и выход на твоего главного, так сказать, превентивные меры самозащиты. И идиотский «эскорт»…

— И выдумка про командировку? И это заявление с того света? И скоропостижная смерть Вайсмана?

— Согласен, — остановил он меня, — туману действительно много. Но нырнешь в него — неизвестно, где вынырнешь. Может оказаться: очень даже далеко от твоего Бориса. Ну а эти похороны, по мне, вообще дело зряшное. Чего ты надеешься вызнать?

— Не знаю сам. Покручусь — посмотрю…

Дорога была необременительной. Помаявшись немного в привычных заторах, я выехал на Кольцевую и уже через пятнадцать минут свернул на Минское шоссе, где стало повольготнее. Автострада на удивление оказалась не очень загруженной, мне даже удалось включить пятую передачу. Я позволил себе расслабиться и ровно катил по серединному ряду, без лишних маневров и дерганья. Размеренное движение действовало успокоительно. Удручало только небо: оно пучилось непроглядными тучами, которые, как смольный дым от бушующего где-то вверху пожарища, причудливыми клубами грузно нависали над горизонтом. Который день грозило дождем, и — по закону подлости — ливень мог грянуть совсем не ко времени.

Где-то за памятником Зое Космодемьянской мне предстояло съехать с шоссе на боковую дорогу. Я вовремя углядел героическую фигуру. Притормозил у поста автоинспекции и спросил об Облатовке. «Второй поворот направо», — уточнили мне. Я свернул по указке, попетлял километров десять между рощицей и лугами и увидел наконец вдали, прямо перед собой, небольшое селение. Затормозил. На расстоянии деревушка смотрелась как альбомная картинка: сквозь густые разлапистые деревья проступали приземистые домики и избушки с островерхими крышами в кольце частоколов и тынов. Слева на отшибе виднелось несколько разбросанных коттеджей — эдакие современные усадебки, обнесенные высокими заборами. В одном из них, очевидно, и готовился в последний путь безвременно почивший Вайсман.

Заезжать за справкой в деревню не хотелось. Но мне повезло. Рощица вдруг расступилась, открыв широкую грунтовую дорогу. Прямо по ходу метрах в пятистах одиноко маячило крохотное сооруженьице, похожее на часовню. Примыкающая к нему небольшая поляна была усеяна крестами, плитами и редкими решетчатыми ограждениями. Я догадался, что ненароком набрел на искомое кладбище. Зарулил на грунтовку, подъехал поближе и остановился у широкого забранного цепью входа.

Это был скромный ухоженный погост. Не таким представлялось место вечного упокоения современного финансового воротилы. На счастье, погост оказался не столь безлюдным, как выглядел издали: за решеткой в центре наблюдалось какое-то движение. Я вышел из машины и отправился туда. У свежевырытой могилы копошились двое мужиков в синих робах. Да, подтвердили они, будут хоронить Вайсмана — бааальшой человек, с матушкой рядом ляжет, скоро привезут. Я поблагодарил и возвратился к автомобилю. Развернувшись, покатил к рощице, где, отыскав удобную просеку, втиснулся между двумя дикими яблонями и выключил двигатель.

Небо раскатисто громыхнуло. Я с опаской поглядел вверх: тучи, казалось, опускались все ниже и ниже. Закурил сигарету, затем другую, и на третьей услышал нарастающий шум моторов. Через минуту на площадку перед кладбищем выкатился черный катафалк, за ним — вереница дорогих иномарок, которая тотчас же рассеялась веером. Меня удивила малочисленность кортежа — всего-навсего семь легковушек и никаких автобусов, обычных в подобных ситуациях. Захлопали двери машин. Группки людей в темном высыпали к катафалку и сгрудились по бокам. Я прикинул: персон тридцать, ну тридцать пять от силы, для проводов в последний путь «бааальшого человека» было, пожалуй, действительно мелковато.

Четверо дюжих «близнецов» подхватили обитый красным гроб, неловко потоптавшись, примостили его на плечах и понесли. Разрозненные кучки вяло поволоклись следом. Я выждал немного, затем вылез из машины и, догнав, пристроился в хвост. Снова прогрохотало. Все разом задрали головы и засуетились. Гроб быстро затащили на отведенный участок и положили на свежую земляную насыпь. Человек пятнадцать подошли к нему вплотную, остальные облепили ограду снаружи, приняв подобающий случаю скорбный вид. Похоже, надмогильной отходной не планировалось — нигде не наблюдалось ни рясы, ни сутаны.

Почти всю церемонию прощания я прохлопал ушами. Меня не интересовали эти дежурные речи про дорогого и приснопамятного. Прильнув к решетке, я рассматривал незнакомые лица, пытаясь угадать, кто есть кто. Выделил невысокую даму лет тридцати, довольно приятную, стройную, в безукоризненно сшитом — черном в полоску — костюме и того же цвета платке на голове. Из трех женщин, застывших у изголовья гроба, она больше всего отвечала представлениям о безутешной вдове: глаза чуть подернуты влагой, тонкие губы подрагивают, пальцы рук сцеплены под лацканами пиджака в тугой узел. По-видимому, я пялился неприлично долго и назойливо: стоящий вплотную с ней дородный мужчина восточного типа — жгучий брюнет с шапкой жестких волос, орлиный нос, большие темные глаза — мазнул по мне кустистыми породистыми бровями и недовольно поморщился. Похоже — из начальства, подумал я и благонравно отворотился.

Потом я увидел господина Куликова. Он стоял поодаль на углу ограды и о чем-то беседовал с коротконогим здоровяком в черном кожаном френче. Я приветственно помахал рукой, пытаясь привлечь его внимание. Он понял не сразу, вытянул шею, прищурился — и забавно вытаращился в изумлении. Но больше ничем не показал, что узнал меня. И повел себя весьма странно. Даже жестом не ответив на приветствие, отвернулся, шагнул в сторону и скрылся за решеткой. Затем я узрел его уже внутри ограды. Как-то бочком он подступил к восточному мужчине, наклонился к уху и что-то проговорил. Очевидно, она тоже расслышала и среагировала первой: вскинула лицо, отыскала меня и пристально поглядела. Секундой позже я стал объектом отнюдь не дружелюбного обозрения ее соседа, но с честью выдержал этот колючий взгляд исподлобья и даже ответил открытой прелюбезной улыбкой.

Церемония, однако, подошла к концу. Люди у могилы отступили к решетке. Появились те же дюжие молодцы и мои сине-робые знакомцы. Я отважился напоследок глянуть на синюшный лоб и сухой, сучковатый нос покойного, с которым так и не удалось повстречаться при жизни. Потом отступил от ограды, обогнул ее и встал чуть в стороне от калитки.

Спустя минут десять все вокруг встрепенулось — будто по отмашке. Скорбящий люд, исполнивший свой тяжкий долг, оживился, задвигался, загомонил. Кто-то о чем-то распорядился. Кто-то кого-то позвал. Кто-то уже запускал на площадке двигатель. Сбившись в стайки, ватага вразброд потянулась к выходу. Дамы вышли из калитки последними — в сопровождении бровастого мужчины. Он что-то тихо сказал, затем громко бросил отрывистое: «Поедете с Алексей Алексеичем!» — и, прибавив шаг, оторвался от спутниц. Вдова огляделась — как-то робко, украдкой — и остановила глаза на мне. Они были сухими, но что-то в них меня всполошило — это были глаза испуганной серны. Я не сомневался: в них прочитывался страх, какая-то паническая растерянность и откровенный страх. Неожиданно она оступилась — или сделала вид, что оступилась? — захромала, приотстала и, нагнувшись, схватилась за щиколотку. В два прыжка я очутился рядом и обеспокоенно спросил:

— Вам помочь?

Она конвульсивно выпрямилась и полушепотом бессвязно, будто задыхаясь, проговорила:

— Да-да… Помогите… Мне надо… Встретиться с вами. Не сейчас. Пожалуйста, сделайте что-нибудь.

Дамы впереди оглянулись, повернулись и устремились к нам. Почти одновременно я услышал повелительный голос:

— Дарья Мартыновна, поторопитесь! — и краем глаза заметил спешащего по тропинке Куликова.

Я сориентировался мгновенно и, поддерживая за локоть, изловчился проворно всунуть в карман визитку.

— Звоните в любое время, — сказал одними губами, а вслух, для общего пользования, участливо произнес: — Пустяки, пустяки. Все обойдется.

Налетевшие матроны, будто вырвав ее из лап опасного хищника, бережно подхватили под руки и повели к господину Куликову, который, точно не замечая меня, замер в пяти шагах в нетерпеливом ожидании. Я усмехнулся — куда только подевалась изысканная вежливость и с чего бы это? — и, пожав плечами, медленно двинулся следом.

От кладбища я отъехал последним. Свернув с грунтовки, прибавил скорость. Дождя все еще не было, но воздух, казалось, уже насквозь пропитался сыростью и стало ощутимо прохладно. Я поднял стекло почти до отказа, оставив вверху щелочку с палец, и закурил. Мысли вертелись вокруг вдовы. Что бы это значило? Гадать не имело смысла, но ее испуганные, затравленные глаза сильно растревожили меня. Похоже, Саша прав, я действительно ныряю в густой, непроглядный туман — и неизвестно, где вынырну.

Джип я увидел сначала в боковом зеркале. Темно-серая махина шла со скоростью, чрезмерной даже для автострады. Дорога была пуста, но впереди довольно круто огибала выступающий клин рощицы, и я машинально слегка придавил тормозную педаль. Громадный автомобиль настиг меня, с взвизгом промчался слева, описав дугу, вырвался вперед — и внезапно резко застопорил. Я ничего не успел сообразить. Инстинктивно судорожно вжал ногу и одновременно дернул ручник. Скрежет колодок слился с глухим ударом и хрустом. Ошарашенный, я секунд десять точно пребывал в ступоре. Потом медленно открыл дверь и выбрался из машины. Двое мужчин уже поджидали меня у места сшибки. Одного я узнал сразу же, это был здоровяк в кожаном френче, с которым Куликов беседовал на кладбище. Он странно подергивал плечами, точно подчеркивая их мощь.

— Ты что это вытворяешь? — прогундосил он и шагнул ко мне, растопырив громадную пятерню.

Я обошел его и обозрел передок «девятки». Отлегло, повреждения оказались не такими страшными, как предвещал звук удара: заметно подогнуло книзу бампер, чуть помялось правое крыло и треснула фара. Потом, выпрямившись, я оглядел внушительную фигуру здоровяка. Он почему-то расстегнул френч, обнаружив наметившееся брюшко. Слегка одутловатое лицо, не лишенное некоторого мужского шарма, портили круглые совиные глаза.

— Что ты вытворяешь, козел! — тупо повторил он. — Кто это тебе права продавал?

Я саркастически усмехнулся и, стараясь сохранить хладнокровие, с неприкрытой издевкой спросил:

— А дальше? Что еще велели передать мне ваши шефы?

— Чего? — прошипел он, замигав редкими бесцветными ресницами. — Какие еще шефы? Что за ахинея?

— Да он еще и изгаляется, — взвизгнул откуда-то сбоку его сотоварищ. — А ну-ка вмажь ему, Михась.

Я опрометчиво повернулся на голос. И тут мощный кулак врезался мне в челюсть, что-то взорвалось в голове, на миг ввергнув в темноту с круговертью оранжевых блесток. Ноги подкосились. Второй удар пришелся в солнечное сплетение, согнув меня пополам. Потом будто ломом садануло по затылку, и я тяжело рухнул на карачки. Уже сквозь какую-то матовую пелену различил замах черного квадратного башмака — и задохнулся от пронзительной боли в боку. Сволочи! — вспыхнуло в мозгу, — ногами!.. Я никогда в жизни не терял сознания. Очевидно, и сейчас не впал в полное беспамятство, потому что смутно слышал их бессвязные крики и корежился не столько от боли, сколько от яростного чувства унижения и собственной омерзительной беспомощности.

Глухой шум в ушах неожиданно сменился отдаленным воем сирены. Кто-то — очевидно, напарник здоровяка — всполошенно воскликнул:

— Михась, менты!

— О черт! — раздалось в ответ. — Откуда их принесло…

Тупо мотая головой, я попытался стряхнуть застилавшую глаза пелену. Не сразу, но, превозмогая дикую резь в ребрах и где-то в затылке, мне удалось наконец сесть, привалившись к колесу «девятки». Плывущая перспектива замерла и обрела четкость. Я увидел остановившийся слева «уазик». Откинулись двери. Двое в милицейской форме направились к нам, помахивая жезлами. Один из них шагнул ко мне и помог подняться. Это был молодой сухощавый лейтенант с приятным мальчишеским лицом. С зубовным скрежетом я сумел встать на ноги.

— Что здесь, черт побери, происходит?

Второй инспектор с сержантскими лычками на погонах занялся осмотром автомобилей и асфальта вокруг. Здоровяк начал что-то пространно объяснять. Я не слушал. Прислонясь к крылу «девятки», я собирал свой расколовшийся мир. Мне всегда претила жестокость, но сейчас я смотрел на него и давился слепящим гневом. Безудержное желание убивать, причем самым изощренным изуверским способом, распирало виски. Впиться зубами в эту бычью шею — вон туда, прямо над кадыком, молотить и молотить кулаками аккуратный античный нос, вонзить пальцы в туповатые кругляши. Я тщился унять внутреннюю дрожь и загнать пробудившегося зверя в атавистические дебри души.

Голос лейтенанта вспугнул наваждение:

— Ваши документы…

Я оторвался от опоры, пошатнулся и поморщился, прижав ребра локтем. Потом мотнул и просительно прохрипел:

— Возьмите — там на сиденье. Будьте любезны, если не трудно.

Он как-то странно посмотрел на меня, пожал плечами, открыл дверь и достал сумочку. Внимание его привлекло удостоверение — пробежал по нему взглядом и с любопытством покосился на меня, но ничего не сказал. Подошел толстяк — протянул техпаспорт и права. Потом полез за пазуху. Извлек еще какую-то ламинированную квадратную карточку и, подав лейтенанту, многозначительно проговорил:

— Вот, инспектор, гляньте: мы с вами — коллеги.

— Ко-о-олеги? — протянул удивленно инспектор и прочитал вслух — Курлясов Михаил Осипович… Так-так, служба безопасности, значит. — Губы его насмешливо искривились: — Во как, при банке, стало быть, служите, коллега.

Я тоже усмехнулся. Но вдруг что-то царапнуло память, я напрягся. Фамилия редкая, однако нечто похожее я уже слышал — и совсем недавно. Но где? Поворочал мозгами — издерганные, взвинченные, они отказывались мне повиноваться. Ладно, сказал я себе раздраженно, черт с ним. Какое это имеет значение? И тут полыхнуло озарение: Вера… Ну конечно же, Вера — моя пышнотелая совратительница. О нет! Я едва не завопил, настолько одуряюще подействовало на меня неожиданное открытие. Неужели все оборачивалось банальной декамероновской историей: обманутый муж сводит счеты со шкодливым любовником. Я уставился в одутловатое лицо. Не хотелось верить в столь незатейливое объяснение, но в мыслях воцарился полнейший кавардак.

— Вам плохо? — озабоченно обратился ко мне лейтенант.

— Да нет, ничего, — встряхнулся я. — Терпимо.

— А знаете, коллега, — инспектор повернулся к здоровяку, — рукоприкладство-то — дело подсудное.

— И с чего это вы раздухарились, — подхватил подошедший сержант. — Вашему-то танку ничего не сделалось.

— Понимаете, — вознегодовал здоровяк, — мало что он нас приложил, да еще и наезжать стал. Я и сорвался.

— Ага, — кивнул лейтенант, — отчаянный какой. Прямо-таки стал наезжать? На вас двоих?

Я мысленно ему поаплодировал. Малый, похоже, попался порядочный — или коллег из банковских структур инспектора недолюбливали больше, чем нас, журналистов.

— Надумай товарищ выйти с жалобой, — продолжил лейтенант, — сильно вам может не поздоровиться, коллега. Да еще если увечья имеются…

Он многозначительно посмотрел на меня. Я безучастно пожал плечами.

— Ладно, — подвел он черту, — что будем делать? Оформлять, или по мирному разбежитесь?

Здоровяк засопел, пробормотал что-то неразборчивое, и принялся усердно изучать хмурое небо. Я покачал головой и сказал:

— Поеду, лейтенант. С вашего разрешения.

— Хорошо, — кивнул он. — Езжайте. Только осторожно.

Он наблюдал, как я бережно втаскиваю себя в машину, корчась, приспосабливаюсь к рулю и, склонившись к окну, с беспокойством спросил:

— Вы как, ничего? Осилите дорогу?

— Нормально, — отозвался я. — Спасибо. Все будет в порядке.

Осилить дорогу оказалось не просто. До Кольцевой еще было терпимо, я пристроился к дальнобойщикам и мерно плыл в фарватере мощной колонны, избавив себя от лишних маневров и манипуляций. Дальше пошли сплошные страдания, особенно в городе. Каждое резкое движение — поворот руля, неизбежные торможения и переключения скоростей — отзывалось сверлящей болью в боку и чувствительным тычком в затылок. Но почище физической немощи терзали обуревавшие меня мысли. Стал ли я незадачливым участником пошлейшего, тривиального фарса, или инцидент следует рассматривать как наглядное предупреждение не соваться, куда не нужно, — эдакая своеобразная «черная метка»? Оба варианта представлялись одинаково правдоподобными. Второй для моего помятого самолюбия выглядел предпочтительней. Я сумбурно метался между ними и злился, не находя однозначного ответа.

На въезде на Рублевку меня тряхнуло особенно сильно. Желтая «Волга» с шашечными клетками, круто подрезав, нахально завиляла задом в опасной близости. Я ударил по тормозам и рывком дернул рычаг. От острой боли в боку перехватило дыхание и заискрило в глазах. Секунд на пять я точно отключился и лишь чудом удержал руль. Потом отпустило, но болезненная пульсация не унималась долго, точно кто-то ритмично подергивал застрявшее между ребрами шило. Я подумал, что, пожалуй, не мешало бы удостовериться, нет ли трещины или, чего доброго, перелома. Вспомнилось, что где-то неподалеку находится травматологический пункт. Придется сделать небольшой крюк, но все равно было по пути к дому.

Через пятнадцать минут я пришвартовался у белого здания клиники. Мне подфартило: как ни странно, больше страждущих не оказалось, и я без промедления прошел в кабинет. Доктор походил скорее на академика — долговязая, слегка сутулая фигура, ленинская лысина и седая бородка без усов, снежные пышные кучеряшки на висках, очки в тонкой металлической оправе чуть приспущены на нос… А может, он действительно был академиком, подрабатывающим здесь на сносное житье. Он пощупал шишку на затылке и поцокал. Я снял куртку, распластался на жесткой тахте и задрал рубашку: весь бок роскошно переливался сине-буро-малиновым цветом. Доктор опять поцокал:

— Как это вас угораздило, милейший?

— Да вот… Авария.

— Ну-ну, — хмыкнул он, — вам лучше знать.

В соседнем кабинете мне скоренько сделали снимок. Повертев черно-белое изображение злосчастной грудной клетки над кургузой настольной лампой, доктор зацокал снова, на сей раз в иной тональности. У него это здорово получалось — цокать языком, выражая различные оттенки чувств. Во всяком случае, я понял: ничего серьезного не выявилось. И он тотчас же подтвердил это на словах:

— Жить будете, молодой человек. Некоторое время поболит, конечно, но все образуется. — Потом, когда я, кряхтя, натягивал куртку, он поглядел на мою перекошенную физиономию и спросил: — Новокаин переносите? Тогда я вам выпишу снадобье. Будете мазать дважды в день. Кажется, наш аптечный киоск сейчас функционирует.

В конце концов я все же добрался домой. Было такое ощущение, будто проделал путь длиною по крайней мере в тысячу парсеков. Кряхтя и корчась, я целую вечность раздевался, готовил ванну и столько же времени отмокал в благоуханной пене. Потом, обработав ребра бальзамом цокающего доктора, что-то поел на кухне, проглотил таблетку нембутала и побрел в комнату. Поместил телефон в кресле у изголовья, сторожко уложил себя на софу и включил телевизор. Медленно, по кусочкам, душа возвращалась в тело.

Заверещало, когда я пребывал в полудреме и подумывал уже перебраться в постель. Звонила Наталья. Я не поверил, переспросил. Она подтвердила. Чуть не выронив трубку, я дернулся и сморщился от боли в боку. Она за что-то извинялась.

— Кажется, — выдавила Наталья, — я вчера разговаривала с вами не очень… — Она запнулась. — Не очень… хорошо, что ли.

— Будет вам, — вяло возразил я, тщетно стараясь стряхнуть дурнотное оцепенение и изречь что-то путное.

— Это вы мне в отместку, да? — спросила она. — Или ничего уже не хотите сказать?

— В отместку?

— Ну за вчерашнее.

— О господи, нет! — просипел я. — Я безумно рад, что вы позвонили. Просто я весь в разобранном состоянии. — Поколебался немного и объяснил: — Попал сегодня в аварию.

— Ой! — вырвалось у нее. — Что-нибудь серьезное?

— Пустяки. Как сказал доктор, — жить буду. Слегка поотбивал себе ребра. Лечусь вот.

Она помолчала. И вдруг ошарашила меня предложением:

— Хотите, я сейчас приеду? Может, вам нужна помощь?

У меня дух перехватило. Я хотел. Я очень хотел. Но, чертыхаясь, мысленно проклиная все и вся, с каким-то сверхъестественным насилием над собой пробормотал совсем не то, что очень и очень хотелось сказать:

— Спасибо. Но я сейчас в таком расхристанном виде. И немножко пьян от снотворного. Почти что сплю, понимаете?

— Понимаю, — сказала она. — Тогда до завтра. Позвоните мне.

8

Когда я продрал глаза, в комнате было сумеречно и сыро. Стекла окна рябило от дождевых капель. Похоже, я проспал грозу. Погода, однако, не разгулялась: над мокрыми ветками все так же кружилась серо-бурая муть. Я потрогал затылок. Потом прижал локтем ребро и осторожно поворочался. В боку закололо, но я с удивлением отметил, что было терпимо. Опасливо поднявшись, я натянул халат и поплелся в ванную.

Двигался осмотрительно, и оттого утренние процедуры против обыкновения заняли много времени: что-то около часа я провозился с душем, мазевой терапией и символическим завтраком. Вчерашние злоключения не шли из головы. Но мысли вращались в замкнутой сфере, как белка в колесе. Потом вспомнил о своей побитой тачке и даже обрадовался. Пожалуй, именно это мне и требовалось сейчас — заурядные, незамысловатые заботы, нормальные люди и дела без загадок и подоплеки.

Я уже натягивал водолазку, когда в дверь позвонили. В замутненном глазке колыхалось откуда-то знакомое лицо с острым, сильно выступающим подбородком. Я напряг память. Высокий мужчина в синем плаще шагнул через порог и, поймав мой сосредоточенный взгляд, широко улыбнулся:

— Капитан Трошев. Не узнали, да?

Фамилия мне ни о чем не говорила, но в голове просветлело, и я узнал офицера из розыскного отдела, любезно принимавшего нас с Милой. Я удивился в душе неожиданному визиту и запоздало кивнул.

— Входите, пожалуйста. Не видел вас в штатском.

— Мне бы во что-нибудь переобуться, — как-то неуверенно попросил он, глядя на мое недавнее приобретение — зеленую дорожку в полоску. — Боюсь, наслежу вам. Мокро очень.

Я отыскал в галошнице завалящие тапки, помог повесить плащ, и мы прошли в гостиную. Предложив ему располагаться, показал рукой на кресло у журнального столика.

— Кофе пьете? Как раз приготовил.

— Ну если с вами…

Я притащил из кухни джезвейку с двумя чашечками и разлил по ним кофе. Он звучно прихлебнул, кивнул с видом знатока и спросил:

— Я вас не задерживаю? Вы куда-то собираетесь.

— Да нет, — успокоил я, — надо вот машину перегнать на сервис. Но ничего, успеется. У вас какие-то новости?

Он помотал головой.

— Просто из города попросили кое-что дополнительно выяснить.

— Из города? — не понял я.

— Делом уже городские инстанции занимаются. И у них возникли кое-какие вопросы.

Я удивился такой оперативности и мысленно поблагодарил Гринько: надо же, я, похоже, недооценил силу замолвленного им слова. Вслух же посочувствовал:

— Зачем же было беспокоиться. Да еще в такую погоду. Позвонили бы.

— Звонил. Все никак не мог вчера застать. А сейчас вот оказался рядом по службе и на всякий случай решил заглянуть. Понимаете, дело деликатное, к жене с этим обращаться как-то неловко.

— Интересно, — протянул я, уже догадываясь, о чем пойдет речь.

— Как выясняется, у вашего друга была связь. Понимаете, с женщиной. И видимо, не случайный роман, а довольно крепкие отношения.

— Да-а?

— Вы об этом не знали?

— Про крепкую связь не знал, — извернулся я. — А так… Все мы не без греха.

— Ага, — проницательно заметил капитан, — стало быть, знали.

— Некоторые его слабости мне известны. Но ни о чем серьезном не слышал.

— И вы ничего не можете нам сообщить — такого, что помогло бы в розыске?

Я пожал плечами и в свою очередь полюбопытствовал:

— Откуда вы почерпнули эти сведения?

— Насколько знаю, его сослуживцы поведали. С их слов установлено, что его неоднократно видели с одной и той же дамой. Красивая женщина. Ездит на иномарке. Она и на службу к нему не раз заезжала. Судя по всему, они не очень-то и таились. И это тянется уже с год. Так, во всяком случае, видится. Неужели вы ничего не знаете? — повторил он недоверчиво. — Или печетесь о его репутации? Поймите, это очень осложняет нам работу. Раз мы так вот чуть не месяц искали одного мужика. А он в это время спокойненько загорал на Черноморье со своей пассией.

— Какой там черт — репутация, — возразил я. — Послушайте, капитан, не загорает он нигде. У него хватило бы ума придумать что-нибудь для жены. И к тому же — работа. Вы ведь знаете, очевидно, какой переполох вызвало там его внезапное исчезновение. Поверьте, дело гораздо-гораздо серьезнее.

— Если бы вы могли подсказать, кто эта дама и где ее искать… — не отступался он.

— О господи, — сказал я. — Да знай я, сам бы давно уже к ней обратился.

Кажется, я произнес это с достаточной искренностью. Он с сожалением вздохнул, допил кофе и, отставив чашку, обронил:

— Жаль. Там, в городе, полагают, что дамочку нужно обязательно выявить. Не знаю уж с чего, но большое значение придают этому. — Он встал с кресла и подергал, как бороду, выступающий подбородок. — Ладно, будем разузнавать дальше. Если что прослышите, пожалуйста, сообщите нам немедля.

— Конечно, — заверил я. — Обязательно.

Он ушел, оставив меня в крайнем смятении.

Куда подевалось мое здравомыслие? Почему я скрыл, что знаю, кто эта дама? Мне хотелось убедить себя, что для умолчания имеются самые резонные основания. Действительно, ведь за «а» я должен был сказать и «б» — выложить историю про убийство. Иначе исчезновение Бориса представало в весьма искаженном свете, как обычный случай супружеской неверности. В банке подбавили бы красок: куда-то канувшая любовница, ее заявление об увольнении — ау, милые беглецы, где вы загораете, на каком таком солнечном Черноморье? Поведать сейчас об убийстве?.. Я видел Бориса в ту жуткую пятницу — его отчаяние было подлинным. Но в изложении все, очевидно, потеряло бы достоверность и только запутало дело. Вспомнилась Сашина реакция. «А был ли мальчик, или мальчика не было?» Нет, пожалуй, я поступил правильно.

Однако ощущение, что я окончательно завяз в липком и грязном болоте, не оставляло меня. Я прошел в гостиную, опустился в кресло, где недавно сидел капитан, поразмышлял, покурил и набрал номер Саши.

— Черт возьми, — разразился он, — сказано же было! Где твое благоразумие? Самое время открыть карты. И не мешать людям делать свое дело.

Инцидент на дороге его поначалу озадачил: «Гм, глупо как-то…» — но потом последовал новый взрыв негодования:

— Я говорил тебе. Ну куда ты суешься? Не подоспей случайно столь неуважаемая тобой милиция, валялся бы сейчас на больничной койке. Этого, что, тебе мало?

— Мало, — огрызнулся я. — Терпеть не могу насилия. И уж теперь-то точно ни за что не отступлюсь.

— Хрен с тобой, — помолчав, примирительно буркнул Саша. — Помощь нужна?

— И даже очень. Мне надо разыскать некую Дарью Мартыновну Вайсман. Или кого-нибудь из ее родных.

— Это еще кто?

Я рассказал. Он задумался. Потом пробормотал:

— Любопытно, очень любопытно, — и тут же отрезвляюще заметил: — Но скорее всего, это уже совсем из другого кино. Борис-то как сюда монтируется?

— Не знаю.

— Ну, прямо-таки Сократ! Приятно иметь с тобой дело. И, конечно, никаких исходных данных?

— Никаких, — сокрушенно признал я. — Разве только что квартира, в которой проживала Тамара, ее собственность.

— Не густо, — фыркнул он. — Ладно, посмотрю, что можно сделать. А ты уж, пожалуйста, будь поосторожнее.

— Об этом ты уже говорил, — сказал я, и мы рассмеялись.

Наконец я выбрался из дому и занялся своей покалеченной «девяткой». Станция, которой я пользовался в последние годы, располагалась недалеко от Кольцевой. Ехать было всего ничего, но в дождевых лужах машина успела изрядно замызгаться. Я загнал ее на мойку и разыскал мастера. Это был маленький, довольно толстый армянин с поразительно белой кожей. Он отогнул в сторону замасленную ладонь и предложил для пожатия широкое запястье. В черных приветливых глазах светилась неуемная радость.

— Что, соскучился, да?

— Небольшая авария, — сказал я, тоже растянув губы в довольную улыбку.

Он осмотрел повреждения.

— Оформил?

— Нет, разошлись полюбовно.

— Ну ладно, — шумно вздохнул он, вложив в этот вздох дополнительный тариф. — Сделаем. Утром заберешь. Будет как новенькая.

— А сегодня нельзя? — с надеждой спросил я.

— Никак не получится, дорогой, — запричитал он, бурно жестикулируя. — Ты мой старый клиент, разве я врал тебе когда-нибудь? Говорю завтра — значит, очень занят. Три машины в работе. Утром получишь в лучшем виде. И что такое — один день? Походишь пешком, — он хохотнул, — даже польза будет для здоровья.

Я не разделял его веры в благотворность пешего передвижения, но безропотно покорился. Задумавшись о нерадостной перспективе безлошадного существования, я вышел из цеха. И тотчас же словно окаменел: прямо напротив входа ехидно посверкивал фарами серый «Фольксваген».

Я замер, прислушиваясь, как во мне закипает какое-то варево из раздражающих эмоций. Кровь прилила к голове. Я круто развернулся и возвратился к своей машине. Вынул ключ из замка зажигания, открыл багажник, отыскал в сумке с инструментами длиннющую отвертку и вихрем понесся обратно. «Фольксваген» стоял на месте. Я подскочил к нему, рывком распахнул дверь и, ухватив за грудки водителя, приткнул отвертку к шее.

Мужик был невысок, но в теле. На меня испуганно вылупились глаза ошарашенного терьера. Серая кепка отлетела на соседнее сиденье. Длинные редкие волосы, зачесанные вперед от самой макушки, взметнулись вверх, предательски обнажив проплешину.

— Ты что?! Ты кто? — прохрипел он и поперхнулся.

Я надавил сильнее и зло отчеканил:

— Ты хорошо знаешь, кто я. И сейчас сам скажешь, кто ты и кто тебя послал.

— Ку-у… куда послал?

— Это ты мне объясни, куда и зачем. Или я продырявлю твою жирную шею.

Он вжался затылком в спинку сиденья, заерзал и внезапно истошно завопил:

— A-а! Убери отвертку! Сдвинулся, что ли!

Вокруг стал собираться народ. Я чувствовал себя ужасно глупо, но не терял решимости выдавить хоть какие-то сведения. Плешивый, похоже, стал оправляться от потрясения, даже сделал робкую попытку отбить мою вооруженную руку.

— Слушай ты, чокнутый, — просипел он. — Я тебя знать не знаю. И не пойму, чего хочешь. Убери отвертку и объясни толком.

Кто-то обхватил меня за плечи и оттащил назад.

— Э-э, дорогой, так нельзя, — услышал я. — Зачем моих клиентов обижаешь. Что случилось?

Я повернул голову и встретил укоризненный взгляд чернявого мастера. Водитель «Фольксвагена» выбрался из кабины и, пошатываясь, шагнул ко мне, но его придержали.

— Да этот… этот… С отверткой, гад! — обиженно возопил он, храбрясь и накручивая себя. — Налетел, как с… сорвался. Я его в глаза не видел. А он… Отверткой, представляете. Пустите меня. Пустите! Я ему покажу.

Кто-то сказал:

— Хватит. Глуши мотор. Нашли где базарить.

— Правда, хватит, — решительно потребовал мастер и уволок меня по другую сторону «Фольксвагена». — Успокойтесь. Оба успокойтесь. Что случилось, дорогой?

— Этот тип… — начал было я объяснять, ткнув пальцем в «Фольксваген».

И обомлел: передо мной девственной гладью серела задняя дверца автомобиля — никакой царапины. В замешательстве я уставился на чистую эмаль, чувствуя себя, как кот, проглотивший резиновую мышь. Плешивый что-то гундосил. А я, виновато ежась, мучительно тщился избавиться от прескверной тяжести в сведенном желудке. Наконец выпростал из себя:

— Простите, ради бога. Недоразумение вышло. Виноват, обознался. Очень прошу извинить меня.

— Как-как? — расхорохорился плешивый. — Недоразумение? Я тебе покажу — недоразумение. Я тебе…

— Довольно! — зыкнул мастер. — Не заводись. Сказал же человек: извините.

— Нужны мне его извинения, — прорычала жертва недоразумения. — Я его с говном смешаю. Как глисту поганую. Я…

— Извините, пожалуйста, — повторил я с гораздо меньшей искренностью.

Он смерил меня гневными очами. Я был на голову выше и явно ему не по зубам. Он вынул огромный платок и промокнул вспотевший лоб. Потом мрачно изрек:

— Пошел ты со своими извинениями, — забрался в машину и с силой хлопнул дверью.

Мастер прошелся со мной пару метров, похлопал по плечу и проговорил с непонятным выражением:

— Горячий ты, смотрю, мужик. Прямо как я. Но нельзя так на людей кидаться.

— Нельзя, — согласился я. — Извини.

— Ладно-ладно. Все, сеанс окончился. Забыли. Заезжай с утра за тачкой.

…Самоедству я предавался не долго. Понемногу мне полегчало. Эпизод был нелеп и постыден, но в то же время изрядно попахивал чем-то комичным. Я будто разыграл сцену, подсмотренную в каком-то остросюжетном боевике. В общем, когда я добрел до конечной остановки автолайна, нелестные впечатления происшествия напрочь вытеснились более приятными мыслями.

Добравшись до дома, я сразу же позвонил Наталье. Пришлось подождать, пока ее позовут. Наконец в трубке раздался деловитый голос:

— Слушаю вас.

— Звоню, как договаривались, — сказал я. — Простите, что отрываю от работы.

— Вы уже оправились?

— Более или менее. Надеюсь, с вашей помощью оживу окончательно. Если вы, конечно, не передумали.

— Не передумала, — успокоила она. — Скажите, куда подъехать. — Я предложил станцию метро «Молодежная». — Договорились. Значит, ждите на выходе. Буду около шести.

Ну вот, с удовлетворением подумал я, положив трубку, устрою себе бездумный выходной. И к черту загадки и ребусы. Если безудержно закручивать винт, рискуешь сорвать резьбу. Я, наверное, малость хитрил. Где-то в глубине, в подполье, робко шарила корыстная мыслишка соединить с приятным полезное: вдруг ненароком что-то всплывет, проблеснет, пусть не свет — хоть искра в тумане. Все-таки Наталья многое знает о Тамаре. Но я раздраженно цыкнул на себя и предался успокоительному лирическому воображению.

К метро я явился загодя, где-то без десяти шесть. Наталья не заставила себя ждать. Бог мой, я, кажется, запамятовал, до чего она хороша! На ней был бежевый плащ — почти по щиколотку. Распахнутый, он составлял на редкость соблазнительный ансамбль с белой блузкой и короткой темно-коричневой юбкой, позволяя при каждом шаге — украдкой, мельком — разглядеть изящную фигуру и высокие ноги безупречной формы. Самоуничижение мне не свойственно, но внезапно внутри захолонуло от шальной нелестной мысли: неужто эта роскошная леди снизошла до рандеву с обыкновенным газетным щелкопером? Мы поймали такси и минут через двадцать очутились в моей холостяцкой квартире.

Я зажег повсюду свет, помог ей разоблачиться и предложил недолго поскучать в гостиной, пока я что-нибудь соберу на стол. Но она вызвалась составить компанию и последовала за мной на кухню. Я выложил из холодильника наличный провиант — сервелат, сыр, шпроты, огурцы с помидорами, нашлась даже баночка сметаны для салата. И мы споро, в четыре руки, сварганили нечто, похожее на холодный ужин. Потом прошли в комнату.

Я разложил у софы стол-книжицу и накрыл голубой скатеркой.

— А вы хозяйственный, — отметила она, усаживаясь. — У вас очень уютно.

— Рад слышать, — ухмыльнулся я. — Стараюсь. В меру моего холостяцкого разумения. Что будете пить?

— А что есть?

Выбор был невелик — между шампанским, водкой и коньяком.

— Тогда немного коньяку, — сказала она.

Я откупорил бутылку «Ани», наполнил пузатые коньячные рюмки и пристроился рядом с ней на софе. Изощряться с тостом не стал:

— За наше знакомство. Чтобы оно было долгим и добрым. — Она бросила на меня быстрый взгляд. Я одним глотком опорожнил бокальчик. — Поскольку сегодня я не на машине, сделаю себе поблажку. Могу позволить некоторое излишество.

— Хотите напиться? Или меня напоить?

— А почему бы и нет, — ответствовал я. — Такова хитрая технология совращения. Вот напою вас, притуплю бдительность и… — Я хохотнул. — Шучу-шучу, не пугайтесь.

— Сноску можно было бы и не делать, — усмехнулась она. — Я не девочка и не боюсь совратителей. — И внезапно спросила: — Вы никогда не были женаты?

— Когда-то давным-давно. И недолго.

— Что так?

— Моей жене надоело пробавляться скромными доходами репортера. Она возжелала иметь рядом человека, умеющего делать большие деньги.

— А вы не умеете? — спросила она, стрельнув глазами. — Странно. Вы ведь хороший журналист.

— Никак, наводили обо мне справки? — я ухмыльнулся.

Она пожала плечами и отшутилась:

— По вам видно. — Потом недоверчиво проговорила: — Мне всегда казалось, что журналисты — люди довольно обеспеченные.

— По общим меркам — да, не бедно. Но где вы видели богатого независимого газетчика?

— Бессеребреники, да? Не любите деньги?

Хмель слегка уже забродил в голове. Я засмеялся.

— О нет, что вы. Но честным пером много их сейчас не наскребешь. А ничему другому я, к сожалению, не обучен. Из воздуха деньги не делаются.

— Еще как делаются. — Она хихикнула, но красивые зелено-коричневые — или все-таки коричнево-зеленые? — глаза глядели на меня вполне серьезно. — Надо только знать как.

— А вы знаете? — продолжил я этот бессмысленный диалог. — Научите, готов заделаться вашим прилежным учеником. — И, подняв бокал, провозгласил: — Так давайте выпьем за начало краткого курса обучения будущего миллионера. Нет, лучше за мою очаровательную учительницу.

Телефонное урчание прервало нашу высоко-содержательную беседу. Я поколебался, поднялся, извинился, допил коньяк и подошел к журнальному столику. Звонила Мила. Я опустился в кресло и постарался собрать свои размягченные мозги.

— Гриша? — спросила она. — Прости, что беспокою. Но понимаешь, какое дело… Я нашла пленку.

— Пленку? — повторил я, не поняв. — Какую пленку?

— Ну, помнишь его прошлогоднюю страсть к фотографированию? Он купил тогда «Кодак» и все и вся беспрестанно щелкал. Потом увлечение быстро прошло, и он это дело забросил. Даже не знаю, где сейчас аппарат. Но вот в запертом ящике стола обнаружила сегодня непроявленную пленку. Может, это еще из старых снимков. Хотя, помнится, он напоследок все проявил и отпечатал. Или не все? Наверное, я зря тебя дергаю. Но ты просил…

— Нет-нет, — заверил я, — все правильно. Завтра же заеду.

— Может, передать в милицию?

— Сказал же, завтра заеду. Ничего и никому не говори. Я решу, что делать. Ты никуда с утра не собираешься?

— Думала съездить за Олечкой. Пора, пожалуй, уже перебираться в город.

— Ладно, с этим я тебе помогу. Часиков в одиннадцать заскочу — обсудим.

Я положил трубку и секунды три не мог взять в толк, о чем, собственно, шла речь. Пьян я не был, но пребывал уже в том расхлябанном состоянии, когда в какой-то степени утрачивается способность соображать. Прищурившись, Наталья внимательно смотрела на меня. Она соблазнительно провела кончиком языка по верхней губе и спросила:

— Это жена вашего друга? — Я кивнул и вернулся к столу. — Вы куда-то ушли, — сказала она, скосив на меня глаза.

— Ушел?

— Да, куда-то в себя. Озабочены, да?

Поглядев на ее красивый профиль, я воспрянул:

— Если я чем-то и озабочен, то только вами. Сижу и думаю, как к вам подступиться. Вам говорили, что вы неприлично обворожительны?

Тонкие губки красиво раздвинулись в белозубой улыбке. Но мне показалось, что она занервничала, хотя вроде было не с чего. Или ее смутил мой неожиданный пыл? Видимо, стремясь как-то погасить его, она неуклюже ушла от темы:

— Знаете, я бы с удовольствием выпила сейчас чашечку кофе. Если не составит труда, конечно.

— О чем разговор! — Я вскочил с места. — Минутное дело.

— Можно и растворимый, — виновато засмеялась она. — Меньше хлопот.

— Что вы, — возмутился я, — никаких суррогатов. Я приготовлю вам потрясающий напиток. — И понесся на кухню. Она проговорила мне вслед:

— Ничего, если я пока включу телевизор?

— Да ради бога. Что угодно — телевизор, магнитофон. Только не скучайте.

Я быстро заправил кофемолку. За стеной голос Норкина сменился каким-то цыганским романсом. Через три минуты кофе томился на рассекателе, а я навис над туркой, бдительно подстерегая коварную пенку. Потом разложил чашки и джезвейку на подносе, присовокупил ложечки и сахарницу и поспешил в комнату. Она стояла с трубкой — лицом к телевизору. На экране в эротическом псевдоэкстазе изнемогала Лолита. Услышав, как я поставил поднос на стол, Наталья обернулась, прикрыла ладонью микрофон и шепотом повинилась:

— Еще одну секунду, ладно?

— Убрать? — тоже тихо промолвил я, кинув на голосящий экран.

Она кивнула. Я шагнул к ней, взял с журнального столика пульт и вырубил ящик.

— Все, Ирочка, — сказала она в трубку. — Я все объяснила. Без справки можете ставить крест на поездке.

Я оказался очень близко — так близко, что ощущал тепло, излучаемое этим красивым телом. Слишком близко, чтобы удержаться. Я обнял ее за плечи. Она слегка напряглась, но тут же расслабилась.

— Поймите же, это не моя прихоть. — Я ткнулся носом ей в шею и вдохнул будоражащий аромат каких-то дорогих духов. — Все. Я не могу больше говорить… Нет, меня до утра дома не будет. Встретимся в офисе. До свидания.

Она всунула трубку в мою обнаглевшую ладонь и, отстранившись, направилась было к столу. Но я удержал ее за руку. До завтра ее не будет дома, скрипело в мозгу, до завтра ее… Я почувствовал, как щеки залила горячая кровь. Ноги предательски ослабели. Я привлек ее к себе и жадно припал к губам — как путник в пустыне к живительному источнику. На мгновение ее широко открытые глаза изумрудно заискрились прямо перед моими. Пол слегка качнулся и снялся с якоря. Она сказала:

— Подожди, — и мягко высвободилась. Потом махнула локоном в сторону прихожей — на закрытую дверь во вторую комнату — и спросила: — Там у тебя спальня? Дай мне, пожалуйста, минутку.

— А кофе? — как дурак, прохрипел я вслед. Но она махнула рукой и скрылась за дверью.

Я неподвижно простоял минуту-другую, пытаясь сладить с коленями и неистовым волнением. Наконец спохватился, судорожно разоблачился и нырнул в спальню. Свет был погашен, но уличного фонаря хватило, чтобы обомлеть от обольстительного зрелища: она лежала совершенно нагая, чуть выставив левое колено и изящно склонив на сторону высокую шею. Загар волнующе темнил все тело, целиком — без всяких пробелов на укромных местах. Ревниво кольнула догадка о нудистском пляже — мое консервативное сознание слегка покорежилось и ринулось гнусно колобродить. Но я уже лежал на ней, впившись в сочные губы и чувствуя, как подо мной твердеют ее соски. И мне разом стало все равно, где и с кем она загорала.

Потом мы чинно отдыхали. Я опорожнил нетронутую турку в раковину и заново приготовил кофе. Мы сидели за столом, рядом — на расстоянии ладони, и, прихлебывая, беседовали о разных житейских пустяках. Я смотрел на нее и не переставал удивляться: даже в моем широком махровом халате она умудрялась сохранять осанку и стать королевы. Едва заметные складки в уголках глаз и на переносице выдавали, что ей далеко не двадцать. Тридцать? Тридцать два? Но выглядела она, действительно, до жути привлекательно. Я не удержался и произнес это вслух. Подергав за лацканы халата, она хохотнула:

— Вот в этом балахоне?

— Представь себе.

— Значит, я тебе еще не разонравилась?

— Не провоцируй меня. А то…

— А то что?

— Придется доказать, затащив тебя снова в постель.

— Ну напугал. — Она рассмеялась.

И снова нахально вмешался телефон. Звонил шеф, извещал о том, что завтра к концу дня поступят материалы Счетной палаты.

— Хорошо, — покорился я. — В понедельник заеду. Часиков в двенадцать.

Посерьезневшая Наталья вопросительно вскинула брови:

— Опять что-то о твоем друге?

Я покачал головой и объяснил:

— В понедельник нужно быть в редакции.

— Но ты же в отпуске.

— Дела, труба зовет. Требуется кое-что подчистить.

— Жалко. Я предполагала взять отгул. Думала, побудем вместе. Скоро ехать с группой в Париж. На целых две недели.

— И бери, — обрадовался я. — Мне потребуется всего часа два. Освобожусь и сразу же тебе позвоню. Считай, что ты уже приглашена на обед.

— А как же твой розыск?

— Какой такой розыск?

— Насколько я поняла, ты с головой погрузился в поиск пропавшего приятеля.

— С чего ты взяла? — пробормотал я. — Его исчезновение меня, конечно, встревожило. Но розыск — громко сказано. Это дело милиции. А я… я просто прощупываю его окружение.

— Как частный сыщик, да?

Может быть, и не стоило, но раз уж она затронула тему, я решил ее немного развить.

— Кстати, ты все-таки могла бы здесь немного помочь.

— Чем это? — вскинулась она и странно на меня посмотрела.

— Если бы преодолела свое нежелание рассказать о Тамаре. Ты знаешь, она ведь тоже исчезла?

— Исчезла? — повторила она сухим, безучастным голосом. — Что ты хочешь сказать?

— То, что сказал.

Я посвятил ее в перипетии своей погони за Тамарой, стараясь не тратить много слов. Она раздумчиво помотала головой и с недоумением взглянула на меня.

— Но какая тут связь с твоим приятелем?

— У них были слишком тесные отношения.

— Глупости, — решительно бросила она. — Я достаточно хорошо ее знаю, чтобы не принимать всерьез эти отношения. Могла бы открыть тебе тьму тьмущую таких отношений. Поверь, я знаю, что говорю. Некоторое время я была у нее… явочной — или как это там называется.

— Связной, — усмехнулся я.

— Да-да, связной. — Она раздраженно отвела скользнувший к глазу локон. — Бывало, мне одновременно звонили по нескольку воздыхателей. На твоем месте я бы не делала поспешных выводов.

— Но ради Бориса она порвала со своим шефом. Это разве ни о чем не говорит?

— Шефом?

— Неким Вайсманом, недавно скончавшимся вице-президентом «Универса». Слышала?

— Слышала. — Зеленые искры метнулись в меня, и она протянула: — Дааа, многое же ты разузнал. Только все не так. Не из-за твоего Бориса. Разразился большой скандал, даже жена приезжала из Германии. Собственно, это Вайсман с ней порвал — супруга добилась.

— Но ведь они не живут вместе. Я имею в виду — Вайсман с женой.

— Не знаю. Там какие-то странные отношения. Во всяком случае, он с ней очень считался. И, говорят, был сильно привязан к сыну.

— У них есть ребенок?

— Да, мальчик. Что-то около семи лет. Живет в Германии, с матерью и бабушкой.

— А что из себя представляет жена?

— Это тебе зачем? — Она окинула меня пытливым взглядом.

— Так, полюбопытствовал.

— Инга, моя подруга — та, что уехала, рассказывала о ней как о сущей мегере. Благодаря ее деньгам Вайсман и пошел в гору. Да, не смотри на меня так недоверчиво. Она из богатой семьи — отец ей оставил большой капитал. Но скупая до ужаса, из-за копейки, говорят, удавится. Даже не удавится — убьет.

— Так-таки и убьет, — съязвил я.

— Говорю, что слышала, — обиделась она. — В последний год у них крепко разладилось. Как будто она требовала, чтобы он изъял деньги из банка и перевел в Германию. А он сопротивлялся. Да еще его романы — сначала с Ингой, потом с Тамарой.

— Черт подери! — вырвалось у меня. — И с Ингой? Содом какой-то.

— Знаешь, если бы он умер не своей смертью, я бы прежде всего подумала на жену.

— Он умер своей смертью. А жена была в Германии.

— Сейчас это делается очень просто, ты ведь знаешь. Найти киллера — не проблема. А речь идет о больших деньгах.

Мне изрядно прискучили эти женские перетолки, и я невольно скаламбурил:

— Ладно, оставим в покое покойника. И его жену тоже. Мне до них дела нет. Но вот муж ее — Тамары, разумеется…

— Что муж? — недовольно промолвила она и мило насупилась.

— Расскажи мне о нем.

— Мне нечего рассказывать. Мужик как мужик. У нас с ним с самого начала сложились довольно холодные отношения. Наверное, он подозревал, что я покрываю подругу. А с тех пор как они разъехались, я его ни разу не видела.

— У меня создалось впечатление, что он в курсе — про Тамару и Бориса. Похоже, он что-то скрывает.

— Ты с ним общался?

— Сподобился, — признался я. — Довольно-таки неприятный тип, скажу тебе. Не может он быть как-то причастен к их исчезновению?

— Федор? — Она выдавила раздраженный смешок. — Господи, да он мухи не обидит. С виду грозный, но только с виду. Тамара вертела им как вздумается. Нет, положительно тебя заносит.

Наталья умолкла и заметно скуксилась. Я тоже виновато затих. Проследил, как изящные пальцы ловко выловили из пачки сигарету, поднес огоньку и закурил сам. Она сердито сказала:

— Ты учинил мне настоящий допрос. С пристрастием.

— Прости, — повинился я и пошутил: — С такой очаровательной женщиной никак нельзя без пристрастия. По секрету скажу. — Я наклонился, отодвинул мягкую прядь волос с маленького ушка и прошептал: — Ты самая обворожительная, самая обольстительная, самая…

Она приложила пальцы к моим губам, улыбнулась и тоже прошептала:

— Докажи.

Я отобрал у нее сигарету и загасил в пепельнице. Потом обнял рукой за плечи, подхватил другой под коленками, поднял, крякнув от полузабытой боли в боку, и потащил в спальню.

9

Меня разбудило непривычное для холостяцкого уха движение в квартире. На кухне что-то брякнуло, тихо клацнуло. Зашелестело. Еще в глубокой дреме, я весь обратился в слух. Потом появилось ощущение, будто кто-то на меня смотрит. Я выкарабкался из похмельной одури и со скрипом расщепил веки. В дверном проеме стояла Наталья. Она была уже совершенно одета. Бодрая, свежая, элегантная. Я бросил взгляд на будильник — время едва подступало к восьми.

— Уже уходишь? — пробурчал я. — Так рано?

— Мне пора. Надо заскочить домой, привести себя в порядок. А ты спи. Дверь только запри за мной. Или она у тебя захлопывается? — Я пробормотал, что сейчас вот очухаюсь и провожу ее, и стал тяжело сползать с кровати. Но она рассмеялась: — Спи-спи, отпускник. Сама доберусь. — И упорхнула, прежде чем я успел встать на ноги.

Я поплелся в прихожую, запер дверь. Подумал, что могу еще с часок посопеть в подушку, и завалился в постель.

Но осуществить благостное намерение не удалось. Едва я закрыл глаза, как в гостиной загундосил телефон. Пришлось подняться. Я сорвал трубку и раздраженно гаркнул: «Алло!»

— Григорий Сергеевич?

Голос явно принадлежал немолодой женщине и был мне совершенно незнаком. На миг испугом зашлось за грудиной: не стряслось ли чего с мамой? Даме пришлось дважды назваться, пока я уразумел, кто говорит.

— А, Майя Гаевна. Простите, не узнал.

— Гришенька, милый, — запричитала та, — у нас беда! Милочку взяли в больницу. Она просила вам позвонить. Бедная девочка! Будто кто порчу наслал, так и сыпятся напасти разные.

— Тихо, Майя Гаевна. Успокойтесь. И объясните толком: что с ней, сердце?

— Какое там сердце! Бандюга к ней вломился. Спозаранку. Видно, не ведал, что хозяйка с дачи вернулась, хотел без помех квартиру обчистить. А тут Милочка дома. Ох, Гришенька, ее очень сильно избили! — Я на минуту точно дара речи лишился, выжал нечто похожее на стон и онемел. — Гриша… Григорий Сергеевич! Вы меня слышите?

— Слышу, — надсадно выдавил я наконец. — Вы знаете, как это произошло?

— Как не знать. Я-то как раз эту нечисть спугнула. Понимаете, я просыпаюсь ни свет ни заря, возраст, знаете ли. Вот и сегодня встала — шести не было. Вздумала ведро в мусоропровод вытряхнуть. Только вышла на площадку — вроде бы крик почудился. Я подошла к их двери. Притаилась: какой-то мужской голос послышался — что-то бубнит сердито. И вдруг опять вскрик. Я нажала на звонок — все сразу затихло. Я позвала: «Милочка! Милочка, это я». Слышу, возня началась. Кто-то как будто заругался. И тут Милочка как закричит истошно: «Майя Гаевна! Позвоните в милицию!» Я тогда как сумасшедшая в дверь забарабанила и ору: «Эй, вы там, слышите, сейчас милицию вызову!» И бегом к себе — звонить. Только набирать стала — дверь хлопнула. Удрал гаденыш, бандит проклятый. Потом уже милиция приехала. И «скорая помощь». Видели бы вы бедную девочку, Гришенька! Ой, не могу, слов нет.

Я слушал и все больше мрачнел. Что это: первые камешки разбуженной мной лавины? Но тогда почему Милочка? Полнейшая бессмыслица. Или действительно всего лишь незадачливый взломщик, нацелившийся на пустую квартиру и случайно оплошавший?

— Как он проник в дверь? — вклинился я в сетования Майи Гаевны.

Та запнулась, затем как-то растерянно проговорила:

— Я… я не догадалась спросить. И до расспросов ли было, Гришенька. Видели бы вы ее! Она все про Олечку лепетала. Беспокоилась очень. Ребенок-то у соседей по даче — обещалась скоро забрать. А тут такая беда.

— Я займусь этим, — сказал я. — Куда ее отвезли?

— Говорили, в районную нашу.

Я рассудил, что сломя голову мчаться в больницу не было никакого резону. Над пострадавшей, очевидно, все еще колдуют эскулапы. На всякий случай отыскал номер телефона и позвонил. Да, подтвердили мне, такую доставили; нет, палату назвать не могут, она пока в операционной. Я вконец расстроился — от самого слова «операционная» веяло чем-то пугающе серьезным.

Скомкав утренний туалет, я наскоро перекусил и поспешил в автосервис. День сулил напряженную беготню — без колес было тяжело обойтись. На счастье, машина ждала меня в полной форме. Беглый осмотр убедил, что поработали над ней на совесть. Ее даже предупредительно заправили — неожиданная любезность моего черноглазого мастера. Я искренне поблагодарил его, расплатился и покинул станцию. Хоть одно дело удачно сладилось.

Маячившая у перекрестка фигура гаишника внезапно надоумила наведаться в отделение милиции. Я прикинул маршрут и через двадцать минут оказался на месте. Дежурный капитан глянул в раскрытую перед ним амбарную книгу:

— На Мичуринском?.. Ага, вот. Не знаю только, есть кто сейчас из выезжавших по вызову. — Потом, вскинув голову, буркнул: — Ааа, вон… — И окликнул проходившего мимо молодого лейтенанта: — Крымов, это к тебе.

Лейтенант застопорил шаг, обратил ко мне удлиненное худощавое лицо и неожиданно пробасил:

— Да? А в чем дело?

— Это по поводу Мичуринского, — пояснил дежурный.

Я достал удостоверение. Юный страж порядка внимательно его изучил и, вернув, удивленно насупил белесые брови:

— Газета? Обычное происшествие, что вас в нем заинтересовало?

— Хотелось бы поговорить.

— Ладно, пойдемте.

Мы проследовали в небольшую комнату, почти пустую, если не считать потертой тумбочки и трех канцелярских столов с телефонами. Он деловито устроился за средним, указав мне на стул напротив, и как-то смешно подвигал слегка оттопыренными ушами.

— Ну, — произнес он нетерпеливо, всем своим видом точно подчеркивая, что не располагает избытком времени. — И какой прок газете от самой обычной попытки ограбления? Неудавшейся, замечу кстати.

— У меня интерес личного порядка. — Я ввел его в курс истории с исчезновением Бориса. — Поговорите с вашим коллегой, капитаном Трошевым.

Он ненадолго задумался. Потом разом оживился:

— Вот оно как… Считаете, что эти дела как-то стыкуются?

— А вы полагаете, что действовал простой домушник?

— Я ничего не полагаю, — недовольно парировал он. — Пока даже пообщаться с потерпевшей не удалось. Доктора предупредили, что допросить ее разрешат только завтра. И это в лучшем случае, если состояние позволит.

У меня упало сердце, и я с трудом выдавил:

— До того плохо?

— Досталось ей крепко, — признал он сочувственно. — Но я не врач. Не мне судить, насколько плохо. Внешне, конечно, впечатление тяжелое.

— И часто в вашей практике заурядные воры так лютуют?

— Всяко бывает, — протянул он неопределенно. — Но, согласен, странного здесь много чего. Наши квартирные взломщики и впрямь на рожон не лезут. Если напарываются на хозяев, то, как правило, стараются слинять. Хотя отморозки везде встречаются. Однако… — Он помедлил секунды три. — Опять же — маска… Тоже не вписывается как-то.

— Он был в маске? — поразился я.

— Так она сказала врачу. Но, может, он чего-то не понял.

Сообщение встревожило меня не на шутку. Я попытался найти какое-нибудь простое правдоподобное объяснение. Но грабитель, идущий на взлом безлюдной квартиры, и маска?.. Я посмотрел ему прямо в глаза, он отвел их.

— Послушайте, лейтенант, — выдавил я. — Тут не попытка ограбления. Боюсь, это гораздо хуже. Ее не просто били, из нее, похоже, что-то выбивали. И если не удалось, то могут покуситься вновь.

— Чего? — насторожился он. — Чего от нее добивались? Вы знаете? Или догадываетесь о чем-то?

— Все, что знаю, я вам рассказал. И полагаю, что надо что-то делать.

— Так что, по-вашему, я обязан делать? — он нахмурился, с раздражением подчеркивая слово «обязан».

— Ну как-то обеспечить безопасность Аркиной.

— Охрану, что ли, выделить? Вы знаете, сколько у нас людей? И сколько дел на каждом висит?

Я поднялся. Разговор грозился перейти в пустопорожнюю перепалку. Не вставая, лейтенант кивнул, забавно шевельнул ушами и примирительно сказал на прощание:

— Да не волнуйтесь вы так. Что-нибудь мы обязательно предпримем. Доложу в прокуратуру, пусть следователь решает.

До больницы я доехал на нервах. От бессчетных выкуренных сигарет во рту пересохло. Пристроив машину у обочины, я заглушил мотор и какое-то время просидел неподвижно. Потом пересилил себя, выбрался, включил сигнализацию и направился к проходной. Мне показали, где расположен главный корпус.

В окне регистратуры я справился об Аркиной. Тучная особа неопределенного возраста подняла на меня равнодушные, не видящие собеседника глаза и устало поправила зеленый чепчик.

— Аркина? Людмила Ивановна? Есть такая. В хирургическом. Двести пятая палата. Состояние удовлетворительное.

— Что это значит?

— То и значит. Черепно-мозговая травма. Состояние удовлетворительное. — Я пожал плечами и направился к выходу. Она энергично прокричала вдогонку: — К ней сейчас нельзя! — Но я не оглянулся.

Вход в хирургическое отделение напоминал обычный подъезд жилого дома. Слева от лестницы, у самого лифта, позевывал щуплый охранник в непонятной униформе. Он лениво встал с раскладного креслица и, вытянув вперед непропорционально длинную руку, как шлагбаум, преградил мне дорогу:

— Куда это? К больным — с пяти до семи.

Я сунул ему под нос журналистскую карточку и небрежно бросил:

— Мне к заведующему.

— Ладно, — проскрежетал он и, посторонившись, услужливо подсказал: — Третий этаж направо.

Я поднялся на второй. В коридоре было тихо и на удивление пусто. Пахло валерьянкой с легкой примесью аромата застоявшейся кислой капусты. Двести пятая оказалась в трех шагах от лестничной клети. Я помешкал перед нею, чуть приотворил дверь и заглянул в узкий пенал с двумя рядами кроватей вдоль серых стен. Но глаз успел лишь как-то смазанно охватить очертания сонма болящих. Большего мне не позволили: откуда ни возьмись фурией налетела фиолетовая медсестра и напористо оттеснила вбок. Это была худенькая невысокая девчушка, и возможно, ей бы удалось состроить суровую мину, если бы не ангельское личико с ямочками на щеках и две короткие светло-русые косички, забавно торчащие по обе стороны лилового чепчика.

— Кто вы? — спросила она вполголоса, силясь выказать должную строгость. — Что вы тут делаете? — И, не дожидаясь ответа, ухватила меня за рукав и потянула к выходу. — Идемте, идемте. Сейчас начнется обход. Вам нельзя здесь находиться.

Я безропотно подчинился. Но на пороге попридержал ее за локоток и мягко понудил выйти со мной на площадку.

— Пожалуйста, милая девушка, мне бы только узнать, как там Аркина? Очень плоха?

— Аркина? — призадумалась она. — Это которую привезли сегодня? С травмами?

Я кивнул.

— А вы ей кто — муж?

— Нет, — объяснил я. — Муж, к сожалению, в командировке. Я близкий друг семьи. Вы ее видели?

— Видела, когда из операционной доставили. Вы не переживайте: она в порядке.

— В порядке?

— Ну-у… Я хотела сказать, все будет нормально. Слышала, доктор говорил, что ей повезло, отделалась швом на затылке и небольшим сотрясением. Сейчас она, конечно, еще не отошла от шока. Но все образуется. Так что приходите завтра, к вечеру. Может быть, вас даже и пустят к ней.

Я вздохнул и сказал:

— Спасибо. Вы настоящий ангел милосердия. Вот если бы еще позволили сейчас взглянуть на нее, хоть краем глаза…

— Ой, нет! — перебила она, решительно замотав косичками. — И не просите.

— Но почему? Она ведь в общей палате.

— Нет и нет. Доктор даже милиции не разрешил беспокоить ее сегодня. Завтра — приходите завтра.

— Ладно, — сжалился я. — Тогда поднимусь к заведующему. Он у себя, не знаете?

— Наверное. Только он вас не примет. Вот-вот обход начнется.

Он действительно встретил меня раздраженным окриком «Я занят» и пронзил острым серо-стальным взглядом. Внешне он производил весьма внушительное впечатление: ростом, наверное, тянул на метр восемьдесят, насколько я мог судить по возвышающемуся над столом крупному торсу; массивная голова, густые посеребренные сединой волосы красиво зачесаны на пробор; элегантный темно-серый пиджак сидел, как нарисованный, подчеркивая спортивное сложение. Очевидно, он привык к безотказному воздействию своего командного рыка и, похоже, слегка смешался, когда я, затворив за собой дверь, бестрепетно приблизился к столу.

— Простите, доктор, — заговорил я.

— Вы кто, больной? — оборвал он меня озадаченно. — Я же сказал, что занят.

— Нет, не больной, — невозмутимо ответил я. — Я по поводу больного. Вернее больной.

Он сердито набычился и, несколько повысив голос, пророкотал:

— Черт! Неужели трудно усвоить: на прием отведено специальное время.

— Еще раз простите, доктор, — повторил я и осклабился. — Я отниму у вас пять минут. Гораздо больше уйдет на то, чтобы меня выставить.

Он вздернулся, оторопело помигал — и расхохотался. Потом пробурчал:

— Ну-ну. — Извлек из коричневого кожаного футляра узкие очки без оправы, пристроил на носу, с любопытством блеснул стеклами и смилостивился: — Ладно, говорите. Только быстро.

— Первое: состояние Аркиной из двести пятой палаты. Это…

— Знаю, — нетерпеливо перебил он. — Множественные гематомы. Сильное сотрясение мозга. Отек левой части головы. Рваная рана в затылочной части — очевидно, следствие удара при падении обо что-то острое. Ни трещин, ни заметных повреждений черепа не обнаружено.

— Она в сознании?

— Почти.

— Как понять — почти?

— Она претерпела сильный стресс. И потребуется время, чтобы выйти из этого состояния. Все?

— Еще минуточку, доктор.

— Между прочим, господин хороший, — остановил он меня, — даже не знаю, кто вы такой. И по какому праву задаете вопросы.

Я отыскал в портмоне визитную карточку и положил на стол перед ним. Пробежав взглядом, он поморщился:

— Писать собираетесь?

— Господи, что вы — о чем тут писать? — возразил я. — Это личное дело. — Поверх стекол сверкнула насмешливая искорка. Я перехватил ее и поспешил пояснить: — Я друг дома. Понимаете, доктор, ситуация чрезвычайно сложная. Недавно без вести пропал ее муж. Сейчас ребенок совершенно без присмотра. Надо срочно определяться и что-то предпринять. И прежде всего уяснить, насколько все серьезно и как долго продлится.

Он снял очки, повертел их за дужку. Помолчал немного и заметно помягчевшим голосом сообщил:

— Физически она оправится уже через неделю. Ну дней через десять. Снимем швы, и можно выписывать.

— Без последствий?

— Смотря что считать последствиями. Душевные травмы — это уже не по моему профилю. Здесь что-нибудь сделать я не в силах.

— Понимаю, — вздохнул я. — Но в ваших силах, доктор, кое-что все-таки сделать. И прямо сейчас, доктор. Переведите ее в отдельную палату. У вас наверняка есть такая в запасе. Как у всякого рачительного хозяина.

Он посмотрел на меня внимательно, хмыкнул и ничего не ответил.

— Я оплачу, — с видом Креза бросил я небрежно. — По любому тарифу.

За моей спиной раздалось легкое постукивание. Щелкнул замок — кто-то приоткрыл дверь, и женский голос робко вопросил:

— Василий Степанович, обход будет?

— Иду, — встрепенулся он и поднялся.

Пока он снимал халат со стоячей вешалки за шкафом и облачался во врачебную униформу, я опять полез в портмоне, выудил две пятисотенные банкноты и, выждав, когда он застегнется и выйдет из-за стола, сунул ему в карман.

— Это за консультацию. Большое спасибо вам.

Он кивнул, и мы тронулись к двери. У порога я оборотился к нему, он поймал мой просительный взгляд и ехидно спросил:

— Что, еще пожелания?

— Последнее, доктор. Честное слово. Мне нужно побывать у нее. Всего лишь пять минут.

— Эти ваши пять минут, — ухмыльнулся он, поглядев на часы, и покачал головой. — Больную лучше сегодня не беспокоить.

— Я недолго. И очень-очень осторожно.

— У меня возникнут неприятности.

— Не будет никаких неприятностей, — заверил я. — Она не преступница. Просто ваша больная. И вам решать, каких посетителей и когда к ней можно допустить.

Он нахмурился, пожал плечами и буркнул:

— Вам придется подождать. До конца обхода.

Ждать пришлось почти что с час. Я не стал торчать в коридоре. Вышел на воздух. Бродил по улице. Курил сигарету за сигаретой. Иногда подолгу застревал у витрин магазинов. Потом меня занесло в какой-то захудалый скверик: отыскал относительно чистую и сухую скамейку и немного посидел, бездумно глазея по сторонам и беспрестанно посматривая на часы. Минут через сорок потащился обратно к больнице, взлетел на третий этаж, торкнулся в заветную дверь — она не подалась. Пришлось расположиться напротив, на обитой черным дерматином лавочке. Но наконец я отмаялся — на лестнице послышались долгожданные шаги.

Узрев меня, доктор кивнул — то ли еще раз поздоровался, то ли просто констатировал наличие на месте. Рядом семенила моя знакомка — ангел милосердия с косичками. Он чуть подтолкнул ее в плечо и обрадовал меня:

— Вот — Маша вас проводит.

Я принялся лопотать благодарственные слова, но он отмахнулся, сухо предостерег:

— Больную ни в коем случае не волновать. Аккуратно и недолго, ясно? — И скрылся в кабинете.

Маша меня проводила. В коридоре уже обозначились робкие приметы послеобходного оживания — там и сям замелькали блекло-пестрые фигуры пациентов. У двести пятой палаты я было замедлил шаг, но косички прошествовали дальше. Я удовлетворенно вздохнул. Она остановилась перед двести четырнадцатой, молвила: «Здесь вот», отжала ручку и посторонилась.

— Если она спит, — пролепетала просительно, — пожалуйста, не будите ее, ладно?

Я кивнул и вошел. Одним махом одолел закуток с дверью слева — очевидно, соответствующие удобства — и оказался в крохотной комнатенке, вся меблировка которой состояла из высокой тумбочки, обыкновенной кухонной табуретки и узкой кровати.

Я уже был достаточно подготовлен, но тем не менее едва сдержал невольный возглас потрясения. Мила лежала на боку, по плечи прикрытая серым байковым одеяльцем. Голова перевязана — будто надет белый шлем. Обращенная ко мне щека раздулась и пылала страшным кровоподтеком. Синие губы жутко опухли. Господи, до какого варварства должен докатиться человек, чтобы так изувечить женщину! Видимо, я слишком громко заскрежетал зубами. Веки ее дрогнули и медленно расползлись, обнажив вместо белков кроваво-красные щели.

Я пододвинул табуретку вплотную к изголовью, сел, наклонился к ней и выдавил из себя:

— Милочка, это я — Гриша.

Кажется, она была в сознании, меня, во всяком случае, узнала. Дрогнули губы, точно силясь что-то произнести. Наконец ей удалось их слегка разжать. До меня донесся невнятный шепот, нет, не шепот — шелест. Я почти припал ухом к ней и едва разобрал:

— Ол-ля… Ол-лешка…

— Тише-тише, — проговорил я, — не волнуйся. С девочкой все в порядке. Сегодня же съезжу за ней. Не волнуйся.

Она с заметным усилием выпростала из-под одеяла обнаженную руку и показала пальцем на тумбочку. Я с содроганием глядел на безобразные синяки и не сразу врубился. Потом отворил дверку — там лежал листок желтой бумаги с какой-то корявой записью. Это был номер телефона, и пониже — имя: Галя. Я вспомнил, что так звали ее кузину, и до меня дошло:

— Ты хочешь, чтобы я позвонил сестре?

— Да, — прошелестела она. — Оле-шку…

— Понял-понял, не напрягайся. Я отвезу ребенка к Гале. Все сделаю, не беспокойся.

Она облегченно запахнула глаза. Я потерянно замолчал. Похоже, действительно, было бессмысленно надеяться на сколько-нибудь вразумительный разговор. Я уже подумывал тихо удалиться, как вдруг отечные веки снова расклеились, и она прошепелявила — причем вполне членораздельно:

— Как страшно… Зверь. Настоящий зверь.

— Как он попал в дом? — Я отдавал отчет, что негоже терзать ее вопросами, но пересилить себя не мог.

— Я сама, — прошептала она.

— Сама? Ты хочешь сказать, что сама его впустила? Но почему? Почему, Мила?

— Сказали… Сказал… Письмо от Бориса.

Я в отчаянии понурился. Ну конечно, чего же еще — неожиданная весточка от бесследно сгинувшего любимого мужа. Дешевая психология, но — действенная. Значит, все-таки не банальный домушник. Значит, связано с Борисом. Глубоко вздохнув, я помолчал, дал ей передохнуть чуток и удрученно покаялся:

— Прости, что тебя пытаю. Тебе нельзя говорить. Я, пожалуй, сейчас пойду.

— Нет… — возразила она. — Спрашивай…

Я поколебался немного. И бессовестно поддался:

— Давай только договоримся. Ты не напрягайся. Отвечай как можешь — я догадаюсь. А почувствуешь, что больше не в состоянии, сразу же — слышишь? — сразу же прекращаем.

Она согласно мигнула.

— Хорошо. Так чего от тебя хотели?

— Какую-то… пленку… — прошелестела она.

— Пленку?

Я вздрогнул. Меня как будто током шарахнуло. Сердце скакнуло куда-то вниз — под самый пупок, защемилось и гулко там запульсировало. Фотопленка? Черт возьми, совершенно вылетела из мозгов эта найденная пленка. Но что? Как? Не может быть? Пленка попалась ей только вчера, и она сразу же связалась со мной. Вдруг зашибло оглушительным подозрении. Я поежился. Подавленный, мгновенно прокрутил в голове вчерашний вечер. Наталья? Куда она звонила? Какой-то разговор — с какой-то Ирой, кажется. Про какие-то документы? Черт! Черт! Черт! Тысяча чертей! Не может этого быть — не должно такого быть!

— Фотопленку? — прохрипел я снова. — Значит, его интересовала пленка?

— Нет.

Мне послышалось, или эти бедные опухшие губы в самом деле прошелестели: «Нет». Я нагнулся ниже, так, что почти завис над ней, и, совершенно смешавшись, переспросил:

— Ты сказала «Нет»?

Она мигнула и внятным шепотом повторила:

— Я отдала пленку… Но он совсем озверел…

— Как так? Что ты говоришь?

Постепенно из шелеста и шепота — где угадывая, где подсказывая — мне удалось соткать более или менее целостное представление. Подонок был в маске — не в наспех приспособленной тряпичной накладке, а в настоящей маске спецназовского образца. Он потребовал пленку. Поначалу она никак не могла сообразить, чего от нее добиваются. Потом как будто дошло, но она прикинулась, что не понимает, о чем речь. Он стал бить ее — нещадно, методично. Пока она не сломалась и не показала, где пленка. Но отморозок внезапно еще больше взъярился — шваркнул кассету об стену и разорался, что не позволит над собой издеваться. И тогда она окончательно сбилась с толку и уже действительно ничего не понимала. А он просто взбеленился. Каким-то чудом ей удалось вырваться. Она кинулась в прихожую, но он настиг ее там и обхватил громадными лапищами. Она умудрилась впиться зубами в ладонь, зажавшую ей рот, — он замахал кистью и заматерился. Вот тут-то счастливой случайностью возникла Майя Гаевна и позвонила в дверь. И тогда она закричала. Он наотмашь ударил ее по губам и бешено пнул в щеку железным кулаком. Она опрокинулась навзничь и, с размаху врезавшись в острый угол гардероба, потеряла сознание.

Я вконец растерялся. Получалась какая-то белиберда: бесноватый бандюга жаждал заполучить фотопленку, и в то же время — не пленку. Или она заговаривается? Или эту проклятую пленку выплеснуло по случаю оглушенное страхом сознание? Такое бывает. Суеверный человек, неожиданно попавший в беду, подчас вспоминает как знак оброненный кем-то кошелек, найденный и присвоенный им накануне. Но тогда что столь жестоко выбивали из хрупкой, беззащитной женщины? Чего же все-таки искали?

Я раздумчиво повторил этот вопрос вслух.

— Не знаю, — прошептала она и тяжко вздохнула. — Мне страшно.

Из уголка глаза вдруг вынырнула и покатилась одинокая слезинка. Я встрепенулся и очухался. Обозвал себя бездушным негодяем, полез в карман, вынул платок и, чуть дыша, промокнул.

— Будет-будет, малыш, — проговорил я виновато. — Все уже позади. К тебе придут из милиции… — Веки ее нервно затрепетали. — Нет-нет, не сегодня. Когда тебе станет получше. Расскажи им все, подробно.

— И про пленку?

— Обязательно, — подтвердил я. — Хотя она, похоже, никакого интереса не представляет. Но все же… Знаешь, я, пожалуй, заберу ее сегодня. Отдам проявить — посмотрим что к чему. Кстати, ключи твои где?

— Не знаю… Может быть, у Майи Гаевны.

— Ладно. Ни о чем не тревожься. Этого мерзавца разыщут. Он свое получит. Постарайся сейчас уснуть — я, дурак, донельзя тебя утомил. Ты скоро поправишься, и все забудется, как дурной сон.

Я бормотал еще что-то столь же банально-утешительное, когда откинулась дверь и в закуток, покачивая косичками, скакнула девчушка-медсестра и укоризненно прощебетала:

— Вы же обещали, что недолго.

Спускаясь по лестнице, и после — по пути к машине, — я еще немного поломал голову над загадкой с пленкой. Ответ, конечно, так и остался за семью печатями. Но я пришел к твердому заключению, что все дороги действительно ведут в Рим, то бишь в «Универс». Разрозненные нити лохматились, но вязались в единый, хотя и путаный, клубок: господин Куликов с его версией о мифической командировке, Тамара, Борис, Вайсман и его испуганная супруга Дарья, тупомордый Курлясов и мое избиение, нападение на Милу. И может статься, именно искомое и, видимо, чрезвычайно важное нечто является тем стержнем, на который наматывается реальная коллизия. Похоже, его, это нечто, пытались вырвать у Тамары, но сорвалось — или тот же наш сегодняшний подонок — почему бы не допустить? — перестарался и тогда. Затем какой-то умник предположил, что она переправила на хранение вожделенное своему любовнику. С виду логично — ведь именно у него она обрела последнее убежище, как оказалось — ненадежное. Тогда принялись за него… Правда, что-то тут не клеилось. Если они заполучили Бориса, то давно бы выбили нужную информацию. И не стали бы истязать жену — только законченный дебил мог помыслить, что он посвятил ее в сокровенные тайны своей интимной подружки. Или они с ним тоже расправились, как с Тамарой?

Я мысленно покаялся перед Натальей — ни с какого боку она сюда не пристегивалась. Нелепый всплеск пакостных сомнений все же оставил в душе неприятный осадок. Но, забравшись в салон автомобиля, я приказал себе оставить все теории и угрызающие эмоции за дверью. Мне предстоял нелегкий вояж.

Я позвонил Гале по мобильнику. О несчастье ее уже известила Майя Гаевна. На меня обрушился поток гневных проклятий ЭТОМУ миру, который неизвестно куда покатился, и ЭТИМ людям, потерявшим человеческий облик. Я остудил ее сострадательный порыв немедля мчаться в больницу, договорился, когда примерно доставлю девочку, и выслушал все положенные предостерегающие напутствия. Потом запустил двигатель и взял курс на окружную.

По моим прикидкам — с изрядным запасом — путь до дачного поселка Томилино должен был занять часа полтора, от силы два. Но автомобилист предполагает, а дорога располагает. Я никогда не жаловал киевскую трассу. Всякий раз, как меня сюда по надобности заносило, я попадал в самое настоящее столпотворение. Или злой рок подгадывал, или автострада действительно отличалась постоянным напряжением. Я с трудом ввинтился в плотные ряды и пополз в густом разношерстном месиве. Машины шли впритык, почти нависая одна над другой. Иногда, извиваясь ужом, удавалось выиграть пару лишних метров, чтобы затем снова надолго увязнуть. Вдобавок ко всему где-то впереди случилась авария, и мне выпало на долю вдосталь потрепыхаться в заторе. Потом, уже съехав с асфальта, я свернул не на тот тракт. В загородной резиденции четы Аркиных я бывал не раз, но тут что-то перепутал и заблудился в трех соснах. Пришлось поколесить и, описав немалую дугу, окольными грунтовками выбираться к знакомому хуторку.

Зато мне несказанно повезло со сборами. Невысокая молодящаяся соседка с удлиненным разрезом томных глаз, похоже, относилась к той редкой породе людей, в которых переживания и потрясения порождают бурную деловую активность. Печальный рассказ о постигшей Милу беде поверг ее в шок. Но уже через три минуты она вздыбила опавшие было плечи и с прытью огретого кнутом скакуна увлекла меня на аркинское подворье. Не знаю, сколько бы я провозился без ее сноровистой помощи, сгребая по всем трем комнатам пожитки и прочий скарб, на который могла бы позариться залетная шпана. Обычно даже снарядиться в краткосрочную командировку мне стоило поистине титанических мук творчества, и если я когда и вспоминал бывшую свою супругу, то именно при укладке дорожного саквояжа — что-что, а упаковывать она умела здорово. Соседка Милы тоже показала высший класс, и мы меньше чем за час справились с пыльными хлопотами. Я загрузил в багажник разнокалиберную поклажу: дорожную сумку с детскими вещами, чемодан и увесистый брезентовый тюк со всевозможной домашней утварью. Но меня вынудили еще на некоторое время подзадержаться: хозяйка ни за что не соглашалась отпустить некормленого ребенка, да и мне перепала тарелка вкусного наваристого борща.

Потом была долгая изнурительная дорога обратно. Ко всем прелестям недоставало дождя, и он пошел, едва мы выехали из поселка. Не сильный — так, гнусная морось. Густая водяная сетка окутала «девятку», резко ухудшив видимость. Вначале меня здорово донимало чириканье сидевшей сзади Олечки, но вскоре она сползла бочком на сиденье и прикорнула. Я удовлетворенно вздохнул и сосредоточился на струящихся вокруг габаритках. На шоссе машин как будто поубавилось, легче, однако, не стало, выжать больше шестидесяти никак не получалось. Когда замаячили первые пригородные фонари, часы на приборном щитке показывали уже половину восьмого.

Наконец я добрался до Чертанова и благополучно вручил полусонное дитя и сумку с его причиндалами заждавшейся тетке. С превеликим трудом удалось отбиться от радушного поползновения на застольную беседу за чашкой чая. Все мое естество томилось острым желанием добраться до своей холостяцкой квартиры, попариться в ванне и распластаться на софе. Ощущение было такое, как если бы от самого Томилина тащил «девятку» волоком. Спину ломило, точно после сильной простуды. Позвоночник одеревенел. Но предстояло еще доставить остальную кладь, и я, стоически выдержав характер, поборол расслабляющую мысль отложить это неспешное дело на завтра, и припустился к Мичуринскому.

На площадке было темно — очевидно, перегорела лампочка. Я чертыхнулся, выгрузился из лифта, подошел к двери Майи Гаевны и вдавил кнопку звонка. Никто не среагировал, но светящаяся точка в глазке и характерное урчание включенного водопроводного крана обнадеживали. Я нажал снова. Что-то скрипнуло, и спустя секунду всполошенный голос спросил:

— Кто?

— Это я, Майя Гаевна, Гриша Рогов.

Клацнула цепочка. Дверь чуть откачнулась от косяка, и в образовавшейся щели блеснул мокрый пластиковый чепчик.

— Ой, Гришенька! Я из-под душа. Прости, сейчас-сейчас впущу.

— Не нужно, — остановил я ее. — Мне бы только ключи. Просуньте их, если не трудно.

Она просунула. Я извинился, мягко прервал ее причитания и заверил, что никакой особой помощи не требуется и она может спокойно домываться. Потом перешагнул через тюк, подступил к аркинской квартире. Нащупал верхний замок и пропихнул ключ в скважинку, но он не проворачивался. Похоже, впопыхах, в утренней нервозной суматохе, Майя Гаевна заперла лишь на один замок. Взялся за нижний — дважды щелкнуло, и я втащил вещи в темень прихожей. Вытянул руку, пытаясь нашарить включатель, как вдруг боковое зрение схватило метнувшийся ко мне из-за гардероба огромный черный силуэт. Что-то хрястнуло над правым виском, полыхнула ярко-оранжевая зарница, я отлетел на стену, попытался впиться в нее ногтями, но тут же провалился в мрачное безмолвие.

В беспамятстве я, очевидно, пребывал недолго, ибо услышал, как отдаленно хлопнула дверь в парадном — похоже, за тем, кто огрел меня по голове. Тотчас же открыл глаза и замигал, тщась продраться сквозь застившую их мглистую пелену, но потом сообразил, что просто погашен свет. Привалился к стене и медленно поднялся, кряхтя, как столетний старец. Нащупал выключатель, и сияние хрустального плафона под потолком заставило меня зажмуриться.

Я прикоснулся ладонью к участку над правым ухом и ощутил под ней довольно объемную нашлепку. На подгибающихся ногах проковылял в ванную. Зеркало меня несколько утешило: все выглядело не столь уж страшно. Физиономия посерела, очи ввалились, но волосы надежно прикрывали ушиб — лишь краешек красно-бурой припухлости выбивался наружу. Я побрел в кухню, вынул из морозильника ванночку со льдом, завернул в подвернувшуюся салфетку и приложил к пострадавшему месту. Дотрагиваться было больно, и как-то противно распирало, но, кажется, я уже начал привыкать к мелким житейским неудобствам. Усмехнулся и мрачно подумал, что, если так пойдет и дальше, я, чего доброго, научусь держать удар, как заправский мальчик для битья.

Не требовалось особой сметки, дабы уразуметь, кто покусился на мое несчастное темечко. Но поражала неимоверная наглость: второй раз на дню отважиться на рискованный набег можно лишь по крайней нужде. Приперло, что ли? Я вспомнил про пленку, встревожился и поспешил в большую комнату. Утреннее событие прокрутилось в голове. Я огляделся. Затем опустился на карачки. Кассета пылилась под креслом — или ее не успели отыскать, или она действительно никого не интересовала.

Я пошлендал немного по трехкомнатной квартире, сам не зная, чего высматриваю. Потом вернулся в прихожую, перетащил загромождающую ее дачную кладь в спальню, вернулся, распахнул входную дверь, отвел вплотную к стене и принялся изучать замки. Никаких видимых следов взлома не обнаружил. Быть может, орудовали классными отмычками либо каким-то образом заполучили дубликаты ключей. Или же, торкнулась беспокойная догадка, завладели оригиналами? Я поплелся на кухню, присел, закурил и задумался. Надо было попытать Майю Гаевну — я решил выждать немного и вновь ее потревожить.

Не успел, однако, дососать сигарету, как, легка на помине, она объявилась сама. Широко раскрыв глаза, она уставилась на компресс, который я все еще придерживал.

— Господи, что это?

— Хочу отморозить мозги, — ухмыльнулся я. — Чтобы быть под стать времени. — Дурная шутка прозвучала зловеще, и я не стал ее развивать. — Да ерунда. Стукнулся малость.

— Господи! — с состраданием в голосе повторила она. — Как это вас угораздило?

Я поспешил переместить ее внимание на предмет более для меня актуальный и спросил про ключи. Выяснилось, что дверь она запирала теми, которые вверили ей на хранение, а где Милины — даже не представляет. Похоже, подонок прихватил их с собой — значит, тогда уже замыслил сюда наведаться.

— Да, — вздохнув, угрюмо пробормотал я. — Нужно, стало быть, поменять замки. И неотложно.

Она всполошилась поначалу, посокрушалась. И неожиданно вызвалась взять на себя все хлопоты.

— Наш слесарь — чудо парень. У меня его телефон записан. Попрошу съездить на рынок и подобрать самое надежное. Он мне не откажет. Завтра же вставим.

Я недоверчиво посмотрел на нее. Неужели, подумалось, у нас где-то водятся такие усердные и услужливые мастеровые. Но она точно угадала мои мысли:

— Не сомневайтесь. Миша наш — золотой человек. Все сделает. А Милочка, бедненькая, мне как родная, разве я могу не помочь.

Я немного помялся, посовестился, чувствуя неловкость, что перекладываю на пожилую женщину чужие заботы. Но по крайней мере один докучливый вопрос разрешился для меня самым удобным способом. Я извлек из портмоне две последние купюры по пятьсот рублей и всучил их Майе Гаевне, утихомирив стыдливые возражения короткой ремаркой: «Передадите это неведомому мне золотому Мише — надеюсь, хватит». Потом, рассыпаясь в искренних словах благодарности, проводил ее до порога, распахнул дверь, освещая площадку, пока она не отомкнула собственный замок и не включила свет в коридоре, и попрощался, пообещав забросить ключи перед уходом.

На полке отыскалась баночка молотого кофе. Я поставил чайник, расположился за столиком и принялся пошевеливать мозгами над простой, казалось бы, задачкой: звонить в милицию или не стоит? Позвонить, пожалуй, следовало. Но зачем? Чтобы рассказать, как на меня напали? Чтобы заявить про странный взлом без грабежа? А затем изнывать в ожидании, когда подъедут стражи порядка и ввергнут в еще больший беспорядок мою взбаламученную голову? Я представил, как буду напрягаться, отвечая на вопросы, на которые ответов не знаю и сам, или уворачиваясь от тех, на которые не намерен отвечать вовсе. Я решил, что к черту все — никуда не стану звонить.

Через пять минут я набрал номер районного отделения и кратко обрисовал происшествие дежурному.

— Вы там прописаны? — последовал вопрос.

— Нет, заехал по случаю. По просьбе хозяйки, которая сейчас в больнице, завез кое-какие вещи.

— Значит, вы там не прописаны?

— Я же сказал: нет, — процедил я. — Черт возьми, какая разница, прописан я здесь или нет. Это — квартира Аркиных. Записывайте адрес…

— Дверь взломана?

— Нет.

— Что-нибудь украли?

— Не знаю. Как будто бы нет.

— Так что же вы хотите?

— Послушайте, я хочу только одно: зарегистрируйте мой звонок и сообщите, пожалуйста, о нем капитану Трошеву и лейтенанту… — я запнулся, припоминая, — лейтенанту Крымову. Моя фамилия Рогов. Григорий Сергеевич. Они оба в курсе.

— В курсе чего?

— О черт! — вскипел я. — Просто запишите и передайте.

— Не горячитесь. Уже записано. Ждите. К вам приедут.

— Не надо, — сказал я. — Я не собираюсь никого ждать. Прямо сейчас уже уезжаю. Если понадоблюсь, они знают, где меня искать.

— Так не положено, — повысил голос дежурный.

Но я уже раздраженно бросил трубку. Мне совершенно расхотелось кофе. Я погасил газ. Закрыл глаза и сделал несколько дыхательных упражнений. Потом поднялся с места, потрогал шишку над ухом и понес ключи Майе Гаевне.

10

Следующие два дня прошли без всяких происшествий. Мои оппоненты, кто бы они ни были, словно взяли тайм-аут и предоставили оглушенной — в прямом и переносном смысле — голове кратковременную передышку. Но роздыха не получилось. С утра в субботу позвонила мама и основательно выбила меня из колеи.

— Знаешь, сынок, — с места в карьер заговорила она, — мне приснился ужасный сон. Никак не могу успокоиться. Как будто ты решил научить меня плавать. Это в моем-то возрасте. И представляешь как? Столкнул в пруд и кричишь: «Плыви, мама, плыви». Проснулась вся мокрая, ну… вся в холодном поту, до сих пор трясет.

— Мама, родная. Это ведь сон, и притом глупый. Успокойся.

Я подтрунил над ней, обещал, что не буду учить ее плавать, и, посмеиваясь, положил трубку. Но чуть позже, внезапно похолодев, едва не опрокинул на себя чашку с кофе. Я точно вдруг прозрел, что, разворошив осиное гнездо, подвергнул риску не только себя. Опасность может грозить и близким мне людям. Не спровоцировал ли я сам нападение на Милу? И даже, возможно, направил? Чушь, они что-то искали. Но почему у нее? Я вспомнил серый «Фольксваген», преследовавший меня до аркинского дома. Что может взбрести на ум этим отморозкам? На какие еще превентивные меры они осмелятся для острастки? Чем бы я ни занимался после, мыл ли машину, ездил ли по магазинам, или просто смотрел телевизор — тревога не покидала меня. Память услужливо подбрасывала пищу воображению, рисуя картины по меньшей мере десятка известных мне трагических случаев.

Мало способствовало успокоению и вечернее посещение больницы. Миле стало несколько получше, но лицезреть ее все равно было тяжким испытанием. Она казалась какой-то заторможенной. Наверняка не только от физических страданий. Видимо, за прошедшие сутки о многом печальном успела передумать и совершенно душевно изнурилась. Мой рассказ о поездке в Томилино на секунду оживил пожелтевшее лицо, что-то похожее на благодарную улыбку скользнуло по отечным губам. Потом она сделалась апатичной и вместе с тем внутренне настороженной.

Мимоходом упомянутая мной затея со сменой замков ее никак не затронула, она даже не спросила, зачем это нужно. О следователе, который наведался к ней в полдень, отвечала вообще односложно и трудно — точно через страшные душевные муки. Я не мог не поинтересоваться, как он среагировал на пленку; она лишь пробормотала: «Никак особенно», — и опустила веки. Я сказал, что в понедельник с утра наши редакционные фотографы проявят и отпечатают снимки, хотя сильно сомневаюсь в их полезности для розыска. Мне помнилось, будто из-за ресниц сверкнуло странной настороженностью. Неужели она втайне винит меня в обрушившейся на нее беде? Скорее всего, это я сам себя винил, и моя собственная аура наполнила воздух палаты вяжущим беспокойством. Стало совсем невмочь, и я обрадовался, когда неожиданно объявилась кузина Галя и дала мне возможность благопристойно улизнуть.

В воскресенье мне удалось немного стреножить воображение. Наверное, повлияли и внешние перемены. Где-то там, в небесной канцелярии, похоже, наконец-то спохватились, что еще не осень, и впервые за десять последних дней распогодилось. Черные ошметки беспорядочно метались по небу, стремясь накрыть вырвавшееся из заточения светило, но оно, лениво поигрывая лучами, небрежно стряхивало их и все больше входило в силу. Я несколько отошел. Страхи представлялись уже изрядно преувеличенными, чтобы не сказать надуманными.

И все же… И все же: Борис испарился бесследно, Мила страдала в больнице, а у меня побаливала ушибленная голова, напоминая, что почивать на лежанке преждевременно. Я слишком далеко зашел и крепко себя повязал необходимостью действовать, и действовать на опережение. Однако на сегодня все путеводные ниточки сбились в плотный, спутанный клубок, надо было отколупнуть хоть какой-то конец, чтобы двигаться дальше. Единственной зацепкой оставалась, пожалуй, напуганная вдовушка. Будет ли толк от встречи с ней — на воде вилами писано, но интуиция обнадеживала, что куда-нибудь ближе к свету она все-таки может меня вывести. Вот только Дарья Мартыновна так и не удосужилась до сих пор выйти на связь: передумала? Или кто-то чинит неодолимые препятствия? Или, не дай бог, тоже канула в неизвестность? А перспектива самому ее разыскать, не имея путной наводки, была столь же радужной, как надежда выловить из пруда затерявшийся на его илистом дне золотой ключик.

Для проформы я обзвонил кое-кого из знакомых репортеров, кто хоть скупо, но как-то откликнулся на смерть и похороны Вайсмана; тема, однако же, никого почему-то всерьез не интересовала. Быть может, потому, что покойный — странно, но факт — почти не совался в политические игры. И разумеется, ни про какую-то там вдову никто и слыхом не слыхивал. Потом я долго торкался к Саше, но неутомимый автоответчик бодро предлагал зафиксировать сообщение после третьего сигнала. Оставалось сидеть и думать. Или лежать, уставясь в потолок, — и тоже думать.

Потом неожиданно позвонил один знакомый киношник и предложил выбраться на просмотр знаменитого бакуровского фильма «Морок». Давным-давно я как будто оказал ему некую услугу — когда и какую, я успел напрочь позабыть, но памятливый малый время от времени порывался меня облагодетельствовать. Я хотел было отказаться, затем рассудил, что, пожалуй, не помешало бы отвлечься от детективных дум и хоть на короткий срок припасть к нормальной жизни. Как Антей к земле, — усмехнулся я. И согласился. Мы условились, что билеты будут оставлены на служебном входе. Я поблагодарил, попрощался и стал выстукивать номер Натальи.

К моему огорчению, ее пришлось долго уламывать. Сначала она ссылалась на некие иные планы, затем призналась, что не расположена сегодня красоваться на людях.

— Ерунда, — упорствовал я. — Развеешься. И мне поможешь развеяться. Или тебе уже наскучило мое общество?

Наконец она с неохотой сдалась. Мне показалось, что нежелание не было наигранным, и я несколько расстроился. «Какого хрена, — отрезвляюще бормотал я себе под нос. — Почему она, собственно, должна рваться на встречу с тобой, ты, Казанова? Что ты о себе возомнил».

К Дому кино мы прикатили где-то без двадцати пять. В фойе было шумно и сутолочно. Мы немного пофланировали в толчее и пристали к окну, искрящемуся в косых лучах заката. Наталья действительно пребывала не в лучшем расположении духа, и мне никак не удавалось ее расшевелить. Удивительно, но сегодня ее заметно обременяло украдчивое, а подчас и дерзко откровенное разглядывание — она раздраженно подергивалась и мрачнела все больше. Потом вдруг я ощутил на себе чей-то прилипчивый взгляд и ухмыльнулся: похоже, и мне перепала толика внимания, возбужденного обворожительной спутницей. Я повел головой и прямо у входа в зал увидел Веру — рослую, дородную, пышногрудую.

Я оценил происшедшую в ней перемену. Строгий, со вкусом наложенный макияж скрадывал некоторую простоватость лица; черный костюм безупречного покроя соблазнительно облегал пышное тело, ярко подчеркивая, насколько в нем все гармонично уложено; обрубленная чуть выше колен юбка звала полюбоваться высокими ногами — полноватыми, но очень красивых, почти классических очертаний. Она проследила за мной и, очевидно, осталась довольна произведенным впечатлением. Я улыбнулся и, приветствуя, наклонил голову. Она залучилась и тоже покивала в ответ. Затем демонстративно переключила глаза на Наталью, резво вернула их обратно и жуликовато прищурилась. Полные губы сложились трубочкой и забавно выпятились, точно изготовясь к озорному посвисту. Но тут ее окликнули две молодящиеся кокетки и куда-то уволокли. Я огляделся — корявая фигура Курлясова как будто нигде не просвечивалась.

Наша пантомима продолжалась не больше пяти секунд, однако от Натальи конечно же не укрылась. Между бровями собралась сердитая складка, уголки губ кисло опустились книзу. Ну и ну! — хмыкнулось во мне. Я не обольщался, что бы ни вызвало ее досаду, к ревности это имело такое же отношение, как одеяло муллы Насреддина к уличной драке. Скорее всего, ее чисто по-женски уязвил непочтительный жест Веры. Но говорить было не о чем, предмет представлялся слишком ничтожным, чтобы как-то на нем зацикливаться. Я решил попросту не заметить выразительной гримаски. Тем более что гомонящий люд стал уже сливаться в неорганизованную толпу и потек в зал.

Фильм не оправдал моих ожиданий — во всяком случае, возвращению к нормальной жизни он никак уж не мог поспешествовать. Наверное, лента была хороша, возможно даже гениальна, и просто пришлась не под настроение. Нехитрый сюжет разворачивался медленно и вязко. Он, страдающий сексуальной немощью, тужился угадать в ней некое особое избранничество, она, простодушная дурочка, невесть чем маялась и многозначительно хлопала глазами, а разноликая массовка кружила вокруг и вкручивала их в гнилостный омут общественного бытия. Где-то за кулисами пустых диалогов и жестов должно было, видимо, закипать подлинное действо и буйство собственных мыслей и чувств зрителей. Я смотрел, слушал и честно пытался проникнуться. Но вскоре это мне прискучило, и я ушел вовнутрь себя, где мороки и так накопилось хоть отбавляй.

Наверное, мне следовало прислушаться к нашему обоюдному самочувствию и проводить Наталью домой сразу же после просмотра. Но на Садовом я повернул налево и, хотя по пути она робко пыталась опротестовать мое самочинное решение, все-таки привез ее к себе.

Идея оказалась далеко не удачной. Между нами словно пролегла невидимая расщелинка, из которой сильно тянуло холодом. Я не мог взять в толк почему. Она ли заражала меня непонятной нервозностью или я ее? От ужина Наталья отказалась. Я приготовил пару бутербродов, заварил чай. Мы сидели, курили и обменивались скупыми репликами точно в вокзальном буфете. Потом будто черт меня дернул — я заговорил о Милином несчастье и о последовавшем в тот же вечер нападении на меня самого. Прозвучало это как-то сиротливо. И она отреагировала подобающим образом: охнула и искренне пожалела меня и Милу. Я раздраженно выругался про себя и все еще мысленно каялся, что затронул эту неуместную тему, когда она неожиданно проговорила:

— Не понимаю, зачем тебе встревать в это дело? Милиция скорее разыщет, разве у них возможностей не больше?

— Как это не понимаешь? Мне что, сидеть сложа руки и ждать у моря погоды?

— Но ведь ты не сыщик, — справедливо заметила она и вздохнула. — У тебя ничего не получается. Больно смотреть, как ты бьешься головой об стену и набиваешь шишки.

— Ничего, шишки добавляют мудрости. — Я усмехнулся. — Зато теперь уж точно знаю, откуда все исходит.

Она вскинула голову, пытливо посмотрела на меня и, помедлив, растерянно спросила:

— Знаешь?.. Так скажи им — в милиции, я имею в виду.

Я смешался и пожал плечами.

— Может быть, у тебя… — она запнулась, но договорила: — Есть еще какой-то интерес в этом деле?

— Интерес? Какой тут может быть интерес?

— Не знаю. Мне показалось, что ты что-то ищешь.

— Черт побери, конечно, ищу, — возгласил я. — Я ищу друга.

— Да, разумеется. — В том, как она это произнесла, мне почудилось странное сомнение.

— Послушай, — набычился я, — кажется, теперь уж я ничего не понимаю.

— Да ладно, — попыталась она уклониться, — оставим это.

— Нет уж, — я невольно повысил голос, — проясни, пожалуйста. Что подразумевается под моим особым интересом?

Длинные ресницы взметнулись вверх и почти зацепились за брови. Похоже, мой тон ей не понравился. Она с нескрываемым раздражением посмотрела на меня и нехотя промолвила:

— Наверное, я не так поняла. Разве ты не просил ее, жену своего друга, что-то схоронить от милиции? Кажется, пленку или что-то вроде. Я не прислушивалась, но…

Мне стало не по себе. Из тихого омута роем повыскакивали чертики и заметались в клетках серого вещества. Я судорожно выдернул сигарету из пачки, прикурил с пятой попытки, жадно затянулся и поперхнулся. Я понимал, что сейчас сморожу глупость, но чертик уже сидел на кончике языка, и я не удержал его:

— Твой звонок… в тот вечер? Он был… он был так уж необходим?

Она ошарашенно уставилась на меня.

— Какой звонок? О чем ты?

— Ты никому ничего не говорила?

— Кому? О чем? — воскликнула она, похоже, никак не врубаясь. — Боже мой, что с тобой происходит! — Потом она вдруг вскинулась, будто налетела на стену, глаза ее сузились, и в голосе проступило едва сдерживаемое негодование: — Постой… Кажется, меня в чем-то подозревают?

Господи, что я горожу, подумал я, внезапно трезвея. Треклятая пленка! Дурацкий разговор, зачем я его завел и с чего сам так завелся? Я ведь уже прошел через это, все продумал и передумал. При всех раскладах она была столь же далека от банковских козней, как я от папы римского. Я протянул руку, накрыл ладонью ее тонкую красивую кисть и, помотав головой, точно отгоняя наваждение, сокрушенно признал:

— Ты тысячу раз права, прости. Со мной и вправду бог весть что происходит. Я не хотел тебя обидеть.

Она высвободилась, мягко, но решительно. В глазах застыла арктическая стужа.

— Я сама виновата, — глухо, будто себе самой, проговорила она. — Зря я влезла. Какое мне дело до всего этого.

Действительно, какое ей дело до этой чертовой пленки. И до Милы, и до Бориса, да и в немалой степени, наверное, и до меня. Я враз осознал, как запросто могу ее потерять… Или нельзя потерять то, чего не имеешь?

Потом мы тягостно и натуженно заминали идиотскую размолвку. Я предпринял попытку растопить образовавшийся лед веками испытанным способом, склонив ее к любовным утехам, но она выскользнула из зазывных объятий и, точно спохватившись, заторопилась:

— Нет-нет, извини. Отвези меня, если не трудно. В двенадцать я жду международного звонка.

— Ничего ты не ждешь, — сказал я. — Но пусть будет по-твоему.

Наконец наступил понедельник. Остались позади пустые и бестолковые выходные. Любопытно, что даже в отпуске я обзывал их выходными. Утро выдалось ясное. Солнце мягко вползало в окно, обещая хороший день. Я позвонил Саше и опять нарвался на автоответчик — механический секретарь равнодушно проглотил мою жалостную мольбу. Мне действительно позарез нужна была хоть какая-то ниточка, ведущая к Дарье Мартыновне. Я решил, что позднее пробьюсь в агентство и выясню, куда задевалась эта Ариадна мужского пола, наскоро позавтракал и погнал в редакцию.

На перекрестке у светофора рядом остановилась элегантная «Тойота». Дамочка за рулем чем-то смахивала на Наталью, или, может быть, просто холодный просверк из-под длинных ресниц всколыхнул память о вчерашней встрече. И я забарахтался в невеселых мыслях. Позвонит она или не позвонит? Разлад возник на пустом месте и, по идее, не стоил выеденного яйца, но пойди угадай, с какой ноги она встанет и что ей втемяшится в голову. Некоторое время я размышлял о непредсказуемых движениях женской души. Потом сказал себе: ладно, посмотрим, и через эту универсальную обнадеживающе-утешительную лазейку выдрался из меланхолического состояния, сосредоточив внимание на дороге.

Перво-наперво следовало разобраться со злополучной пленкой. Едва переступив порог редакции, я понесся в фотолабораторию. На месте оказался лишь один из наших умельцев, губастый, с утра уже взъерошенный Василий. Я передал ему кассету, попросил отпечатать по снимку с каждого кадра и, по возможности, срочно.

— Ясное дело, срочно, — добродушно проворчал он, — раз уж вам даже в отпуске неймется. Через часок устроит?

Потом я заскочил в приемную. Шеф отсутствовал — раньше трех его сегодня не ждали, но он оставил для меня помеченные красным начальственным карандашом акты Счетной палаты. Я забрал их с гранками своей статьи и заперся в своей каморке. Покорпеть пришлось немного: потребовалось убрать пару-другую абзацев, кое-что вписать и где-то уточнить цифирь. Я управился за час, забросил материалы Леночке и поспешил к Васе. Снимки были готовы.

— Всего-то семь кадров использовано, — пояснил паренек, протягивая мне куцую пачечку фотографий, и осклабился: — Вы что, работаете над очерком о супружеском счастье?

— Ага, — хмыкнул я, — именно о нем.

Уже по пути я удостоверился, что фотки действительно никакой деловой ценности не представляли. На каждой в разных позах запечатлелись члены дружного семейства — Олечка на суку разлапистой яблони, Мила, снова Олечка с Милой на фоне пруда, они же плюс обнимающий их Борис — эту, очевидно, щелкнул кто-то из соседей. У себя в комнате, разложив снимки на столе, я минут пять тупо разглядывал радостные физиономии. Странно устроен человек: я почти на все сто был уверен, что мне здесь ничего не светит, но понадобилось усилие, чтобы скинуть с себя невольное разочарование, — слишком много намоталось на эту чертову пленку нешуточных страстей-мордастей. Я вбросил фотографии в ящик стола, попридержав одну, с Борисом в центре любительской композиции. Некоторое время просидел в оцепенении, всматриваясь в улыбающееся лицо, точно искал подсказки, затем грустно вздохнул и сунул снимок в карман.

Было начало первого. Я пожалел, что условился с Натальей на два часа. Целую вечность предстояло глупо проваландаться, а если она еще и не позвонит… Черт, у меня слишком много проблем, чтобы тратить время и нервы на лирические отступления!

Я набрал номер сыскного агентства. Женский голос попросил подождать: «Сейчас выясню, возвратился ли он». Ждать пришлось долго. Я уже обсосал это «возвратился», которое могло означать только одно, что моя Ариадна куда-то уехала, и успел отчаяться, когда жизнерадостный баритон разогнал угнездившееся в душе уныние:

— Бекешев у телефона.

— Ты не ведаешь, Бекешев, как я рад, что ты наконец-то у телефона.

— Угу, — хохотнул он, — не ведаю. Извини. На меня тут навалилось одно мутотное дело, прямо волчком завертелся. Три дня проторчал в Туле. Только что прискакал в контору, даже домой не завернул.

— Вот оно что, — расстроенно протянул я.

— Надеюсь, ты не рассчитывал, что я поворожу и вмиг вытащу кролика из шляпы.

— Нет, не рассчитывал. Шляпы, я знаю, ты не носишь.

— Не ношу. — Он рассмеялся. — Но не переживай. Я попросил кое-кого из парней, которые нынче посвободнее, оказать мне услугу, так сказать, взаймы. Может быть, даже что-то уже и есть на крючке. Звякну, как переговорю.

— Ну что ж, — смирился я. — Подожду. А пока попробую что-то предпринять со своей стороны. Что, если связаться с немецким консульством? Вдруг мадам как-то у них обозначилась.

— Необязательно. Но чем черт не шутит, попытайся. А вообще-то как у тебя? Неприятностей больше не было?

— И еще какие, — возразил я. — Но долго рассказывать.

— Что случилось? — вздыбился он. — Пугаешь, братец. Совсем нельзя оставлять тебя без присмотра. Ладно, а сейчас извини, труба, то бишь босс, зовет. Давай заеду к тебе вечером, все подробно обсудим. Идет? Ох, как не нравится мне это.

— Мне тоже, — признался я.

…Я посидел, помозговал насчет консульства. Идея, конечно, была беспомощной и хлопотной, но позволяла вроде бы действовать или хотя бы ощущать себя в действии. Я позвонил Леночке, попросил покопаться в справочниках и продиктовать мне все наличествующие в этой конторе телефоны.

— Не посольства — именно консульства.

Записал три номера, выбрал наугад один из них и стал прикидывать в уме канву предстоящего разговора. И в этот момент раздался громкий стук в дверь. Я откликнулся нерадушным приглашением входить, повернул голову и опешил: в комнату шагнул господин Куликов собственной персоной.

Пожалуй, явление президента всея Руси поразило бы меня гораздо меньше. На пару секунд я просто онемел и недвижно таращился на авантажную фигуру в двубортном мышиного цвета костюме. Потом перевел взгляд на двух мордоворотов, колышущихся позади в проеме, и настороженно сощурился. Куликов углядел, буркнул им командно: «Ждите там», — и перед носом закрыл дверь. Я наконец переварил изумление и привстал с кресла. При сложившихся отношениях рукопожатие представлялось совершенно неуместным, я ограничился коротким кивком и жестом предложил присаживаться. Он сел и засопел, чего-то выжидая. Глаза хмуро уперлись в меня. Куда-то из них подевался голубоватый оттенок: они точно подернулись тусклой пеленой и выглядели какими-то запотело-стальными.

— Чему обязан? — подчеркнуто сухо спросил я.

— Вот, — мрачно выжал из себя он, приподнялся и, положив на стол черный «дипломат», толчком пододвинул его ко мне. — Это ваше, как договаривались. А теперь отдайте, что должны.

Я непроизвольно потрогал гладкую кожу кейса и растерянно спросил:

— Что это?

— А то вы не знаете, — мрачно процедил он. — Давайте не будем тянуть волынку. Выкладывайте, что следует, и покончим на этом.

— Послушайте, — вознегодовал я. — Похоже, вы рехнулись. Что покончим? И что в этом загадочном сундуке?

— Семьдесят пять тысяч. Можете пересчитать.

Я вылупил зенки.

— Чего?

— Долларов, конечно, — уточнил он угрюмо и повторил: — Не будем тянуть…

Омерзительная догадка внезапно выбила из меня испарину. Горловина водолазки стала тесной и жесткой, как хомут. Я оттолкнул «дипломат» и резко поднялся.

— Так… Значит, здесь деньги? — Он кисло посмотрел на меня, передернулся и ничего не ответил. — Ладно, — молвил я, — не будем тянуть. Только вот немножко придется подождать. — И направился к двери.

— Куда вы? — забеспокоился он.

Я знал куда: нужно было немедленно подловить кого-нибудь из коллег, желательно двух, и уже на людях основательно разобраться с этим хитроумным посланцем «Универса». Сейчас мы тебе устроим спектакль, — зло усмехнулся я про себя. — Сейчас ты у меня попляшешь. — Но вслух бросил утешительное:

— Минуты две-три, не более. Не волнуйтесь.

…Но едва я шагнул за порог, как меня самого подловили. Четверо незнакомых мужиков неожиданно стеной встали на пути, и один из них — среднего роста, приблизительно моих лет, с тонкими, будто ощипанными бровями и спадающим на лоб рыжим чубчиком — с ходу спросил:

— Рогов?

— Да, — подтвердил я рассеянно. — Если вы ко мне, то я сейчас занят.

— Знаем, — усмехнулся он. — И хотели бы поучаствовать. Надеюсь, вы не станете возражать?

— Что это значит? — вскинулся я. — Кто вы такие?

Чубчик раскрыл какую-то корочку и поднес чуть ли не к самым моим глазам.

— Милиция… Капитан Галкин. — И учтиво предложил: — Вернитесь, пожалуйста, в комнату.

Я огляделся. У лифта и в другой стороне — на проходе к лестнице — торчали еще двое, но уже в милицейском облачении. Я пожал плечами и подчинился. Четверка последовала за мной — трое прислонились к дверным косякам, капитан устремился к столу. Куликов встретил наше пришествие разинутым ртом и выпученными глазами. Хорошо играешь, гаденыш, угрюмо подумал я и поворотился к капитану.

— И что дальше? — полюбопытствовал я, стараясь придать голосу ровное звучание.

— А вот сейчас и поглядим, — усмехнулся он и пятерней пригладил челку. — Будьте любезны, откройте, пожалуйста, этот вот чемоданчик.

— Я никакого отношения к этому чемоданчику не имею.

— Да-а? — протянул он с неприкрытой издевкой. — Черт, вы же журналист. Могли бы придумать что-нибудь пооригинальней.

Он наклонился над кейсом, отщелкнул замочки, откинул крышку и присвистнул. Потом, точно лаская, провел пальцами по аккуратно упакованным, спрессованным стопкам зеленых купюр и спросил:

— Сколько здесь?

Я не отреагировал. Зато голос прорезался у господина Куликова. Сначала он что-то неразборчиво прошипел, затем прочистил горло и заговорил уже более внятно:

— Семьдесят пять тысяч. Но, послушайте, что тут происходит? Это мои — нет, вернее деньги нашего «Универс-банка». Мы получили час назад в… в общем, не важно, где положено. Банк даст все необходимые и исчерпывающие разъяснения.

— Почему они здесь?

— А почему я должен вам что-то объяснять? — вопросом на вопрос ответил Куликов. Похоже, он обрел былое самообладание. — Я завернул сюда по пути в банк, чтобы исполнить поручение руководства и передать господину Рогову кое-какую информацию. И я не обязан ни перед кем отчитываться, кроме своего начальства. Обращайтесь к нему, если дотянетесь. У вас что, есть соответствующие полномочия?

— Законник, да? — разозлился капитан. — Вы все можете, да? Всех можете к ногтю прижать, да?

Я слушал эту идиотскую перепалку, туго понимая логику происходящего. Получалось, что для Куликова разыгрывающийся фарс — такой же «приятный» сюрприз, как и для меня. Я решил вмешаться и тоже поинтересовался:

— В самом деле, кто вас уполномочил врываться в редакцию и учинять обыск?

— Мы получили сигнал, — окрысился капитан. — О шантаже и вымогательстве. И обыска никто не проводил: вот они — семьдесят с лишним штук зеленых! А полномочия, господа-товарищи, мы вам предъявим. Сейчас заберем в отдел и предъявим сколько хочешь полномочий — и даже с гаком.

— Остановитесь, капитан, — попытался я его образумить. — У вас ничего нет: ни заявителя, ни меченых банкнот, ни очевидцев — только какой-то мифический сигнал. Вы совершаете большую ошибку. Потом не оберетесь нешуточных неприятностей.

Чубчик поиграл желваками, и, ерничая, прогундосил:

— Неприятности? Напугали, как черта преисподней. Я эти неприятности половником хлебаю. И ничего, не поперхнулся ни разу. Все, хватит. Давайте, парни, ведите их в машину.

— Одну минутку, — заупрямился Куликов. — В присутствии прессы, — он кивнул в мою сторону, — решительно заявляю: я не сделаю ни шагу, пока не получу документ, в котором будет зафиксировано, что вы задержали деньги «Универс-банка» в общей сумме семьдесят пять тысяч долларов. И этот документ должен быть заверен сторонними свидетелями.

— Ага, — издевательски усмехнулся капитан, — опасаетесь? Не доверяете, значит? — Но, очевидно чувствуя слабость позиции, усмирил себя и обратился к молчаливой тройке у двери: — Давай, Костя, сделай. И по-быстрому.

Тот, кого назвали Костей, кивнул и выскользнул в коридор. Отсутствовал он недолго, минут пять: наверное, просто сунулся в апартаменты АХО напротив и приволок испуганную уборщицу тетю Клаву и востроглазого Виктора, радетеля о нашем редакционном хозяйстве. Бедняги растерянно хлопали глазами, обозревая странное сборище. Капитан торопился. Он нетерпеливым жестом руки выдернул вездесущего Костю, погнал к столу, где тот удобно расположился и замер в боевой готовности.

— Копирка есть? — буркнул капитан. — Так… Значит, пиши: «По достоверному сигналу, группа…»

Вся эта смехотворная канитель тянулась минут десять. Наконец потрясенные свидетели поставили свои автографы. Куликов сложил экземпляр фигового листка и запихал в портмоне.

— Удовлетворены? — осклабился капитан. — Тогда все вперед. Мы и так задержались. Двигайте, двигайте.

— Виктор, — остановил я ахошника. — Разыщите шефа, пожалуйста, и обо всем его проинформируйте. И поскорее.

— Довольно! — рявкнул капитан. — Пошли, пошли. — И несильно толкнул меня в спину.

Куликова, как удалось углядеть, повели к его собственному «Опелю», стоящему чуть поодаль и в ярких солнечных лучах роскошно переливающемуся перламутром. Меня же удостоили особой чести — запихнули в задрипанную милицейскую «Волгу». Машина всю дорогу старчески поскрипывала суставами, но неслась с ветерком, требовательно подмигивая проблесковым маячком, и уже минут через двадцать выбросила задержанного с группой захвата у железных ворот двухэтажного особнячка.

Мы проследовали мимо будки с постовым, вступили в небольшой дворик. Направились ко второму подъезду. У стойки дежурного капитан чуть задержался и о чем-то с ним переговорил. Потом мы поднялись по лестнице. Продефилировали по коридору и остановились у крашенной под орех деревянной двери. Капитан приоткрыл ее и, всунув голову, немногословно доложил:

— Есть. Доставили.

— Что-то долго, — раздался в ответ зычный голос. — Давай запускай.

Капитан велел двум сопровождающим далеко не удаляться и запустил меня в кабинет. Это была довольно вместительная комната. Прямо по центру Т-образно располагался большой письменный стол с узкой приставкой. Я увидел объемистого мужчину в полковничьей форме, несколько обрюзгшего, с изрядно прореженной серебристой шевелюрой. Неровный багрянец треугольником очерчивал широкий морщинистый лоб, над продолговатыми жесткими глазами и мясистым носом — либо гипертония, либо он успел уже основательно приложиться, но, разумеется, не к содержимому стоящего сбоку графина. Он молча рассматривал меня минуту, как сова — дохлую мышь, будто примериваясь, съедобна ли эта падаль или нет. Затем махнул капитану:

— Садись.

Ко мне приглашение явно не относилось, но я тоже отодвинул стул и уселся напротив. Полковник заалел еще больше и, повернув голову к капитану, свирепо спросил:

— Значит, этот нахальный субчик и есть тот самый небезызвестный борзописец.

Вопрос был риторический, но капитан отозвался:

— Он самый.

Жесткий взгляд, несомненно, проделал бы в моей бедной голове зияющую дыру, надели его какой-нибудь злой волшебник физической силой. Я выдержал его и, едва сдерживаясь, проговорил:

— Хочу заявить решительный протест…

— Заявить? — оборвав меня, гаркнул полковник. — Здесь не заявляют. Это тебе не пресс-конференция. Здесь молчат в тряпочку и слушают. И отвечают на мои вопросы, ясно?

— Нет, не ясно. — Я помотал головой. — Вся эта комедия плохо поставлена. Надо было пригласить хорошего режиссера.

— Что? — прорычал он. — Комедия? Вымогать деньги у солидного, уважаемого банка — комедия? Решил поживиться, да? Урвать кусок пожирнее от вашего дерьмократического бифштекса? Чем ты их так прижучил, ты — паршивая акула пера?

— Я заявляю, — повторил я размеренно, — что не стану отвечать на ваши голословные наветы. Есть у вас заявление банка, покажите. Есть у вас сколько-нибудь убедительные доказательства, арестуйте меня. Но чтобы так, без всякого основания, без соблюдения положенных норм и процедур… В какое время вы живете, полковник? Неужели действительно думаете, что это может сойти с рук? Ведь объясняться придется не только с нашей газетой и не только с нашим цехом. Боюсь, у вас будут очень и очень большие неприятности.

Мою филиппику он выслушал молча, не прерывая. Но я наблюдал, как его будто раздувало на глазах. Когда я кончил, в комнате зависло зловещее безмолвие. Затем вдруг громыхнуло: он шваркнул с размаху открытой ладонью по столу — так, что подпрыгнул и жалобно тренькнул телефон.

— Пугаешь, писака? Зубы показываешь, чертов шантажист? — Он нагнулся вперед, тяжело навалился на край стола и обдал меня нескрываемой ненавистью. — Ох и вбил бы я тебе в горло твои острые зубки. — Потом откинулся на спинку, закрыл глаза, отдышался, как после километровой пробежки, и продолжил глухо, но уже без видимого надрыва: — У нас есть все основания обвинять тебя в грязном шантаже. И продержать здесь столько, сколько потребуется. Пока не запоешь соловьем. И пусть вся твоя гоп-компания волками воет. Мы люди привычные.

— Посмотрим, — сказал я и решительно добавил: — Но больше я не произнесу ни слова. Пока рядом не будет нашего редакционного юриста.

— Фу-ты, ну-ты, — скривился полковник, — теперь вот и о правах своих вспомнил. Как тебе это нравится? — Он повел рукой в сторону капитана. — Во они какие, эти журналюги. Как поливать дерьмом — ни в грош ничего не ставят. А за свои вшивые права вся братва глотку готова перегрызть. Ты еще не обделался в штаны, от страха?

— Он и мне грозил, — хохотнул Чубчик, — этими самыми большими неприятностями.

— Ладно, обрыдло все, — в сердцах махнул полковник. — Убери ты его отсюда. От греха подальше.

— Куда его?

— Сунь в «персоналку». Пусть посидит там пока — покумекает о своих правах. Завтра съезжу в прокуратуру, а там и определимся.

Меня водворили в убогий чуланчик в цокольном этаже, прямо под лестницей. Крохотная клетушка, вероятно, предназначалась некогда для хранения разных дворницких причиндалов. Сейчас ее гордо переименовали в «камеру временного содержания» и меблировали прикрепленным скобами к стене узким топчанчиком. Очевидно, меня решили уважить персональным номером-люкс. Воздух был сперт и затхл, как в заброшенном погребе. Окон не имелось, если не считать таковым форточную прорезь в дверях, забранную металлическими прутьями, и небольшой зарешеченный проем под потолком, который, наверное, относился к вентиляционным сооружениям, но явно не справлялся с предписанной ему функцией.

Я уселся на дощатом ложе и, следуя совету полковника, принялся кумекать. Все происходящее представлялось бредом сумасшедшего. Кому пришло в голову разыграть столь бездарный фарс? И какой цели намеревались добиться? Застращать? Меня не били, не надевали наручники, даже не обыскали и не отобрали личных вещей — похоже, исполнители не отважились заходить слишком далеко. Ну, попылил полковник: не упустил случая разрядиться без свидетелей, выплеснул закоренелую ненависть к докучливым борзописцам — и только. Однако же… Однако рискнули пойти на скандал. Или почему-то полагали, что смогут его избежать? Кто стоит за всем этим? Неужто все-таки банк? Я вспомнил, что так и не видел больше машины Куликова — за нами, по крайней мере, она не следовала. И в отдел его, судя по всему, не привозили. Но, с другой стороны, вел он себя действительно как человек ошеломленный и растерянный — может, его использовали втемную?

Я знал, что выберусь из этой нелепой передряги. Только вот когда? И не в том ли как раз и заключался замысел устроителей дурацкой акции, чтобы убрать до срока настырную помеху? Но до какого срока? Как долго могут меня здесь промурыжить? Ну три дня, отпущенные на задержание по подозрению. Да и эти три дня надо будет потом как-то вразумительно обосновать. Хотя, черт побери, в нашей невразумительной жизни можно обосновать абсолютно все, был бы «аргумент» позеленее и повесомей. Я вспомнил свою патетическую эскападу: «В какое время вы живете, полковник?» — и усмехнулся. Он прекрасно знал, в какое время мы живем. Время, в котором все переворотилось, перемешалось, перекорежилось и неизвестно, когда и как уложится, — и уложится ли вообще? Это безумное, безумное время, которое реанимировало страшную пословицу «От сумы да от тюрьмы не зарекайся» и сделало ее чуть ли не общественным девизом.

Я согнал себя с патетических высот и поглядел на часы — почти пять. Подумалось о Наталье: звонила она — не звонила, и что навоображала, не застав меня в редакции? И о Саше, который обещал зайти вечером. Потом переключился на шефа. Донесли ли уже до него о приключении с его сотрудником? Попытался представить, какие мысли разгулялись в его осторожных мозгах и что он предпримет, и насколько оперативно. Потом я неожиданно задремал — неожиданно, потому что никогда еще днем, даже при беспредельном утомлении, мне не удавалось заставить себя уснуть.

Сон прихватил меня в весьма неудобной позе, и когда я проснулся, все тело корячило. Подмятую под бок руку свело, свисающие с топчана под неимоверным углом ноги онемели, и сильно ломило неестественно скривленную поясницу. Но пробудился я не от этого. От дежурки несся довольно громкий гомон. Мне показалось, что кто-то назвал мое имя. Я навострил уши. На лестнице, ведущей в цоколь, послышался топот — и не одной пары ног. Похоже, ко мне направлялись гости.

Клацнул замок, дверь со скрежетом растворилась. Некто в мундире — в сумеречном освещении я толком не разглядел — подал какой-то неопределенный знак и тут же сдавлено пояснил:

— Пожалуйста, выходите.

Я в недоумении шагнул к выходу, переступил порог и попал в объятия Шахова.

— Евгений Евгеньевич?! — захлебнулся я радостным возгласом.

— Я, я, — прогудело в ответ, и крепкая рука похлопала по спине, призывая к спокойствию. — Как ты, в норме?

— Теперь — в абсолютной, — сказал я искренне и оглянулся на переминавшихся по бокам людей.

Один был в темном костюме, двое других — в милицейской форме. Некто в мундире оказался майором с широким приятным лицом и умными глазами. Человек в штатском прокашлялся и неожиданно всунул мне в ладонь вялые пальцы. Я машинально их пожал.

— Заместитель начальника ГУВД Рябушкин, — представился он. — Хочу выразить вам искреннее сожаление по поводу этого злосчастного недоразумения.

— Недоразумения?

— Будьте уверены, мы во всем разберемся. И… — Он повернул голову к понурившемуся майору. — И крупно разберемся. Вы, по-моему, что-то хотели сказать?

Майор выпрямился, посмотрел мне в глаза и, заминаясь, произнес:

— Отдел приносит вам глубокие извинения, господин Рогов. Простите нас.

— Передайте Жданову, — заключило начальство, — завтра ждем вас обоих с самыми подробными объяснениями, ясно?

Майор потупил очи и удрученно кивнул. Шахов обменялся с высоким чином заверениями во взаимном уважении, попросил передать благодарность еще кому-то за оперативное вмешательство в этот отвратительный инцидент и, придерживая за локоть, потащил меня прочь из этих гостеприимных чертогов.

Прямо во внутреннем дворике нас дожидалась персональная черная «Волга». Чуть поодаль спесиво поблескивал под фонарем шикарный «Мерс», позади него выжидающе замерли две «Тойоты» с погашенными проблесковыми маячками и головами в форменных фуражках за опущенными окнами — очевидно сопровождающие вызволившей меня важной особы. Я кивнул в их сторону и шутливо поинтересовался:

— Наверно, всю Москву на ноги поставили?

— Всю не всю, но кое-кого пришлось потеребить, — усмехнулся Шахов. — Где твоя тачка?

— У редакции. Если еще не угнали.

— Тогда садись. Поехали. Там пересядем к тебе, и я провожу тебя до дому. Полагаю, ты собираешься мне кое-что рассказать, так ведь?

Я промолчал. После зачуханного чулана свежий вечерний воздух приятно щекотал гортань и слегка кружилась голова. Шофер проявил себя асом — хитро и рискованно лавируя в плотном потоке машин, он так быстро домчал нас до места, что я даже не успел собраться с мыслями и продумать предстоящий разговор.

У редакции мы передислоцировались в «девятку». Шахов велел водителю следовать за нами, но на всякий случай я продиктовал адрес.

— Ну так. Не гони, — призвал он, едва я переключил на четвертую передачу. — И начинай трясти свое грязное белье.

— Белье действительно грязное, — подтвердил я. — Но не мое.

Врать Шахову было совестно. К тому же за те восемь лет, что мы проработали вместе, мне не раз доводилось испытать на себе его прямо-таки фантастическую проницательность. Внешне он смахивал на преждевременно поседевшего юнца: густые волосы всегда живописно разметаны, точно причесывались пятерней; тонкий нос, сломанный когда-то в детстве, слегка скашивался набок, наделяя широкое щекастое лицо уморительной задиристостью; в мягкий подбородок чуть вдавлена забавная ямочка. В общем, неказистый простоватый мужичок. Но глаза — большие, переливчато-карие, они у него умели порой пробрать такой всевидящей колючей насмешливостью, что в смущении тянуло украдкой прощупать, не расстегнулась ли часом ширинка.

Однако я беспокоился напрасно. Мое соучастие в сокрытии преступления не всплыло на свет. Я поведал, будто знал о внесемейной пассии друга, и лишь упорное старание банка спрятать ее насторожило меня. Выдав этот несколько отредактированный вариант, я с опаской покосился на него. Но линия Борис-Тамара, похоже, Шахова совершенно не затронула. Взыграло ретивое прирожденного газетчика, и его внимание сразу же понеслось по другой колее.

— Мне кажется, — загорелся он, — что ты действительно вышел на весьма и весьма интересное дело. Пахнет крупной аферой. Надо основательно порыть. И подключить Ника. Как полагаешь? Пусть парень покопается со своей стороны — во всех этих финансовых протоках и потоках. А ты… Ты займись-ка вплотную Вайсманом. Может быть, пустой номер, но чует мое сердце: что-то с его смертью неладно. Эту самую Дарью разыщи — и поскорее: здесь несомненно что-то светит.

— Хорошо бы, — буркнул я. — Только пока не представляю как.

— Попробую что-нибудь разведать по своим каналам.

Он помолчал минутку, задумавшись, и продолжил:

— Что это, однако же, вокруг тебя творится? Сегодняшний инцидент хотя бы. Дьявольщина какая-то. На действия профессионалов никак не похоже. В банке не дураки сидят. Надумай такое дело, провернули бы его ажурно! Денежки бы пометили, надежными свидетелями запаслись и загодя заручились содействием соответствующих органов. А так — бессмысленная, несуразная акция, не находишь?

— Я тоже думал, — согласился я. — И ни до чего не додумался.

— А Жданов?

— Кто?

— Этот стервец полковник. Какова его роль? Пойти на такую авантюру — с чего бы? Ведь знал наверняка — не мог не знать, на что себя обрекает. Не случайно сразу же уполз в подполье, так и не удалось до него добраться. Ну ничего, мы его сковырнем, эту мразь. Завтра же с утра направлю в МВД депутатский запрос. Такую бучу подниму — вздрогнут.

— А что с Куликовым, — спросил я. — Его тоже задержали?

— В том-то и дело, что нет. Насколько знаю, он сразу же благополучно отбыл в офис. При мне из прокуратуры связались с Тагизаде — это один из боссов «Универса», если знаешь — так тот слюной изошел, бурно негодовал, что добропорядочный сотрудник банка стал жертвой абсурдной провокации.

— Да-а, — пробормотал я, — совсем мозги кругом пошли. Ничего уже не понимаю.

— То-то и оно, — заключил Шахов. — Есть над чем голову поломать. Так давай — ломай, и поактивнее. Я бы тебе советовал завязать со своим отпуском. И Виктора Андреевича посвяти.

— О нет! — воскликнул я. — Шефа пока не надо, ладно? А то придется действовать под контролем, руки будут связаны.

— Хочешь сработать под живца? — сообразил он. — Нет, дорогой мой человек, так дело не пойдет. А если проглотят — и с концами, как тогда? Ладно, с шефом твоим я сам переговорю. Все будет тип-топ, не волнуйся. — И после короткой паузы неожиданно полюбопытствовал: — Ты его шефом кличешь?

— Мы его все так называем. За глаза, конечно.

— И я тоже был шефом?

— Нет, — помотал я головой, — вас мы величали «Главный». И сейчас величаем.

— Вот как, — хохотнул он. — Лестно, лестно…

Мы подъехали к дому около десяти часов. Он подождал, пока я загонял машину в гараж, потом я проводил его к подъехавшей «Волге» и предложил подняться на чашку чая.

— Будет-будет, — отмахнулся он, — давай без этого. Точно я не знаю, что больше всего тебе хочется сейчас остаться одному. Залезть под душ, а после дерябнуть бокал чего-нибудь покрепче. Угадал?

— Угадали. — Я усмехнулся.

— Что ж, от души желаю тебе сполна удовлетворить эти нехитрые запросы.

Пожелание Шахова реализовалось лишь отчасти. Душ я принял, нещадно обтесав себя мочалкой, словно сдирая вековую грязь. И бутылку «Гжелки» выставил на стол. И принялся готовить яичницу-болтунью, предвкушая позднюю холостяцкую трапезу. Но тут в дверь позвонили. Я вздрогнул от неожиданности, изумился и пошел отворять, гадая, кого принесло в столь неурочный час. И по тому, как обрадовался, узрев ухмыляющееся лицо Бекешева, понял, что и я обманывался, и Главный ошибался: втайне меня совсем не прельщало бдеть над бокалом в гордом одиночестве.

— Прости, что так поздно и без звонка, — сказал Саша. — Но ты прямо-таки неуловимый Янус.

— Янус был двуликий, — заметил я, осклабясь.

— Ага, но черт с ним. Я весь вечер тебе названивал. Никак, ты загулял, братец кролик?

— Точно, — хмыкнул я. — И еще как. На славу гульнул в вашей протухлой кутузке.

— Чего-чего?

Мы прошли на кухню. Я разбил над сковородой еще тройку яиц и наполнил рюмки водкой. Он никак не мог переварить мою каталажную эпопею. Потом, позабыв, что не пьет за рулем, залпом опрокинул в глотку горячительный напиток, громко крякнул и шумно выдохнул.

— Час от часу веселей. Расскажи кто другой, ни за что бы не поверил. Но смысл? Какой смысл во всей этой бессмыслице?

— На то она и бессмыслица.

— Нет, братец кролик. Должен быть какой-то смысл. — Он помотал головой. Подхватил вилкой шматок яичницы, задумчиво пожевал и спустя минуту вдруг огорошил меня: — Похоже, на вашем поле еще кто-то играет.

— Что ты городишь?

— Это не банк, — решительно отмел он. — Существует какая-то третья заинтересованная сторона. Не знаю, кто тебе набил шишку. Но в эту провокацию и ты и банк вляпались по чей-то сторонней милости.

— Господи, Саша! Не путай ты и без того сверх меры запутанное дело.

— Погоди, — одернул он меня, — не фордыбачь с лету. Пей, да дело разумей. Давай помозгуем.

Я выпил. Но сколько мы ни мозговали, мозаика не складывалась. От всех этих безответных «кто», «почему», «зачем» — и может быть, немножко от «Гжелки» — голова стала пухнуть и гудеть, как пустой котел. Наконец мозги буквально сбились набекрень и перестали что-то соображать вообще. Я беспомощно поднял руки и провозгласил:

— Все — сдаюсь. Довольно. Затеяли какую-то дурацкую игру. Третья сила, пятая колонна — чушь беспросветная!

— Возможно, и чушь. Только тебе определенно нужно посторожиться. Знаешь, какой любимый слоган у моего начальника? Ходи осматриваясь. Пока только шишки, а там… — Он оборвал себя. Чертыхнулся и неожиданно заключил: — Надо тебе обзавестись пистолетом.

— Окстись, Александр! До сих пор я только в кино видел, как им пользуются.

— Но ты же служил.

— Угу. В роте охраны. Через день — на ремень. С древним автоматическим карабином за плечом. И за все время три раза удалось пальнуть на стрельбищах. Экономили патроны.

— Дело нехитрое, в пять минут обучу.

— Перестань, — усмехнулся я. — Думаю, так далеко не зайдет. Буду ходить осматриваясь. — Потом хватил еще рюмашку, перевел дух и буркнул: — Хотя пока что даже не представляю, куда ходить.

Саша неожиданно встрепенулся, хлопнул себя пальцем по лбу и проговорил:

— Ох, черт! За всеми твоими занимательными побасенками совсем позабыл.

Он полез за пазуху, вытянул из кармана какой-то сложенный вчетверо листок, разгладил и положил передо мной. Я прочел вслух: Лидия Абрамовна Панкина, 1960 года рождения, адрес… телефон…

— Ох, черт! — глупым эхом повторил я за ним. — Неужели это?.. Что же ты молчал, чертяка!

— Не знаю, кем эта особа приходится твоей Дарье. Но она ухаживает за могилой ее деда — некоего Мартына Ригеля. Наверное, родственница. Может, какая-то вода на каком-то там киселе, но не обессудь. На безрыбье…

— Что ты, Сашок. Это не рак. Для меня это прямо-таки пряная сельдь. Отличная закусь под нашу водку. Выпьем. Выпьем на радостях. За тебя. И я побегу звонить.

— Куда, пьянь паровозная? — Саша хохотнул. — Посмотри на время. Кто звонит в такую поздноту?

Я задрал рукав. Но не успев разглядеть циферблат, навострил уши: в комнате что-то вдруг заурчало, затем еще и еще. Я прислушался, осклабился, тупо сказал:

— Вот — кто-то звонит в такую поздноту. Не все так хорошо воспитаны, как мы… как ты. — И поспешил в гостиную.

Помыслилось на миг, что звонит Наталья. Я содрал трубку, но услышал дребезжащий надрывный голос:

— Какого хера ты, сучара, натравил на меня ментов? Я тебе говорил, что ни хрена не знаю про эту шлюху. И не хочу знать. И плевать мне, где она и что с ней. Ты, падла, что, сам не дотрахался, да?

— Алло, — выдавил я, стараясь вернуть отвисшую челюсть на место. — Кто это?

— Я, мудак, я. Тот, кому ты задумал пришить какое-то гребаное дело. Какую мутню ты навесил ментам на уши, что они теперь с меня не слезают?..

Похмельная голова соображала туго, по потом разом хлестануло пониманием, кто именно на ночь глядя удостоил меня столь бурным излиянием безудержного почтения. Я ухмыльнулся и вклинился в извергающуюся магму:

— Дурак ты, Федя. Воспитанные люди не звонят в такую поздноту.

— Что?! — хрюкнула трубка и бешено завибрировала: — Ах ты, сука, ну погоди! Я тебя, козел вонючий, изловлю, не спрячешься. Я тебя в землю зарою, одни уши будут торчать. И никакие гребаные менты не помогут. Ты у меня узнаешь, кто я такой.

— Я знаю, — сказал я бесстрастно. — Ты потенциальный зэк. Тебе пора в тюрьму, на перевоспитание.

— Ах ты, сука! Ну погоди…

— Ты повторяешься, Федя. И надоел мне до чертиков. Так что пошел ты на…

Я бросил трубку и вернулся на кухню — к наполненным чаркам и вопрошающему взгляду Саши. Я объяснил, кто и что, и спросил:

— Скажи, детектив, как можно зарыть в землю, чтобы одни уши торчали?

— Юмор висельника, — отозвался он хмуро. — Не вижу повода для веселья.

— Как же не видишь? Вон твои бывшие коллеги вовсю развернули поиск. Уже на Ломова вышли. Не пойму только, что его на меня навело?

— Нет, — не слушая, пробормотал Саша, — как хочешь, а я тебе все-таки оставлю это…

Он опять полез за пазуху и извлек крохотный черный пистолет, этакий детский пугач, и кинул его на стол.

— Ты что?! — вздыбился я. — Убери-ка. Не надо…

— Хватит, — отсек он решительно. — Не волнуйся, это газовый. С ним и дитя справится. Пусть все-таки будет при тебе. Хоть что-то. Мне поспокойней.

Уговорить его переночевать у меня не удалось. Ему предстояла срочная встреча с самого раннего утра, и мои беспокойные предостережения о гаишниках он отмел с ехидным смешком: «Сам ты пьян. А я все-таки, как вы, сударь, изволили заметить, детектив — попробуй меня так просто подлови». Я запер за ним дверь и воротился на кухню. Полюбовался веселым натюрмортом: вороненая игрушка на белой столешнице — меж рюмками, грязными тарелками с вилками, переполненной пепельницей и полуопорожненной банкой соленых огурцов. Потом ухмыльнулся, взял ее в руки, повертел и так и сяк, поплелся в прихожую и засунул во внутренний карман куртки.

11

Воспитанные люди не звонят спозаранку, но… Меня угораздило проснуться чуть свет, за окном — предрассветная темень. В голове будто шуршали опилки, но в целом самочувствие было вполне сносным, если не считать легкой умственной заторможенности. Во всяком случае, я не сразу уразумел, что за зуд нетерпения вырвал меня из цепких объятий Морфея. Потом поднялся, смыл со скованного тела и духа остатки похмелья прохладным душем и парой чашек крепкого кофе и принялся бороться с въедчивым благонравием, внушая себе, что особые обстоятельства дозволяют иногда поступиться принципами. В конце концов, дело касается тревожной участи ее, Лидии Абрамовны, родственницы. Каким бы киселем ни мерить, но должен же как-то отозваться — пусть плохонький — ген, хотя бы на клеточном уровне.

Я дал ей поспать до семи, но выдержать больше оказалось свыше моих сил. Трубку долго не снимали. Совестясь, я уже собирался положить ее, когда длинные гудки оборвал заспанный мужской голос:

— Алле. Кто это?

— Простите, ради бога, — проговорил я торопливо, — мне бы Лидию Абрамовну.

Раздался надсадный кашель, затем мужик прохрипел — то ли мне, то ли куда-то в сторону:

— Господи! В такую рань…

— Ради бога, извините, — повторил я. — Но это очень важно. Я от Дарьи Мартыновны.

— Что? От кого?

Последовала десятисекундная заминка. Потом послышалась какая-то возня и неразборчивое бормотание. Похоже, кто-то его о чем-то спросил, и уже этому кому-то он пробурчал раздраженно:

— Говорят, от Даши… Да возьми ты эту чертову трубку. Или я дам отбой.

Наконец женский голос, точно сквозь сжатые губы, протяжно прошептал мне в ухо:

— Да-а-а.

— Еще раз приношу свои искренние извинения, — заговорил я, стараясь выказать интонацией деловитую озабоченность. — Но я не знаю вашего служебного распорядка и боялся не застать вас дома.

— Мы в отпуске, — простонала трубка. — И улетаем… сегодня в ночь.

— Ох, — выдохнул я, — тогда тем более…

— Что тем более? Кто вы? Вы сказали, что — от Даши? Почему она сама не позвонила?

Женщина вроде бы проснулась, речь ее сделалась более внятной и быстрой. Но одновременно мне почудилась в ней некоторая настороженность. Я счел необходимым, ничего не уточняя, сразу же прибегнуть к черной краске:

— Видите ли, Дарья Мартыновна попала в беду. И ей настоятельно требуется помощь.

— В беду?! — всполошилась женщина. — Что вы говорите? В какую беду?

— Это не телефонный разговор. Если позволите, я подъеду к вам и все объясню.

— Когда вы с ней виделись?

— На похоронах, — сказал я и тут же нагло солгал: — Она дала этот телефон и просила позвонить вам, если вдруг в течение двух-трех дней не объявится.

Похоже, я ее заинтриговал. Она молвила: «Одну секундочку», — и, очевидно прикрыв микрофон, обратилась к мужу. Минуту я вслушивался в невразумительный говор, потом она возвратилась ко мне и нерешительно заблеяла:

— Право, не знаю… Понимаете, мы отвезли детей к бабушке и намеревались до отъезда переделать кучу дел. Да и как мы сможем помочь? И чем? Ведь мы улетаем сегодня. Не представляю, право.

— Милая Лидия Абрамовна, — не отступал я, — мне надо лишь поговорить с вами. Это займет у вас самое большее полчаса. Раз уж я вас все равно разбудил, могу подъехать прямо сейчас. Только растолкуйте, как вас разыскать.

— Ну хорошо. — Она замялась, помешкала и сдалась: — Передаю трубку мужу, он вам объяснит дорогу.

Я прибыл на Преображенку с некоторым опозданием, но без труда нашел восьмиэтажную коробку с мраморной облицовкой понизу и взлетел на седьмую площадку. Видимо, я поднял в их душах изрядный переполох, потому что меня ждали, и ждали с нетерпением. Едва за мной сомкнулись створки лифта, издав глухой утробный всхлип, как отворилась дверь слева. На пороге появился низкорослый мужчина лет сорока — сорока пяти в сером спортивном костюме — полный, но не толстый, с легким брюшком, с коротко стриженными черными волосами, гладко зачесанными наперед. Он обмерил меня скользящим взглядом, кивнул, скупо бросив: «Входите», — отступил в глубь прихожей.

Позади него топталась грудастая кудлатая женщина, растревоженно щуря большие красивые семитские глаза. Она казалась на пару сантиметров выше мужа и чуть потоньше — эластичные брючки тренировочного костюма здорово распирали несколько широковатые и приспущенные бедра. Ее явно сжигало нетерпение, и как только мы прошли в гостиную и разместились за круглым столом — будто на неком миротворческом заседании, подумалось мне поневоле, — она требовательно вопросила:

— Ну так что с Дашей? Что с ней случилось? Только не говорите, что что-то страшное…

Я рассудил, что это не тот случай, когда надо ходить вокруг да около, и, не мудрствуя лукаво, поведал о встрече на облатовском погосте. Супруги как-то потерянно переглянулись. Затем она обхватила локти руками, помрачнела и, обращаясь к мужу, промолвила — то ли с укоризной, то ли с непонятным удовлетворением:

— Ну вот, я тебе говорила. Говорила же тебе, что тут что-то не так. А ты…

— Что я? — промямлил он. — Это еще надо подумать.

— Нет, вы посмотрите на него. Он еще собирается думать. Я была права — на все сто процентов. На Дашу никак непохоже.

— Простите, — вмешался я. — О чем вы говорили?

— Понимаете, — чуть помешкав, принялась сбивчиво объяснять Лидия Абрамовна, — мы с Дашей — кузины. По материнской линии… нет, по отцовской… Не знаю, как это. Ну ее отец и моя мать — родные брат и сестра. Мы с детства были очень дружны. И потом, когда она уехала, перезванивались постоянно. В общем, у нас с Дашей сложились самые добрые отношения. И вдруг… Я встретила ее в аэропорту, она меня обняла и расплакалась. Потом обещала вечером позвонить, чтобы мы обо всем договорились. Ну про похороны и все такое. Но ни вечером не позвонила, ни на следующий день. Как в воду канула. И о том, что похороны уже состоялись, мы узнали лишь по радио. Я, конечно, сильно расстроилась. А тут Сема, — она повела сморщенным носом в сторону смущенного супруга, — все капает и капает: мол, все они такие — для них мы слишком мелкие сошки, чтобы с нами знаться. И все такое. Я говорила тебе, что ты спешишь с выводами. Говорила?

— Ну говорила, — буркнул пришибленный муж. — А что, разве у меня не было оснований? Как себя Виктор повел, а? По-родственному, скажешь? И это тогда, когда мне до зарезу нужны деньги… сама знаешь для чего.

— Сема, — чуть ли не возопила она, — побойся бога! Сколько раз тебя Витюша выручал. Да не будь его…

Он остановил ее жестом, покосился на меня и пояснил, не вдаваясь в подробности:

— У нас небольшой семейный бизнес, по продовольственной части. Дело, знаете ли, сложное, подвержено разной конъюнктуре. Виктор — это Дашин муж покойный — пару раз нам действительно помог, когда возникали непредвиденные сложности.

— Когда ты прогорал, — поддела милая супруга. — Называй вещи своими именами. Ты прогорал, а он тебя за ушко вытягивал, скажешь — нет?

— Ладно-ладно, — примирительно согласился он, но тут же взвился: — А сейчас-то как? Красиво, скажешь? Прятался от меня, как от зачумленного. Двадцать дней я к нему пробивался. Он даже к телефону подходить не изволил. То переговоры, то в отъезде, то еще чем-то занят. Знаю я это «занят». Хорошо так поступать, да? Ну поговори со мной, объясни — что, я смогу понять, да? Зачем было этих сбиров насылать.

— Сбиров? — спросил я с любопытством.

— Да, представляете. Недели три назад, может чуть больше, заявляются ко мне в контору два хмыря из банка и давай права качать. Дескать, я получил кредит под смехотворный процент. И все, мол, оформлено незаконно. И как водится: верни поскорее, а то худо будет, очень худо. Я им: Виктор Генрихович… А они: Виктор Генрихович в курсе и не хочет, чтобы его зря беспокоили. Это что, по-родственному? — воззвал он опять к своей прекрасной половине.

— Ой!.. — вдруг вскрикнула мадам и замерла, уморительно округлив глаза и губы.

Сема напрягся, точно предчувствуя возможный подвох, и осторожненько тронул ее за плечо.

— Ты чего?

— Сема, Семочка, — возбужденно протянула она, — а что, если?..

— Что — если?

— А если он не прятался. Зачем ему прятаться от нас, ну подумай. Если с ним — как с Дашей? Понимаешь, может быть, его тоже держали где-нибудь взаперти. Против воли. И все время он просто не мог вырваться. А они…

— Ну-ну, — раздраженно перебил Сема жену, — и фантазия же у тебя. Насмотрелась этих идиотских ужастиков.

Я усмехнулся про себя: у дамочки действительно буйно разгулялось воображение.

— Нет, подожди, — не унималась она. — Подумай. Мы уже с тобой обсуждали: ведь что-то должно было случиться ужасное, чтобы его вдруг сразил инфаркт. Он никогда не жаловался на сердце, знаешь ведь. Даже самых простых лекарств не держал дома. Помнишь, когда меня у них как-то прихватило, я попросила валидол? Он тогда похохмил, что такой дрянью не пользуется. И еще посоветовал съесть лучше бифштекс с кровью.

— Чепуха, — сказал Сема. — Марик Босканский тоже не знал, с какой стороны у него сердце. И вдруг — бах, и крышка.

— Да-а-а… — Лидия Абрамовна призадумалась. — Но чует мое сердце…

Она слово в слово повторила шаховское выражение. И хотя я склонен был согласиться с ее здравомыслящим супругом, это случайное единообразие невольно меня зацепило. Однако мне совсем не улыбалось разводить с ними тары-бары относительно загадочной смерти Вайсмана: в загашнике у милой четы, очевидно, ничего, кроме эфемерных домыслов и предположений, не имелось. Похоже, и в главном — в определении местонахождения Дарьи радужных перспектив здесь не предвиделось. Я разочарованно обмозговал сей печальный факт и немножко по-хамски прервал разохоченного Сему, который как раз ударился в умственные рассуждения о непредсказуемой тайне человеческого организма.

— Стало быть, вы совершенно не представляете, где может сейчас пребывать ваша кузина?

Они затихли, дружно повздыхали, и она с грустью подтвердила:

— Откуда? Ведь она так и не позвонила. Обычно Даша останавливалась в «Минске». Но на этот раз, как я поняла, собиралась в Облатовку.

— В «Минске»? — удивился я. — В гостинице? Они что, действительно состояли в разводе?

— Кто вам такое сказал?! — вскинулась Лидия Абрамовна. — Плюньте в глаза тому, кто такое придумал. Даша просто обожала жить в гостиницах. А Витюша… Витюша ее так любил. И у них такая чудесная дочурка. Он бы ни за что из семьи не ушел.

— Попробовал бы уйти, — хрюкнул муж. — Враз бы без портков остался.

— Сема-а! — осадила она возмущенно. — Знаете, у них, конечно, сложились не совсем обычные отношения, для нас это как-то непривычно. Такой, знаете ли, супружеский союз. Но очень дружный. Они там, в Германии, заключили особый брачный контракт.

— По которому, если что, сестрица твоя все себе отхапает, — встрял неугомонный супруг.

— Нет, вы только посмотрите на него! — вознегодовала Лидия Абрамовна. — Разве же это не справедливо? Почему это она должна страдать? Он, конечно, тоже кое-что уже нажил, но в основном деньги-то дяди Марка, или нет? Понимаете, — обратилась она ко мне за поддержкой, — дядя был из… их тогда, при Советах, цеховиками называли. Бедный, только успел легализоваться, как умер.

— Значит, после смерти мужа Дарья Мартыновна стала единственной полноправной владелицей всего имущества — движимого и недвижимого?

— Ну да, — кивнула она. — Это по-справедливости, разве нет?

Выходит, подумал я, если имело место какое-то крутое деловое противостояние, физическое устранение Вайсмана проблем не решало. Черт побери! Задача разыскать пропавшую Дарью представлялась все более настоятельной — и все более безнадежной. Я встряхнулся, отгоняя подкравшееся уныние, встал из-за стола и расшаркался:

— Простите, не стану больше отнимать ваше время. Ведь вам сегодня улетать.

— Угу, — пробурчал, как-то внезапно засмущавшись, Сема. — В Анталию. Но мы ведь ничем не можем помочь, правда?

Лидия Абрамовна тоже помялась и, засматривая мне в глаза, молвила виновато, точно оправдывалась:

— Понимаете, у нас путевки и все такое… Скажите, мы можем чем-то помочь?

— Да нет, — развел я руками, — летите спокойно. Ну чем вы можете помочь?

Я вышел от Панкиных весьма опечаленный. Встреча определенно ничего мне не дала. Ну, может быть, добавила кое-каких штрихов к характеристикам действующих лиц, так сказать информация к размышлению. Только эти размышления абсолютно никуда не вели, во всяком случае, не к Дарье Мартыновне, которая растворилась в воздухе, не оставив даже осадка в виде улыбки чеширского кота. Проклятье, бессильно ругнулся я, забираясь в машину. Куда теперь?

В разговоре с Шаховым обозначилась мысль еще раз наведаться в Облатовку. От беспросветности я сосредоточился на ней, без всякого воодушевления погонял ее по извилинам и обреченно вздохнул. Скорее всего, дохлый номер. Но никаких более толковых планов на сегодня не предвиделось, и я решил, что занятие хоть каким-то конкретным делом гораздо предпочтительнее бесплодного ковыряния в носу. Даже если не удастся унюхать след испарившейся вдовушки, можно будет пошерстить вокруг кончины ее супруга — разыскать больницу, покалякать с зафиксировавшим смерть местным эскулапом, и все такое, как сказала бы красноречивая Лидия Абрамовна.

На дорогу, однако, следовало позаботиться о хлебе насущном. Мой одурманенный ночным возлиянием желудок пробудился к активной жизни и настоятельным урчанием напоминал, что, кроме кофе, я с утра ничем не удосужился его ублажить. Я как раз свернул на Садовое кольцо и вспомнил расположенную где-то по пути уютную пиццерию. Недавно как-то занесло туда случаем, и мне довелось там отведать это итальянское крошево в некоем особом, фирменном приготовлении. Я взял вправо и вскоре различил аршинные зеленые буквы под поварским колпаком.

Завернув в ближайший переулочек, я припарковал машину, взобравшись бочком на тротуар, и устремился навстречу дразнящему благоуханию. Было начало одиннадцатого — час, очевидно, неурочный. В небольшом помещении — мест на пятьдесят — занятыми оказались лишь три-четыре столика. Я примостился неподалеку от стойки, и через пять минут усатый кавказец расставил передо мной тарелку с аппетитным ломтем горячей пиццы и бутылку «Боржоми». Фирма не подкачала, угощенье могло удовлетворить самый привередливый вкус. Я вмиг умял половину порции. Потом замедлил темп, смакуя каждый кусок, и уже подумывал, не повторить ли заказ, когда ненароком поднял глаза — и остолбенел: в дверях возник Федор Ломов.

Секунду-другую я не верил и продолжал по инерции жевать. Но это чудное гривастое видение, вздернув тонкие усики, хищно оскалило зубы. И злобно-торжествующим взглядом заверило, что зрение меня не обманывает. Он смотрел, как кот на загнанную в угол мышь, причем кот, убежденный, что бедному грызуну некуда деваться. Пицца неожиданно стала горькой и жесткой. Я с трудом сглотнул и отодвинул тарелку.

Ломов постоял на пороге, театрально поигрывая плечами, потом медленно, с развальцей, направился к моему столику. Я силком удерживал на лице маску невозмутимости, но, видимо, он что-то прочитал в глазах — что-то, явно пришедшееся ему по душе, и скривился в довольной ухмылке. В агрессивности его намерений сомневаться не приходилось. Мелькнула, правда, мысль, что, быть может, он не отважится на грубое насилие — здесь, прилюдно. Но тут же упорхнула, потому что он уже зловеще навис надо мной, как статуя Командора, и совсем не по-командорски процедил:

— Ну что, пидор, думал, не поймаю. Что ты там лопотал про воспитанных людей? Сейчас я тебя, курва, буду воспитывать. Так, что год тюфяком на койку заляжешь, понял?

— А-а-а, — протянул я с деланным удивлением, — это ты? Каким ветром тебя занесло — на улице вроде бы штиль?

— Сейчас я тебе устрою ветер, — вспыхнул он. — Но сначала ты, гребаный мудила, скажешь, что наплел ментам?

Я огляделся. Перебранка уже привлекла внимание: усатый кавказец за стойкой беспокойно зыркнул глазищами, лица нескольких посетителей с любопытством вскинулись в нашу сторону.

— Послушай, — тихо проговорил я, — шел бы ты своей дорогой. Я не хочу скандала.

— Ах, не хочешь, сука, — ощерился он и потянулся рукой к лацкану моей ветровки. Отшатнувшись, я резко вскочил, опрокинув хилую табуретку, и попятился к стойке. Ну вот, подумалось тоскливо, опять тебе быть битым. Я сознавал, что не смогу одолеть его в драке, но все во мне взвилось в бешеном протесте. Злая усмешка Феди неотвратимо надвигалась на меня. Я прижался спиной к прилавку, скосил глаза и углядел какую-то круглую металлическую штуковину — то ли пепельница, то ли причудливая массивная розетка. Рука автоматически метнулась назад, и пальцы, растопырясь, неуклюже ухватили увесистый снаряд. Я рванул плечом, всем телом и с разворота бросил плашмя вооруженную длань навстречу ухмыляющейся морде. И случилось чудо, ошеломившее меня самого: я его достал — ни на что не рассчитывая, случайно, с лету. Тяжелая блямба размашисто впечаталась в ухо. В каком-то ступоре, не веря, я смотрел, как он качнулся, издав глухой ухающий звук, как у него подломились ноги, точно кто-то подсек их сзади, как он упал на колени, согнулся, ткнулся лбом в пол и замер в позе молящегося мусульманина.

У нас любят жалеть поверженных, кто бы они ни были. С негодующими возгласами повскакали с мест немногочисленные зрители. Сзади, распластавшись поперек стойки, усатый хозяин заведения ухватил меня за шиворот и почти стянул куртку с плеч. Я вышел из оцепенения, понял, что еще сжимаю спасительный биток, развел сведенные пальцы и отбросил его. Надо было уносить ноги — немедленно, пока сердобольные самаритяне не подключили блюстителей порядка: меня совсем не устраивало вновь вляпаться в милицейские игры, да еще из-за дебоша в общественном месте.

Я резко дернулся, высвобождая ворот из цепких лап кавказца. Куртку перекорежило, и из кармана неожиданно вывалился под ноги пистолет — черт подери, я совсем про него позабыл! Торопливо нагнувшись, я подхватил игрушку, выпрямился и запихнул ее обратно в ненадежное хранилище. Наступившая внезапно мертвая тишина изумила меня. Я обвел взором окрест себя и узрел испуганные физиономии — похоже, мой газовик произвел впечатление серьезного оружия. Ни времени, ни желания разубеждать почтенную публику не оставалось: сраженный Федор зашевелился, приподнял голову и замотал ею, как баран, налетевший на новые ворота. Я перенес взгляд на хозяина, застывшего с широко открытым ртом, вспомнил про съеденную пиццу, вынул сотню, щедро бросил ее на прилавок и стремглав ринулся к выходу.

Метрах в трех от «девятки» стояла черная «Альфа-Ромео». Я подбежал к своей машине, быстро завелся и рванул с места. Но тут же тормознул — вспыхнула мысль, что иномарка вполне могла принадлежать Федору. На всякий случай зафиксировал номер и снова газанул. В конце переулка юркнул налево, потом еще раз свернул, попетлял немного, и к тому времени, когда выбрался на Кутузовский, горячка отпустила и я окончательно расслабился.

Каким-то странным кульбитом в сознании происшествие укрепило меня в намерении ехать в Облатовку. Быть может, сработал животный инстинкт, побуждающий убраться куда-нибудь подальше — туда, где никто не догадается тебя разыскивать. Я встроился в густой транспортный поток и надолго прописался во втором ряду. Ровное движение позволяло держать умеренную скорость и контролировать обстановку, не особенно напрягая внимание. И спокойно обдумать ситуацию.

Хотя какое уж тут спокойствие. Сам факт, что я стал объектом столь бурной и неуправляемой ненависти, нагонял весьма неприятные чувства. И чем это проняла Ломова наша бдительная милиция? Мои туманные намеки при той дурацкой встрече, разумеется, дали ему повод подозревать, что именно я снабдил сыскарей некими опасными для него сведениями. Но что, интересно, они могли предъявить ему — до такой степени его взбудоражившее и взбаламутившее? Появление Ломова в пиццерии не было конечно же случайным. Выходит, он следил за мной. Где и когда Федор Ломов сел на хвост? Неужели караулил у дома ни свет ни заря и затем два с лишним часа сопровождал, чего-то выжидая? Что это, злобная мстительность несколько свихнутого малого? Или все гораздо сложнее и серьезней, чем я в силах сейчас представить? Я попытался сообразить, не мелькало ли по пути нечто похожее на черную «Альфа-Ромео». Но тотчас же вспомнил, что имею дело с профессионалом, наверняка обученным искусству наружного наблюдения. Мне сделалось как-то неуютно, даже всего передернуло от тревожного ощущения беззащитности: черт знает, кто еще мог неприметно увиваться вокруг меня — и неизвестно, с какими помыслами. В голову шмыгнула курьезная прибаутка Сашиного начальника. Я усмехнулся: вот так-то, милейший господин Рогов. Ходи осматриваясь.

Скандал беспокоил меня и в другом плане. Я на все лады прокачал мысль о возможных последствиях. Пожалуй, ни хозяин пиццерии, ни клиенты-зрители не станут раздувать историю — встревать в хлопотное и, по виду, крайне сомнительное дело им нужно так же, как кобыле лишний груз на телеге. Если только я не сильно зашиб эту скотину и не потребовалось вмешательства «скорой». Кажется, на виске проступила кровь, но, судя по тому как скоро он очухался, удар серьезных повреждений ему не причинил. В воображении всплыла картинка: Ломов на карачках, очумело трясущий гривастой башкой, — приятный, надо сказать, клип, наполнивший душу тихой ребяческой приподнятостью. Я здраво рассудил, что ему-то тем более не с руки привлекать к себе милицейское внимание, которого он, похоже, страшится пуще, чем черт ладана. Мужик он физически крепкий, двужильный — наверняка выдюжит. И поспешит ретироваться с поля боя. Что последует дальше, я тоже хорошо себе представлял: спесивый дурак не снесет унижения и не угомонится, пока не посчитается с паршивым газетным писакой.

Я почти на все сто был уверен, что он будет подстерегать меня у дома. Перспектива далеко не вдохновляла. Но я не стал зацикливаться на разного рода страшилках, решив, что успеется — обмозгую на обратном пути и разработаю меры самозащиты. В конце концов — кто это мудро изрек? — предупрежден — значит вооружен. Пока же чем больше я думал о Ломове, тем сильнее меня занимала явная несуразность, неадекватность его поведения. Как ни крути, оно не укладывалось в нормальное измерение. Задачка сразу со всеми неизвестными. Может быть, стоит попробовать ее раскусить? Мысль затягивала все глубже и глубже, в итоге я погрузился в нее по макушку. Побарахтался вдосталь и вынырнул с твердым, но тревожным намерением немного поохотиться на этой загадочной территории. Я внутренне поежился, совершив в голове столь сомнительную перетасовку позиций ловца и дичи, но потом рассудил, что хуже не сделается, даже наоборот, — разведав подноготную невесть откуда взявшейся угрозы, можно будет если не предупредить ее, то, по крайней, мере, сколько-нибудь осмысленно ей противостоять.

Между тем я добрался до поворота на Облатовку. Как и в прошлый раз, он возник неожиданно — деревья справа разом разошлись, и меня пронесло немного вперед. Я тормознул, чуть-чуть попятился и свернул на знакомую дорогу. В воздухе чувствовался пряный сосновый запах. Через пятнадцать минут я достиг недоброй памяти изгиба, места недавнего столкновения. Затем слева открылся проезд к погосту, напомнив об убогих проводах финансового воротилы.

День был пронзительно лучезарный, и на фоне голубого неба залитая солнцем деревенька еще больше смахивала на акварельный этюд. Я повернул налево и медленно поехал вдоль заборов — каменных, металлических, деревянных, отгораживающих однотипные барские усадьбы. У кого-то предстояло справиться о вайсмановском коттедже, но все живое здесь будто спряталось от мира. Я остановился, выбрался из машины и стал озираться, прикидывая, куда мне торкнуться.

На счастье, впереди, метрах в пятидесяти, вдруг с лязгом распахнулись железные ворота, и на дорогу выполз темно-бордовый «Датсун». Я замахал руками и припустил рысью наперехват. Крутобровый мужчина в форменной фуражке — очевидно, чей-то персональный водитель — кивнул из окна и, махнув рукой, объяснил, что искомый дом находится у меня прямо по носу.

— Зеленый забор — второй от перелеска. — И тут же предупредил: — Но там, кажется, никого нет. Вот уже несколько дней.

— Совсем никого?

— Ну, я имею в виду из хозяев. Бугор, наверное, на месте.

— Бугор? — не понял я.

Он хмыкнул и растолковал, что так кличут охранника, который присматривает за домом. На всякий случай я спросил о Дарье Мартыновне, но он о такой вообще не слыхивал. Я учтиво поблагодарил, посторонился, освободив проезд, и потопал к своей «девятке».

Забор оказался высокой каменной стеной изумрудной покраски. А Бугор полностью соответствовал данному ему не от роду имени: приземистый мужик небольшого роста, глыбообразный, и настолько широкий, что в дверцу, врезанную в массивные дубовые ворота, он пролез бочком, да и то заметно втянув брюшной пресс. Узкие, точно прищуренные глаза недовольно обмерили меня и сделались еще уже.

— Простите, — приветливо улыбнулся я. — Могу я видеть Дарью Мартыновну?

— Нет, — отрезал он.

— Нет — в смысле ее нет. Или мне нельзя ее видеть?

— Чего? — нахмурился он. — Нету ее, говорю? Непонятно, что ли?

— Послушайте, я прилетел вчера из Германии, — начал я бессовестно загибать. — Мне передали для нее кое-какие документы. Она их ждет.

— Ну, — пробурчал он бесстрастно.

— Разве она проживает сейчас не здесь?

— Нет. — Мужик был, похоже, не из разговорчивых. Но я не сдавался:

— Так где ее можно найти?

— Мне не докладывают.

Я полез в карман, извлек портмоне и демонстративно вытянул пятидесятирублевую купюру. На лице его не отразилось ничего. Я подцепил еще одну полусотенную.

— Это очень важно. Помогите, пожалуйста, ее разыскать. Вам, наверное, что-то известно. Подскажите…

— Подсказать? — осклабился он, блеснув парой золотых коронок, и с неожиданным для глыбастой туши проворством выхватил у меня деньги. — Это, значит, мне за подсказку? — Я кивнул и выжидательно уставился на него. — Отчего же не подсказать, — с неприкрытой издевкой прогундосил он. — Значится, так. Дуйте отсюда прямиком в Москву. Там чешите в банк — «Универс» зовется. Там вам все распишут в лучшем виде.

Внешность обманчива — парень оказался совсем непрост. Или его загодя надлежащим образом поднатаскали? Я растерянно проследил, как исчезают в нагрудном кармане мятого вельветового пиджака мои кровные, вздохнул и вымученно улыбнулся.

— И это все?

— А что вы еще хотели? — Он ухмыльнулся. — За эти паршивые бумажки-то?

— Могу приплатить, — бросил я безнадежно. — Только за дело, разумеется.

— Ну?

Черт! — подумал я. Если он еще раз произнесет свое дурацкое «ну», я завою как голодный пес. Однако проглотил раздражение и, стараясь не выказать особого интереса, полюбопытствовал:

— Я слышал, у нее недавно умер супруг?

— Ну, — буркнул он и сощурил глаза, хотя, казалось, куда уж больше.

— Бедняжка… Она не говорила, что он болел. Вы здесь были, когда он скончался? Как это произошло?

— Так, — протянул он, — та-ак… Ты кто такой? Из ментов, что ли?

Пожав плечами, я ехидно усмехнулся и проворчал, тоже переходя на «ты»:

— И часто тебя менты одаривают полтинниками?

— Угу, — помолчав, согласился он, — не часто. Тогда вот что, братан: кончай базар. Не было меня здесь. И вообще… Валил бы ты отсюда. Не знаю, кто ты и чего вышмониваешь, только здесь тебе ничего не обломится. Понял?

— Не понял, — признал я и отчаянно воззвал: — Да погоди ты минутку.

Но он уже распер калитку и бочком протиснулся в нее, прощально махнув мне огромной лапищей.

Я действительно не понял, с чем столкнулся. С подозрительностью ревностного служаки, выученного не распространяться про хозяйские дела? Или имелось все-таки нечто, подлежащее сокрытию от стороннего внимания и кем-то предусмотрительно наглухо зашторенное? Я потоптался у ворот. Беспомощно развел руками. Выругался в сердцах и потащился к машине. А что мне еще оставалось?

И все же, развернувшись, я сначала поехал на собственно сельскую территорию. Уже за первыми рублеными избами справа открылась ровная полукруглая лужайка — очевидно, центральная деревенская площадь: с аккуратными лавочками по сторонам и цветочной клумбой посередке. А в глубине — небольшой теремок с фигурной крышей «под шалаш». Судя по оранжевой вывеске, домик претендовал на довольно высокий статус. Надо же, усмехнулся я, не корчма, не шинок, и даже не столовая, а «Кафе».

Но войдя внутрь, с изумлением оглядел просторное опрятное помещение и понял, что иронизировал напрасно. Все было честь честью: тюлевые занавески на двух узорчатых окнах, круглые столики с ажурными салфетками под приборы, голубые стены украшены замысловатыми бра. Зал пустовал, лишь в левом углу заливалась пивом и гоготом тройка мужиков. Я направился к стойке, взгромоздился на высокий табурет и попросил чего-нибудь попить. Ядреная круглолицая молодица лет тридцати с уложенной венком русой косой предложила мне любого пива на выбор, но я отказался.

— Мне бы чего-нибудь без запаха.

— Хотите колу?.. Или кваса…

Я предпочел квас. Напиток оказался весьма приятным на вкус и в меру охлажденным. Женщина поглядела, как гость с наслаждением присосался к кружке и, довольно кивнув, поведала:

— Наш, сами готовим…

Похоже, она с безлюдного утра истомилась от скуки, и ее сильно подмывало завязать задушевную беседу с приблудным путником. Меня это устраивало, и даже очень. Я сделал огромный глоток, умильно облизнулся и пошел навстречу искрящемуся в синих глазах желанию. За пятнадцать минут мы галопом обсудили уйму животрепещущих проблем: и как непросто содержать такое шикарное заведение в небогатой деревушке — выручает потом наработанная слава, притягивающая всевозможный наезжий люд из райцентра и окрестных мест; и о давно лелеемой ею с супругом Ванечкой мечте обосноваться со своим бизнесом в столице — только ох какой капитал нужно еще накопить; и даже о культурной миссии служителей ресторации на селе.

— Вечером вот включаем магнитофон. И какая-никакая молодежь собирается — танцуют на площадке. Все лучше, чем у телевизора слепнуть.

Преамбула затянулась — я уже заказал и умял парочку бутербродов с сочными котлетами и добивал вторую кружку хлебного питья, когда наконец проклюнулся долгожданный вопрос:

— А вы-то сами из Москвы будете? По делу к нам или как?

— По делу, — ответил я. — Мне нужно разыскать кое-кого из ваших соседей.

— Соседей? — Женщина с любопытством вскинула голову. — Это к кому же такие гости?

Я назвал Дарью Мартыновну.

— A-а, та немка, из коттеджей, да? Ну что на днях мужа схоронила? — Я кивнул. — Так вы ее здесь не сыщете. Ее увезли отсюда. Как раз после похорон.

— Что значит — увезли? — переспросил я.

— Ну не знаю… Она забежала сюда. Вся не в себе, вздрюченная какая-то. Что-то будто сказать хотела, да тут следом заявились эти… два бугая и мужчина с ними, интеллигентный такой из себя. Взяли ее под ручки. О чем-то сердито пошептались. А потом и увели.

— Насильно?

— Ну… не знаю. Так это смотрелось. Тот — интеллигентный — сказал будто бы: «Не вынуждайте нас…» Или что-то вроде того.

— Значит, у вас создалось впечатление, что ее увезли против воли?

— Вроде бы. Вид у нее был такой жалостный. В дверях она оглянулась и…

Бранчливый голос откуда-то сбоку внезапно вторгся в наш разговор:

— Ксю-юша!

Я только сейчас заметил, что галдеж за угловым столиком стих. Все три головы развернулись в нашу сторону и, очевидно, давно уже прислушивались. Похожий на одряхлевшего Тараса Бульбу седоусый дед насупил кустистые брови и укоризненно молвил:

— Балаболка ты, Ксюша. Чего раскудахталась-то?

Женщина смешалась:

— Я что?.. Да я ничего такого… Я просто… — И наклонясь, пояснила шепотом: — Тесть мой.

— То-то и оно, что ничего, — продолжал ворчать Бульба. — Делом бы занялась, чем попусту языком молоть. Пива подай.

Она сконфуженно кивнула мне. Отступила назад, вынула из холодильника запотевшие бутылки и со смущенной миной пошла из-за стойки. Потом возвратилась, все так же радушно улыбнулась мне, но наш идиллический контакт был уже, похоже, безнадежно нарушен. Я попробовал подобраться с другого конца — что-то спросил о похоронах и о покойном Вайсмане. Она пожала плечами и, косясь в угол, отозвалась повинной оговоркой:

— Да, в общем-то, мы ничего про них, этих коттеджников, не ведаем. Как-то почти совсем не знаемся с ними. И немку я эту видела однажды только. Может, и почудилось что. С могилы же была. Кончина мужа кого хочешь пришибет. А какие там дела еще, откуда нам знать.

Да, похоже, больше мне ничего не выведать. Краник закрылся наглухо. Проклиная в душе грозного Бульбу, я поблагодарил хозяйку за отменный прием. Сполз с табурета и, прощаясь, поинтересовался, какая больница обслуживает деревню. Неожиданный перескок сильно озадачил женщину. В замешательстве она вытаращилась на меня и комично задвигала губами, точно пробуя на вкус, в чем тут закавыка.

— Ваша больница, — успокоил я ее. — Та, где вы лечитесь в случае чего. Мне надо туда заглянуть.

— А-а-а, — протянула она растерянно. — Вообще-то мы приписаны к Прудному. Это наш райцентр. Здесь недалеко. Езжайте прямо по дороге, через минут двадцать будете.

Я поехал прямо по довольно приличной асфальтовой дороге. И вскоре действительно достиг небольшого городка. Древние бревенчатые домики на окраине — память о недавнем поселковом прошлом — сменились блочными застройками в два, три, пять этажей, а в центре красовалось даже солидное каменное сооружение с колоннами и лепным фронтоном. Я справился у кого-то из прохожих о больнице. «Нет проблем, — бодро заверили меня. — Никуда не сворачивайте — главная улица сама выведет».

Но бодряк был не прав, проблемой оказалось само движение по этому чертову поселению. Местный люд, казалось, не замечал никаких автомобилей и безмятежно сновал по мостовым, точно по пешеходной зоне. Дорожные знаки на каждом шагу предупреждали об ограничении скорости в тридцать километров, но добро бы удавалось выжать хоть двадцать, так что путь до лечебницы занял у меня не менее получаса.

Больница располагалась весьма живописно. Само двухэтажное здание, белое, длинное, с покатой черепичной крышей и унылыми прямоугольниками окон, напоминало казарменные строения. Но местность вокруг радовала и глаз, и нос: с трех сторон полукольцом надвигался густой смешанный лес, фасад смотрел на ухоженный луг с аккуратными рядами розовых цветов по бокам и все дышало какой-то пронзительной, прямо-таки элизейной свежестью. Я свернул на покрытую кирпичным щебнем площадку, которая, судя по притулившейся здесь видавшей виды серой «Волге», предназначалась для парковки.

В просторных голубых сенях пожилая медсестра без лишних расспросов направила меня наверх: «Подниметесь, сразу увидите». На втором этаже прямо с лестничной клетки я попал в квадратный холл. Влево и вправо из него разбегались широкие коридоры, а у задней стены коричневым лаком блестели две двери. Табличка на одной извещала, что именно за ней находится нужная мне персона — главврач Павел Павлович Лукашенко. Я негромко постучал и, не дожидаясь отклика, открыл дверь и вошел.

Доктор был белый как лунь — возраст его наверняка перевалил семидесятилетний рубеж. Лицо, испещренное мелкими морщинами, скукожилось, точно печеное яблоко. Под крупным носом топорщились седые щетинистые усы. Голова казалась несколько перекошенной: начисто отсутствовал подбородок, будто срезали, зато забавным наростом выступала макушка. Мое внезапное явление вспугнуло его, он чуть не подпрыгнул в кресле и что-то со стуком оборонил. Я увидел на полу пару тарелок и небольшой хрустальный графинчик с напитком коньячного цвета.

— Простите, Павел Павлович, — повинился я. — Не знал, что вы трапезничаете. Я подожду.

— Ладно, батенька, — просипел он снисходительно, — раз уж вошли, излагайте, чего надобно.

— Это займет время, — предупредил я и представился.

Он изумленно хмыкнул, нацепил огромные очки в черной оправе и принялся скрупулезно исследовать удостоверение — даже зачем-то перевернул рубашкой вверх.

— Вот те на. И по какому такому поводу мы удостоились внимания столь высоких столичных сфер?

— По поводу смерти Виктора Вайсмана. Кажется, вы первый ее зарегистрировали, верно? Хотелось бы уточнить некоторые обстоятельства. Но если вы обедаете…

— Да нет, уже закончил. Вот разве что составите мне компанию по кофепитию? За сим и побеседуем. Как вы?

Он резво поднялся и поколотил костлявым кулаком по стене. Буквально через пару секунд в кабинет впорхнула молоденькая медсестра в белом чепчике, из-под которого выбивались пряди белокурых волос, низенькая, с живыми глазами, вся круглая — от пухлых щечек до икр, обтянутых рыжими колготками.

— Катенька, милая, — мягко распорядился доктор, кивнув на посуду, — убери это. И организуй нам кофейку. Только скоренько. А я, молодой человек, вас на минутку покину, не возражаете? Да вы садитесь, садитесь. Я сейчас.

Минутка несколько растянулась. Девчушка возвратилась первой. Без утайки обстреливая меня изучающими взглядами, она проворно освободила от папок угол стола, расстелила салфетки, выставила с подноса дымящуюся турку на три-четыре порции и две желтые керамические чашки и, вильнув круглым задиком, устремилась к выходу, столкнувшись на пороге с начальником.

— Вот как — уже? — с довольством отметил он. — Молодец, молодец, Катенька.

Катенька ускакала. Он разлил кофе по чашкам, опустился в кресло, отхлебнул, причмокнув, и выжидательно поглядел на меня.

— Итак, молодой человек. Говорите, вас привела к нам смерть господина Вайсмана? Понимаю, понимаю. Как-никак знатная особа. Вот и я — сам выехал по вызову, из уважения. Однако же никак не возьму в толк, какие тут обстоятельства могут нуждаться в уточнении. Прискорбный, но вполне заурядный случай.

— Может быть. Но когда вдруг умирает человек в расцвете сил, никогда не страдавший сердечными болезнями…

— Стоп-стоп, — остановил он меня. — Никогда не страдавший? С чего вы взяли? Видели бы вы эти сосуды! Удивляться только приходится, как его раньше не хватило.

— Вы проводили вскрытие?

— А как же. У нас весьма квалифицированный патологоанатом. До пенсии служил в столичном кардиоцентре. Так он прямо в ужас пришел.

— Но тогда тем более непонятно, доктор. Даже у меня в аптечке хранится валидол и нитроглицерин, — а я — тьфу-тьфу! — на сердце пока не жалуюсь. Разве не странно, что у такого больного в доме не имелось абсолютно никаких сердечных препаратов? А у него их не было — поверьте мне, доктор, я знаю.

Доктор кивнул и криво усмехнулся.

— Вот-вот, и я о том же. Как ни печально признать, но это весьма характерно для нынешнего поколения наших уважаемых деловых людей. Абсолютное небрежение своим здоровьем. Машины свои обихаживают, о всяких компьютерах пекутся любовно. А себя самих — жалких тварей из плоти и крови — полагают бессмертными. И не проймешь никак, сколько ни тверди о необходимости хотя бы дважды в год проходить профилактическое обследование. В ус не дуют, пока не свалит с ног. На разные там тревожные симптомы плюют с высоты своего бизнеса. Подумаешь, покололо, прижало где-то. Примут вот это лекарство — он постучал ногтем по графину, — и поехали. А сердце, батенька, мотор особой хрупкости: раз — и раскололось, как… как у нашего Вайсмана.

— Может быть, — повторил я, покорно выслушав банальную тираду, — может быть. Но нельзя ли посмотреть заключение по вскрытию? И поговорить с патологоанатомом?

Щетинистые усы вздернулись, почти закрыв обе ноздри. Он потянулся к турке, и я заметил нервное подрагивание пальцев. Старческое? Или что-то его все-таки тревожит? Он нацедил себе кофе, глотнул и откашлялся. Затем спросил с легкой хрипотцой:

— Вы по профессии кто будете? Врач?

Я мотнул головой.

— Тогда зачем вам наши медицинские премудрости? Или не верите мне? А может, подозреваете, что смерть его была неестественной?

— Это вы сказали — не я. Я же просто попросил дозволения глянуть на заключение.

— Да пожалуйста, батенька, пожалуйста, — засуетился он.

Подняв телефонную трубку, он отжал одну из кнопок памяти и отдал некой Регине Тимофеевне распоряжение доставить к нему в кабинет документацию по Вайсману.

— Ну вот, сейчас получите. Только уверяю вас, молодой человек, нет здесь никаких сомнительных обстоятельств. Вы не прочтете в бумагах ничего, сверх сказанного мной. Лишь зря время потеряете.

— Тем лучше, — отозвался я. — И кстати — о времени. Ваш патологоанатом еще не ушел?

Он развел руками и сокрушенно вздохнул:

— Вот тут, к сожалению, ничем не смогу помочь. Матвей Аронович нас оставил. К великому нашему сожалению.

— Как оставил? — чуть не взвизгнул я. — Умер?

— Что вы, батенька, что вы! — Он перекрестился. — Просто уволился. На старости лет потянуло на родину. Родом он из Крыма — туда и подался. Уже две недели минуло, как рассчитался и уехал. Такая утрата для нашей больницы.

Нет никаких сомнительных обстоятельств, доктор? А разве это не само по себе сомнительное обстоятельство — побочное, но весьма и весьма любопытное? Сразу после смерти Вайсмана человека, проводившего вскрытие бренных останков, вдруг обуяла неудержимая ностальгия… Разумеется, остались бумажки, как вы изволили сказать, доктор, и несомненно в них все в полном ажуре. Ну а что там мнится глупому Рогову — это его проблемы. Правда, доктор? Внутренний голос в газетную полосу никак не вписывается. Пусть себе корчится и бузит — в отличие от бумажки его к делу не подошьешь и не приколешь.

— Странно, — пробормотал я. — Очень странно.

— Что тут странного, молодой человек? — удивился доктор. — Я и сам подумываю уйти на покой и переселиться в теплые края. Заведу себе какой-нибудь экзотический садик — благодать!

И тут нас прервали. Без стука распахнулась дверь, и в кабинет ввалился человек в милицейской форме. Вздрогнув от неожиданности, я повернул голову: еще один полковник. В комнате вдруг сделалось тесно и шумно. Не то чтобы он отличался особо крупными габаритами или громоздкостью, напротив, по всем параметрам укладывался в заурядные стандарты: средний рост, средняя комплекция, — но был необычайно зычен и размашист. Прямо с порога раскатисто прогрохотав: «Привет, мудрый кудесник!» — он прошагал к столу, театрально наклонился и принюхался.

— Значит, пьешь, старый? И без меня? Ну-ну. А я вот ехал мимо и как чувствовал: ждет не дождется Палыч угостить старого приятеля.

Потом будто только заметил присутствие постороннего — вперил в меня широко расставленные серые глаза и прогудел, чуть приглушив голос:

— Ага, у тебя гость, смотрю. Что же ты, старый сквалыга, гостя этой горькой отравой пичкаешь? Заветного «Отборного» пожалел, да?

— Я предлагал, — сказал доктор. — Но молодой человек за рулем. — И, обратясь ко мне, представил полковника: — Знакомьтесь — заместитель начальника нашего ОВД.

— Похвально-похвально, — пророкотал полковник, шумно усаживаясь напротив. — Есть еще, значит, такие, кто свято блюдет правила дорожного движения. А я вот нет — не такой, я нарушитель. Давай, Палыч, лей — не жалей. — И точно спохватился: — Если, конечно, не помешаю…

— Да нет, — ответил за нас обоих доктор. — Мы уже почитай что закончили. Ждем-с вот кое-какие документы.

— А я вас, кажется, знаю, — протянул полковник, всматриваясь в меня изучающим орлиным взором. — Вы не артист часом, нет? Где-то я вас видел.

«Сам ты артист», — мысленно огрызнулся я, несколько оглоушенный всем этим диковатым балаганом. Но заставил себя широко и безмятежно улыбнуться и изрек:

— В самую точку. Мое имя — Ален Делон.

Доктор странно квохотнул — то ли хихикнул, то ли поперхнулся коньяком. Затем объяснил полковнику, «кто я, что я, куда я еду». Тот растаращил глаза, пожалуй, малость переигрывая, и спросил с изумлением:

— Помилуйте, какие же здесь проблемы? Я ведь был на месте. Сам лично. Доктор вызвал меня сразу же, как положено. И я по всем правилам расспросил свидетелей и составил протокол.

— Свидетелей?

— Их, — кивнул полковник. — Этот самый Вайсман откуда-то только приехал. Деятели из руководства фирмы встречали его в аэропорту. И до виллы сопроводили. Там посидели, какие-то дела отметили. Рюмашками. Потом начальство укатило. Остались две мадамы — его помощницы, кажется. Он им какие-то ЦУ давал на утро. Как вдруг, говорят, весь позеленел и схватился за грудь. Хрипнул что-то вроде «очень больно». Приподнялся и грохнулся с кресла. Дамы, естественно, в голос, засуетились, забегали. Вызвали снизу охрану. Кто-то сообразил позвонить сюда, в больницу, а дежурный немедля оповестил Палыча. Ты ведь тотчас же примчался, Палыч?

— А как же, — подтвердил доктор. — Прямо с постели. За мной «скорая» заехала. Только все равно не поспели.

Господи, думал я. Вроде все складно, но почему не покидает ощущение чего-то утаенного, какой-то недосказанности? Откуда эта непонятная суетливость и словоохотливость? И нервозность, которая, казалось, витает в воздухе? Что там, за кадром, черт подери! Если все так, с чего им было волноваться? А они волновались — и доктор, и гулкий полковник. Я улавливал, всеми нервными клетками чувствовал какую-то внутреннюю настороженность.

— И кто же эти дамы, — поинтересовался я, — те, что присутствовали при смерти?

— Говорю, помощницы его, — повторил полковник и тут же возгласил: — А, погодите. Кажется, у меня с собой… моя книжица. Вот. — Он вытащил из-за пазухи тонкий блокнотик, полистал, удовлетворенно крякнул и прочитал: — Инга Берг и Крачкова. Они, красотки. Даже под протоколом расписались.

— Крачкова? — вырвалось у меня. — Тамара Романовна?

Он посмотрел на меня исподлобья, потом переключил глаза на блокнот и согласно мотнул головой:

— Точно. Она самая. Вы что, ее знаете?

«Ну вот, — вскричал мой внутренний голос, — что я тебе говорил!»

Что, черт побери, ты мне говорил? И еще раз — черт побери! Я вспомнил и второе имя: конечно же именно про нее, про их третью подругу, рассказывала Наталья! Итак, одна исчезла — или погибла. Другая укатила куда-то далеко за бугор. Думай, Григорий, думай.

— Похоже, наш молодой человек полагает, — услышал я докторский тенорок, — что Вайсман упокоился не от удара. Какие-то у него имеются подозрения.

— Как это, полагает? — вскинулся полковник. — Так покажи ему заключение Ароныча.

Они мне показали заключение. Я продрался через многоэтажные медицинские построения — про всякие там коронарные сосуды, эндокарды и клапаны — к простому и ясному выводу: почивший в бозе Вайсман ушел из бренного мира вследствие внезапной, но вполне научно объяснимой остановки сердца. Однако всю эту анатомическую гладь рябило от мелких камушков, подкидываемых случаем. Уже в машине я немного пожонглировал теми, которые подобрал в лечебнице. Отъезд Ароныча, смахивающий на бегство — от чего? Исчезнувшие и недосягаемые дамочки — свидетельницы смерти. Явление полковника, так кстати ехавшего мимо… Я усмехнулся: «Шел в комнату, попал в другую».

Нескладные странности и совпадения множились вокруг меня, как клетки чайного гриба. Пищи для размышлений прирастало, и все же ухватиться было не за что. Нет, обязательно надо, просто необходимо поскорее отыскать Дарью Мартыновну, пока не сработало еще одно странное совпадение, умчав ее в Крым или в какие-то иные теплые края.

Я завел двигатель, врубил первую передачу, но тут же сбросил рычаг на нейтралку: от больницы через лужайку, неистово махая рукой, трусила женщина — в джинсовых брючках и куртке, под которой алела блузка с пышным жабо. Гладкие волосы были прихвачены широкой заколкой — тоже красной, с жемчужно посверкивающим глазком посередине. Она кокетливо отвела их с лица за плечи, склонилась к окну и порывисто проговорила:

— Ой, как здорово! Думала, что уже не застану.

Я с недоумением уставился на нее. Натужился и лишь через пару секунд узнал кругленькую медсестру, организовавшую наше кофепитие. Костюмчик изрядно преобразил ее, она казалась выше и стройнее. Довольная произведенным эффектом, девушка широко улыбнулась и спросила, не в Москву ли я сейчас направляюсь. Я подтвердил.

— Ой, мне стыдно, — сказала она без тени застенчивости и робости, — но не возьмете ли вы меня с собой? Я там сойду у первого же метро.

Меня не прельщала перспектива развлекать всю дорогу эту, похоже, довольно бойкую девчушку. Но отказать было неловко и некрасиво. Я изогнулся, открыл правую переднюю дверцу и подождал, пока она, обежав вокруг, усядется и пристегнется ремнем.

За добрые дела воздается. Отчалив из больницы, я с содроганием взял было курс на Прудный, но она остановила меня, просветив, что есть другой путь, гораздо удобней и короче. И действительно, обогнув лесок справа, мы скоро выехали на двухрядную автостраду и понеслись к Минскому шоссе, оставив в стороне и райцентр, и Облатовку.

— Выходит, не зря я вас прихватил, — пошутил я. — Ну что ж, давайте знакомиться. Я…

— Я знаю, кто вы, — опередила она меня. — Вы Григорий Рогов. Журналист.

— Вот как? Оказывается, вы еще и телепат.

— Вовсе нет, — хихикнула она. — Все проще. Я слышала, как Пал Палыч называл вас кому-то по телефону.

— И когда же это? — невозмутимо обронил я.

— Я забежала за чашками. А он как раз был в нашей комнате. И разговаривал с кем-то.

Что-то подобное я предполагал и потому нисколько не удивился. Только мельком и отрешенно подумал: зачем все-таки старому лекарю понадобилось устраивать этот несуразный консилиум? Просто ради моральной поддержки? Или подстраховывался, опасаясь неких каверзных вопросов, которые я, похоже, так и не задал?

Бездумно — больше по инерции, чем намереваясь что-то разузнать, — я продолжил тему:

— Значит, вы многое про меня выведали?

— К сожалению, нет, — возразила она. — Разговор был не про вас. Про одного из наших пациентов.

— Пациентов?

— Ох, я не так выразилась. Он у нас не лечился. Просто его хоронили из нашего морга.

Я покосился на нее. Внезапно навернулась шальная мысль, что такие вот вострухи порой могут представлять собой кладезь самой неожиданной информации.

— Нет уж, — небрежно возразил я, — покойники не предмет для беседы с такой симпатичной девушкой. Надеюсь, это не кто-то из ваших знакомых?

— Типун вам на язык, — сказала она со смешком. — Я его даже не знала. Какой-то несчастный из Москвы. У него вилла в нашем районе.

— Вилла? Стало быть, из богачей? И хоронили его из вашей захудалой лечебницы?

— Представьте себе, — подтвердила она задиристо, очевидно задетая неблагозвучным определением. — Его долго у нас продержали.

Я в замешательстве вскинулся и недоуменно крякнул. Что она болтает? Или мы говорим о разных объектах? Какая-то ерундистика получается, подумал я. Но девушка разгулялась: ей, казалось, польстило, что удалось чем-то пронять столичного газетчика, и она понесла уже совершеннейшую околесицу:

— Бывает же такое. Не повезло человеку с женой. Наверное, цаца, каких еще поискать. Представляете, целый месяц промурыжила с похоронами. Разве сегодня выбраться из-за границы проблема? А ее все никак не могли вытянуть. Дела, видите ли, важные. Какие могут быть важные дела, когда тут муж умер? Как вам это нравится: поместить мужние останки в мертвецкую, будто… будто в камеру хранения.

Я внимал очумело, туго постигая смысл. Потом внезапно судорожно вжал акселератор. «Девятка» рванулась вперед, едва не достав идущий впереди самосвал. К счастью, вовремя среагировала нога и успела переметнуться на тормозную педаль. Машина брыкнула задом и, завизжав колодками, замерла. Серый «Москвич» обошел нас, гудя клаксоном, и водитель, приложив палец к виску, выразил на мимическом эсперанто все, что он обо мне думает. Жест был вполне уместным: в мозгах у меня вихрилось и гудело почище его клаксона. Я вдохнул полной грудью, посмотрел на испуганное лицо вжавшейся в дверцу девчушки и безучастно спросил:

— Вы не ушиблись?

— Что… что случилось? — пролепетала она.

— Ничего страшного, — выдавил я успокаивающе. — Просто вдруг свело ногу. Сейчас переждем немного, и все будет в порядке.

Завел машину, съехал с асфальта, освободив дорогу, и откинулся на спинку сиденья. Мысли обрели логическую связанность. Если это не разгулявшееся девичье воображение, в пору было кричать «эврика». Неужто я случайно набрел на разгадку многих и многих несообразностей, громоздящихся вокруг смерти магната. Выходит, что он скончался задолго до официально объявленной даты. Вот так поворот. Какой там поворот — переворот! Умер и содержался — как она сказала? — будто багаж в камере хранения. Кому-то и зачем-то нужно было выиграть время. В темном мареве забрезжил свет.

Я встряхнулся и повернул голову. Наши глаза встретились. Во взгляде юной сильфиды сквозило неподдельное беспокойство — и сочувствие. Напустив на физиономию покаянную улыбку, я поспешил заверить:

— Вот все и прошло, отпустило. Извините, нагнал я на вас страху, да?

— Ни-ичего, — промолвила она распевно и серьезно посоветовала: — В таких случаях нужно растереть мышцу. До боли.

— Учту, — с благодарностью сказал я. И попросил разрешения закурить: — Если, конечно, вы переносите дым табачный.

— Курите, — оживилась она. — Можете меня тоже угостить. Иногда я позволяю себе побаловаться.

Мы закурили и покатили дальше. Минут пять я обуздывал свое нетерпение, опасаясь спугнуть ее настырной заинтересованностью. Но, оказалось, напрасно: она явно не углядывала в моих расспросах ничего странного — так, обычная праздная дорожная трепотня. Тему я возобновил самым примитивным ходом — словно вспомнив между прочим, беспечно проговорил:

— Кажется, я прервал вас на весьма любопытном месте. — И вскоре разузнал кое-что об источнике замечательной информации.

Выяснилось, что байку о предосудительном небрежении жены поведал ей некий Яша — санитар при морге. Он, похоже, слегка приударял за аппетитной дамочкой и как-то, крепко поддавши, выболтал ей то, что явно не подлежало оглашению. Позже, очухавшись, стал энергично внушать, что говорил вообще — так сказать, в назидание, не подразумевая ничего конкретного.

— Но я тоже не вчера родилась, — хохотнула девчушка. — Видели бы вы, какую вздрючку задал ему мой дядюшка.

— Ваш дядя? — вскинулся я. — Он что, тоже работает в больнице?

— Работал, — поправила она и сожалеючи вздохнула. — Уже нет. Вдруг учудил наш старик, взял и уехал. В Крым ему, вишь ты, захотелось.

Можно было бы и не уточнять — я уж догадался, что ее дядюшка — тот самый пресловутый Ароныч, которым внезапно овладела охота к перемене мест.

— Представляете, — сокрушалась она, — семьдесят два года, и на тебе. Срывается, как молодой, и уносится куда-то к черту на кулички. Как ни уговаривали, все без толку.

Я представлял, и очень даже неплохо: перевесили гораздо более убедительные уговоры — и аргументы.

— И где он сейчас обретается?

— Где-то под Алупкой. Только однажды прислал нам открытку, что собирается купить домик с участком, и как провернет дело — сообщит.

Можно было и не спрашивать про выпивоху санитара. Я заранее предчувствовал ответ — и попал в яблочко. Поветрие странствий не обошло и Яшу: у того тоже обнаружились родичи где-то под Краснодаром, зазвали, соблазнили ярким солнцем и разными южными прелестями. Вот так-то, Григорий, те, кто заметал следы, не лыком шиты. Я задумался. Что я имею? В принципе меня прибило к тому же пустынному берегу. С чем можно сунуться в официальные органы, дабы побудить их к действию, если они вообще возжелают разбираться? С пестрой вязью беспредметных вопросов? Как приговаривает мэтр юриспруденции, наш въедливый Шапиро: вопросы, конечно, большая сила, но лишь когда они безупречно оформлены. А что у меня на руках? Мои блестящие догадки да треп бойкой девицы, которая что-то ухватила понаслышке? Слабо, Григорий, слабо — против властных аргументов и крепких зелененьких козырей.

Запруженное Минское шоссе мы одолели одним прихлопом. Пожалуй, не только счастливые часов не наблюдают. Мне было о чем поразмышлять, и следовало внимательно контролировать движение, а рядом напропалую бесхитростно кокетничала юная тараторка; в общем, оглянуться не успели, как «девятка» миновала Кольцевую. Я высадил ее у «Кунцевской», записал координаты, попросил звонить, если что, и распрощался, вознагражденный напоследок многозначительным взглядом.

Этот ли фривольный взор навел меня на раздумья о личной жизни, или сработало вдруг наступившее в машине безмолвие, но в душе осязаемо закопошилось желание увидеться с Натальей. В воскресенье мы расстались далеко не в приятных чувствах, а запланированное на понедельник свидание сорвалось волею нашей милиции, и я так и не удосужился связаться и объяснить. Когда-то и где-то я вычитал пошловатенькое альбомное изречение: разлука — это темная комната, где влюбленные проявляют негативы. Не знаю, как насчет влюбленных и правомочно ли обзывать столь короткую паузу громким понятием «разлука», но я определенно соскучился. Любопытно, какая же картинка проступила на ее негативе? Я вспомнил ледяную стужу зелено-коричневых глаз и зябко поежился.

Ладно, решил я, что бы там ни было, а свидеться необходимо. Помимо лирических всхлипов у меня имелись и иные веские основания — чисто деловые. Во-первых, разузнать побольше и пообстоятельней про внезапно подключившуюся к бегам «темную лошадку» — Ингу Берг: кто она, их третья подруга, и с чем ее едят. Во-вторых, Федя Ломов — этот разудалый молодчик интересовал меня все сильнее и одновременно не на шутку беспокоил. У нее наверняка сохранились какие-нибудь каналы связи, по которым удастся разведать, насколько сильно он пострадал, а заодно, и быть может чуть-чуть, обнажить подоплеку его идиотского поведения. Я не сомневался, что Ломов, если он оправился, уже слоняется у моего подъезда, одержимый злым духом возмездия — или чего-то еще. Любопытно, отважится ли он учинить безобразие в ее присутствии? Бог — либо черт? — ведает. Прятаться за хрупкими женскими плечами я не собирался, но в конце концов имею же я право на легкое малодушие принять и это тоже за основание для обязательной сегодняшней встречи. Я ухмыльнулся и передвинул в плюс третью костяшку на воображаемых счетах.

На улице уже вовсю царствовал вечер — было без двадцати восемь. Я вытащил мобильник, поднял стекла окон, отгородившись от шума и гомона, набрал номер и загадал: если застану дома, это будет добрым знаком. Она взяла трубку уже на втором сигнале, но по интонации я сразу же понял, что ждала не меня.

— Надо встретиться, — объявил я, укротив суетное самолюбие. Она молчала. — Ты меня слышишь? — спросил я и повторил настоятельно: — Нам надо обязательно встретиться.

— Боюсь, не получится, — обронила она и опять ненадолго умолкла. Потом замялась: — И вообще… я думаю…

— Послушай, — с досадой заметил я, — уже второй раз мне тебя будто арканом приходится вытягивать на рандеву. Что происходит? Если ты обиделась за вчерашнее, я тебе все объясню. Дождаться твоего звонка мне не позволили весьма необычные обстоятельства, но это не телефонный разговор. Не хочется комкать. И потом, я должен кое-что у тебя выяснить. Нечто очень для меня важное. Поверь, это не блажь.

— Ладно, — поколебавшись, согласилась она наконец. — Только, пожалуйста, имей в виду: всего на час, не больше. Обещаешь?

— Угу, обещаю.

Через сорок минут я подхватил ее на Маяковке. Без дальних слов посадил в машину, развернулся и покатил вниз по кольцу. Она беспокойно подергалась и спросила:

— Куда мы едем?

Я объяснил, что везу ее к себе: разговор предстоит обстоятельный, нужна соответствующая, спокойная обстановка.

— Ну вот, — недовольно протянула она, — мы же договорились.

— Управимся, — невозмутимо кивнул я и покосился на нее.

Она была чудо как хороша сегодня — в длинной коричневой юбке с разрезом от бедра и оранжевой мохеровой кофте с низким воротом, обнажающим изящную лебединую шею. Только на красиво очерченных ярких губах очень недоставало улыбки. Я сказал ей об этом. Она перехватила мой взгляд, изысканно-неуловимым жестом оправила пикантно раздавшийся разрез и, слегка повернув голову, нетерпеливо повела плечами:

— Мне кажется, кто-то намекал на серьезный разговор. И собирался что-то объяснить.

— Обязательно, — усмехнулся я. — Считай сказанное краткой эмоциональной прелюдией.

И поведал об абсурдной акции, приведшей меня в каталажку. Похоже, мой рассказ ее оживил — краем глаза я уловил пристальный заинтересованный взгляд.

— Странная история, — промолвила она и секунду спустя повторила с растяжкой: — Ооочень странная.

— Точно, — кивнул я. — Более чем странная.

— Но что все это значит? Сам-то ты как думаешь?

— Хотелось бы знать, — проворчал я.

— Вот так просто — принесли и выложили на стол семьдесят пять тысяч? — В голосе ее я различил оттенок недоверия. — Ничего не объясняя? И ничего… — она поколебалась, будто в поисках нужных слов, — не потребовали взамен?

— Ничего. Вели себя так, точно я в курсе. И еще этот мордастый полковник талдычил что-то про шантаж. Но пока в голове у меня — непроницаемый туман.

Мы обогнали плетущийся перед нами автобус и некоторое время помолчали. Потом она огорошила меня неожиданным вопросом:

— А скажи, пожалуйста, у тебя не шевельнулось искушения взять эти деньги?

— И где бы я был сейчас, возьми я их?

— Я говорю об искушении.

Я хотел было отшутиться, однако просто пожал плечами, ибо мы уже подъезжали, и мной завладели более насущные заботы, чем возвышенные материи нравственного порядка. У поворота к дому я внутренне напрягся и начал украдкой озираться, высматривая черную «Альфа-Ромео».

«Девятку» я подогнал к самому подъезду, заглушил двигатель, вымахнул из автомобиля и помог выбраться ей. Но подойдя к двери, попридержал за локоть и под ее изумленным взглядом ступил вперед первым, крепко сжав в кармане рукоять газовика. В парадном тоже ничего подозрительного не усматривалось.

— В чем дело? — спросила она с недоумением.

— Да нет, ничего, — пробормотал я. — Все нормально.

Однако только перешагнув порог квартиры, я почувствовал истинное облегчение и расслабился. Либо Ломову было худо, либо его отвлекло нечто более важное, либо он узрел из какого-то своего тайника Наталью и все-таки решил воздержаться от эксцессов. Мое состояние от нее не укрылось, я видел это по глазам, но тут внезапно заголосил телефон, и она не успела вымолвить ни слова. Я извинился и заспешил в комнату.

Звонил Шахов.

— Вдовушку не разыскал, конечно? — с лету поинтересовался он. — У меня, к сожалению, тоже пока глухо. И все же кое-чем я тебя порадую. Этого Жданова, обидчика твоего, арестовали сегодня.

— Как? — изумился я. — Из-за этого случая?

— Смири гордыню, — хохотнул он. — Тут дела посерьезней. Прохвост, оказывается, давно под прицелом Службы собственной безопасности. Тот еще высвечивается криминал. Подозревают, что он крепко повязан с бандой, которая потрошит дальнобойщиков. Знаешь эти нашумевшие дела? Так вот он не просто замешан, он им «крышу» обеспечивал — и какую! Представляешь? И каналы сбыта подстраховывал. Недели две назад подал прошение об отставке: то ли почуял опасное внимание к своей персоне, то ли достаточно уже разжился. И напоследок, видать, решил вот кое-кому удружить с тобой. Очевидно, полагал, что, когда поднимется шумиха, его она не затронет: он будет где-то далеко-далеко почивать на тугой мошне. Да не подгадал подонок — накрылся. Ну как, удивил я тебя?

— Не то слово, — отозвался я. — Ошеломили. Только вот… Вы думаете, что он раскроется? Я имею в виду провокацию со мной.

— Я уже попросил кое-кого из следственной бригады держать в уме этот пунктик. Их это тоже заинтриговало. Может, не скоро, но, надеюсь, все-таки узнаем, откуда здесь ноги растут. Ладно, все. Ты, я полагаю, действуешь вовсю? Ника я уже подключил — парень зажегся. Скоординируйся с ним, ладно?

— Непременно.

— Извини, — сказал я, положив трубку и поворотившись к Наталье. Она грациозно разместилась на софе, закинув ногу на ногу, и я опять невольно зыркнул в слегка разъехавшийся разрез. Затем отвел взгляд, проследил, как, порывшись в темно-коричневой замшевой сумочке, она извлекла сигарету, поднес огоньку и с удовлетворением поделился новостью:

— Вот и продолжение моей странной истории. Арестовали Жданова.

— Жданова? — наморщила она лоб, соображая.

— Тот самый полковник, — пояснил я, — который упек меня в кутузку. Будем надеяться, что из него вытащат все-таки, кто стоит за этой дурацкой провокацией.

— А, да, поняла, — вспомнила она. — Что ж, рада за тебя.

В голосе, однако, особой радости я не приметил, почудилось даже, будто она разом как-то отдалилась — точно ушла в свои мысли. Я вернул ее шутливым: «Это надо отметить». Она встрепенулась, озабочено посмотрела на часы, и меж бровей пролегли две тонкие складки. Я опять загляделся. Она нахмурилась еще больше, и я не мог не признать, что ей к лицу даже такая недовольная гримаска.

— Я у тебя не останусь, — покачала она головой. — Если у тебя действительно есть что-то серьезное, не тяни. Я ведь предупреждала.

— Ладно, — сказал я удрученно. — Только соберу что-нибудь поесть. — И, перехватив готовые прянуть с губ возражения, заверил: — Я быстро. Очень уж проголодался.

Я резво настругал кое-какой закуски, поставил чайник на плиту и накрыл на стол. Она нетерпеливо следила за моей суетней, и когда я выложил коньяк, покривилась и укоризненно молвила:

— Тебе меня везти.

— Пустяки, — отмахнулся я. — С рюмашки ничего не сделается. Зато обострит восприятие.

Но, как оказалось, ничего подстегивающего восприятие не требовалось. Рассказ о моих сегодняшних похождениях она выслушала, не сводя с меня широко распахнутых глаз. Я поведал о столкновении в пиццерии, описал поездку в Прудный и занимательную беседу со старым лекарем и гулким полковником — умолчал лишь об откровениях кругленькой Катеньки, сам не знаю зачем. Когда я закончил, она опустила голову и долгую минуту молчала, потом пригубила коньяк, поморщилась и заговорила, ввергнув меня в легкое замешательство неожиданной реакцией:

— Боже мой, никак не пойму. Я, право, никак не могу тебя понять. Я спрашивала в прошлый раз: чего ты добиваешься? Мне кажется, ты сам не знаешь. Или знаешь? Или действуешь по принципу: ищем Индию, найдем Америку. Зачем тебе дался этот банк? Какое, скажи, отношение может иметь твой Борис, заурядный издательский работник, к этим денежным мешкам? Считаешь, Тамара его посвятила в какие-то тайны? Тот, кто хоть мало-мальски знает ее, никогда не поверит, что она будет откровенничать с любовником. Чистейшая ерунда. Да, у этих — как их там — олигархов наверняка есть свой скелет в шкафу. Но тебе-то что до этого? Найди у нас хоть одну крупную фирму, где его не было бы, этого скелета. Или ты вознамерился выгрести все шкафы?

— Это моя работа, — встрял я.

— Да, конечно, работа… Но ты хоть понимаешь, что с этой глыбой тебе не справиться? Ладно уж — тумаки. Ведь и раздавить могут случайно. Или не знаешь, что у них все схвачено — все-все? Ну прижали какого-то там Жданова. Да на тебя еще сто таких Ждановых напустят. Знаешь ведь — лучше меня все знаешь! — а лезешь без оглядки. Да еще и других хочешь впутать. Теперь, видишь ли, Ингу решил пристегнуть. Ее-то зачем сюда примешивать?

— Она унеслась сразу после смерти Вайсмана.

— И что? О господи! — Она раздраженно вздыбила плечи. — Нас еще в школе учили: одно за другим не значит — вследствие. Я говорю тебе, что ты переворачиваешь все вверх тормашками. Девочка уже с год оформляла документы. Пойми же, ее отъезд ни с чем подозрительным не связан — никак.

— Может быть, — хмуро признал я. — И все-таки…

— Нет уж, я тебе тут не помощница. И с Ломовым тоже. Как ты себе это представляешь? Никаких отношений, и вдруг объявляюсь: «Здравствуй, Федор. Тебя сильно побили, дорогой?» Однако же и фантазия у тебя! Скажу тебе, ты и с ним попал пальцем в небо. С банком Ломов никак не может быть связан. И в лучшие времена Тамара его близко не подпускала к своей работе. А то, что он на тебя взъелся, так тут найдется миллион объяснений. Скорее всего, решил, что ты действуешь вкупе с бывшей супругой. Она ему много крови попортила. И до сих пор, по-моему, остались нерешенными какие-то имущественные проблемы. Наверняка вообразил, что готовится очередная пакость. Мужик он, согласна, очень задиристый — бузотер, одним словом. Но ничего больше.

— Не знаю, — вставил я, пока она переводила дух. — Все возможно. Но уж больно подозрительно.

— Конечно-конечно. У тебя все на подозрении. Ты ведь и меня, кажется, умудрился в чем-то таком заподозрить. Нет, избавь меня от участия в этом деле. Ты помешался на нем, а меня, пожалуйста, не впутывай. И мою подругу тоже оставь в покое. Я не хочу и не стану ни в чем тебе здесь помогать. И никак участвовать не хочу. — Последние слова она произнесла уже почти сердитым полушепотом. Подняла рюмку, отпила коньяку и после недолгой раздумчивой паузы вымолвила неопределенно: — И вообще… — потом запнулась и умолкла.

Это недоговоренное «вообще» вдруг отделилось от нас, стало пухнуть и раздуваться и зависло в тишине смутным предвестием чего-то тревожного. Я не знал, что и думать. Мне она всегда представлялась человеком немного флегматичным — во всяком случае, сдержанным и ровным в выражении эмоций. И вдруг эта непонятная порывистость, ничем как будто не обоснованная? Во что я ее впутывал?.. Разве я ее впутывал? Или это тонкая женская предусмотрительность, побуждающая бежать подальше от любых сомнительных ситуаций? Я посмотрел на нее и опять испытал трепетное волнение чувств. Положительно, она была умопомрачительно хороша — неприлично, непозволительно хороша! Только вот из глаз куда-то исчезли зеленые искорки. Наверное, она права, не стоило вовлекать ее в свои заботы. Я, похоже, действительно малость помешался — зазвать очаровательную женщину и бог весть чем заниматься и забивать прекрасную головку.

Примирительно положив руку на плечо, я притянул ее к себе. Она повернула ко мне загорелое лицо и кольнула безучастным взглядом. Потом дернулась и резко отстранилась, ненароком зацепив локтем и смахнув с софы сумочку. Я услужливо пригнулся. Среди вывалившихся разных разностей — пудреницы, пилки, розовой косметички и чего-то еще — у ног моих темнел пистолет. Я поднял его. Газовик — почти как мой, лишь чуть потяжелее и с какой-то непонятной нашлепкой на стволе. Она тотчас отобрала его, наклонилась, подхватила сумку и впихнула внутрь.

— Забавно, — усмехнулся я и тупо схохмил: — Вокруг меня сегодня так и сыпятся пистолеты. Как спелые яблоки на Ньютона. Зачем он тебе?

— Полагаешь, незачем? — хмуро спросила она.

Я кивнул. Сумасшедшее время — сумасшедшая атрибутика. Когда неизвестно, что и кто подстерегает тебя за углом, — ходи осматриваясь. А уж одинокой женщине, да еще такой соблазнительно красивой, впору запастись гранатометом. Я хохотнул в уме, представив ее с этим грозным оружием.

Мы одновременно выбрались из-за стола. Я помог ей собрать пожитки, и, когда выпрямился, мы оказались лицом к лицу — стояли так близко, так нестерпимо близко, что на меня дохнуло теплом загорелого тела и запахом дорогих духов. Я обнял ее и потянулся к губам. Чувствовал, что она вся напряглась, пытаясь высвободиться, но меня вдруг обуяло неуемное, бешеное желание — до помрачения разума, до дрожи в коленях. Она сказала: «Не надо». Однако отпустить ее было свыше моих сил. Руки будто обрели собственную волю: одна крепко сжимала ее, притиснув к груди, другая задрала кофту и неловко потянула вверх, потом метнулась вниз, наткнулась на замочек молнии на юбке и лихорадочно задергалась. Она откинула голову, обдала меня странным — отчужденным, что ли? — взглядом и, внезапно расслабившись, процедила бесстрастно:

— Хорошо. Отпусти… Я сама.

Я отпустил — или заставил себя отпустить. Она скинула кофту, обошла меня и направилась в спальню. На ватных ногах я поплелся за ней — уже жалея, уже нутром ощущая, что совершаю несусветную глупость.

Все было не так, все было безотрадно и безрадостно. Она отдалась покорно и даже не пыталась изобразить страсть. Так за шлагбаумом пережидают тягучее громыхание надоедливо мельтешащего поезда. Потом, когда вез ее домой, я нашел более точное определение: не отдалась, нет — позволила собой овладеть.

Почти всю дорогу мы промолчали. Я терзался угрызениями, злился — на себя, на нее? — и маялся, выискивая в голове правильные слова. Она тоже сидела безгласно, отворотясь к окну, — отрешенная и безмерно далекая. Только на подступах я выдавил наконец жалкое:

— Прости, пожалуйста. Не знаю, что на меня нашло.

— Не надо, — отозвалась она равнодушно. — Все правильно. Просто… Я сама, наверное, виновата. Дала тебе повод думать, что у нас может сложиться что-то большее, чем… — она поколебалась и докончила: — …Чем просто дружеские отношения. Пойми меня верно: дело не в настроении, я размышляла об этом с первого дня. Мы с тобой слишком разные люди. Нам не надо было вообще сближаться. Я уже раз обожглась. И не хочу больше. Понимаешь, не хо-чу. Нет, не стоит, не нужно нам больше встречаться. Давай останемся просто друзьями.

Меня отодвигали в друзья. Затертая, как коврик в общественных приемных, формула милосердной отставки — от души и тела.

— Не торопись, — пробормотал я. — Ведь нам было хорошо.

— И к тому же я все равно уезжаю, — бросила она. — Через четыре дня. Так что…

— Так что тем более не торопись. Давай не будем рубить сплеча. Езжай. А вернешься — встретимся и поговорим.

Она повела плечами, помолчала и, точно отмахиваясь, согласилась:

— Ладно. Когда вернусь, посмотрим.

Потом опять были те же улицы, фонарь, подъезд. Я высадил ее, проводил до двери. Потянулся к губам — она отвела голову, небрежно смазав прощальный поцелуй, и помахала ручкой.

Движение на мостовых поредело. Я прибавил скорость и помчал с нарушением всех и всяческих правил — вихлял, рисково лавировал, обгонял на грани фола. В общем, лихачил. Просто чтобы не думать. Однако же думалось. Все правильно, думалось, ну встретились двое — и что из этого? Она обожглась. И я ведь тоже обжегся, и отнюдь не жажду разного рода сложностей и треволнений. Впрыгнул на ходу в несущийся поезд — и будь готов в любой момент соскочить с вагонной площадки. «Приник и отник». Главное — не терять головы. Не терять головы, — мысленно повторил я и усмехнулся. Было похоже, будто я себя уговариваю. И сделалось немножко грустно.

12

Спал я неспокойно — вероятно, оттого, что постель ощутимо благоухала Натальей. Утром после прохладного душа вчерашние впечатления несколько потускнели, хотя совсем не изгладились. За завтраком я с легкой печалью перебирал в памяти этапы нашего недолгого романа. Но потом решил, что личные неурядицы следует отложить до лучших времен, благо она оставила утешительную лазейку в будущее, это многозначительное — или ничего не значащее? — «посмотрим». И перевел стрелку, обратившись к предмету не менее печальному и беспросветному — к начисто сгинувшей вдовушке, Дарье Мартыновне Вайсман.

Почти полчаса я ломал голову, тычась в глухую стену. Куда теперь направить стопы? Где ее искать, черт побери, в какой такой «глубине опасной»? До горизонта не просматривалось ни малейшего следа. В безысходном раздрае я прохаживался по квартире, придумывая различные варианты, пустые и порой нелепые, и уже был близок к отчаянию, когда неожиданно набрел на мысль. Где-то на периферии памяти — неисповедимы пути мечущегося сознания — вдруг раздвинулись створки одной из ячеек и выпустили джинна — или джинну. Пышнотелая рубенсовская красотка выплыла из дыма и фантомом заструилась перед глазами, подбоченясь и насмешливо улыбаясь полными смачными губами. Меня встряхнуло. А что, подумалось, попробовать стоит. Чем черт не шутит. Конечно, едва ли супруг посвящает ее в секреты фирмы, но в семейной жизни особо плотно не закроешься. Другой вопрос: захочет ли она, даже если что-то случайно перехватила, поделиться со сторонним человеком. Что ж, проверим, сказал я себе, попытка не пытка. И, отыскав номер, решительно взялся за телефон.

Как только я назвал себя, трубка завибрировала от бурного потока эмоций:

— Ой, касатик! Я так рада! Признаться, не ждала. Но так рада, так рада! Знаешь, я сама ведь думала позвонить. Представь себе, я только вчера узнала, что учудил с тобой мой благоверный. Я ему такой концерт закатила — до сих пор, наверно, в его дурацкой башке колокола гудят. Надеюсь, ты не думаешь, что это я ему проболталась? Не пойму, с чего его так разобрало. Бедный ты голубок, очень он тебя?..

— Да нет, — слегка опешив, проговорил я, — пустяки. Не стоит и обсуждать.

— Как это не стоит! — взвилась она. — Я ему выдала по полной программе. И пригрозила, что уйду от него на фиг. Надоели уже эти дурацкие выходки. Но ты правда меня не винишь? Я только поведала, что приходил журналист и интересовался Тамарой. И ничего больше, ей-богу.

— Милая Верочка, — усмехнулся я. — Отчего ты решила, что это связано с нами?

— Как так? — изумилась она. — Он ненароком обмолвился, что наподдал моему журналисту, и я…

— Ладно, — остановил я ее, — оставим это. Как-нибудь потом, если захочешь, побеседуем подробно. При встрече. А сейчас у меня к тебе дело — и очень важное. Век буду помнить, если поможешь.

— Ну вот, — подтрунила она со смешком, — дело. А я думала, что забыть меня не можешь. И жаждешь увидеться.

— И это тоже, — смешался я. — Но… потом. Обязательно. Как только разделаюсь с делами.

— И в моих силах помочь тебе с ними разделаться?

— Надеюсь.

— Тогда не подбирайся, как лис. — Она опять хохотнула. — Я слушаю тебя внимательно.

Я немного поколебался и решился: к черту всякие хитроумные увертки, будь что будет.

— Понимаешь, мне очень нужно найти вайсмановскую вдову. Похоже, коллеги твоего мужа ее куда-то запрятали.

— Ах, вот что. Опять, значит, ищешь женщину. Как говорят наши братья-французы: шерше ля фам, да?

— Верочка, дорогая, поверь, дело нешуточное. Вопрос, можно сказать, о жизни или смерти. Не могу сейчас объяснить. Но надо вызволять человека, пока не грянула беда. Большая беда, понимаешь?

Она приумолкла. Потом призналась, посерьезнев:

— Если честно — не очень. Но раз ты говоришь… — Снова последовала пауза, затем она произнесла, на октаву понизив голос: — И кажется, я догадываюсь, что тебе нужно.

— Верочка! — воскликнул я.

— Да, представь себе. Мой балбес меня держит за дурочку. Видишь ли, его отрядили сопровождать какого-то важного гостя. Мол, поохотиться надумали. Я ничего в этих охотах не понимаю. Может, и вправду сейчас какой-то особый сезон охоты на дичь. Только мне подозрительным показалось. Все перезванивались, о чем-то шушукались. Туману напустили — будто не охота, а война какая-то.

— Верочка! — повторил я. — О чем ты? Теперь уж я ничего не понимаю.

— Говорю же тебе: мой Курлясов уже три дня как отбыл на охоту. Вчера вот звонил. Что-то плел про удачный отстрел чего-то там — не знаю чего. И предупредил, что, возможно, будет отсутствовать еще дней десять.

Я почувствовал, как у меня свело горло, и едва выдавил:

— И ты знаешь?.. Ты знаешь, где… где они охотятся?

— Знаю, — подтвердила она и добавила, веселясь: — Я все-все знаю.

— Прости, мне очень неудобно… — Мне действительно сделалось неловко: как-никак выспрашиваю о секретах мужа. Кажется, даже уголовный кодекс не требует от жены вредоносных показаний против супруга. Я вздохнул и договорил: — Ему это может очень не понравиться.

— Я тебе уже объясняла, — засмеялась она, — что по-настоящему неудобно, помнишь? А Курлясов мой… Да пошел он к черту! За ним должок, и если я немного помогу тебе хоть что-то взыскать с него, буду только рада.

— И?..

— Значит, так. Есть у них охотничий домик. Оттуда он и звонил. Это недалеко от нашей дачи в Раменском. Как-то мы проезжали мимо, и он мне показал.

— И ты помнишь дорогу?

— Ха-ха, у меня глаз-ватерпас. Раз увижу, вслепую найду. Так что бери карандаш и рисуй. Ну, значит, не доезжая до Раменского, где-то на тридцать восьмом километре, увидишь щит с указателем: совхоз — не помню какой. Да не важно. В общем, повернешь направо к этому совхозу и езжай до развилки. Прямо будет деревенька. Ее нужно объехать околицей — как бы в тыл зайти. И справа увидишь их охотничье подполье. За белой оградой — домик. Он стоит в стороне, прижатый к лесу. Не спутаешь: вокруг больше нет никаких других строений.

— Верочка, ты золото! — провозгласил я, искренне умиленный.

— Знаю. — Она хихикнула. — И не самоварное. Как некоторые — вроде этой твоей куклы. У тебя с ней, надеюсь, несерьезно?

Разговор круто повернул и вышел, похоже, на скользкую тропу женского злословия. Я ухмыльнулся. Джинн сделал свое доброе дело, теперь очередь за джинной. Что ж, подумал я, примем с благодарностью порцию дегтя — она заслужила право немного потешить свое природное естество.

— Считаешь, это я от бабьей вредности, да? — расшифровала Вера мое молчание. — И давно ты ее знаешь?

— Кого? — протянул я с напускным недоумением.

— Не притворяйся. Мы оба знаем, о чем речь. Или о ком. Не знаю, что правильней. То, что я слышала от Тамары…

— Может, не надо? — спросил я безмятежно.

— Я ведь от чистого сердца. Хочется тебя предупредить. К таким нельзя прикипать, опасно очень. Будь осторожен, касатик.

— Любопытно, — сыронизировал я. — Направляя меня в охотничий домик, ты забыла меня предостеречь, а тут…

— И там будь поосторожней, — сказала она всерьез. — Только здесь будет поопасней, милый, поверь. — Я рассмеялся. Но от того, что последовало дальше, враз поперхнулся и напрягся. — Поверь, касатик, — повторила Вера. — Хахаль ее пострашнее моего дурака. Тамара от него наплакалась, пока не ушла.

— Тамара? — бесчувственным эхом отозвался я.

— Согласна, она тоже не ангел. Они очень похожи, эти подружки. И нравом, и повадками, и принципами. Только Тамара, наверное, немножко поблагороднее. По крайней мере, к мужу подруги в постель не залезет.

— Черт! — возопил я. — Что ты говоришь, Вера?

— Я знаю, что я говорю. С того между ними и пробежала черная кошка. Когда она застала их. Конечно, ей, Тамаре, этот битюг уже давно был поперек горла. Плевать она на него хотела. Только ведь есть еще и самолюбие. Представляешь, что она почувствовала: самая близкая подруга — и такую свинью подложила.

— Свинью? — бессмысленно пробормотал я.

— Ох, неужели я тебя расстроила? Милый, никак у тебя?.. Ну нет, ты человек с головой. Никогда не поверю, что не разобрался сам. Не позволяй, касатик, такой стерве запускать в тебя коготки. Ведь с мясом выдернет. Да ты не слушаешь, что ли?

Больше я уже действительно не мог слушать — и слышать. Удалось ли мне более или менее деликатно завершить разговор, не помню. Кажется, на миг я все же собрался, как-то неловко закруглил тему и даже, спохватившись, вытащил из себя слова благодарности. Потом пробурчал, что кто-то рвется в дверь, извинился, обещал позвонить в самое ближайшее время и отключился.

Был ли я шокирован? Или потрясен? Нет, наверное. Скорее растерян и немного подавлен. Во мне шевелились какие-то смутные сомнения — чем они вызваны, я и сам не понимал. Оправившись от неожиданности, я не мог не признать, что в откровениях Веры не содержалось ничего из ряда вон выходящего. Ну, заглянул я в некоторые интимные подробности жизни Натальи. И что? Или я полагал, что она непорочна, как Дева Мария? У каждого из нас имеется много чего за спиной — и за душой. Почему она должна была мне исповедоваться.

Я извлек бутылку «Гжелки», налил себе полстакана, хватанул одним залпом. В голове немного прояснилось, но непонятное чувство горечи не проходило. Ты ведь не узколобый пурист, Рогов, подумал я. Любовная интрижка с мужем близкой подружки, конечно, не укладывается в рамки высокой морали, но, пожалуй, не это меня волновало — сплошь и рядом происходили вещи похлеще. Может, дело в Ломове? Этот тип вызывал во мне органическую неприязнь. Однако сохраняй здравую объективность, Рогов. Мужик смазлив, строен, спортивен — женщин к таким влечет, как мошек сладкий мухомор. Я закрыл глаза и представил их вместе: внешне пара смотрелась что надо. Неприятно? Согласен. И все-таки не это меня волновало и беспокоило. Я попытался вспомнить, что и как она говорила о Ломове. Интонация, характеристики, выражение лица — все свидетельствовало об отстраненности, отчуждении и даже о заметном пренебрежении. Или Наталья хорошая актриса, или она не врала мне: их связь могла оказаться случайной и кратковременной и остаться далеко в прошлом. Я плеснул еще водки. В голове зажглась тревожная сигнальная лампочка и противно-противно замигала.

Масла в огонь подлил Бекешев.

Из раздумий меня вывел внезапно оживший телефон. Голос Саши, бодрый и звучный, гулко отдался в оцепенелых мозгах — положительно у меня расшатались нервы.

— Про Жданова слышал? — вопросил он жизнерадостно.

— Слышал, — вяло откликнулся я.

— Надо же. Вот так: рвешься, хочешь сюрприз преподнести, ан нет, тебя уже опередили. И кто же это такой информированный?

— Шахов, — буркнул я.

— Ну этому положено все знать. Однако, думаю, в загашнике у меня найдется еще кое-что окромя, чем тебя пронять. Эй, братец кролик, никак, ты еще не проснулся? Давай-давай, навостри ушки. Первое: о связях Жданова с твоим недругом Ломовым Шахов, надеюсь, тебе ничего не сообщил?

— Что?! — вздрогнул я, разом выбравшись из ступора. — О каких таких связях?

— О самых что ни на есть давних. И похоже, очень тесных. Ломов, оказывается, служил у него под началом в областной милиции. И слыл его правой рукой. Больше того, он был вхож в дом — друг семьи, так сказать. Потом Жданов перебрался в Москву, а его подручный ушел в частную охрану. Только связи они не порывали. Даже как будто еще теснее сблизились. Как говорят, Ломов обделывал для него разные нечистые дела. Это, конечно, из области слухов — не пойман не вор, но будто бы повязал их какой-то криминал. Сейчас по тому, что просочилось из предъявленного Жданову обвинения, могу допустить, что рыльце у Ломова в том же пушку, понимаешь?

— Подожди, Саш, — просипел я. — Дай переварить.

Мысли мои точно с цепи сорвались — от напряжения зазвенело в ушах.

— Нет, это ты подожди, — возразил он со смешком. — Я еще не сказал про второе. Так внемли же. В гараже Ломова стоит серый «Фольскваген».

— Тот самый? — выдавил я.

— Не знаю. Номера-то ты не заметил. А бочок я еще не проверял. Но серый «Фольксваген» стоит точно. Записан, правда, не на него. Владелица — некая Боровец Наталья Михайловна.

Я хотел что-то сказать, но губы выжали какое-то нечленораздельное мычание.

— Чего сопишь? — спросил Саша. — Если меня не подводит память, это ведь подруга убиенной, которую ты разыскивал, верно? Ты, кажется, с ней разговаривал. И что она собой представляет?

Я откашлялся и вымолвил:

— Не знаю. Красивая женщина. Но больше ничего не знаю.

В самом деле, что мне о ней известно? Три — нет, четыре встречи с очаровательной незнакомкой, которая так и осталась тэрра инкогнита. У меня упало сердце. Черт подери этот проклятый «Фольксваген», неужели моим преследователем была она? Но зачем? И нападение на Милу?.. Чушь, она так искренне сострадала, когда я рассказывал.

— Пожалуй, ее стоило бы прощупать, — услышал я. Он хохотнул и прибавил: — Не физически, разумеется. Хотя если она красива…

— Она не имеет никакого отношения к банку, — пробормотал я.

— Вот черт, дался тебе этот банк. Ты как зашоренный, уперся во что-то одно, и ни влево, ни вправо глазом не поведешь. Я повторю то, что уже предположил: на поле, возможно, играет кто-то третий. Может быть, она имеет какое-то отношение к Ломову? — Я задохнулся от неожиданной прозорливости, и по спине пробежал холодок. А он спокойно продолжал: — Мы обсуждали с тобой, что уж провокация с долларами никак не может быть затеей банка. Их самих, похоже, кто-то подставил. Вопрос в том — кто? Если плясать от твоего Бориса, то я скорее обратил бы внимание на Ломова и его окружение. Может, это всего лишь что-то личное. Тамара — его жена, твой друг — ее любовник… Подумай-ка.

— Нет, — угрюмо запротестовал я, — не получается. Зачем ему тогда подставлять банк?

— А черт их знает. Может, таким образом тебя изолировать. Прыти поубавить.

— Не получается, — повторил я. — Слишком сложно и хитроумно. Проще бы просто разделаться со мной. Как с Тамарой и… с Борисом. А Мила, Борисова жена? Ее-то зачем было избивать? И ведь что-то искали. А Курлясов? Как объяснишь его нападение на меня?

— Нет ответа, — хмыкнул Саша. — Но путаник ты великий. По-моему, ты просто гонишься за двумя зайцами. Ладно, черт — нет, бог с тобой. И все-таки, если хочешь, я постараюсь что-нибудь выяснить об этой самой красивой хозяйке «Фольксвагена».

— Не надо, — поспешил я отказаться. — Я сам попробую.

— Ну конечно, — засмеялся он. — Ты настоящий друг. Самое опасное непременно возьмешь на себя.

Путаник я великий. Знал бы Бекешев, до чего же он прав. Я положил трубку и минут пять сидел, неподвижно уставясь на телефон. Обрушившаяся на меня информация все безнадежно запутала в мозгах. Проклятье! Только начинает казаться, что обрел хоть какую-то твердь под ногами, как почва снова расползается — и опять вязкая топь. Борис — Тамара. Борис — Ломов. Борис — «Универс»… Пестрые кусочки смальты никак не сводились в сколько-нибудь обозримый гармоничный узор. И Наталья!.. Серый «Фольксваген»… Я почувствовал почти физическую дурноту. Больше всего мне хотелось напиться до чертиков.

Я поднялся, побрел на кухню и убрал бутылку в шкафчик. Недоставало только впасть в черную депрессию. Нельзя, никак нельзя распускаться. Я тупо поглядел на исчерканный листок, хохлящийся на столе, склонился над ним и стал натужено припоминать значение путаных линий и черточек.

Мое предприятие нуждалось в ночном покрове. Но ждать в таком состоянии, в каком я пребывал, — испытание весьма и весьма нелегкое. Солнце, казалось, не намеревалось уходить с пронзительно-голубых небес. Время ползло тягуче, нудно, надсадно. Целый день я беспорядочно пытался его убить — даже с неимоверной тщательностью пропылесосил квартиру, вплоть до потолков и стен. К девяти фантазия массовика-затейника выдохлась окончательно, и я засел на кухне, беспрерывно покуривая и подстегивая стрелки часов нетерпеливым взглядом.

В половине десятого я решил, что можно отправляться, учитывая незнакомый маршрут и езду в потемках, на месте буду в самую пору: где-то к одиннадцати жизнь в деревеньке наверняка замрет.

И вот я опять несусь неведомо куда и зачем. Меня пробрало ощущение, что я уже целую вечность беспрерывно мотаюсь по подмосковным дорогам и что-то ищу — бесплотное, как призрак, за чем-то гоняюсь — лихорадочно и бестолково, и этому несть конца, и я обречен на суетное, бессмысленное движение в незнакомое. Мимо, рядом и навстречу со свистом мчались машины, ослепляя сполохами дальнего света. Справа то надвигалась на трассу, то отскакивала от нее темная живая стена деревьев. В голове было мутно, как в этой лесной чащобе, и муторно. Моя поездка все больше представлялась бредовой авантюрой. Я вдруг пожалел, что не посоветовался с Сашей, и, может, даже стоило прихватить его с собой. Что меня подстерегает в охотничьем домике? Найду ли там Дарью? И если да, то будет ли мне по силам вызволить ее из заточения? Похоже, я действительно спятил и громозжу глупости одну на другую.

Потом я все-таки немножко собрался. И когда фары вырвали из темноты синий щиток, мой дух уже обрел относительное равновесие. Включив указатель, я сбавил скорость, перестроился вправо и всмотрелся. Все точно — стрелка обозначала курс на совхоз. Метров через триста я повернул на проселочную грунтовку. Дорога была узковата. Я с опаской примерился: чтобы разминуться со встречным грузовиком, придется съезжать на каменистую обочину Однако же повезло, развилки я достиг без всяких препятствий.

Ночь стояла ясная и тихая. Сверкающее мириадами звезд небо заметно смягчало темень, и я без труда разглядел вдалеке очертания сгрудившихся домиков. Теперь предстояло, по словам Веры, объехать селение околицей. Я медленно покатил прямо, высматривая этот самый объезд, и скоро узрел что-то вроде широкого проселка, убегающего вправо. Я бодренько зарулил на него, но автомобиль вдруг так тряхнуло, что чуть не прикусил язык. Дальний свет фар открыл мне весьма удручающую картину: впереди извивалась раздолбанная бугорчатая тропа, вся в колдобинах и кочках, вдобавок по центру тянулась глубокая вихрастая колея, очевидно след тракторных гусениц. Ничего себе, подумал я сокрушенно. Бедная моя тачка, что от тебя останется после такой пробежки. Выбора, однако, не имелось. Я повздыхал немного и двинулся медленным тропотом по этому, с позволения сказать, объезжему пути.

Полчаса сумасшедшего кросса по пересеченной местности отбили во мне все, что можно было отбить. Я впился в руль и беспокойно таращил глаза, но, обогнув выбоину, тут же налетал на бугорок, чтобы затем провалиться в затаившуюся рытвину. По днищу нещадно колотило — то ли щебенкой, то ли комьями засохшей глины. В окружающей тишине сердитое рычание мотора разносилось далеко вокруг. И это тревожило: все равно, что сиреной предупредить о своем появлении. Впрочем, робко утешался я, незваных гостей они, наверное, не ждут и едва ли обратят сторожкое внимание на голошение залетного автомобиля.

Наконец вдали за поворотом я различил какое-то слабое свечение и с облегчением вырубил двигатель. Действительно, чуть сбоку от тропы к лесу жалось некое белесое сооружение. Если это искомый охотничий стан, то ближе подъезжать не следует. Я огляделся. Нужно было немедля убрать с дороги машину, и я рассудил, что под сенью могучих сосен, темневших за лужайкой справа, она окажется в надежном укрытии.

Двухъярусный срубленный дом окольцовывала невысокая каменная стена — от силы мне по грудь, но поверху дыбились вмурованные чугунные колья. Перед оградой по всему периметру тянулись густые кусты шиповника, заслоняя обзор. Ободрав руки, я раздвинул колючие ветви, втиснулся в узкий промежуток и внимательно осмотрел подворье.

Свет горел лишь в трех окнах — в двух на первом и одном на втором этаже. Одинокий фонарь заливал участок тусклой желтизной. Слева неподалеку от забора виднелся большой металлический гараж, в глубине справа белела какая-то прямоугольная постройка. И никакого движения. Правда, мне почудилось, будто откуда-то доносятся чуть слышные, смазанные звуки, но очень отдаленно и едва уловимо — то ли радио работало, то ли телевизор.

Я отступил и погрузился в немощные размышления. Ну и что теперь? Пришел, увидел… загрустил. Терем, терем, теремок, кто в тереме живет? Как поступить? Как, черт возьми, разведать, что делается за толстенными бревнами? Снова пробрался к ограде и минут десять пялился на окна. Думай, Григорий, думай, шевели мозгами. А то можно и до утра тут проторчать. Но в голову ничего разумного не приходило. Я тоскливо усмехнулся: камешек, что ли, швырнуть в окошко — выйди, выйди, милая, тебя твой суженый ждет не дождется. Идиотская ситуация — идиотские мысли. Однако же… Однако же что-то необходимо предпринять.

Я выдрался из кустов, повернул и побрел к лесу. На опушке вдруг наткнулся на протоптанную полянку, посреди которой узрел обложенную кирпичами квадратную ямину. Я не сразу, но сообразил, что утонченные ценители шашлыков сотворили здесь вместительный природный мангал. Постоял, подумал. Потом нагнулся, взвесил один из брусков на ладони. И решился: плевать, подумалось, пусть глупо, но надо что-то предпринять. Как говорится, была не была. В пять ходок я перетащил кирпичики к дому, напрочь разворошив бараний жертвенник, и сложил под живой колючей изгородью.

Первый же камень удачно брякнулся прямо на гараж и покатился по наклонной крыше, железно лязгая и громыхая. Через пару секунд я метнул второй, и сразу следом — третий. Грохот возник оглушительный. Казалось, перебудится вся расположенная в полукилометре деревенька. Затем воцарилась зловещая тишина. Или это все во мне напряглось в зловещем ожидании? Минуту ничего не происходило. Потом настежь распахнулась дверь, и на терраске вырисовалась незабвенная фигура Курлясова — я узнал бы его и при более слабом освещении, настолько крепко впечатался в память этот характерный образ.

— Что там, черт подери? — спросил кто-то у него за спиной.

— А хрен знает, — зыкнул он в ответ и завертел головой. — С утра здесь эта совхозная шпана ошивалась. Может, они бузят?

— Куда в жопу шпана! — ответствовал сотоварищ. — Первый час ночи.

Курлясов еще минутку поозирался. Потом пожал здоровенными плечами и скрылся в доме. Так, подумал я, торжествуя, значит, Вера не промахнулась. Супруг ее здесь — на какой-то там хитрой охоте. И почему-то враз в душе утвердилась уверенность, что милая вещунья не ошиблась и в остальном. Тут подтверждением моих предчувствий в светящемся окне второго этажа обозначился чей-то темный силуэт. Я, конечно, не мог разглядеть, но какое-то седьмое чувство угадало, что головка была женской. Дарья Мартыновна? Спустя пару секунд я уже без всякого сомнения тихонько повторил для себя вслух: «Да, это именно она, Дарья Мартыновна. Так должно быть. Так и есть — и никаких гвоздей».

Следующие четыре кирпича я швырнул один за другим и с такой злостью, точно метил в Курлясова. Последний раскатистый тарарах снова выволок его из дома с трехступенчатым матом. В этот раз он осматривался дольше и бдительней, и еще раз выругавшись, развернулся обратно, но я не дал ему уйти. Очередной снаряд, хрястнув, взорвался на крыше, заставив его аж подпрыгнуть.

— Мать твою! — заорал он истошно. — Ну погоди.

Что-то ему из дома сказали. Он громко пробурчал в ответ:

— Ладно. Ты досматривай, а я все же погляжу, что это за х… такая. — И, хлопнув в сердцах дверью, припустился к воротам.

Неосторожно, братец. Очень неосторожно, подумал я, вдавился в шиповник, больно оцарапав ухо, и вынул газовик. Проклятье! Я не поинтересовался у Саши, чем он заряжен и как и надолго действует. Левой рукой нащупал один из двух оставшихся брусков и затаил дыхание. С резким стуком откинулась калитка. Он выскочил за ворота, кинул быстрый взгляд налево, а когда повернулся лицом ко мне, я мгновенно нажал курок. Он не вскрикнул — крякнул от неожиданности, потом взвыл, вскинул ладони к глазам и согнулся в три погибели. Чтобы не искушать судьбу, я не стал дожидаться конечного эффекта и враз шарахнул кирпичом по затылку.

Наклонясь над распростертой тушей, я откинул борта кожаного пиджака. Кобура под мышкой выглядела внушительно. Я вытащил из нее черный тяжелый ствол. Только сейчас подал голос запоздалый страх — до сих пор как-то не думалось, чем мне грозит моя затея. Я почувствовал, как часто-часто трясутся колени и липкими щупальцами ползет по спине холодок. Сколько их — двое, трое? Я поежился и прислушался. Насторожил ли их выстрел из газовика? Прозвучал он довольно громко, но по сравнению с предшествующей кирпичной канонадой мог быть воспринят как непримечательный, безобидный хлопок.

Отбросив колебания, я медленно двинулся к дому. Со стороны это выглядело, наверное, весьма уморительно. Прямо-таки сцена из ковбойского вестерна: бесстрашный герой в ночи, в одной руке газовая пугалка, в другой — смертоносное оружие. Недоставало только широкополой шляпы. У дверей я пару секунд помешкал, затем решительно толкнул ее и вошел в просторные сени.

Спиной ко мне в низком кресле, прилепясь вниманием к экрану телевизора, восседал подельник Курлясова. На тахте слева валялась небрежно скинутая сбруя с кобурой.

— Ну что? — буркнул он без интересу. — Разобрался?

— Пожалуйста, — сказал я, постаравшись выразить голосом должную твердость, — поднимитесь. Но тихо и осторожно.

Стриженный ежиком затылок вздрогнул и замер. Потом ко мне обратился изумленный лик. Чем-то он напомнил мне лицо Ломова — такое же смазливое, несколько удлиненное, с тонкими усиками и бровями вразлет. Глаза, казалось, приготовились выскочить из орбит, он раззявил их дальше некуда.

— Повторяю, — предостерег я. — Не дергаться. Встаньте и тихо-тихо повернитесь ко мне.

Он глухо матюгнулся, но команду исполнил. Сложением он несколько уступал Курлясову, но тоже смотрелся нехило и явно был не пуглив.

— А дальше что? — процедил он сквозь зубы, быстро оправляясь от потрясения. — Ты кто такой? Что надо? — И, зыркнув на тахту, прибавил в тоне: — Понимаешь, на что нарываешься? Что, будешь стрелять?

В этот момент где-то наверху раздался неясный шорох. Я напрягся в испуге и покосился на лестницу в глубине, ведущую на второй ярус. Черт, а если там кто-то еще? Я торопливо шагнул вперед, вскинул руку и дважды пальнул из газовика. Похоже, патроны все-таки были начинены не слезоточивым газом, а чем-то поэффективнее. Он заревел, зачем-то прикрылся локтем, повалился на колени, затем распластался на полу и забился в корчах, но немного погодя затих. Не опуская пистолетов, я бросился к лестничному проему. Сверху на меня глядело искаженное страхом, мертвенно бледное лицо Дарьи Мартыновны — глаза набухшие либо от недосыпу, либо от слез, щеки запавшие, осунувшиеся. Но это была она, пропавшая — нет, уже найденная — вдовушка.

— Есть тут кто-нибудь еще? — прокричал я без предисловий.

— Это вы? Вы? — Губы ее задрожали — казалось, она вот-вот зайдется в истерике.

— Скорее! — воскликнул я. — Поспешите, пожалуйста. Я не знаю, сколько нам еще отпущено времени.

— Да-да. Я сейчас! — Она дернулась всполошенно, но, по крайней мере, не заплакала. И отпрянув от перил, куда-то стремительно унеслась.

Я выждал три минуты, тревожно посматривая на выведенного из строя Цербера — черт побери, надолго ли? Потом не выдержал, махом взлетел наверх, судорожно ткнулся в одну запертую дверь, в другую и только на пороге третьей столкнулся с Дарьей и перехватил у нее из рук небольшой чемодан.

Курлясов по-прежнему лежал без движения у калитки, но шумно посапывал. Я кинул рядом пистолет и, поддерживая Дарью под руку, буквально поволок ее к машине. Дважды она спотыкалась на ровном месте, однако же как-то собралась и досеменила. Я усадил ее и, когда, перегнувшись, застегивал ремень безопасности, коснулся плеча и ощутил, что ее всю колотит. Я стащил с себя ветровку и набросил на нее.

— Ни… ничего, — прерывисто пролепетала она. — Это реакция. Сейчас пройдет. — Но поежилась и запахнулась, прижав руки к груди. Потом прошептала, едва шевеля дрожащими губами: — Вы… их?..

— Нет, что вы, — успокоил я. — Это всего лишь газ. Ничего с ними не сделается.

Что они сделают с нами, если нагонят, я старался не думать. Но переключиться даже на третью передачу не решался — не дай бог, разбить автомобиль и застрять на этом мерзком проселке. Нас кидало, швыряло, качало. Мое внимание раздваивалось. Конвульсивно стиснув баранку, я натуженно щурил глаза, угадывая бугорки да ухабы, и то и дело с опаской поглядывал в зеркало заднего вида. В салоне было темно, но, очевидно, она заметила — или ее тревожили те же мысли.

— Нас будут преследовать? — уловил я в надсадном реве двигателя.

— Наверное, — бездумно пробормотал я. — Зависит от того, как скоро они оправятся. — И, спохватившись, добавил, ободряя и бодрясь сам: — Ничего. Эта коррида сейчас закончится, и мы поедем быстрее.

Когда мы вывернули наконец на обустроенный шлях, я с облегчением перевел дыхание и поднажал на акселератор, стремительно наращивая скорость. У нее вроде бы тоже несколько отлегло от сердца — или вытрясло. Она спросила, голос ее еще ломался, но звучал уже как будто не столь затравленно:

— Как вы меня нашли?

— Случайно, — признался я. — Вас что, все время держали здесь?

— Нет. Сначала — после похорон — отвезли на какую-то квартиру в городе. А через два дня переправили сюда.

— Зачем, черт возьми? — вырвалось у меня. Я поспешил извиниться: — Простите. Но чего же они добивались?

— Если бы я могла толком понять. — Она помолчала. — Они совали мне всякие бумаги. И требовали подтвердить подписью разные сделки и обязательства мужа. Потом стали убеждать, что Виктор запустил дела до безобразия и у него ничего не осталось — одни долги. И теперь они хотят якобы защитить мои интересы и хоть что-то выкроить мне и ребенку. Потом вдруг начали требовать подписать обязательства не изымать пая из фонда фирмы — по крайней мере с год. И сулили златые горы. От всех этих противоречий у меня голова пошла кругом. Я просила их… умоляла дать мне возможность посоветоваться со своими адвокатами. Обещала, что сделаю все, чтобы фирма не пострадала. «Нет, — настаивали они, — разводить канитель уже не осталось времени». И приводили своих юристов и бухгалтеров. А те напористо растолковывали мне, что, не подписав все эти договора и документы, я упущу свою выгоду и могу оказаться у разбитого корыта. Господи, они сами крепко в чем-то запутались и пытались запутать меня.

— И вы подписали? — поинтересовался я.

— Нет. Я сказала, что это чистый рэкет, что я категорически отказываюсь что-нибудь подписывать под таким давлением. — Она вздохнула, а я с удивлением отметил про себя, что эта маленькая женщина, похоже, не столь слаба духом, как мне мнилось.

— С вами грубо обращались?

— Если не считать само похищение грубостью, — с горечью проговорила она, — они были даже до приторности вежливы и предупредительны. Авилов — это один из так называемых друзей и коллег Виктора — обижался и сладкоголосо уверял, что я не права. О каком, мол, твержу похищении. Я их желанная гостья, и они рады видеть меня у себя хоть целый год. Пока мне самой не надоест. — Она нервно затрясла головой. — И только раз он вышел из себя и показал зубы. Когда я сказала, что буду вообще настаивать на эксгумации останков мужа. Он… — Она точно поперхнулась и умолкла. Мне почудилось нечто похожее на всхлип. Я произнес утешительно:

— Если вам тяжело, оставим пока. Поговорим, когда вы успокоитесь.

— Это чудовищно! — Она закрыла лицо руками. — Он… он сказал, что маленькие девочки — такие хрупкие создания… И лучше мне не затягивать разлуку с дочкой. Мало ли что может приключиться от тоски по матери. Так тихо… понимаете, так тихо и мягко сказал. Будто сочувствовал.

— Сволочи! — вскипел я негодованием, успев подменить более крепкое выражение. — Ну не надо, не надо, пожалуйста. Успокойтесь. Ничего они не сделают. Теперь, когда вы вырвались из их лап…

Она затряслась всем телом, уронила руки и, резко повернувшись ко мне, вдруг заговорила, захлебываясь сдерживаемым плачем:

— Я вас прошу… Очень-очень прошу: помогите мне улететь домой. Прямо сегодня. Прямо сейчас.

— Хорошо, хорошо, — пробормотал я, растерявшись. — Мы это обсудим. Позже, когда…

— Господи, помоги мне! — воззвала она, словно не слыша меня, отчаянно, громко. — Они все могут. Вы не представляете, как далеко они могут дотянуться. Помогите мне улететь. Там я хоть буду рядом с дочкой. Там я смогу защитить и Марточку, и себя.

— Обещаю, — заверил я. — Мы обязательно что-нибудь придумаем. Не сомневайтесь.

Мы выехали на шоссе. Автострада, похоже, взяла ночную передышку — и в ту и в другую сторону привольно мчались лишь редкие одиночные машины. Это было и хорошо и плохо: хорошо, ибо ничто не препятствовало разогнаться на полную катушку; плохо, так как преследователи получали возможность легко проследить нас на пустынной дороге. Я припустил «девятку» во весь опор. Позади вдруг замигало и вспыхнул дальний свет — кто-то настигал нас; я напрягся, но темная иномарка, поравнявшись с нами, взвизгнула и пронеслась мимо, а в заднем окне мои фары обозначили очертание вроде бы женской головы. Кажется, до Дарьи Мартыновны дошло, что она еще не избавилась от опасности снова попасть в полон, и это заблокировало надрывную расслабленность.

— Куда вы меня везете? — встревоженно, но без прежней слезливости промолвила она.

— Все будет в порядке, — неопределенно отозвался я.

Однако же, в самом деле, куда я ее везу? Ко мне путь несомненно был напрочь заказан. Узнал меня Курлясов или нет, но я давно находился у них на прицеле. К Саше?.. Я задумался. Вдали уже искрилась Кольцевая, и мы ворвались в зону первых пригородных фонарей. Я поднырнул под эстакаду, развернулся и для полного успокоения свернул с магистрали на боковую улицу.

Мы проехали еще четыре-пять кварталов, потом я подал к обочине и заглушил двигатель. Поймал на себе ее пристальный нахмуренный взгляд, кивнул и повторил, что все в порядке. В сумеречном отражении уличных светильников лицо ее отливало мертвенной бледностью. Я извлек из бардачка мобильник, чуть помедлил и начал отстукивать номер Бекешева. Но тут же, на второй цифре, застыл, осененный внезапным озарением: Шахов, вот кому следовало звонить. Поздно? Конечно. Было начало третьего. Но я не сомневался, что он поймет — уж больно необычная складывалась ситуация. Я ухватился за эту счастливую идею и, чтобы не маяться лишними угрызениями, поспешно набрал его телефон.

Сонный голос Шахова прорезался в трубке после шестого сигнала и сразу же пробудился, едва я назвался. Он понял все с полуслова и не на шутку взбеленился:

— Как это некуда податься?! Немедленно ко мне. Слышишь: немедленно!

Похоже, ночной визит переполошил почтенное семейство. Дверь в квартиру отворилась, как только, клацнув, раздвинулись створки лифта. Шахов посторонился, впуская гостей, и, кивнув на комнату справа, из которой доносилось какое-то копошение и чуть слышный клекот, со смешком пояснил:

— Внуки. По утрам стервецов порой из пушки не добудишься. А тут прямо умирают от любопытства.

На пороге гостиной нас встретила супруга, милая Анна Михайловна, невысокая женщина лет пятидесяти, в недавнем прошлом — первая леди редакции. Она успела уже одеться в домашний брючный костюм и даже слегка подвести свои удивительно добрые, теплые глаза с предательскими лапками морщинок в уголках. Я улыбнулся ей и начал оправдываться, но Шахов подтолкнул меня в спину и пробурчал:

— Проходи, проходи. Антимонии будешь разводить в другое, более подходящее время.

В комнате ярко горела шестипалая хрустальная люстра-паук. Дарья тяжело опустилась в мягкое кресло, и я наконец при полном освещении разглядел, до чего же она изменилась: белые, как бумага, опавшие щеки, безмерно уставшее лицо с лихвой настрадавшегося человека, веки еще больше отекли и покраснели, в глазах — застоявшаяся тоска или, скорее, отчаяние. Шахов окинул ее вдумчивым, пристальным взглядом и покачал головой.

— Э-э, девочка, сейчас вам, пожалуй, не до разговоров. — Потом, обратись к жене, сказал: — Анечка, милая, тащи сюда горячего молока. Ни кофе, ни чаю не предлагаю. Вам нужно в постель. И никаких возражений. Все остальное подождет до утра. Отоспитесь, распланируем, что нам делать.

— О нет, — вскинувшись, почти простонала Дарья. — Как — распланируем?! Я прошу вас. Не надо ничего планировать. Отправьте меня домой. — И повернулась ко мне: — Вы же обещали… обещали. Ради бога!

Шахов опешил и встревоженно посмотрел на меня.

— Да, — кивнул я, — она рвется домой. У нее дочка там. Эти подонки грозились что-то с ней сотворить.

— Бедная девочка, — покачал он головой. — До чего же мы докатились. Но не волнуйтесь. Мы предпримем все необходимое…

Она соединила ладони, как в мольбе, и, простерев к нему руки, прервала сдавленным возгласом:

— Нет! Прошу вас. Я не стану ничего предпринимать. Только не здесь, не здесь. Там я смогу… Там я буду под защитой закона. Я обращусь куда следует и сделаю все-все, что нужно. Только не здесь. Не берите греха на душу. Если вы не поможете, я выберусь сама. Прямо сейчас. Да-да, сейчас.

Она попыталась вскочить, но покачнулась и едва не выпала из кресла. Из-под опущенных век заструились слезы. Шахов взял ее за кисть и, как ребенка, погладил по волосам.

— Тихо, тихо, девочка. Не нужно так волноваться, — проговорил он и о чем-то задумался. Потом удовлетворенно закивал и продолжил, точно споря с собой: — Может быть. Может быть, в этом есть резон. Да, наверное, вы правы. Да, несомненно, вы правы. — И неожиданно решительно заключил: — Ладно, девочка. Успокойтесь. И положитесь на меня. Сейчас вам требуется только одно — чуточку подремать. А затем сделаем все, что нужно. Я сам вас отправлю. Сегодня же отправлю.

— Правда? — воскликнула она полушепотом, не веря.

— Честное слово, — заверил он и кивнул жене: — А пока, Анюта, займись-ка ею.

Анна Михайловна заспешила к креслу и обняла Дарью за плечи.

— Идем, детка…

— Одну минутку, — вмешался я. — Мне не дает покоя один вопрос. Пожалуйста, Дарья, ответьте, если в состоянии. — Она вопросительно посмотрела на меня. Слезы высохли, и глаза как будто несколько ожили, хотя и туманились утомлением. — Помните, в машине вы сказали, что пригрозили им эксгумацией? Вы полагаете, смерть Виктора была насильственной? Что, у вас есть какие-то для этого основания?

Она помолчала, словно не сразу уразумела, о чем идет речь. Потом опустила голову и вымолвила:

— Не знаю… Вам это может показаться странным. — И, поколебавшись немного, решилась: — Понимаете, я сразу по приезде обратила внимание, что в камере нет кассеты.

— Кассеты? — не понял я. — В какой камере?

— У него было хобби такое, что ли. Или бзик. Он приобрел в Японии какую-то особую аппаратуру. Для скрытой съемки. И потаенно установил в кабинете. И обязательно включал, когда ждал чьего-либо визита. Потом раз в три дня просматривал запись. Говорил: лучший способ понять своих ближних. И менял кассету — никогда не забывал.

— Э-э-э, — протянул я разочарованно, — в этот раз мог и забыть. А мог и сам вынуть или…

— Нет, — убежденно отмела она, — вы не знали Виктора. Он был до ужаса дотошен в своих привычках. Никогда и никого не принимал, не задействовав свою игрушку. Я же говорю — самый настоящий бзик. Так вот, когда я приехала, кассеты в камере не было. Кто-то обыскал кабинет и изъял. Очень тщательно, видно, обыскивали. Камеру устанавливали специалисты. Если не знать где, так просто не найдешь. Зачем кому-то это понадобилось? И что там было заснято?

Я пожал плечами. Напрашивалось с десяток объяснений и весомых возражений. Я мог бы их выдвигать одно за другим, но не стал: в мозгу что-то тренькнуло, вспомнились нападение на Милу и тот бугай, трахнувший меня по голове. Пленка… кассета?..

— И потом, — услышал я и встряхнулся, — вы же видели Виктора в… — Голос ее дрогнул и глаза опять увлажнились. — В гробу. Боже мой, как он усох и страшно посинел. У меня отец умер от инфаркта. Не может человек разом так измениться. При его комплекции. Его как будто что-то сожгло изнутри. И ведь его полгода назад обследовали в немецкой клинике, сказали, что у него абсолютно здоровое сердце.

Ее снова начало трясти, и лицо задергалось в нервном тике.

— Хватит! — сердито запротестовала Анна Михайловна. — Довольно терзать человека. Я ее увожу. — И увела, бережно поддерживая за талию.

Мы остались с Шаховым вдвоем. Он прошелся по комнате, затем сел напротив и с сомнением произнес:

— Как тебе это дело с эксгумацией? Доводы не ахти как логичны. Больше женских эмоций, да?

— Вроде бы, — признал я. — Но имеется еще кое-что, заставляющее крепко задуматься. — И поделился с ним сделанным в Прудном открытии.

— Вот черт! — крякнул он потрясенно. — Лихо закручено. Даа, ты прав, материала для размышлений более чем достаточно. И для вопросов кое-кому. Бооольших вопросов!

Он умолк и погрузился в мысли. Потом, словно неожиданно вспомнив, запоздало поинтересовался, как мне удалось ее разыскать. Я бегло изложил историю своих героических похождений. Глаза его по ходу рассказа все лезли и лезли на лоб, сжимая его в гармошку. Когда я закончил, он долго мотал головой и наконец, еще раз чертыхнувшись, шумно выдохнул изумление:

— Ну ты даешь. Прямо-таки супермен.

— Нет, — усмехнулся я. — Просто супер-повезло.

— Повезло, считаешь? Ты уверен, что все благополучно завершилось? Повезло скажешь, если против тебя не возбудят уголовного дела. Ведь криминалом пахнет. Не дай бог, кто-нибудь из них загнется или хотя бы в больницу попадет, то-то радости им будет: появится возможность упечь тебя в каталажку. Понимаешь ли ты это, дурень?

— Да ладно, — я ухмыльнулся. — Вы меня оттуда вызволите.

Он засмеялся и предостерег, полушутя-полувсерьез:

— Не очень-то полагайся на мое всемогущество. Ну хорошо, супермен. Пока что я тебе тоже крайне настоятельно рекомендую постельный режим. Очи твои забагровели, как у загнанного волка. Двигай-ка спать. И отключи телефон.

— А с ней-то как? — махнул я в сторону двери. — Вы и вправду собираетесь ее отправить? Однако тогда нам вообще не на что будет опереться.

— Да, я лично сам провожу и посажу ее в самолет. Думаю, это самое разумное. В таком состоянии проку от нее здесь никакого. А вот оттуда она нам может принести большую пользу. Пусть подымет бучу и поставит на ноги германское правосудие. Если немцы подадут голос, наши тоже зачешутся, и труднее станет замять. Утром я обстоятельно расспрошу ее и запишу на кассету. И составим заявление в прокуратуру — об эксгумации. Для затравки нам хватит пороху. А дальше…

— А дальше будем ждать помощи из-за бугра, — съязвил я. — Забавно, правда? Представитель нашей родимой власти в борьбе с внутренним злом уповает на поддержку внешних сил.

— Ладно, насмешник, — хмыкнул он. — Топай-ка в кроватку. Давай-давай, выметайся.

13

…Я бежал во всю прыть, как затравленный заяц. В боку пронзительно кололо, глаза заливало соленым потом, нарастающей болью раздирало виски. Они догоняли меня — медленно, но неуклонно. Курлясов и этот стриженный ежиком. И беспорядочно метали кирпичи. Господи, как они умудрились развить бешеную скорость с таким грузом за пазухой. Тяжелые бруски падали все ближе и ближе, взрывались и обжигали икры мелкими осколками. Это была бесконечно пустынная улица, клубящаяся дымным маревом, с заколоченными крест-накрест окнами и подъездами. «Милиция!» — взывал я беззвучно: голос закатился куда-то в утробу и мерзко урчал в желудке. И никакой милиции. Как всегда — когда нужно, их нет — как всегда. В тумане вырисовывался одинокий фонарный столб. Я вцепился в него и закарабкался вверх, ломая ногти и обдирая колени, пока не запутался в проводах. Охотники уже достигли подножия и закружились в каком-то сумасшедшем плясе, истошно дудя в переливчатые манки. «Дудите, дудите до посинения, — бормотал я в отчаянии. — Черта с два я слезу». Но чувствовал, что соскальзываю, что руки уже не держат. О черт! Крепись, Рогов, крепись…

Со скрипом разняв веки, я невидяще уставился в потолок. Кисти онемели, плечи точно стянуло железным обручем. Прошла минута, прежде чем в мозгах немного просветлело и я уразумел, что выбрался из идиотского сновидения и лежу в своей постели — весь мокрый, разбитый и одуревший. Но манки продолжали надрываться. Я приподнял чугунную голову с влажной подушки. И сообразил: кто-то немилосердно терзает дверной звонок. С трудом, по кусочкам собрав себя в некое устойчивое тело, я сполз с кровати и потащился в коридор.

За порогом стояла милиция. Одного я узнал сразу же: наш участковый, юный лейтенант лет двадцати двух — двадцати трех. Другого, постарше чином на звездочку и возрастом годков, наверное, на десять, лицезрел впервые. Я кивнул, приглашая, и невежливо буркнул:

— Который час?

— Около девяти, — без смущения ответил незнакомый офицер. — Извините, если разбудили. Но дело срочное. В двенадцать вас хочет видеть старший следователь прокуратуры.

— Зачем? — удивился я, но тотчас ощутил, как по коже поползли холодные мурашки.

— Мне неведомо. Там вам объяснят. Вот, пожалуйста, повесточка.

Я взял серый листочек, бегло проглядел и пожал плечами:

— Вы что, намерены меня туда препроводить?

— С чего это? — вздернул он тонкие, почти женские брови. — В этом, полагаю, нет надобности. Думаю, вы сами доберетесь.

Не дожидаясь, пока они войдут в кабину лифта, я затворил дверь. И встревоженный, замешкался в коридоре. Что бы это значило? Единственное, что лезло на ум, — моя ночная боевая вылазка. Похоже, Шахов как в воду глядел: она обернулась-таки скверным, если не роковым, исходом. Неужто действие газа оказалось непредвиденно серьезным? Или дело в кирпичной добавке Курлясову — наверное, не следовало добивать его. Сон в руку, кисло усмехнулся я и удрученно поплелся в комнату.

Помучившись минут пять, я окончательно проснулся и позвонил Шахову.

— Чего тебе не спится, супермен? — бодро отозвался он.

— Уснешь тут, — посетовал я угрюмо. И рассказал о визите нежданного посланца правосудия.

— Ладно, — подумав недолго, сказал он. — Иди. Что сейчас гадать. На всякий случай я кое с кем свяжусь. У нас рейс в шестнадцать десять. Мы все зашились в делах. Вернусь — доложишь.

«Доложишь», с натянутой иронией повторил я про себя, опустив трубку. Если смогу доложить. Если меня не запрут в каком-нибудь уютном подвальчике. Я забрался в ванну, привычно ошпарился и остудился. Потом, всыпав в джезвейку прорву кофе, приготовил крепчайшую, сверхгорькую отраву и уже приступил к бритью, когда ожил телефон, перекрыв умиротворяющее жужжание «брауна». Я рванулся в гостиную, предположив, что это Шахов спешит уже чем-то меня утешить. Однако услышал совершенно незнакомый девичий голос:

— Господин Рогов? Вас беспокоят из «Универс-банка». С вами будет говорить господин Таги-заде Ашфар Гейдарович.

Ба, насторожился я, это что еще за номера? Сам большой босс, один из хозяев, возжаждал вдруг со мной пообщаться. Тоже в связи с наскоком на охотничий домик?

В трубке раздался приятный, чуть хрипловатый баритон.

— Дравствуйте, — с легким кавказским акцентом произнес большой босс, проглотив букву «з». — Я хотел бы с вами встретиться. Нам надо кое-что обсудить.

В памяти всплыл крупный черноволосый мужчина: мохнатые брови, красиво изогнутый, орлиный нос — он ли? Тот, кому не понравилось мое назойливое внимание к Дарье там, на погосте?

— Вы меня слышите?

— Слышу, — откликнулся я наконец. — Только, простите, не понимаю.

— Я хотел бы с вами встретиться и кое-что обсудить, — повторил он с приглушенной досадой.

А почему бы и нет, подумалось вдруг? Всякое может всплыть в таком разговоре. Хотя едва ли, слишком уж матерый игрок, зря, конечно, карт не раскроет никогда. И однако же что я теряю?

— Не понимаю, — опять усомнился я вслух. — О чем и зачем?

— Приезжайте к нам в офис, — продолжил он, точно не слыша. — В любое удобное для вас время.

— Ну нет, — категорически отверг я. — Если мы встретимся, то исключительно на открытой площадке. Где-нибудь после двух. — И ввернул как бы ненароком: — В двенадцать меня ждут в прокуратуре.

— В прокуратуре? — протянул раздумчиво мой собеседник. И нелепо спросил: — А зачем?

— Наверное, по тому же вопросу, по какому и вы хотите со мною встретиться.

— Послушайте! — вскинулся он, но осекся и спустя пару секунд отчеканил: — Хорошо. Говорите, где и когда.

— Площадь Пушкина подойдет? Постараюсь успеть к трем часам. Если, разумеется, не произойдет никакого ЧП.

Он буркнул: «Хорошо», — и отсоединился. А я закурил и погрузился в бесплодные размышления. Странное дело, упоминание прокуратуры как будто сбило его с толку и даже несколько напрягло. Или они вообще никуда и ни о чем не заявляли? Но в таком случае, чем обусловлен неожиданный вызов? И эта встреча — стоило ли мне на нее соглашаться? О чем пойдет речь? И как мне держаться? Потом внезапно ожили картины бредового сна, и сердце защемило от неприятных предчувствий. Я посмеялся над собой: теперь вот, как мама, начну расшифровывать фантасмагорические видения утомленного рассудка. В конце концов, я действительно просто устал. Поспать мне удалось всего-навсего три с половиной часа — отсюда и всякие ужастики и беспричинная тревога. К черту, не стану больше преждевременно тужить мозги — и долой разных пляшущих человечков.

Ровно в двенадцать я вошел в кабинет старшего следователя прокуратуры. Высокий подтянутый блондин — наверное, мой ровесник — встретил меня на диво приветливо. Он даже вышел из-за стола и, широко улыбаясь, крепко пожал мне руку — без нарочитого жима, но так, чтобы я ощутил силу цепкой узкокостной ладони. Его можно было принять за интеллигентного учителя гимназии: тонкое удлиненное лицо со слегка впалыми щеками, глубокие залысины, расширяющие и без того внушительный лоб, серебристые очки на прямом, чуть заостренном носу. За толстыми стеклами глаза как-то расплывались, придавая ему несколько рассеянный вид, но я почувствовал, будто они разом вымерили меня, хватко и вдумчиво.

— Афанасьев, Григорий Алексеевич. Ваш тезка, — тепло представился он, хотя и по повестке, и по дверной табличке я уже знал, как его величают. — Слышал про вас много хорошего. И читал, с удовольствием, скажу, читал.

Он и дальше повел себя странновато — точно пригласил меня на чашку чая: поспрашивал о здоровье, настроении, о работе. Я не знал, что и думать. «Не очень-то полагайся на мое всемогущество,» — пошутил Шахов. Всемогущество — не всемогущество, но, видимо, звонок именитого депутата что-то да значит. Хотя, возможно, я грешил: может, это следователь вообще был таким мягким и сердечным по натуре? Или это у него просто наработанная следовательская метода, индивидуальный подход, так сказать? Я стоически ждал, не выказывая нетерпения, но не расслабляясь.

Потом в кабинет бесшумно вошел некий безликий молодой человек, тоже в штатском, негромко поздоровался и пристроился где-то сбоку за небольшим столиком. Афанасьев дернул плечами, как отряхнулся, и проговорил:

— Ну ладно. С удовольствием бы поболтал еще с вами. Но не стану вас дальше задерживать. — Я мысленно отметил это «не стану задерживать»: добрый знак или обычный вежливый оборот? Он снял очки, протер их, снова водрузил на нос и молвил: — Перейдем, значит, к делу. Скажите, пожалуйста, давно вы знаете Федора Дмитриевича Ломова?

— Ломова? — Вопрос прозвучал настолько вразрез со всякими ожиданиями, что у меня отвисла нижняя губа.

— Да, Федора Дмитриевича Ломова.

Выходит, Ломов?.. Но что — Ломов? Неужели огород городится из-за пустячного, в сущности, инцидента? Этот спешный вызов?.. Я собрался и спокойно ответил:

— Знаю — это не совсем правильно. В принципе можно сказать, что не знаю.

Таиться не имелось резона — ему, похоже, многое было известно. И я поведал о характере сложившихся отношений: как в поисках Бориса заявился к Ломову, как после он звонил мне и угрожал, обвиняя в каких-то своих неприятностях с милицией, как затем подстерег меня в пиццерии и о последовавшей за этим стычке. Григорий Алексеевич внимательно, не перебивая, выслушал, покивал и поинтересовался:

— Но почему за справкой о вашем пропавшем друге вы отправились именно к мужу его любовницы? Немного того… знаете ли… опрометчиво. Не находите?

— Я знал, что они давно разошлись, — схитрил я. — И потом, я не о друге у него справлялся, а разыскивал его бывшую супругу. — Получилось не очень складно, и я не удивился, когда он, неопределенно хмыкнув, спросил:

— Не было ли у вас подозрений, что Ломов причастен к исчезновению Аркина?

— Нет. Абсолютно никаких.

— А как вы объясняете такую оголтелую ненависть к себе с его стороны? И вы ведь тоже его, как я понял, не жаловали?

— Не жаловал, — согласился я. — Но это — в плоскости внутренних симпатий и антипатий. И ничего больше. А вот его раж мне, представьте, и самому непонятен.

— Однако же это ведь вы его сильно избили.

— Избил? — усмехнулся я. — Вы его видели? И вам представляется правдоподобным, что я отважился затеять драку с таким бугаем?

— Ну, — он окинул меня оценивающим взглядом и улыбнулся, — вы тоже смотритесь не таким уж слабаком.

— Спасибо, — буркнул я. — В данном случае я просто проверил старое мудрое правило: если кто-то, много сильнее, прет на тебя, бей первым — и чем попало.

Он засмеялся. Но тут же посерьезнел и как бы между прочим спросил:

— У вас есть оружие?

Я смешался. Поколебавшись, полез в карман и выложил пистолет на стол:

— Вот… только это. Газовый.

— И есть разрешение?

— К сожалению, нет, — признал я виновато. — Все руки не доходят.

Он поднял газовик, повертел его в руках, потом снова положил и слегка подтолкнул ко мне:

— Забирайте. Только, пожалуйста, не тяните с оформлением.

Еще одна дивность дивная, подумалось мне. Прямо-таки отеческая снисходительность. Я не улавливал, куда он клонит, и оттого чувствовал себя весьма дискомфортно — и тихо, в душе раздражался.

— Скажите, как вы провели позапрошлую ночь? — Он хохотнул. — Понимаю, вопрос странный. Ночью люди обычно спят.

— Точно, — ухмыльнулся я. — И я не исключение. Я тоже спал. Но если вы хоть чуть-чуть отроете мне, в чем смысл вопроса, разговор у нас, может быть, станет более предметным, разве нет?

Он задумался. Затем решительно кивнул:

— Хорошо. С вами, наверное, не стоит ходить вокруг да около. Ломова позавчера убили.

— К-как! — не смог я сдержать невольного вскрика.

— Вот так. Застрелили из пистолета. Оружие нестандартное. Очевидно, переделанный газовик. По предварительным прикидкам экспертов произошло это примерно около двух часов ночи.

Новость пробежала по извилинам, но вызвала только невообразимое смятение. Затем я внезапно сообразил, вылупил глаза, помотал головой, как ошарашенный бык, и с негодованием воскликнул:

— И вы подозреваете меня?! Но на каком основании? Нелепица какая-то!

— Не нервничайте, — примирительно сказал он. — Никто вас не подозревает.

— А эти ваши вопросы? Теперь я понимаю.

— Да нет, — мягко возразил, — просто проверяем все. По горячим следам.

— Но почему? Почему вы заподозрили в первую очередь меня?

Он опять снял очки и протер их черной бархоткой.

— Ладно. Откровенность так откровенность. Надеюсь на ваше понимание и помощь. Нам позвонили с утра и сообщили про убийство, прямо указав при этом на вас.

— И кто звонил? — растерянно выдавил я.

— Не знаем. Она не назвалась. Однако изложила разные подробности ваших столкновений. И даже под конец намекнула, что вроде бы теперь сама за себя боится.

— Она? — пробормотал я. — Значит, женщина? И анонимный сигнал?..

— Понимаю вас. Но когда речь идет об убийстве, мы обязаны реагировать на все. С вами, конечно, случай особый. Мы вызвали вас больше для порядку. И, честно говоря, с определенным расчетом на помощь.

— Но чем я могу помочь?

— Вы не догадываетесь, откуда это исходит? Кто знал о вашем… вашей вражде — назовем это так — с Ломовым? Совсем никаких предположений?

— Совершенно, — тоскливо протянул я.

— Давно вы видели его супругу?

— Крачкову? Я ее вовсе не видел никогда. Мы не были даже знакомы.

— Она почему-то скрывается. Вдруг уволилась с весьма выгодной службы, и никто не в курсе, где обретается, однако… — Я молчал, вопросительно уставившись в него. — Понимаете, по некоторым оброненным анонимной заявительницей намекам у нас создалось впечатление, что звонить могла и она.

Тамара? Черт! Духи воскресают.

— Нет, — удрученно помотал я головой, — это не могла быть Крачкова. Она… — И вовремя прикусил язык, подавив чуть не вырвавшееся признание, и с заминкой докончил: — Она не может ничего иметь против меня. Зачем ей возводить напраслину на абсолютно чужого человека?

— Бог их знает, — в задумчивости бросил следователь. Потом сверкнул стеклами очков, пристально посмотрел на меня и сочувственно улыбнулся. — У вас ужасно недужный вид. Не заболеваете ли? Ладно, нет смысла вас дальше мытарить. Завершим, пожалуй, на этом. Не сочтите за труд немножко подождать. Минут пятнадцать — двадцать. Подпишете протокол, и мы вас больше не потревожим. Но если паче чаяния у вас появятся хоть какие-то соображения, пожалуйста, поделитесь с нами. Подумайте, вдруг какие-нибудь мысли придут на ум.

Подумать, любезный господин следователь? Я только и делаю, что думаю, аж в мозгах хрустит и искрится. И если бы вы знали, как много я еще буду думать… и какие шальные и больные мысли варятся сейчас в моем раскаленном гудящем котелке, и до чего же хочется мне погасить под ним форсунку.

Ехать на эту треклятую встречу ужасно не хотелось. Я пробовал разобраться, почему все во мне этому так сопротивляется. Опасался, ли я провокации, или даже насилия? Пожалуй, нет. Однако интуиция — чертова интуиция! — тревожно подрагивала где-то внутри. Это как когда что-то знаешь, но страшишься признать, и невольно, безотчетно препятствуешь подспудному аморфному колыханию просочиться в сознание.

Я его сразу узнал. Действительно, тот самый мужик с копной густых смоляных волос и хищным носом. Позади у постамента выстроилась тройка дюжих молодчиков — точно почетный караул у ног безучастного классика. На счастье, он не подал руки: я никогда не любил вызывающих демонстраций. Мы обменялись немногосложными приветствиями и, не сговариваясь, направились в глубь сквера. Почти все лавки пустовали. Мы спустились по лестнице и облюбовали одну из них — справа посередине. Оруженосцы примостились напротив — на самом краешке скамьи, подав плечи вперед, в весьма неудобной позе полной боевой готовности.

Почти минуту Таги-заде молча присматривался ко мне, и очень пристально. Потом подвигал сросшимися на переносице широкими бровями и огорошил бессмысленным вопросом:

— Ну так что вы еще хотите?

— Простите, — озадаченно протянул я. — Разве это не вы предложили встретиться?

— Мы, — подтвердил он, употребив королевское местоимение. — Потому что нам непонятно. Мы привыкли: если люди договорились, то должны слово держать.

— Я что-то не уразумел, — вскинулся я. — О какой договоренности идет речь? Я вижу вас впервые и ни о чем с вами не договаривался.

Смуглое лицо — в общем-то не лишенное обаяния, хотя, наверное, несколько тяжеловатое и слишком вальяжно-надменное — внезапно потемнело еще больше и сделалось жестком и настороженным.

— Эй, вы случайно не записываете?

— Что? — не врубился я. — Что записываю? — Но секунду спустя смекнул и усмехнулся. — Если подразумеваются всякие там микрофоны, то не волнуйтесь. Ничего такого при мне нет. Или, может быть, вы велите вашим мальчикам меня обыскать?

— А, нет. — Он пожал плечами и махнул рукой. — Зачем так. Я верю. Тогда давайте поговорим как мужчина с мужчиной. Чего вы добиваетесь? Ведь это вы были вчера там, в Раменском? И еще этого вашего Ухова на нас навели. Зачем? Некрасиво получается.

— Послушайте, — я оборвал его, не тая раздражения, — если вы собираетесь обсуждать со мной проблемы этики, то я лучше пойду. У нас явно разные критерии и представления.

— Где Дарья? — бросил он, пропустив мимо ушей мою тираду.

Я взъерепенился:

— По какому праву?.. — Но сразу же остудил себя и ухмыльнулся. — Вы о вдове вашего коллеги? Полагаю, что сейчас она далеко-далеко. Где-то в самолете на пути в Германию.

— В Германию?! Черт возьми! — Таги-заде дернулся, побагровел и сердито стиснул губы. Потом угрюмо помолчал и опять сухо спросил: — Зачем?

— Что зачем? Зачем она летит домой? Или зачем я помог ей вырваться из рук рэкетиров?

Он презрительно посмотрел на меня:

— Глупых слов не надо. Это мы ей хотели помочь. Вы испортили только. — Я не стал отвечать. Последовала пауза — непонятная, тягучая. Затем он снова хмуро повторил — как заезженная пластинка: — Но зачем? Если четвертака мало, могли бы договориться. Сказали бы прямо.

Теперь уж я насторожился:

— Вы это о чем? Или намерены осуществить еще одну провокацию?

— Провокацию? — неподдельно изумился он.

— Вроде той, что попытались провернуть в редакции.

— Эй, подождите. — Он смешался. — Разве она вам не объяснила? Мы же тут ни при чем.

— Она? — глухо пробормотал я в тоскливом предвидении. — Кто — она?

— Крачкова, конечно, кто же еще.

Тамара, снова Тамара. Второй раз на протяжении трех часов меня били по кумполу убиенной Тамарой. Я едва не завыл. Но он либо не заметил моего состояния, либо не придал значения, и спокойно продолжил:

— Сначала она тоже чуть ли не в истерику впала. Считала, что ее хотели подловить. Мы пока, признаться, сами еще не разобрались, в чем там было дело. Но, видимо, в фирме завелась какая-то паршивая моль. Паскудный жучок. Сейчас вся наша служба безопасности на уши поставлена. И рано или поздно докопаемся, откуда и как произошла утечка. Никуда не денется, найдем. И пусть тогда этот сучий потрох хоть к богу, хоть к черту взывает. — Он сказал это со зловещей невозмутимостью, от которой меня пробрало холодным ознобом. — И потом, подумайте сами. Зачем нам себя подводить под удар? Нам ведь тоже пришлось объясняться с органами. Мы тогда сделали все, чтобы вытащить вас и замять. Куда только не звонили! Нет, мы играем по-честному.

Погруженный в мысли, я никак не среагировал. Таги-заде тоже умолк на пару секунд, о чем-то подумал. Потом кивнул, будто одобряя какую-то свою догадку:

— Понимаю, вы, наверное, обиду держите — за тот случай. — Он поймал мой удивленный взгляд и не стал испытывать меня на сообразительность: — Я про тот глупый случай после похорон. Но это снова не мы, поверьте. Инициатива дурака. Снизу, как говорится. Один недомерок бухнул что-то, другой по-своему понял и решил услужить. Знаете, как в той басне: услужливый дурак… Я, когда узнал, чуть кочаны им не поотрывал. Верите — нет? Это не наши методы. У нас хватает сил и влияния кого хочешь в бараний рог свернуть, и пальцем не тронув.

Я опять не проронил ни слова, проигнорировав нескрытую угрозу.

— Странно. — Он слегка нахмурился. — Мы и это ей разъяснили. Она взялась вам все растолковать. И что, ничего не сказала?

— Она многое мне не сказала, — отрешенно пробурчал я под нос.

— Странно, — повторил Таги-заде. — Знаете, когда она назвала вас, мы даже обрадовались.

— Назвала меня?.. И вы обрадовались?

— Ну да. Честное слово, обрадовались. Слышали мы: человек вы очень порядочный. Лучшая гарантия. Ей, как вы понимаете, веры у нас больше не было. Если уж раз сподличала. А как мы ей доверяли, считали своей! И что? Грязное дело, согласитесь?

Вопрос был риторический, но я машинально поддакнул:

— Шантаж? Конечно, грязное.

— Еще одно глупое слово, — проворчал он недовольно. — Вы думаете, мы испугались? По-крупному мы чисты перед законом. Нам бояться нечего. Были бы, конечно, разные лишние сложности. — Он замолк, словно взвешивая эти сложности, и пожал плечами. — Другие на нашем месте давно бы с ней разобрались — и круто. Очень круто. Но мы посчитали, что лучше договориться.

— Может, потому что не смогли разыскать?

Таги-заде оскалился в кривой усмешке.

— Она, надо признать, хорошо спряталась. Но если припрет, мы любого из-под земли достанем. — И тотчас же стряхнув хищную гримасу, проговорил снисходительно: — Ладно, оставим это. Теперь, когда все позади, можете ей передать: пусть вылазит спокойно из своих катакомб. Никто ничего ей не сделает. Если, конечно, она сама не перейдет границ.

— Значит, так и передать? — выдавил я. И почти прошептал — по сути, себе самому: — Стало быть, я, добропорядочный посредник, гарантирующий сделку, должен еще что-то ей передать?

Я пришел сюда с робкой надеждой подсмотреть чужие карты. Но, похоже, он держал меня за участника игры, которому хорошо известен расклад. И ни тени сомнения. Крепко же ему внушили. Ну и как, посредничек, догадываешься кто? Вот так-то, бубнило в мыслях, хошь не хошь, а башку придется выдирать из песка или откуда-то еще похуже. Не хочется? Не нравится то, что видишь? Скулы свело? Подташнивает? В нашей жизни зрячим вообще быть плохо — куда лучше умиротворяющая слепота или, в крайнем случае, эдакий розовый флер.

— Недовольны? — вскинулся мой собеседник. — Она что, вас обштопала, да? Нам ведь сказала, что все улажено. Мы положили сверху еще двадцать пять штук — на вашу долю. Считали, что сумма согласована. Разве нет? Он опять ощерился. — Я как чувствовал! Говорил: надо встретиться напрямую. Так сколько еще? Называйте. Мы для того и встретились, чтобы все обсудить и закруглить вопрос навсегда.

У меня ужасно разболелась голова, до рези в глазах. Вокруг внезапно потемнело, но это всего лишь махровая туча неведомо откуда наползла на солнечный диск. Над известинским комплексом лениво кружилась другая. Уличный шум, казалось, вдруг усилился и стал раздражающе действовать на нервы. Как и этот мягкий, бархатный баритон. Я почувствовал, что сейчас что-то ляпну, о чем потом пожалею, — что-то неуместное и преждевременное. Лучше уж… Тоже грубо и некрасиво, но лучше так. Я медленно поднялся и проговорил:

— Извините. Но я, пожалуй, пойду. Мы все обсудили. А закруглять попросту нечего.

Опешив от неожиданности, он выпучил большие черные глаза и на пару секунд застыл в немоте. Затем резко взвился и ухватил меня за локоть:

— Как это? Вы это что?

Я увидел, как дружно повскакали с мест бравые мальчики, но он властным жестом понудил их недвижно замереть и повернул ко мне негодующее лицо:

— Что это с вами, дорогой? Вот так вдруг…

— У меня разболелась голова. И я не хочу больше говорить. Простите.

— Простить? — процедил Таги-заде. — Вы думаете, нас вот так запросто можно кинуть?

— Похоже, вас уже кинули, — пробурчал я и, высвободив руку, двинулся к лестнице, почти физически ощущая на спине пристальный взгляд. Я не стал оглядываться, чтобы удостовериться, гневным он был или растерянным.

Домой я вернулся в состоянии, близком к апатии. Механически что-то пожевал, выпил растворимого кофе, завалился на софу и закоченел в легкой дремоте. Наверное, с час я парил где-то в межзвездной пустоте, из которой меня выдернуло верещание телефона.

Услышав бодрый голос Шахова, я почувствовал себя виноватым. Дарья с ее злоключениями совершенно выветрилась из головы, будто ее и не было. Или было — в далекие незапамятные времена и не в моей жизни. Он поведал, что все в порядке, что вдовушка летит на свою вторую — а может, уже первую? — родину в боевом настрое.

— Так что забирай у меня поскорее кассету и копию заявления. Оригинал в прокуратуру я направлю завтра же. С депутатским запросом. И давайте, ребятки, поактивнее и оперативней. Дабы нам не плестись в хвосте событий.

— Угу, — вяло отозвался я. — Позвоню Ухову. Он заберет.

— Ты что-то квелый? — заметил Шахов. — Все не очухаешься? — И хохотнул: — Рад, что ты не в тюрьме. Но что-то все на грани ходишь. Держись подальше от разных сомнительных типов.

— Я и сам сомнительный тип, — буркнул я.

— Это точно. Ну ладно, сомнительные вы мои, действуйте.

Ухова я застал в редакции — и поморщился от нестерпимого давления на мои барабанные перепонки:

— Ну, старик! Обзвонился, никак тебя не найду. Сам-то не телишься. Я тут в абсолютном разброде. Набирается уйма прелюбопытного материала. Но мозги прямо-таки зашиваются. Происходит, как мы уже с тобой говорили, бурная перетасовка денег и ценных бумаг. Чую дурной запах, а откуда идет — не улавливаю. Понимаешь? Неразумные сделки, убыточные операции, странные, заведомо провальные акции — будто человек попросту задумал себя обанкротить. Но ведь не был он дураком, наш покойный Вайсман. И не мог начисто разом лишиться предпринимательского дара. Ну никак не могу пробраться к смыслу его последних предприятий. Не пойму, что он задумал. Цели, понимаешь, не вижу. Однако и криминала как будто тоже не просматривается. В конце концов, человек волен распоряжаться своим капиталом, как заблагорассудится. И даже пустить его по ветру.

— Тихо, Ник, тихо, — удалось мне наконец вклиниться в этот бурный словесный поток. — Человек действительно волен, если он волен. Вот тебе ключик от доброй черепахи Тортиллы. То бишь от Григория Рогова. Вообрази на секунду, что Вайсман скончался месяц назад, а может и чуть больше.

— Что-о-о?! — Я представил, как он разинул рот и растаращил глаза. — Ты это серьезно?

— Куда серьезней. Есть у меня такая версия. И не с потолка. Попробуй поплясать от нее — может, что-то вытанцуется.

— Гриша! — завопил он после минутной паузы. — Да ты… да ты понимаешь, что это такое. А я… черт, я даже не задумался, почему два-три серьезных договора, которые видел, оформлены по генеральной доверенности. Гриша, это — бомба!

— Тише, тише, — повторил я. — Не торопись дергать детонатор. И кто же это доверенное лицо?

— Минутку… Сейчас. Вот: некая Берг Инга Марковна.

— Ясно, — пробурчал я, хотя не понимал, что мне сделалось ясно.

— Гриша, ты мне нужен. К черту твой дурацкий отпуск! Подключайся. Мы с тобой…

— Нет, Ник, ты один. Без меня.

— Погоди. Так не пойдет.

— Пойдет. Да и зачем тебе я? Это совершенно не мой профиль. Ты ведь знаешь, в твоих финансовых потоках я плаваю как топор. Авизо с девизой путаю. Нет, Николай Николаевич, твоя тема — тебе и выступать. Копай. Через неделю я выйду, помозгуем. Подброшу тебе пару вопросов и помогу обосновать, если будет нужно.

— Но как же так? — запротестовал он. — Ведь ты все это зачинал.

— Это личное, Ник. Потом как-нибудь объясню. А пока, не теряя времени, мотай к Шахову. Получишь еще дополнительную информацию к размышлению.

Я положил трубку и поплелся на кухню за очередной порцией кофе. Инга Берг, Инга Берг… Какое звучное имя, подумал я. Надо бы незамедлительно сообщить Дарье: немецкой юстиции, пожалуй, не мешало бы присмотреться к своей новообретенной соотечественнице и хорошенько ее потрясти. А еще следует сказать Нику, чтобы составил обстоятельный перечень сделок, провернутых этой альтэр эго покойного Вайсмана. Нет, не сейчас, остановил я себя. Потом, завтра. На сегодня у меня были другие проблемы, и видит бог, до чего же мне хотелось закатиться, умчаться далеко-далеко, за тридевять земель в тридесятое царство — куда-нибудь подальше от того, что мне предстояло.

В девять я наконец раскачался и набрал номер ее телефона. И как предполагал, удостоился рассерженной отповеди:

— Вот уж не думала, что ты будешь столь назойлив. Нет, говорить нам больше не о чем. Все сказано. Я не знаю никаких важных предметов, которые нам с тобой надо обсуждать. И не вздумай приезжать — я не открою.

Переждав час с лишком, я отправился на встречу с тем, что мне предстояло.

По моим прошлым наблюдениям, дом на Ленинградском погружался в сон уже к одиннадцати. Когда я подъехал, действительно светилось лишь около десятка окон, в том числе и то, на которое мне однажды указывали — на пятом ярусе, третье справа. У меня не имелось какого-либо продуманного плана. Я просто вошел в подъезд и пехом двинулся вверх по лестнице, перебирая в уме различные дурацкие фокусы — от срочной депеши до протечки у соседей. И вдруг распределительный щит на второй площадке что-то смутно расшевелил в памяти. Слышал ли, вычитал ли где, сам ли придумал? Я усмехнулся: еще немного, и голова моя превратится в кладезь криминальных опытов. Устройство было до нелепости примитивное — точно такое располагалось у меня в парадном, и при надобности я легко залезал в него без ключа.

Я вернулся к машине, отыскал в багажнике миниатюрные, узконосые плоскогубцы и уже на лифте поднялся на нужный этаж. Просунуть губки нехитрой отмычки в широкую круглую скважину, прихватить торчащий штырек, повернуть, откинув прикрепленную к нему задвижку, — все это заняло не больше четырех секунд. Оставалось только просчитать счетчик — и вырубить электричество.

Некоторое время царила полная тишь. Затем я различил бряканье цепочки и замка первой двери, и наконец лязгнули запоры наружной, металлической. Едва она чуть подалась вперед, я ухватил за ручку и резко рванул на себя. Раздался сдавленный вскрик, и выдернутая Наталья влетела в мои объятия. Я сгреб ее в охапку, втащил в коридор и, нащупав сбоку в стене какую-то дверь — похоже, в ванную, — впихнул туда и задвинул щеколду. Потом зайцем метнулся к порогу, включил свет и, переведя дух, выпустил пленницу.

Испуганное выражение лица сменилось бескрайним изумлением, но глаза тут же полыхнули яростным негодованием.

— Ты что себе позволяешь?! — почти прокричала она. — Да как ты смеешь!

— Спокойней, — призвал я сдержанно. — Переполошишь соседей. — И усмехнулся: — Я ведь предупредил, что приеду.

— Если ты сейчас не уйдешь — немедленно! — я подниму не только соседей. Я вызову милицию.

— Что ж, звони. — Я пожал плечами. — Но тогда мне придется изложить им то, что я намеревался обсудить с тобой. Пока только с тобой. Думаю, им будет интересно.

Рука ее, вскинувшаяся поправить сбившийся локон, едва заметно дрогнула и на секунду замерла у виска. Потом она тоже пожала плечами и смерила меня чуть поостывшим взглядом.

— Я уже сказала: нам нечего обсуждать.

— Прекрати! — судорожно предостерег я. — Ты прекрасно понимаешь, что я пришел не в любви объясняться.

— Я ничего не понимаю, — молвила Наталья, сузив очи, и порывалась как будто что-то еще добавить, но, помолчав, помотала кудрями и развернулась к комнате.

Я не стал дожидаться приглашения и пошел за ней. Большая просторная гостиная производила впечатление. Люстра, стилизованная под паникадило, изящная стенка из какого-то светлого дерева, прозрачный треугольный журнальный столик — то ли стекло, то ли плексиглас, — огромный плоский телевизор и мягкая мебель искусной, ажурной работы — все представлялось легким, эфирным, что ли. Обставлено было со вкусом, но, по мне, в цветовой гамме излишне превалировала лазурь: голубой ковер, шторы, канапе, кресла — и даже обои отливали блеклой небесной голубизной.

Наталья опустилась на диван, перекинув ногу на ногу. В обтягивающем темно-сером трико и светлой блузке навыпуск, она — черт побери! — смотрелась потрясающе. Я сел наискосок в вольтеровское седалище. Она раздраженно проговорила:

— Надеюсь, ты пришел — нет, вломился! — не для того, чтобы разглядывать меня.

— Я не разглядываю. Я смотрю и поражаюсь. И не могу уложить в мозгах: неужели за столь мерзопакостной свистопляской стоит вот эта очаровательная женщина?

— Что за бред? Кто за чем стоит? Ты спятил. Какая свистопляска?

— Да, согласен, — угрюмо признал я. — Свистопляска — неподходящее выражение. Слишком мягко, наверное. Но не обессудь, сейчас не до выбора точных определений. Ты сама мне ничего сказать не хочешь? Нет? Говорят, исповедь облегчает. Я не священник, но… Впрочем, вижу: не хочешь. Тогда задам один лишь вопрос — тот, с которого началось наше знакомство, помнишь? В несколько другой, правда, вариации. Где Борис? Что с ним сотворили? Все остальное меня не волнует — или волнует, но в гораздо меньшей степени. Как нечто второстепенное, побочное. Мне страшно допустить, что и с ним вы… расправились… как с Тамарой.

— Нет, — она сокрушенно покачала головой, — ты определенно спятил. Уже не банк! Ты что, уже меня подозреваешь в..? О господи, опомнись, в чем ты меня подозреваешь?! Я не хотела тебя огорчать, но, если хочешь знать мое мнение, и твой Борис, и Тамара скорее всего…

— Не надо, — остановил я. — Довольно лжи. И ты и я — мы оба знаем, что они не прохлаждаются где-то на Барбадосе. С Тамарой мне все ясно — и не важно, кто ее убил, ты или твой приятель. Но Борис… Повторяю: что вы с ним сделали?

Она вскочила. Глаза ее метали молнии.

— Я не собираюсь выслушивать оскорбительную ересь. И попрошу тебя немедленно покинуть мой дом.

— Сядь! — бросил я, слегка повысив голос. — И прекрати лицедействовать. — Наталья села, кипя возмущением — на мой взгляд, слишком бурным. — Значит, так и намерена держаться этой линии? Но ты ведь умная женщина. Я не сцены разыгрываю здесь — из эдакого дешевого фарса. И не блефую, пытаясь тебя расколоть. Я уверен — понимаешь, уверен — в том, что сейчас говорю.

— В чем? — вскинулась она сердито. — В чем ты можешь быть уверен? И пристально поглядев на меня, неожиданно замялась и отрывисто произнесла, точно понуждая себя к нежеланной откровенности: — Твоя уверенность — пустые бредни сумасшедшего. Не знаю, что с твоим другом, но… но Тамара жива и здорова. Она мне звонила. Только сегодня.

Кто-то сказал, что лихие дела зловредно отражаются на облике человека. Чушь собачья. Я смотрел на нее отрешенно и восхищался — против воли, вопреки здравому смыслу и всем афористическим вещаниям. Природа не поскупилась: даже сейчас — с небрежно подведенными ресницами, со слегка встрепанными волосами и неподмазанными губами — она влекла к себе как воплощенный соблазн. Даже сейчас, когда я все знал. Я помотал головой, отгоняя наваждение, и грустно усмехнулся:

— Бедная Тамара. Все бродит несчастная неприкаянным призраком. И повсюду названивает. Значит, ты уже вернула ее с Барбадоса? И успела помириться? Когда — до смерти или уже потом, посредством спиритического сеанса?

— Что ты мелешь? — пробормотала она, округлив глаза.

— Глупо, правда? — продолжил я. — Прятаться за привидением и дальше действительно глупо, дорогая. Это уже перебор. Не могу не признать: идея была изощренная. Когда тебя осенило? Или так задумывалось изначально?

— Прекрати фиглярничать, — внезапно почти взмолилась она осипшим голосом.

— Я не фиглярничаю. В какой-то степени я и вправду восхищаюсь. В изобретательности тебе не откажешь. Тамара затеяла грязную и весьма опасную игру с боссами. И у нее были сильные козыри на руках. Какие — не скажешь? Нет? Ладно, это пока и не важно. Главное, ей не дали сыграть. Ее вырубили. Устранили. Убили, если без эвфемизмов, и перехватили карты. И вот тут-то самое примечательное. Узурпатор — или узурпаторы? — решил сокрыться за кулисами, оставив на сцене тень, фантом, призрак. Разве не здорово? Играет дух. По телефону играет. Звонит, диктует условия, называет выкуп. Боссы в бешенстве. Они рвут и мечут. И сдаваться не собираются. Мобилизуются все силы, чтобы разыскать и разделаться с вымогательницей. Все на уши поставлено. Но им и в голову не могло прийти, что они гоняются за бестелесным призраком. Ну никак. Ни грана подозрений. Ты ведь была прекрасно осведомлена о внутренней ситуации в банке, об отношениях, знала разные подробности почти о всех — ну по крайней мере ведущих сотрудниках. За годы тесного доверительного общения подружки невольно накачали тебя знанием. Ты была полностью в курсе. К тому же… Мне как-то сказали, что у вас много общего. Наверно, и манера говорить, и тембр, и родной воронежский прононс. В общем, ты хорошо вошла в роль. Да и откуда было им, недотепам, сообразить, что ненавистная врагиня навсегда покинула этот бренный мир.

Она тяжело поднялась, прошествовала к окну, раздвинула шторы, прильнула лбом к стеклу и глухо произнесла:

— Ты ошибаешься, Григорий, поверь. Тебя занесло. Говорю тебе: Тамара жива. Никто ее не убивал.

— Не продолжай, — досадливо перебил я. — Не стоит делиться лаврами с бывшей подружкой. Ведь столько хитроумных финтов придумано — неужто уступишь ей? Уже один тонкий ход со мной чего стоит. Подумать только, как ловко ты меня замешала в свою игру.

Она повернулась, но осталась стоять, прислонясь к подоконнику, и повторила уверенно и бесстрастно:

— Тебя заносит, Григорий. Никто тебя никуда не замешивал. Это ты сам куда-то замешался.

— Заносит? Однажды ты это уже говорила. Про мою богатую фантазию. Я помню. Но где уж мне, тугодуму. Я выкручивал мозги, но и вообразить не мог, какой глубокий смысл таился в идиотской провокации. Да-да, в той самой, с долларовым подношением в редакции.

— Значит, и это я устроила? — с вымученной усмешкой удивилась она. — Помнится, ты говорил о глупой акции. И кажется, даже выяснил, от кого исходило.

— Вот-вот, первое, что всплывает: глупость, несусветная глупость. Однако… Может, все-таки сама расскажешь? Нет? Будешь работать под дурочку? Ладно, изложу сам. Ты, похоже, немножко ошиблась в расчетах, да? Дело оказалось гораздо сложнее — и страшнее. Боссы Тамары — акулы. Но они не мелочны. Когда на кону большие деньги — а ведь речь идет о сотнях миллионов, — они не скупятся. Уже немало потратили и еще будут тратить, обеспечивая неуязвимость проворачиваемой аферы. Что для них эти подстраховочные выплаты — так, мелочь, толика огромного куша, и они готовы делиться. Но только не в этом случае. В этом случае они были уязвлены в своих лучших чувствах. Тамару они числили в клане — увидели в ней гнусную предательницу, поправшую принципы их специфической морали. С такими у них особый расчет. Таких у них принято наказывать — хотя бы для острастки других. И наказывать круто, жестко, бесповоротно. Ты боялась. Ты чувствовала, что они темнят. Они беспрестанно торговались. Выдвигали, видимо, различные оговорки — в общем, как-то тянули время, отодвигая выплату, в надежде добраться до подлой шантажистки. Не морщись. Это ведь не ты, это подлый дух Тамары, верно? Именно он, подлый дух, метался в поисках выхода — и до ужаса боялся. И тут на сцене появляюсь я со своими расспросами о Борисе. Нет, не сразу к тебе пришло озарение — конечно, не сразу. После первой встречи в домжуре ты вовсе не намеревалась продлевать наше общение. Но потом вдруг с чего-то передумала. Помнишь, как в тебе проснулась сестра милосердия и ты вызвалась залечивать мои раны?

— Господи, — вбросила она сокрушенно, — зачем же так все перевертывать? Даже хорошее.

— О хорошем не будем, — мрачно выдавил я. — Хорошее мне просто приснилось. Когда приключилась эта мерзость с Милой, я чуть было не проснулся. О черт, вспоминать тошно! Никогда не смогу простить того, что вы учинили с бедной, ни в чем не повинной женщиной. Подло, гадко — и бессмысленно. Никогда, наверное, не забуду.

— Опомнись! — вскричала она шепотом. — Не делай из меня изверга. Я не причастна…

Я поднял руку.

— Ладно, и об этом пока не будем. Оставим на потом. Ну так вот, тогда я что-то смутно заподозрил. Но самое большее, если я и думал о чем, так это — что тебя заслали. Эдакий банковский крот. Проведать, какие у меня намерения и что я затеял. Другого я и предположить не мог, и в вещем сне не приснилось бы. Не знаю, что и как ты им вкрутила: детали, если захочешь, сама расцветишь. Не захочешь? Понятно. Звучало, очевидно, это примерно так: друг моего возлюбленного небезызвестный журналист Рогов подключился к моей игре, и подумайте сами, чем вам обернется, если в ближайшие пару дней мы полюбовно не завершим сделку. А поскольку этот господин Рогов то и дело мельтешил у них перед глазами и что-то вынюхивал, они поверили. И тогда в подкрепление — ты назвала даже день: он, мол, — то бишь я, Рогов — в отпуске, но в понедельник специально приедет в редакцию. И это уж точно не Тамара, не вездесущий дух. Только ты была в курсе, что мне предстоит небольшая работа, и время со мной обговаривала.

— Ничего более нелепого не слышала, — вымолвила Наталья, помотав головой. — Неужели сам не видишь, какую чушь городишь. Я ведь хоть немного, но тебя узнала. Даже если все, что ты про меня думаешь, правда… Господи, как же скверно ты обо мне думаешь! Ладно, пусть так, но я все же знаю, что денег ты никогда не возьмешь. Больше того, обязательно устроишь скандал. И что тогда? Поразмысли хоть. Или ты считаешь меня круглой идиоткой.

— Да нет, — ухмыльнулся я, — это отнюдь не чушь. Я же сказал: очень хитрый ход. Даже не ход — тонкая многоходовая комбинация. Все было тщательно продумано. На сцену выходит твой мускулистый дружок и при содействии милицейского приятеля организует оперативное задержание.

— Какой дружок? — вскинулась она. — Почему ты все норовишь меня оскорбить?

— Прекрати, — отчеканил я. — К этому мы тоже вернемся. Попозже, когда ты будешь более расположена к откровенности. — С минуту я проталкивал обратно подкативший к горлу горький ком, потом продолжил: — Был, естественно, и определенный риск, но ты пребывала в полном отчаянии. Однако же тебе повезло… Или это тоже спланировано? Я не стал выражать эмоций и хотел для начала призвать в свидетели кого-нибудь из коллег. Но мне не позволили даже выйти из комнаты. Вот и конец фарса — занавес. Банк в растерянности, я, разумеется, в обиде и гневе. Ты ведь им после сказала, что я раздосадован и лично больше светиться не намерен? И в порядке компенсации выторговала для меня весомую долю, так ведь? И что еще ты наговорила: что я буду гарантом, и в случае чего?.. А потом? Что ты предприняла потом? Предложила какой-то еще хитрый канал передачи? Не знаю, что ты придумала, но что-то придумала, несомненно? Ведь куш свой ты каким-то образом заполучила, правда? И мне, конечно, не поведаешь как? Да, ясное дело, не поведаешь. Нет, милая, ты не идиотка — ты сверх разумной меры ловка и умна.

Наталья смотрела мимо меня — отчужденно, упрямо и не раскрывала рта. Что происходит за этим смуглым красивым лбом, на который пикантным извивом наползла вдруг отбившаяся прядь? Какое варево там прокручивается — и прокручивается ли? Глаза на миг скользнули по мне, но я не уловил их выражения — или не было никакого определенного выражения, одна холодная пустота?

Внезапно я разозлился — на себя, за неожиданное невнятное уныние, и на нее, за бесстрастное упрямое молчание. И тоже встал с места. Помедлил немного, шагнул к ней и спросил, не пытаясь смягчить резкость тона:

— А тебе не приходило в голову, что в такой рисковой игре невозможно все предугадать? Или уверена, что следы хорошо заметены? Или рассчитываешь на нерасторопность нашей бравой милиции? Или надеешься успеть упорхнуть за бугор — ты ведь собираешься упорхнуть безвозвратно, верно? Но вот, представь себе, только сегодня я сподобился пообщаться с одним из этих деятелей. Подобной случайности ты не учла. И знаешь, что мне сказали? Из-под земли, сказали, достанем. Убежденно так сказали, с убийственной жестокостью. И я ему, знаешь, поверил.

Если бы в комнате вдруг взорвалась петарда, эффект, наверное, оказался менее разительным. Она не просто вздрогнула — она вздыбилась, рванувшись всем телом вверх и вперед, на пару секунд застыла, будто стреноженная, и, тут же обмякнув, опять завалилась на подоконник. Я никогда не видел, чтобы человека так лихорадочно трясло: от волос до коленей. И голос — он точно натужно, с хрипом выдирался из самой горловины:

— Ты… ты им… что-нибудь сказал?

— Нет, — протянул я и отворотил взгляд, не в силах больше смотреть. — Нет. Пока еще.

На душе что-то противно защипало. Я углядел на журнальном столике хрустальную пепельницу-лодочку. Полез в карман, вытащил сигарету и, не испросив дозволения, прикурил. Мелькнула суетная мысль: а может, в этих хоромах дымить не положено? Я усмехнулся. Станется ли с меня вообще-то что-либо им сказать? И поморщился, отгоняя этот тоже суетный вопрос.

Когда я вновь повернулся к ней, она уже как-то оправилась. В глазах еще тлело смятение, лицо помертвело, как маска, но руки больше не дрожали.

— Ты правда им ничего не сказал? — спросила она вполне нормальным — ну разве что чуть зажатым — голосом.

— Тебя только это волнует?

Она не ответила. Отлепясь от подоконника, постояла минуту без движения, вздохнула и, нетвердо ступая, направилась к двери. Проходя мимо, пыхнула на меня знакомым ароматом и, не глядя, молвила беспредметно: «Извини. Мне на минуту…» Я проводил ее бездумным взглядом.

И тут меня словно шилом кольнуло. Я сорвался с места и вынесся следом. Она снимала с полки прихожей темно-коричневую замшевую сумочку. Мигом подскочив, я грубо вырвал ее и, не среагировав на изумленный возглас и расширенные зрачки, поспешил раскрыть: пистолет лежал сверху. В том же отсеке белела аккуратно сложенная салфетка. Я развернул ее, обмотал рукоятку, извлек смертоносное оружие и сунул в карман.

— Ты?.. — прошептала она. — Господи, ты что вообразил? Мне… мне косметичку…

Я взвесил на ладони тяжеловатый ствол и хмуро пробормотал:

— Это ведь не газовик, верно? — Пристально посмотрел на нее и кивнул: — Из него ты и убила Ломова…

— Я никого не убивала, — сдавленно возразила она и закрыла лицо руками.

— Ладно, — буркнул я. — А сейчас вернись, пожалуйста, в гостиную.

Она буквально плюхнулась на канапе. Я не стал садиться. Безумно хотелось убраться отсюда. Нервное возбуждение, подстегивавшее меня весь вечер, сменилось утомительным безразличием. Черт подери, что я здесь делаю? Чего мне нужно от этого красивого и, похоже, опасно-непредсказуемого создания?

— Господи, — повторила она, — неужели ты вообразил, что я могу?..

— Не знаю, — печально признался я. — Но ты убила Ломова. Из вот этого самого пистолета.

— Это не я, поверь, это не я! Зачем мне?

— Я думал, — в сердцах оборвал я, — что ты наконец-то отбросишь увертки. И не станешь бессмысленно отпираться. Ты даже не удивилась, услышав о смерти Ломова. Что, о ней сообщали в прессе? Или по радио?

— Я… — проговорила она, смешавшись. Опустила очи долу и, немного помолчав, затравленно промямлила: — Кто-то об этом говорил. — Потом встрепенулась. — Я не могла его убить, никак не могла. В этот вечер я была с тобой, помнишь?

— Да? — хмыкнул я. — Но откуда тебе известно, что убийство произошло в тот вечер?

Она прикусила нижнюю губу. И очевидно, до боли: из-под опущенных ресниц вдруг хлынули слезы. Что их вызвало — страсть, бессилие, злость? От бессильной злости тоже плачут — иногда горше, чем от невыносимого страдания. На этот раз я не стал отворачиваться.

— Нет, милая, это ты. И ты выдала себя не сейчас. Твоя глупая попытка выдвинуть меня на роль убийцы… Зачем тебе надо было подставлять меня? От страха ты стала совершать непростительные промахи, милая. Ведь никто, кроме тебя, не знал о моей стычке с ним. И даже о знакомстве. Хотела меня на всякий случай устранить с пути — хоть на время, хоть на три дня, да? Дурацкий анонимный звонок вещего призрака заставил меня крепко задуматься. Да, так умно все провернуть и под конец — ляп за ляпом. А зачем тебе было убивать Ломова? Мотив понятен даже ежу. Под ним земля уже полыхала синим пламенем. И ты испугалась, услышав про Жданова. Если бы твоего дружка взяли, он наверняка раскололся бы. У тебя на этот счет никаких иллюзий не было — такие подонки обычно легко раскисают. Значит, следовало избавиться от ставшего опасным сообщника. Любой ценой. А возможно, и другая причина примешалась: не хотелось делиться. Не надо смотреть на меня с такой укоризной. У тебя, конечно, очаровательные глазки, даже когда они заплаканные. Но только я что-то вдруг очерствел, совсем, понимаешь, очерствел. Вот представляю — и содрогаюсь. Как ты выжидаешь в подъезде, пока я уеду. Потом ловишь тачку и мчишься к любовнику. Что-то говоришь, может даже очень ласковое, и — стреляешь. Бррр, мерзость…

Она выпрямилась, открыла лицо и подняла на меня влажные глаза. Но взгляд был сухой и острый, за волглой пеленой метались черные крапинки. Потом она заговорила, и мне захотелось глубоко вдохнуть — и закрыть уши:

— Я скажу… Хоть мне это и тяжело. Очень тяжело. Но не хочу… Я слишком долго держалась. И жила как в кошмаре. В жутком кошмаре. Я знаю, ты не веришь мне. И не поверишь ни единому слову. Но, боже мой, я не жалею, что убила его. Я, наверное, должна была сделать это раньше. Он держал меня в руках. И как! Если бы ты только знал. Это все он, Ломов. Да, я совершила глупость. Роковую ошибку. Не знаю, как и что на меня нашло. Но я сполна расплатилась. Этот подонок, ничтожество… Он грозил… Он бил меня и грозил…

— Хватит! — Меня передернуло. — Вот уж не думал, что ты прибегнешь к такому дешевому приему. Господи, ведь сама понимаешь, до чего это глупо! Да, не поверю. Но тебе, похоже, наплевать, поверю я или нет.

Она осеклась на полуслове, бегло глянула на меня и, опустив голову, принялась рассматривать узорчатый носок элегантной домашней туфельки. Я грустно усмехнулся.

— Бедный Ломов. Может, он и заслужил свою участь. Но только не надо приписывать ему особого дара. Не мог он прознать про задуманную Тамарой авантюру. И наверняка не ведал, где она может укрыться. Про их отношения с Борисом никто не знал, он таился даже от меня. — И тут я смешался, озадаченный внезапно нахлынувшей мыслью: — Однако же… однако же… Черт побери, как это она вас впустила? Ни тебе, ни тем более Ломову она ни за что бы не открыла…

Серое вещество мое внезапно напряглось, и закрутились невидимые колесики, выбивая искру за искрой. Потом на меня снизошло, и я чуть не сел на пол.

— Та-ак, — раздумчиво протянул я, — та-ак… Наверное, я зря приписывал тебе столь хитроумную организацию. Похоже, тут маячит еще одна фигура — и весьма примечательная. — Она настороженно вскинулась.

Я посмотрел в сухие холодные глаза и кивнул:

— Да, поздновато, но, я, кажется, начал что-то соображать. Инга Берг, да? Загадочная особа со звучным именем. Черт, все выстраивается. Кирпичик к кирпичику. Обе оказались свидетельницами подозрительной смерти шефа. Потом Тамара овладела кассетой. Откуда она знала про скрытую камеру? Очевидно, Вайсман был с ней неосторожно доверчив — красивая любовница может сильно затуманить мозги нам, мужикам. Полагаю, она поделилась с подругой, наверняка поделилась. И кого-то из них осенило утаить эту взрывную кассету, проливающую, очевидно, свет на обстоятельства внезапной кончины… Во всяком случае, на дату несомненно. Боссы им верили. На Ингу даже возложили ответственную миссию официально представлять покойного на деловой арене. Закручивалась грандиозная афера с живым трупом — на их глазах и с их участием. Представляю, сколь велик был соблазн. Владеть таким оружием и не воспользоваться? Наверное, не один день обсуждали и обмозговывали. И рассудили, что кто-то из них должен уйти в подполье и — «отсель грозить мы будем шведу».

— Ну и… — мрачно начала она, но я опять не дал договорить.

— Знаю, знаю, не раз слышал: «ну и фантазия у тебя», да? Но позволь мне продолжить. Если это фантазия, то, согласись, на весьма реальную тему. Доподлинно я, разумеется, воспроизвести не могу, но это и не важно. Не важно, кидали ли они жребий. Или Тамара вызвалась сама. Наверное, милой дамочке Берг было сподручней пребывать в стане врага. Как-никак ее основательно задействовали, и она больше подходила для роли соглядатая. Но потом боссы разбушевались, и гнев их поверг ее в ужас. Она наблюдала, какой размах обретает поиск шантажистки, и запаниковала. Рано или поздно Тамару отыщут, и бог знает, как все тогда обернется для нее самой. И она нашлась — она решила надежно спрятать подругу среди покойников и заменить ее тобой. А ты подхватила эстафету. Черт подери, вот фантазия, где уж мне! Как я не подумал об этом раньше? Никому бы другому Тамара дверь не открыла. Твое появление ее лишь всполошило, вспугнуло. Только Инга, верная сподвижница, не внушала сомнений. А дальше… дальше в дело вступил твой спортивный подонок, который так любит поразмять мышцы. Куда вы подевали труп? — спросил я внезапно.

— Не знаю, о чем ты, — прерывисто сказала она глухим безжизненным голосом. — Я ничего не знаю.

— Как на допросе в суде, — пробормотал я саркастически. — Вам все время чертовски везло. Не втемяшилось бы Борису избавиться от тела, позвони он сразу в милицию — и кранты вашим изощренным планам.

Теперь уж я побрел к окну, но не стал прикладываться к стеклу, а распер раму и жадно вобрал в зажатые легкие ночную прохладу. Воздух сильно посвежел, и небеса помрачнели — ни единой звезды. «Шли пыльным рынком тучи…» За спиной послышалось движение. И раздался тихий обыденный вопрос:

— Ты разрешишь мне привести себя в порядок?

Я пожал плечами и ничего не ответил. Каблучки прошелестели по ковру. Потом донесся звук открываемой двери, в ванной едва уловимо зажурчала вода. Вяло подумалось: а может, у нее в запасе имеется еще какой-нибудь завалящий револьвер? Я криво усмехнулся. И тут вспомнил про проклятый псевдогазовик, отягчающий мой карман. Осторожно извлек его и огляделся. Отопительная батарея, у которой я стоял, была забрана полированным под стенку деревом. Я просунул руку под подоконник и разжал пальцы: с негромким стуком убийственный ствол угнездился в укромном тайнике. Зачем я это сделал? Внезапные импульсы подчас очень трудно облечь в сколько-нибудь удобопонятные слова.

Она вернулась — без оружия, но во всеоружии: глаза красиво подведены, прическа тщательно собрана, слезные разводы на аристократически втянутых щеках бесследно исчезли, губы отливают перламутровым блеском сирени. Ничего не скажешь, сногсшибательная женщина. Разве что чуть бледнее, чем нужно, да чуть глубже и темнее сделались глазницы. Мне стало зябко. Я прикрыл окно. Она раздвинула губы, но улыбка получилась какой-то вымученной.

— Что ты будешь делать?

— Кто за мной следил? — не откликнувшись, спросил я встречно. — Ты сама? Или Ломов?

— Я ни за кем не следила.

— Значит, Ломов, — ухмыльнулся я. — Но на твоем «Фольксвагене».

— У меня нет «Фольксвагена», — выдавила она, не глядя.

— Ну конечно, он уже продан? И этот теремок, разумеется, тоже. Стало быть, полностью обрубила концы и отчаливаешь в светлые дали? И ничто тебя не тревожит? И никаких «мальчиков кровавых в глазах» по ночам? — Она опустила очи долу. Я помолчал и печально съязвил: — Извини. Это, наверное, не по твоей части, да? Это уже из области души и совести.

— Зачем ты так? — Она почти расстроилась, чуть заметнее, чем нужно. — Ну зачем так сурово? Ты судишь… ты судишь, абсолютно ничего не зная.

— А Мила? — угрюмо вспомнил я, проигнорировав никчемную реплику. — С нею-то зачем так варварски!.. И самое подлое — кассета ведь находилась у тебя! Я грешил на банковских деятелей. Думал, искали компрометирующий их документ. Мотив… Мотив — вот что сбивало с толку. И потому сразу же отмел смутные подозрения в твой адрес. А ларчик… Черт, как просто он открывался! Наш разговор о пленке не на шутку тебя встревожил, ибо ты вообразила, что Тамара сдублировала и передала экземпляр на хранение Борису. Вы искали дубль — верно? — дабы не допустить преждевременной огласки. По существу, чистая психология — или нет, точнее, грязная. Спроецировала собственный душевный склад на ситуацию с Тамарой. Скорее всего, сама ты так бы и поступила — для подстраховки либо для чего-то еще, более дальнобойного. Не удивлюсь, если одна копия укатила в Германию — с твоей ни к чему не причастной Ингой. — Она вздрогнула. Я опять усмехнулся и кивнул. — Вижу: снова попадание. И уверен, что и в остальном я угодил в цель — если не в яблочко, то очень-очень близко. Я ведь прав, признайся?

Она молчала — стояла не шевелясь, зябко обхватив локти руками и не сводя с меня помутневших глаз, преисполненных напряженного ожидания.

— Ладно, — устало проговорил я, — молчание — это тоже ответ. Могу расценивать его как согласие, да? Значит, могу. Что ж, и на том спасибо.

Радости не было. Я чувствовал себя, как незадачливый мазила, внезапно доставший мишень, но уже после стрельбищ.

— Что ты собираешься предпринять? — надсадно выжалось наконец из сиреневых губ.

— Не знаю, — уклончиво произнес я. Это чертово «не знаю». Но я ведь и в самом деле не ведал, что намерен предпринять — и намерен ли. Я пожал плечами и повторил: — Не знаю.

— Но ты… — Голос ее слегка завибрировал. — Ты с кем-нибудь делился своими… соображениями?

— Скажу тебе откровенно, — хмуро изрек я после недолгой паузы. — В общем-то мне плевать на твоего Ломова. Я бы сам удавил его — хотя бы только за Милу. Наверное, он был законченный подонок, и за душой у него, похоже, немало мерзостных дел. Но ты разделалась с ним не за это — у тебя был не менее мерзкий расчет. И однако же, я не горю желанием в данном случае содействовать правосудию. Хотя понимаю, что это неправильно. Но пусть решает Всевышний, если он есть, предать тебя закону или нет. Ускользнешь — значит, тебе еще раз неслыханно повезет. И еще больше мне наплевать на ваши махинации с этим треклятым банком. Вор у вора дубинку украл. И ладно. Тошно, воротит, но я не намерен отстаивать их грязные интересы. Пусть сами с тобой разбираются.

Я наблюдал, как отчаянно пытается она погасить проступившее в глазах облегчение. Чтобы не дать мне его заметить.

— Но я хочу знать, что случилось с Борисом. И ты мне поведаешь о его судьбе, какова бы она ни была. Всю правду. Понимаешь, без вывертов и уверток. Только правду.

Бледное лицо снова затуманилось, и я отметил отразившуюся на нем чехарду самых противоречивых чувств — от растерянности до тревоги. Поежившись, она развела руками и выдохнула:

— Но я не знаю.

— Я сказал: одну только правду, — чеканя слова, повторил я настоятельно.

— Понимаю, ты мне не поверишь. Что бы я теперь ни сказала. Но, боже мой, я действительно… — Я нахмурился, но она докончила, сорвавшись на сиплый шепот: — …Не знаю. Он звонил мне, это правда, но… — Она осеклась и помотала головой. — Нет, ты все равно не поверишь.

— Звонил?! — встрепенулся я. — Он тебе звонил?

Внезапно припомнилось, как накануне исчезновения он что-то лопотал мне по телефону о подруге. Я тогда не придал значения этой невнятице, зацепив лишь краем уха: он подумывает с ней связаться. Но зачем? Нет чтобы мне тогда насторожиться, расспросить. А я лишь посоветовал ему не суетиться и не гнать волну. Ох, черт, сколько же и чего еще утаил от меня этот несчастный дуралей?!

Я насупился и мрачно повторил:

— Значит, он тебе звонил. И что? Говори же, черт возьми, не тяни нервы.

— Он спрашивал о том же, о чем и ты. Когда я видела Тамару? Не звонила ли она мне?

— Чушь! — взорвался я. — Не стал бы он задавать эти бессмысленные вопросы. Он наверняка был в курсе ваших отношений. Да и зачем это ему? Нет, милая, так у нас не пойдет. Или ты выкладываешь правду, или…

Лицо Натальи покорежилось, как от боли.

— Я же говорила, что не поверишь.

— Чего он хотел от тебя?

— Встретиться. Но я не поняла зачем. Он сказал, что разговор не телефонный.

— Черт возьми! — Я опять, не сдержавшись, повысил голос: — Так и буду вытаскивать из тебя клещами? Или ты просто еще раз испытываешь меня на сообразительность?

— Да пойми же! — воскликнула она. — Он изъяснялся какими-то намеками. Я и вправду ничего не поняла. Вроде бы у нее какие-то большие неприятности и он хочет что-то выяснить.

Я поразмыслил минуту и насел на нее:

— Значит, неприятности? Он, часом, не обмолвился, что подозревает в них тебя?

— Нет, — с тоскливой решительностью возразила она. — Да поверь же мне, ради бога.

Похоже, в чем-то Тамара ему все-таки открылась. Но в чем и в какой мере? И какого рожна ему понадобилось звонить Наталье?

— И вы встретились, — провозгласил я утверждающе. — Где и когда?

Она отвела взор и покачала головой.

— Нет, — и завершила обреченно, — я… не пошла.

— Так, ты не пошла, значит. Испугалась, что ему что-то известно. И… — Я замолк на миг и вперился в нее. — И отправила на встречу своего палача.

Она нервным движением потерла кулаком по грудине и подавленно призналась:

— Я попросила встретиться и выяснить, что Борису нужно.

— Повторяю — и больше не стану: что вы с ним сделали?

— Ничего. Ей-богу, ничего, — прохрипела она в отчаянии. — Он сбежал. Сразу же. Завидя Ломова. И никто из нас его больше не видел. Ну бога ради, поверь наконец! — Это звучало уже как заклинание. — Почему не допускаешь, что его разыскали эти… из банка? Может, до него добрались они?

— Нет, — не согласился я, — с банком не вяжется. Никак не вяжется.

— Он мог и от них сбежать. И может, где-то хоронится, боясь навлечь беду на семью. Не знаю. Ничего не знаю. Но ради бога, поверь! Я никак не причастна к его исчезновению. Мы сами ломали голову. И до сих пор я ничего не понимаю. Всеми святыми клянусь!

Святыми? К каким святым она взывала? Потерянный, я хмуро смотрел на нее и осознавал свою полную беспомощность — точно в стену уперся. Верить — не верить? Она права: ни единому слову я уже не верил. Но если она лжет, то явно настроена крепко держать рот на замке, а это тебе не запоры распределительного щита на лестничной площадке. И что дальше? Дальше оставаться здесь было совершенно бессмысленно. Широко распахнутые обворожительные глаза лучились искренностью и всесветной печалью. К горлу подкатила теплая и противная волна. И сделалось еще противней оттого, что я вдруг ощутил, как по-прежнему меня влечет к ней — и как тянет ей поверить.

— Дай бог, — удрученно изверг я, — чтобы хоть сейчас ты не врала. И не дай бог, если ты соврала.

— Гриша, — сказала она с нежеланной сердечностью, — ты убедишься. Ты сам скоро во всем убедишься.

Я ничего не ответил. Медленно прошел мимо, вдохнув напоследок слабый аромат божественных духов, отпер двери — и убрался прочь.

14

Ее арестовали через три дня, в аэропорту Шереметьево. По подозрению в убийстве некоего Ломова. Во время обыска на квартире обнаружен переделанный газовый пистолет — предположительно орудие преступления. С собой она имела немалую сумму американской валюты. Обо всем этом мне сообщил вездесущий Бекешев. Голос его гудел и раздирал мембрану в трубке:

— Детский лепет! Будто деньги выручены продажей квартиры и прочего движимого и недвижимого имущества. Замыслила, мол, вложить их в какое-то дело за бугром. Но башли, представляешь, бешеные! На несколько порядков выше.

— Как она собиралась вывезти?

— Да, господи, у нее почти вся таможня там в приятелях числится. Нет, что ни говори, темная лошадка. Вот к кому надо было приглядеться, господин Шерлок Холмс. А не по кладбищам бегать.

— С чего ты взял, что она связана с моей историей? — вяло пробормотал я.

— Нюхом чую. Нюхом. Дай срок — убедишься. Что? Что ты там бубнишь? Да ты, никак, не в духе. Не выспался? Или настроение плохое? Что-то ты мне не нравишься, братец кролик.

Настроение?.. Я положил трубку и уставился в раскрытое окно. Небо пенилось густым смоляным дымом. Настроение действительно никуда не годилось — совершенно упадочное настроение. Я прогулялся по квартире, потыкавшись во все углы. И засел на кухне. Бессмысленно пересчитал кусочки рафинада в пластмассовой вазочке. Заварил кофе — что-то он получился слишком горьким и терпким. Включил приемник и попытался вслушаться: «Эхо Москвы» бойко играло в какую-то веселую «угадайку». Помаялся немного, вырубил. Отыскал в кипе старых газет заброшенный сканворд, но через десять минут уныло отставил: элементарные понятия словно начисто стерлись из памяти. Зато в ней, памяти, то и дело всплывала красиво огороженная светлым деревом батарея — и глухой стук шмякнувшегося за нее лже-газовика. Черт побери, зачем я это сделал? По телу пробежал холодный озноб. Я потрогал лоб и дыхнул на ладонь — не заболеваю ли? «Ты мне не нравишься, братец-кролик». Я и сам себе не нравился — и даже очень. Прямо-таки кисейная барышня… кисейная или кисельная? Точнее, наверное, будет — кисельная. Ну и размазня ты, Рогов, кисельная размазня.

Потом в дверь грянул еще один звонок. И объявился милейший Трошев. «Капитан Трошев, помните?»

— Да-да. Разумеется, помню. Есть какие-нибудь новости по делу?

— Видите ли, не могу сказать пока — по делу это, не по делу. Эээ, не могли ли вы подъехать к моргу. Это…

— Нашли?! — просипел я, чувствуя, как куда-то глубоко в желудок проваливается сердце. — Вы нашли его?

— Видите ли, пока не знаем. Какой-то труп обнаружили. В лесу ребятня наткнулась — у них игра там проходила, что-то вроде «Зарницы».

— Мне… мне нужно опознать?

— Знаете ли… — опять протянул он. — Боюсь, опознавать там нечего. Тело пролежало в земле, наверное, больше месяца. Зарыли, видать, неглубоко. И вроде бы дождями размыло. В общем, в безобразном состоянии. Сгнило все, да и бродячие псы постарались. Но, может быть, вы пока что на вещи посмотрите.

Я с надсадой переборол тошноту и тяжело выдавил:

— Но я плохо знал его гардероб.

— Все-таки посмотрите. А вдруг…

Через час я уже входил в небольшую комнату при морге. Встретили меня трое: Трошев, какой-то чин из городского управления и тучный прозектор в синем халате с абсолютно гладким черепом. Я пребывал как в тумане. Лысый хозяин кабинета что-то пространно объяснял, дружелюбно улыбаясь и беспрестанно поглаживая полированную макушку. Пробивалось туго. Я смутно уразумел, что для лабораторной идентификации им потребуется хоть сколько-нибудь определенная отправная посылка.

— Пока мы лишь предполагаем, — вмешался опер в штатском. — Если бы хоть небольшая зацепка проклюнулась… На бомжа, бесспорно, не тянет: костюм добротный, из дорогой ткани, и при галстуке. Но никаких документов, ни клочка бумаги. Понимаете, жена пропавшего в больнице.

— Да, — кивнул я тоскливо, — ее выпишут только послезавтра.

Санитар приволок объемистую нейлоновую торбу. Я смотрел и качал головой. Передо мной сноровисто разворачивали замызганные останки былого нарядного облачения — но чьего? И на какое такое торжество шел и не дошел бедолага? Однобортный пиджак изначально, очевидно, темно-коричневый, а сейчас загаженный, грязно-бурый. Разорванные местами брюки того же цвета. Ремень — широкий, с крупной узорной пряжкой. Скукоженные туфли. Туфли? Тупоносые, черные, с тонким кантом поверху и чуть скошенными каблуками.

— Что-то подобное было на нем, — пробормотал я. — Но…

— Ясно, — понятливо сказал опер. — Весьма ходовая обувь. Аналогичная, наверное, у многих.

Но я уже не слушал. Я разглядывал облинялый, пожухлый шматок, в другом — предметном — бытии именовавшийся галстуком. Некогда, очевидно, ярко-красный, с вышитым посредине бордовой нитью гусиным пером. Я содрогнулся — и с минуту не в силах был разжать оцепеневшие губы. Шесть пар напрягшихся глаз впились в меня с раздирающим душу немым вопросом. Наконец мне удалось справиться и прохрипеть:

— Это… это я привез ему из Италии. Презент. Два года назад.

— Во-о! — возрадовался лысый прозектор и довольно потер ладонь о ладонь. — Здорово, уже, значит, кое-что. — И что-то еще загундосил.

Опер оказался более участливым. Он пристально поглядел на меня и сокрушенно вздохнул:

— Вы посерели. Плохо, да? Близкий друг? — Я кивнул. — Ладно. Не видите больше ничего — из знакомого, я имею в виду? — Я тупо мотнул головой.

— Тогда, пожалуй, мы не станем вас дальше здесь задерживать. После мы встретимся с женой и обговорим необходимые для идентификации подробности. Идите, идите. Спасибо вам большое. И не надо так нервничать. Все будет в порядке.

Черт! Что за идиотская, бессмысленная фраза. Ну что, что может быть в порядке?!

Они собираются встретиться с Милой. Да, конечно, это их долг и их непосредственная обязанность. Но бедная девочка! Еще и это… Я поставил машину в гараж. Хохлиться в своих холостяцких апартаментах до отвращения не хотелось. «На миру и смерть красна». Я выбрался на улицу и медленно побрел по тротуару. Однако уже через пятнадцать минут невероятно продрог — холодало прямо на глазах. Кто это сказал: небо беременно грозой? Я бы сейчас чуть-чуть переиначил: небо беременно осенью. Сильно, очень сильно тянуло унылой порой. И люди вокруг беременны — заботами? проблемами? горестями? Чудилось, будто у всех не только мрачные лица, но и грустные мысли. Хотя нет, вон те двое закатились громким заразительным смехом. Я поморщился, отчего-то этот заливистый гогот вызвал во мне волну тоскливого раздражения. И я поспешил домой.

Квартира показалась какой-то выветренной и сиротливо-нежилой. Я стянул с себя куртку, позакрывал все окна и забился в кухню. Выставил на стол «Гжелку», наполнил рюмку, залпом выпил. Потом еще и еще, но теплее не стало.

Когда несмело тренькнул дверной звонок, я не шелохнулся. Представилось, что щелкнуло где-то в ушных раковинах — или в мозгах. Но сигнал повторился и звучал уже продолжительней и настырней. Чертыхаясь, я поплелся в прихожую, вяло гадая, кого еще занесла нелегкая. Открыл — и обомлел:

— Господи, Вера!

— Я самая, — хихикнула она. — Собственной персоной.

В голове закопошилось брюзгливое недовольство — с какой стати, и без предупреждения и без звонка. Но вслух я лишь промолвил:

— Могла ведь и не застать?

— Еще чего, — блеснула она лукавыми глазами. — И не надейся. Все равно дождалась бы. А что, не рад? А то могу и возвернуться. — И с задором прибавила: — Ты мой должник, не забыл? Я так поняла, это благодаря тебе моего дурака куда-то задвинули. На несколько дней. То ли лечиться отправили, то ли грехи замаливать.

Мне было начхать, куда и как далеко задвинули проклятого Курлясова, и похоже — ей тоже. Она скинула плащ мне на руки, смачно чмокнула в нос, размашисто отодвинула. Потом бегло огляделась и устремилась в мое прибежище.

— Ага, вот ты где кукуешь. Я тоже люблю посиделки на кухне. Но что вижу?! В обнимку с бутылкой и в одиночестве? Ты что, дорогой Гришенька, затосковал? С чего, а? Нет, мне это не нравится, милый.

— Я никому не нравлюсь, — проворчал я. — Я кисельная барышня. И себе я тоже не нравлюсь.

Она засмеялась.

— Никакая ты не барышня. И не кисельная. Ты просто малость раскис. Надо тебя слегка встряхнуть. И мы это быстро сделаем, да? И без этого чертова пойла.

Она обхватила меня сильными руками, прижала к пышному бюсту и — пятясь, вразвалку — потащила в гостиную. Вмиг я оказался распростертым на софе с задранной рубахой. Меня никогда еще не раздевали женщины. Я удержал ее за пальцы и буркнул:

— Я сам.

Она опять рассмеялась — и принялась с какой-то томной, кошачей грацией сбрасывать свое облачение. Жакет, блузка, юбка — вещи, как птицы, плавно взлетали и чередой опускались на кресло. Потом она закинула руки за спину, сманипулировала — и ажурный лифчик упруго отскочил на палас, освободив из заточения разом вздыбившиеся белые груди. И вот она уже стоит передо мной совершенно обнаженная — без всяческого жеманства и смущения, гордая своим телесным великолепием.

— Я тебе нравлюсь?

— Угу, — прогнусавил я, задохнувшись.

— Я ведь не жирная, да? Не толстая? Я только немного полновата. Но ты, наверно, знаешь анекдот? Хорошего человека чем больше, тем лучше.

— Господи, Верочка! Ты просто напичкана старыми-престарыми побасенками.

— Ну и что, — хохотнула она. — Старый — не старый. Если верно, какая разница. А ведь это верно, правда?

— Правда, — сказал я. — Абсолютная правда. Хорошего человека чем больше, тем лучше. И вообще, хорошего должно быть…

Но я уже ощутил на себе тяжесть пышного крепкого тела, и сочные губы наглухо перекрыли мой фонтан.

Content

Вадим Григ
Ходи осматриваясь

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14