Ник Хорнби

Смешная девчонка

Nick Hornby

Funny Girl

Copyright © Nick Hornby, 2014

All rights reserved

Picture credits

Mick Jagger at the Trattoria Terrazza © Mirrorpix

Ray Galton and Alan Simpson © Mirrorpix

The Talk of the Town theatre © Rex Features/ FOTODOM.RU

Miss Blackpool Beauty contest © Homer Sykes/Getty Images/Fotobank.ru

Hair cast © Getty Images/Fotobank.ru

Harold Wilson and Marcia Williams © Getty Images/Fotobank.ru

Till Death Us Do Part cast © Photoshot

Sabrina advert © culture-images/ Lebrecht Music & Arts

Voice Improvement Programme, Lesson 3.

Image courtesy of © Bob Lyons

© Е. Петрова, перевод, примечания, 2015

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2015

Издательство АЗБУКА®

* * *

Посвящается Арманде, с любовью и благодарностью, как всегда.

А также Роджеру Джиллетту и Джорджии Гэрретт

Кастинг

1

Она не собиралась становиться королевой красоты, но сейчас по воле случая оказалась к этому очень близка.

Между дефиле и объявлением результатов образовался небольшой перерыв; девушек окружили друзья и родственники, которые, держа пальцы крестиком, уже сыпали поздравлениями. Их тесные кружки напомнили Барбаре плоские лакричные леденцы на палочке: в центре – приторно-розовый или голубой купальник, а по краям – кольцо темно-коричневых и черных плащей. В этот июльский день возле бассейна было холодно и сыро; у конкурсанток руки-ноги посинели и покрылись мурашками. Девушки смахивали на индеек, вывешенных в витрине мясной лавки. В таком виде, подумала Барбара, конкурс красоты можно выиграть только в Блэкпуле.

Никого из знакомых Барбара не пригласила, а отец упрямо не желал выйти вперед, чтобы подбодрить дочку, которая теперь оказалась в гордом одиночестве. Он так и сидел в шезлонге, делая вид, будто читает «Дейли экспресс». Если из отца с дочерью и мог получиться лакричный леденец, то порядком обгрызенный, но Барбара все равно была бы рада любой поддержке. Отделившись от соперниц, она утратила глянцевую самоуверенность и теперь чувствовала себя неуклюжей, почти голой, тем более что к отцу пришлось пробиваться под улюлюканье зрителей. Когда она поравнялась с отцовским шезлонгом, стоявшим в заднем ряду, настроение у нее испортилось окончательно.

– Папа, как ты себя ведешь? – прошипела она.

Томившиеся на соседних местах зрители – в большинстве своем престарелые курортники – оживились. Это же конкурсантка! Прямо перед ними! Выговаривает своему папаше!

– А, привет, родная.

– Почему ты ко мне не подошел?

Отец смотрел на нее с таким видом, будто она спрашивала, как зовут губернатора Тимбукту.

– Разве ты не заметил, как другие делают?

– Заметил. Но не одобрил. Это не для меня.

– Чем же ты такой особенный?

– Одинокий мужчина, который бежит… как буйнопомешанный… чтобы затесаться в толпу красивых и почти раздетых девушек… Да меня бы в психушку забрали.

В свои сорок семь Джордж Паркер заплыл жирком и непозволительно состарился. Десять лет он холостяковал – с тех самых пор, как мать Барбары, работавшая в налоговой службе, ушла от него к своему начальнику; Барбара поняла, что вблизи красивых девушек на него нахлынут давние переживания.

– А зачем бежать, как буйнопомешанному? – спросила она. – Разве нельзя просто подойти к сцене и поговорить с дочкой?

– Так ведь победа у тебя в кармане, разве нет?

Барбара вспыхнула. Отдыхающие больше не делали вид, что вяжут или читают газеты. Люди откровенно пожирали ее глазами.

– Ой, не знаю. Вряд ли, – замялась она.

На самом деле она знала – в перерыве к ней подошел мэр, шепнул на ушко: «Знай наших!» – и незаметно шлепнул пониже спины.

– Брось, пожалуйста. Всем остальным до тебя очень далеко. Как до Луны.

По какой-то причине – даром что это был конкурс красоты – незаурядная внешность дочери, похоже, раздражала отца. Он терпеть не мог, когда она выставляла себя напоказ, даже для того, чтобы всего лишь посмешить родню и знакомых, изображая помрачение ума, легкое подпитие или неповоротливость. Все равно – напоказ. Впрочем, сегодня, когда весь смысл происходящего сводился именно к тому, чтобы себя показать, отец, как она думала, мог бы смягчиться, но нет: если уж приспичило тебе вылезти на конкурс красоты, так хотя бы имей совесть прикинуться дурнушкой.

Дабы не смущать аудиторию, Барбара сделала вид, будто в его словах прочла только родительскую гордость.

– Какое везенье: слепой отец, – объявила она во всеуслышание. – Любая девушка позавидует.

Шутка получилась не самой искрометной, но Барбара выдала ее с каменным лицом и тем самым снискала оглушительный смех, какого, по большому счету, не заслуживала. Иногда она делала ставку на неожиданность, а иногда люди смеялись только потому, что были настроены на веселье. И та и другая ситуация была, по ее мнению, вполне понятна, но кто не задумывается о юморе всерьез, тот, вероятно, в обоих случаях пришел бы в замешательство.

– Я не слепой, – скупо возразил Джордж. – Показываю.

Обернувшись, он стал обводить выпученными глазами всех, кто проявлял хоть какой-то интерес.

– Папа, немедленно прекрати! – потребовала Барбара. – Люди нервничают, когда их сверлит взглядом незрячий.

– Вот вы… – Отец бесцеремонно указал пальцем на женщину в зеленом макинтоше. – Да-да, вы: у вас зеленый макинтош.

Старушка в соседнем шезлонге робко зааплодировала, как будто Джордж только что продемонстрировал исцеление от хронического недуга или показал хитроумный фокус.

– Разве слепой мог бы это определить?

Барбара понимала: он входит во вкус. Иногда – правда, крайне редко – его удавалось уломать на то, чтобы он изобразил простака в комическом дуэте; сейчас он мог бы до бесконечности описывать всех, кого увидел, если бы не мэр, который вышел к микрофону и откашлялся.

Поучаствовать в конкурсе на звание «мисс Блэкпул» ее надоумила тетя Мари, отцовская сестра. Как-то субботним вечером, оказавшись поблизости, Мари по-свойски забежала к ним на чашку чая и в разговоре ненароком обронила пару фраз насчет этого конкурса, а потом – внезапное озарение – спросила, почему племянница ни разу не попытала счастья; отец согласно кивал и делал вид, что поражен столь блестящей мыслью. Минуты две Барбара терялась в догадках, а затем поняла: эти двое сговорились. И состряпали план, который заключался, видимо, в следующем: Барбара примет участие в конкурсе, победит и забудет думать о переезде в Лондон – просто нужда отпадет. Добиться славы в родном городе – о чем еще мечтать? А там и на «мисс Соединенное Королевство» можно замахнуться; если же удача обойдет ее стороной, в самый раз будет подумать о замужестве, которое в каком-то смысле тоже сродни коронации. (Барбара не сомневалась: заговор предусматривал и такую возможность. Мари воротила нос от Айдана, считая, что племянница может сделать куда более выигрышную – точнее, более выгодную – партию, а королева красоты вправе сама выбирать. Вот, к примеру, Дотти Гаррисон: захомутала владельца семи ковровых магазинов, притом что выше третьего места не поднялась.)

Барбара не хотела становиться королевой даже на один день – не то что на целый год. Она вообще не хотела становиться королевой. У нее на уме было другое: пробиться на телевидение и веселить зрителей. А королевы – что в Блэкпуле, что в Букингемском дворце – никого развеселить не способны. Тем не менее она поддалась на уговоры Мари, потому что Дороти Ламур{1} в свое время завоевала титул «мисс Новый Орлеан», а Софи Лорен стала «вице-мисс» всей Италии. (Любопытно было бы увидеть фото девушки, затмившей Софи Лорен.) И еще потому, что ей не терпелось пришпорить свою жизнь, а для этого требовались какие-нибудь – какие угодно – события. Она понимала, что разобьет отцовское сердце, и хотела доказать, что по крайней мере сделала попытку сгодиться там, где родилась. Барбара и раньше не сидела сложа руки. Пробовалась, к примеру, на роли в школьных спектаклях, но попадала только в массовку; а потом из-за кулис наблюдала, как бездарные подлизы-одноклассницы напрочь забывают или безбожно перевирают свои реплики. Кроме того, она выступала с вокально-танцевальной группой в развлекательном комплексе «Зимний парк», где однажды разговорилась с представителем городского любительского театра, и тот поведал, что у них вскоре будет ставиться «Вишневый сад», который, по всему, «вещь не по ней». Для начала новый знакомец предложил ей заняться продажей билетов и оформлением афиш. У нее не было склонности ни к тому ни к другому. Она хотела, чтобы специально для нее написали забавную роль, которую на сцене можно сделать еще забавнее.

Ей хотелось счастья – а как же иначе? Она не стремилась любой ценой выпятить себя. Но в отличие от нее, бывшие одноклассницы, равно как и подруги из отдела косметики универмага «Р. Х. О. Хиллз»{2}, похоже, не собирались царапаться, вертеться, брыкаться и рыпаться, чтобы только унести ноги из этого города, и она подчас жалела, что сама сделана из другого теста. А эта мечта попасть на телевидение – не выросла ли она из детских фантазий? Получалось, что Барбара, как двухлетняя кроха, вопит: «Смотрите на меня! Смотрите на меня!» Ну да, кое-какие личности – в особенности мужчины всех возрастов – на нее засматривались, но она грезила вовсе не о том. Они разглядывали ее светлые волосы, грудь, ноги, не видя ничего другого. Ей оставалось только принять участие в конкурсе красоты и победить, но она боялась думать, как посмотрит в глаза отцу, когда тот поймет, что на ее дальнейшие планы это никак не повлияет.

Мэр не сразу перешел к делу – это было не в его привычках. Вначале он поблагодарил всех гостей конкурса, потом – вовсе не к месту – пнул футбольную команду «Престон», проигравшую финал кубка, и отпустил бестактную шуточку в адрес своей жены, которая в этом году якобы не участвовала в конкурсе из-за мозолей. Он заявил, что выпорхнувшая на сцену стайка красоток – выражение «стайка красоток» было вполне в его духе – прибавляла ему гордости за родной город. Все знали, что участницы в большинстве своем приехали сюда в отпуск или на каникулы из Лидса, Манчестера и Олдхема, но такое заявление все равно встретили овацией. Разглагольствовал он так долго, что Барбара от нечего делать принялась считать зрителей по головам, чтобы затем перемножить головы в одном ряду шезлонгов на количество рядов, но до этого дело не дошло, поскольку все ее внимание сосредоточилось на старушке в дождевом колпаке, которая беззубыми челюстями неустанно перемалывала кусок бутерброда. Среди массы заветных желаний Барбара лелеяла надежду сохранить свои зубы, в отличие от почти всей родни, как минимум до шестого десятка. Очнулась она весьма кстати: в тот самый миг, когда объявили ее имя, а соперницы расцвели притворными улыбками.

Она ничего не почувствовала. Вернее, отметила у себя полное отсутствие эмоций, а затем легкую тошноту. Пусть бы это оказалось ошибкой, пусть бы ей не пришлось бросать отца и покидать родной город, пусть бы это стало просто сбывшейся мечтой, в которую можно погрузиться на всю оставшуюся жизнь. Она не решалась копаться в истоках своей бесчувственности, чтобы не счесть себя жестокой, неблагодарной стервой. Когда на сцену поднялась жена мэра с наградной лентой в руках, Барбара просияла и даже сподобилась ответить улыбкой самому мэру, поцеловавшему ее в губы, но, когда к ней подошел отец и крепко обнял, она вдруг расплакалась и тем самым признала, что это – прощание, что титул «мисс Блэкпул» ни в коей мере не способен унять тот зуд, который терзает ее хуже ветрянки.

Никогда прежде (во всяком случае, в сознательном возрасте) ей не доводилось лить слезы в купальнике. Разве для того придуманы купальники, если вокруг тебя залитый солнцем пляж, радостные крики, мальчишки с глазами на ниточках? Но сейчас шею и ложбинку груди холодили на ветру – незнакомое ощущение – ручейки слез. Жена мэра заключила победительницу в объятия.

– Я в порядке, – заверила Барбара. – Честное слово. Глупость какая-то накатила.

– Хочешь – верь, хочешь – нет, но мне понятны твои чувства, – сказала жена мэра. – Я и сама испытала подобное – мы с ним познакомились точно так же. Еще до войны. Он тогда всего лишь заседал в городском совете.

– Вы тоже были «мисс Блэкпул»?

Барбара постаралась скрыть свое изумление, но не знала, насколько это удалось. И мэр, и его жена отличались тучностью, но если полнота мэра подразумевала вес в обществе и потому казалась естественной, то у его супруги ожирение выглядело кошмарной ошибкой. А быть может, он, в отличие от жены, просто на этом не зацикливался.

– Хочешь – верь, хочешь – нет, но это так.

Они смотрели друг на дружку. Чего только не бывает. Слов больше не требовалось, однако мэр, подойдя к ним, все же высказался:

– А глянешь на нее – и не поверишь. – У него не было привычки держать свои мысли при себе.

Жена укоризненно закатила глаза.

– Я дважды сказала «хочешь – верь, хочешь – нет». Я сама признала, что уже давно не «мисс Блэкпул». А тебе лишь бы подкусить.

– Почему-то я не расслышал, чтобы ты сказала «хочешь – верь, хочешь нет».

– И тем не менее. Дважды. Правда, милая?

Барбара кивнула. Лезть в их склоку ей не хотелось, но она решила хотя бы так поддержать несчастную женщину.

– Детки да булочки, детки да булочки, – приговаривал мэр.

– Ты и сам – не картина маслом, – отбрила жена.

– Верно. Так ведь ты и не выходила замуж за картину маслом.

Жена, поразмыслив, сочла за лучшее промолчать.

– А сама-то чем взяла? – не унимался мэр. – Вот ты как раз и была – картина маслом. Ладно, – обратился он к Барбаре. – Известно ли тебе, что здесь у нас – самый большой открытый бассейн во всем мире? А сегодня – одно из самых больших событий, так что не грех и расчувствоваться.

Барбара покивала, хлюпнула носом и улыбнулась. У нее нипочем не хватило бы духу намекнуть, что мучит ее нечто прямо противоположное: это событие оказалось даже ничтожнее, чем ей думалось.

– Негодяйка Люси, – сказал отец. – Во всем она виновата.

Мэр с супругой пришли в недоумение, но Барбара сразу смекнула, о чем речь. И увидела, что отец это понял; тут ей стало совсем невмоготу.

Барбара отдала свое сердце Люсиль Болл, впервые посмотрев «Я люблю Люси»{3}: теперь этот сериал определял ее чувства и действия. По воскресеньям весь мир застывал на полчаса, и отец привык в это время с ней не заговаривать и даже не шуршать бумагами, чтобы дочь могла уловить каждую мелочь. У нее было много любимцев: Тони Хэнкок{4}, Сержант Билко{5}, Моркемб и Уайз{6}. Но уподобиться им она при всем желании не могла. Это ведь мужчины. Тони, Эрни, Эрик, Эрни… А рядом с ними – ни Люси, ни Барбары. Ни одной смешной девчонки.

– Это всего лишь сериал, – повторял ей отец до или после, но никогда не во время передачи. – И притом американский. Британским юмором здесь и не пахнет.

– А британский юмор… Это у тебя особый термин для обозначения юмора из Британии?

– Прежде всего – от Би‑би‑си.

– Да уж, вот тут совершенно с тобой согласна.

Она лишь тогда прекращала над ним подтрунивать, когда ей самой это надоедало: отец никогда не включался в игру, что притупило бы остроту ее насмешки. Если уж Барбаре суждено было остаться в Блэкпуле, то она намеревалась до конца отцовских дней поддерживать с ним такой стиль общения.

– Прежде всего, она даже не смешная, – настаивал отец.

– Она – самая смешная актриса, другой такой на телевидении не было, – возражала Барбара.

– Не больно-то ты смеешься, – замечал отец.

И правда, смеялась она редко, потому что смотрела этот сериал уже не по одному разу. В последнее время Барбара старалась кое-что отфильтровывать, чтобы из остального усвоить как можно больше. Если бы «Люси» показывали семь дней в неделю, то и запоминалось бы лучше, но увы: приходилось максимально сосредоточиваться, чтобы хоть какие-то подробности отложились в голове.

– Послушай, ты сам на меня шикаешь, когда по радио зачитывают результаты футбольных матчей, – говорила она.

– А как же – я ведь делаю ставки, – объяснял он. – Один такой результат может изменить нашу с тобой жизнь.

Ну как было ему втолковать, не показавшись при этом чокнутой, что «Я люблю Люси» ничем не отличается от тотализатора? Настанет день – и одна из реприз Люси тоже сможет изменить жизнь Барбары, а возможно, и ее отца. Люси уже изменила жизнь Барбары, хотя и не в лучшую сторону: из-за сериала от нее отвернулись все – родные, знакомые, подруги по работе. Увлечение Барбары, как она сама чувствовала, было сродни религиозному экстазу. Она с такой серьезностью относилась к ситкомам, что окружающим виделся в этом некий фанатизм, а потому Барбара ни с кем больше не делилась.

Фотограф из «Ивнинг газетт» представился и повел Барбару к трамплину для прыжков в воду.

– Вы – Лен Филлипс? – поразился ее отец. – Кроме шуток?

Имя Лена Филлипса мелькало в газете; при виде такой знаменитости у Джорджа отвисла челюсть. «Вот радости-то, – пронеслось в голове у Барбары. – А он еще удивляется, почему я хочу унести отсюда ноги».

– Подумать только, Барбара! Мистер Филлипс – у нашей купальни, собственной персоной!

– Зовите меня Лен.

– А можно? Ну спасибо. – Тут Джордж немного смутился, как будто еще не заслужил такой чести.

– А что такого – у него же не десять тысяч мальчиков в подчинении, – заметила Барбара.

– Да нет, я сам по себе, только иногда один пацан помогает, – сказал Лен. – А сегодня в Блэкпуле такое событие. Я же не идиот – вместо себя пацана присылать.

Он жестом попросил Барбару сделать шаг назад.

– Улыбочка! – распорядился ее отец. – Или так говорят только дилетанты?

– Да нет, мы тоже. Хотя иногда я вместо этого кричу «Трусики!» – для разнообразия.

Джордж, удивленно качая головой, рассмеялся. Барбара видела, что он отводит душу.

– А кавалера нет? – спросил Лен.

– Его с работы не отпустили, Лен, – ответил за дочку Джордж и немного помолчал, размышляя, не слишком ли фамильярничает. – У них в выходные и праздники каждый человек на счету. А ее тетя Мари тоже сегодня не пришла, потому как на две недели уехала отдыхать на остров Мэн. Семь лет без отпуска. Просто в трейлере поехали, но и на том спасибо. Смена обстановки – все равно что отдых.

– Записывайте, Лен, – сказала Барбара. – Трейлер. Остров Мэн. Смена обстановки – все равно что отдых. Она с дядей Джеком поехала, пап? Или мальчишек тоже взяли?

– Ему это не важно, – сказал отец.

– А где она работает? – спросил Лен, кивая в сторону Барбары.

– Не знаю, – отозвалась Барбара. – Надо будет у нее спросить.

– В косметическом отделе универмага «Р. Х. О. Хиллз», – ответил отец. – А ее Айдан – в отделе мужской одежды. Они на работе познакомились.

– Ну, теперь она там надолго не задержится, верно? – предположил фотограф.

– Это почему? – не понял Джордж.

– Я не первый год фотографирую ваших «мисс Блэкпул». Как они посещают больницы, всяческие шоу, благотворительные вечера… Обязанностей – выше крыши, причем круглый год. Мы теперь будем частенько видеться, Барбара, так что привыкай к моей перекошенной физиономии.

– Надо же, Барбара, – выдохнул отец. – Могла ли ты помыслить?

Больницы? Благотворительные вечера? Круглый год? О чем она только думала? Тетя Мари лишь упомянула, что придется участвовать в церемониях открытия новых магазинов и зажигать рождественские елки, но кто же мог знать, что она подведет людей, если просто исчезнет; и вообще – что значит быть королевой красоты Блэкпула триста шестьдесят четыре дня без передышки?

– Куда ее понесло? – удивился Лен.

– Куда тебя понесло? – удивился отец.

Через пятнадцать минут вице-мисс, Шейла Дженкинсон, долговязая рыжеволосая дурешка из Скелмерсдейла{7}, уже стояла в короне, а Барбара вместе с отцом возвращалась домой на такси. Неделю спустя она уехала в Лондон.

2

Расставание с отцом было нелегким. Барбара знала: он боится одиночества, но ее это не остановило. Уже в поезде она задумалась, что же огорчило ее сильнее – печаль и страхи отца или же собственное бессердечие: у нее даже в мыслях не было изменить свои планы. Зато расставание с Айданом прошло безболезненно. Он, похоже, вздохнул с облегчением, а вслух сказал, что в Блэкпуле она бы только создавала ему проблемы. (По весне он женился на другой и создавал ей проблемы пятнадцать лет кряду.)

А в Лондоне – если, конечно, не требовать слишком многого – все пошло как по маслу. Вблизи Юстонского вокзала Барбара увидела дешевую гостиницу, заплатила из своих сбережений за трое суток вперед, отправилась в бюро по трудоустройству и тут же получила место в универмаге «Дерри энд Томс» (причем в отделе косметики) на Кенсингтон-Хай‑стрит. Казалось, только загадай для себя ухудшенную версию своей прежней жизни – и Лондон тут же исполнит твое желание. Лондону вообще было все равно, откуда ты родом, если не брать в расчет владельца табачного киоска и кондуктора автобуса: те с хохотом начинали передразнивать каждое твое слово, стоило только открыть рот. «Бульшой!», «Пиккаделле!», «Чашка кофа!» А то еще приглашали других покупателей и других пассажиров посмеяться вместе с ними.

Одна девушка из отдела женской обуви, Марджори, предложила ей в складчину снять квартирку в районе Эрлс-Корт, поближе к универмагу; Барбара согласилась, только потом осознав, что ей придется спать в одной комнате с Марджори.

К этому времени ее одержимость даже окрепла: Люсиль Болл сделала из нее мученицу амбиций. Кухонное оконце выходило на железнодорожные пути, и от грохота поездов с оконных рам на пол сыпалась сажа. В Лондоне почти вся зарплата улетала на еду, жилье и проезд. Марджори, такая же неприкаянная, как Барбара, никогда и никуда не выходила, так что вечера они коротали вдвоем. Питались супом из жестянок и подсушенным хлебом – на газовую горелку вечно не хватало шестипенсовиков. С «Люси» пришлось распрощаться, так как телевизора в квартирке не было, а потому каждое воскресенье Барбару особенно мучила тоска по дому. Напрасно она внушала себе, что в Блэкпуле с такой же тоской вспоминала бы Лондон. От этого лишь думалось, что счастье не светит ей ни тут ни там. Порой Барбара медлила у застекленных щитов службы занятости, но спроса на телевизионных клоунесс не наблюдалось. Ночами она не смыкала глаз и беззвучно плакала над собственной глупостью. А чего она, собственно, ожидала?

Марджори присоветовала ей покупать театральный журнал «Стейдж» и читать в нем раздел объявлений. Многие девушки, работавшие в «Дерри энд Томс», поведала она, в обед читали «Стейдж», а потом куда-то исчезали.

– Я кого-нибудь из них знаю, хотя бы отдаленно? – спросила Барбара.

– Разве что Марджи Нэш, – ответила Марджори. – Ты небось слышала, как мы ей косточки перемывали.

Барбара отрицательно покачала головой. Это известие разбередило ей душу: значит кто-то все же нашел тайный ход, ведущий из универмага прямиком в шоу-бизнес.

– Ее застукали с покупателем в мужском сортире на четвертом этаже, а потом она призналась, что украла юбку. Так вот: каждую неделю Марджи покупала «Стейдж».

И Барбара, не услышав никакого предостережения в рассказе про Марджи Нэш, тоже стала каждый четверг покупать этот журнал в газетном киоске у станции метро «Кенсингтон-Хай‑стрит». Но разобрать, что к чему, оказалось непросто. Многие объявления выглядели шифровками:

ЗАСТОЛЬНЫЕ РЕПЕТИЦИИ НА СЛЕДУЮЩЕЙ НЕДЕЛЕ:

Шефтсбери – «Наш человек Крайтон». Кеннет Мор, Миллисент Мартин, Джордж Бенсон, Дэвид Кернан, Дайлис Уотлинг, Анна Барри, Юнис Блэк, Глин Уорснип, Патриция Ламберт{8} (Дельфонт/Льюис/Арнольд).

Кого же именно приглашают таким объявлением на непонятное застолье? Вряд ли самих Кеннета Мора, Миллисент Мартин и прочих, так ведь? Уж они-то, конечно, сами знают, когда им надлежит быть в Уэст-Энде. А Барбару и ей подобных куда-нибудь приглашают? А если вдруг где-то напечатаны такие же загадочные объявления, адресованные ей самой, – как об этом узнать, как откликнуться? Там ведь ни даты, ни времени, ни условий.

Для многих постановок, насколько можно было судить, требовались субретки, но Барбара не знала, что такое субретка, а словаря под рукой не было, равно как и адреса районной библиотеки. Впрочем, если для этого дела нет нормального слова, значит лучше туда не влезать, пока совсем уж не припечет.

На последних страницах журнала вакансии обозначались более откровенно – там и без словаря все было ясно. Клуб «Эмбасси» на Олд-Бонд‑стрит приглашал энергичных, миловидных девушек для эскорт-услуг. В «Нелл Гвинн» на Дин-стрит требовались хористки и/или танцовщицы, но непременно «с эффектными внешними данными» – других просили не беспокоиться. В хипповый клуб «Виски-Э‑Гоу-Гоу» на Уордор-стрит приглашались «кошечки» ростом не ниже метра шестидесяти, но она заподозрила, что рост для них не главное, а каковы могут быть остальные требования – об этом даже не хотелось думать.

Ей совершенно не улыбалось прикидывать, достаточно ли она эффектна, чтобы стать «кошечкой» или эскорт-хористкой. У нее были опасения, что, уехав из Блэкпула, она померкла; точнее, внешность ее здесь оказалась куда менее примечательной. Как-то раз в столовой для работников универмага она стала высматривать реальных красоток – и насчитала семь. Семь тоненьких, восхитительных созданий в одном лишь «Дерри энд Томс» и только за время обеденного перерыва. А сколько таких придет сюда в следующую смену? А сколько таких в отделах косметики «Селфриджес», «Хэрродс», «Арми энд Нейви»?

В одном она была уверена почти на сто процентов: никто из этих девушек не собирался смешить публику. Только на это и оставалось уповать. Каковы бы ни были их устремления, – а Барбара не могла бы поручиться, что у них есть хоть какие-то устремления, – заключались они совсем не в этом. Чтобы смешить публику, требовалось косить глазами, высовывать язык и сыпать глупыми или наивными фразами, а эти девушки с ярко-алыми губками, обливавшие презрением неказистых и немолодых, нипочем не снизошли бы до такого дурачества. И если уж на то пошло, от «кошечек» и хористок тоже никто не требовал юмора.

С некоторых пор красавицы-продавщицы из «Дерри энд Томс» представлялись Барбаре диковинными рыбками, которые с выжидательно-скучающим видом снуют у себя в аквариуме туда-сюда, туда-сюда, тычутся в одно и то же стекло и видят лишь то, что видено уже миллион раз. Каждая хотела найти мужчину, который выловит ее сачком, заберет к себе и посадит в другой аквариум, размерами еще меньше. При этом не все занимались собственно поисками: многие уже нашли, но ожидание на этом не прекратилось. Одни ждали, когда же мужчина соберется с духом; другие – счастливицы – уже встретили того, кто собрался с духом, и ждали, когда же он соберется подкопить деньжат.

Барбара, как ей казалось, вроде бы не ждала мужчину, но уже и сама не знала, чего ждет. Еще в поезде она дала себе зарок: два года не помышлять о возвращении домой, но уже через два месяца боевой настрой пошел на убыль, оставив ей всего одно желание: найти место, где можно смотреть воскресные телепередачи. Так ей аукнулась работа… и работа, и супчик из банки, и аденоиды Марджори. Ей даже расхотелось превращаться в Люси – лишь бы видеть Люси на голубом экране.

– У тебя есть подруги, которые смотрят телевизор? – спросила она у Марджори.

– Подруг у меня нет. Точка, – ответила Марджори.

Был вечер пятницы. Марджори, поставив у газового камина сушилку для белья, развешивала чулки.

– Поверь, большинство девушек живут в точности как мы.

– Ну, кто-то же, вероятно, живет дома, – возразила Барбара.

– Конечно, – подтвердила Марджори. – Советую с такими подружиться: будешь ходить с ними в кино, будешь ходить с ними на танцы, и, если повезет, тебя когда-нибудь в воскресенье пригласят в семейный дом на чашку чая – тогда-то ты и посмотришь телевизор.

– Значит, надо завести ухажера.

– Будешь ходить с ним гулять, будешь ходить с ним в кино, будешь ходить с ним на танцы, а после обжиматься в дверях и…

– Понятно, – мрачно перебила Барбара. – Мысль ясна.

– Я вот о чем: кратчайший путь к телевизору лежит через солидного мужчину. Найти такого нелегко, но реально.

– Ты имеешь в виду состоятельного женатого человека?

– Тебе что требуется: телевизор или любовь до гроба? У солидных есть тайные квартиры. Есть возможность снять номер в гостинице. Во всех приличных гостиницах в номере стоит телевизор.

Значит, Барбара, если вдуматься, тоже ждала мужчину. Конечно ждала. Почему она возомнила, что сможет пробиться сама? С какой стати всегда считала себя особенной, не такой, как все? Что ж теперь жаловаться? Вернее, жаловаться можно сколько угодно, только молча и не прекращая поисков мужчины. Кем бы он ни оказался, вряд ли ему захочется вечерами напролет выслушивать ее сетования на вселенскую несправедливость. Судя по всему, не такой это будет человек. Ей нужно было что-то изменить в себе – что угодно. Водить компанию не с шоферами автобусов и не с продавщицами. Ее шанс лежал в какой-то иной сфере. Уж во всяком случае не в отделе косметики, да, наверное, и не в клубе «Нелл Гвинн».

– Откуда ты все это знаешь? – спросила она у Марджори, не производившей впечатления девушки, за которой табунами ходят солидные мужчины.

– У меня была знакомая – в отделе кожи и меха работала, – ответила Марджори. – Там кое у кого из девчонок были солидные мужчины. А если, к примеру, в обувном работаешь – это, естественно, дохлый номер.

– Почему «естественно»?

– Да ты наверняка сама замечала.

– Никого и ничего я не замечала.

– Вот именно: потому-то мы в обувном и работаем. Нам, незаметным, не светит солидного мужчину подцепить.

Барбара хотела ее одернуть, чтобы не говорила глупостей, но, перебрав в памяти несколько лиц, поняла, что это наблюдение недалеко от истины. Самых красивых девушек направляли в парфюмерию и в отдел женской одежды. Просто вслух никто не заговаривал про этот негласный отбор.

– А ты могла бы на пару дней в парфюмерку перевестись? – спросила Марджори.

– Зачем в парфюмерку?

– В косметике ловить нечего. Мужчины за помадой и тушью не приходят, согласна?

Марджори и тут оказалась права. Барбара не припоминала, чтобы к ним в отдел хоть раз явился покупатель-мужчина.

– А за духами как раз приходят – в подарок берут. И вечно заигрывают, пока выбирают. Просят, чтоб ты попрыскала себе на запястье, потом берут за ручку и носом водят.

Барбара видела такое, хотя и нечасто, в родном городе – в универмаге «Р. Х. О. Хиллз», но там это делалось без всякой задней мысли. В провинции люди ведут себя более осмотрительно. Стоит только мужу покоситься в сторону, как об этом тут же донесут жене.

– Послушай, – продолжала Марджори, – солидному человеку обжиматься неинтересно. Это я уж так, на всякий случай предупредила.

Барбара удивилась:

– А что ему интересно, если не… ну… это самое?

– Вот именно, что это самое. А возня ему без надобности.

– Не понимаю.

– Возиться он не захочет. Возня – это для малолеток.

– Если он приличный человек…

– Когда про мужчин говорят «приличные» – это все равно как про частные школы говорят «публичные». На самом-то деле – ровно наоборот. Ты, часом, не девственница?

– Скажешь тоже! – фыркнула Барбара.

Если честно, полной уверенности у нее не было. Ну, замутилось у них что-то с Айданом – как раз перед конкурсом красоты. Барбара тогда решила, что ввиду скорого отъезда в Лондон терять ей нечего, но Айдан оказался не на высоте. Поэтому она точно не знала, каков ее статус.

– Ну и ладно, мое дело – предупредить, вот и все. Они ведь на глупости не размениваются.

– Спасибо, что предупредила.

Марджори смотрела на нее с нескрываемой досадой.

– Ты сама-то знаешь себе цену?

– Нет. Пока сюда не приехала, думала, что знаю. Но здесь все иначе. Здесь стандарты другие. Взять хотя бы девушек из парфюмерки и женской одежды; а если пройтись по Кенсингтон-Хай‑стрит…

– Эти выдры тощие? – недослушала Марджори. – Даже в голову не бери. Ладно, ты, я вижу, не в курсе. Мужикам совсем другое нужно. Не смеши меня.

– Ох, – выдохнула Барбара. – Спасибо, что сказала.

– Ты на Сабрину смахиваешь.

У Барбары глаза на лоб полезли. Она терпеть не могла Сабрину – актрису, которая тупо улыбалась перед камерой в «Шоу Артура Аски»{9} и выпячивала свой дурацкий бюст. Ее внешность и ужимки никак не вязались с устремлениями Барбары.

– И грудь, и талия, и волосы, и ноги, и глаза – все при тебе… Кабы я могла тебя зарезать, чтоб хоть половина этого ко мне перешла, я бы прямо сию минуту искромсала тебя мясницким ножом и бросила подыхать, как свинью.

– Ну спасибо, – выдавила Барбара.

Она решила, что будет рассматривать это как комплимент, а не как проявление жуткой душевной черноты своей соседки. Больше всего ужаснула ее полная готовность Марджори осуществить задуманное – схватиться за нож, искромсать, бросить подыхать – только ради того, чтобы завладеть частью преимуществ, которым она позавидовала. Но в глазах Барбары этот внутренний компромисс почему-то лишь придал убедительности чужим намерениям.

– Нечего тебе вечерами просиживать в четырех стенах да на мои постирушки глядеть. Давай-ка разузнай, где какие есть конкурсы красоты.

– Еще не хватало, – отмахнулась Барбара. – Да что я там забыла?

Чтобы проверить, действительно ли так просто встретить солидного мужчину, работая в парфюмерном отделе, Барбара на следующий день попросила знакомую девушку на полдня поменяться местами. Результаты эксперимента ее ошеломили: от нее только и потребовалось, что включить огонек – сигнал ожидания. Хорошо, что Барбара в ранней юности не знала, где находится выключатель, а иначе в Блэкпуле ей бы доставили массу неприятностей женатые мужчины: владельцы семи ковровых магазинов или артисты-любители, выступающие в «Зимнем парке».

Вэлентайн Лоуз оказался не ахти какой добычей. По-видимому, такого следовало отшить с ходу, но надо же было с кого-то начинать. Лет на пятнадцать ее старше, он распространял вокруг себя запах трубочного табака и дегтярного мыла. В первый раз подойдя к прилавку, мужчина поблескивал обручальным кольцом; через пару минут, когда он подошел вторично – видимо, желая получше разглядеть Барбару, – кольца уже не было. Однако заговорил он только с третьего подхода.

– Ну-с, – начал он, будто ручеек прежней беседы внезапно иссяк. – Бываете где-нибудь? Часто?

– Ой, даже не знаю, – ответила она. – Не так часто, как хотелось бы.

– «Хутелось бы», – подхватил он. – Какая прелесть. Откуда вы приехали? Постойте, я сам угадаю. У меня тренированный слух. Понимаю, что «уткуда-то с севера», но откуда конкретно – вот вопрос. Из Йоркшира?

– Из Ланкашира, а конкретно – из Блэкпула.

Он без зазрения совести пялился на ее грудь.

– Сабрина тоже родом из Блэкпула, верно?

– Понятия не имею, кто такая Сабрина, – отрезала Барбара.

– Вот как? Я бы считал, ваши земляки должны ею гордиться.

– Нет, не гордятся, – сказала Барбара. – Знать бы еще, кто она такая.

– Она даже внешне похожа на вас, – добавил Вэлентайн Лоуз.

– С чем ее и поздравляю.

Он с улыбкой продолжал гнуть свое. Бойкий язычок девушки нисколько его не заинтересовал. Другое дело – ее сходство с Сабриной.

– Итак, «мисс Блэкпул». – Она вздрогнула, но это было сказано просто для красного словца. – Куда бы вам хотелось пойти?

– Я-то знаю, а вы дознайтесь.

Она готова была дать себе пинка. Такой тон годился для пикировки с каким-нибудь хлыщом в «Зимнем парке», но здесь был совершенно не к месту. Сейчас она будто устроила возню, а ведь Марджори ее предостерегала. По счастью, а может, по незнанию лексикона субботних танцулек, мужчина пропустил мимо ушей короткий всплеск ее высокомерия.

– Постараюсь, – терпеливо сказал он. – Но у меня к вам есть встречное предложение.

– Не сомневаюсь, – вырвалось у нее.

Она ничего не могла с собой поделать. На протяжении всей своей сознательной жизни, вернее, той ее фазы, которая занимала мужчин, Барбара привычно давала им отпор. А теперь вдруг оказалось, что вести себя нужно иначе – подавляя рефлекс, который верой и правдой служил ей не один год.

– И правильно. Денежки лишними не бывают. Разве я завел бы с вами разговор, не будь у меня предложения?

Оценив его грубоватую откровенность, Барбара улыбнулась.

– Я запланировал деловой ужин. С клиентом. Он придет со своей дамой и предложил мне последовать его примеру.

В прошлой жизни она бы тут же съязвила насчет кольца, но теперь училась придерживать язык:

– Очень мило.

До телевизора было еще далеко, но первый шаг она сделала.

Марджори посоветовала ей одолжить наряд в универмаге. Оказалось, продавщицы не стесняются так поступать. В обеденный перерыв Барбара взяла сумку, поднялась на другой этаж, пошушукалась со знакомой продавщицей и пошла обратно, унося с собой открывающее коленки эффектное красное платье со смелым вырезом. К назначенному часу она вспомнила о своих возможностях, слегка подкрасила губы и поддернула кромку юбки. Давненько она ничего подобного не делала.

– Умереть не встать! – воскликнула Марджори; Барбара заулыбалась.

Вэлентайн Лоуз заказал столик в клубе «Городская легенда», чтобы послушать Мэтта Монро – между прочим, любимого певца тети Мари. Афиши у входа гласили, что в другие дни здесь выступают «Сьюпримз», Хелен Шапиро, Клифф и «Шедоуз»{10} – кумиры девчонок с работы. Мэтт Монро был артистом из прошлого – из эпохи Блэкпула. Следуя за метрдотелем через ресторанный зал, Барбара отметила, что годится в дочери большинству посетителей.

Ее новый знакомый в одиночестве поджидал за столиком на четверых у самой сцены. Не спросив Барбару, он заказал «Дюбонне» и лимонад; разговор пошел о работе, о Лондоне, о ночных клубах, а потом Вэлентайн Лоуз поднял взгляд и просиял:

– Сидни!

Но Сидни, лысый, усатый коротышка, не выказал восторга, и у Вэлентайна тут же стало меняться выражение лица, да так причудливо, что Барбара лишь терялась в догадках. Сначала на его губах заиграла улыбка, потом улыбка исчезла, а в глазах, на миг округлившихся, мелькнуло потрясение. Затем улыбка вернулась, но в ней не было ни тепла, ни радости.

Клуб «Городская легенда»

– Одри! – произнес Вэлентайн.

Одри, краснолицая толстуха, пришла в нелепо длинном платье. Нетрудно было догадаться, что это жена Сидни. Чем дальше, тем яснее Барбара понимала: произошло недоразумение. Сидни решил, что встреча будет семейной («наши дамы», «наши верные подруги» – как-то так), а Вэлентайн, в свою очередь, пригласил Барбару, подумав, что на этот вечер планируется кое-что совсем другое – не «дамы», а «дамочки». По всей видимости, приятели нередко устраивали вечеринки обоих типов, отсюда и произошла эта путаница. Жизнь состоятельных женатых мужчин – штука настолько сложная и коварная, а коды общения настолько двусмысленны, что Барбара могла лишь удивляться, почему такие коллизии не возникали на каждом шагу. Впрочем, не исключено, что возникали. Вполне возможно, что сидевшие в зале женщины самого разного возраста готовы были испепелить друг дружку взглядами.

– Мы с Вэлентайном отойдем к бару, обсудим небольшое дельце, – сказал Сидни. – Просим нас извинить – буквально на пять минут.

Вэлентайн поднялся со стула и, кивнув женщинам, последовал за Сидни, который злобно топал впереди. Очевидно, эта нестыковка грозила суровыми последствиями. Верная подруга Сидни без труда могла догадаться, кто такая Барбара и какова ее роль; а дальше напрашивался вывод, что муж с приятелем и раньше устраивали тайные вечеринки без жен. Вэлентайн, пошевели он мозгами, должен был бы с самого начала представить Барбару как свою родственницу, или секретаршу, или инспекторшу по надзору за условно-досрочно освобожденными, но вместо этого он позволил увести себя к стойке бара, чтобы получить выволочку от Сидни, и предоставил женщинам делать собственные умозаключения.

Одри, грузно восседавшая на стуле, не сводила глаз с Барбары.

– Между прочим, он женат, – в конце концов сообщила она.

Барбара заподозрила, что не досидит до выступления Мэтта Монро, а потому решила хотя бы развлечь сама себя. Встретившись глазами с Одри, она залилась презрительным смехом.

– На ком? – спросила она. – Убью ее. – И вновь рассмеялась, показывая Одри, что ничуть не задета этим известием.

– Он женат, – упрямо повторила Одри. – На Джоан. Я с ней знакома. Женаты они много лет. У них все в порядке, и дети есть. Собственно, уже не дети. Сыну шестнадцать, а дочка в колледже учится, на медсестру.

– Так-так, – протянула Барбара. – Стало быть, воспитатель из него никакой. За два года ни на сутки от меня не отлучался.

– От вас? – поразилась Одри. – Вы что, сожительствуете?

– О, это сейчас в порядке вещей, – парировала Барбара. – В июне собираемся пожениться. Но если в ваших словах есть доля правды, ему придется вначале уладить некоторые формальности. – Покачивая головой, она в третий раз засмеялась от такого абсурда. Вэлентайн! Женат! С детьми! – А вы когда-нибудь видели этих «детей» своими глазами?

– Вообще-то, – начала Одри, – не видела. – Ей в душу, с удовлетворением отметила Барбара, закрался червячок сомнения. – Но с Джоан о них беседовала. У нас с мужем двое своих детей-подростков.

– Ну-ну, – сказала Барбара. – Беседовали. Беседовать все горазды. Вот мы с вами беседуем – давайте я вам сейчас изображу, будто у меня полтора десятка малюток. Хоп, хоп, хоп, хоп, хоп…

Повторять «хоп» пятнадцать раз – до нее только сейчас дошло – было бы по меньшей мере странно. Чтобы не выглядеть припадочной, Барбара на этом остановилась и только сказала:

– Ну ладно, пятеро.

– Вы о чем?

– Одно дело – говорить, а другое – родить, правда?

– По-вашему, их дети – это фикция?

– Честно говоря, по-моему, и сама Джоан – фикция.

– Как такое возможно? Я ведь с ней знакома!

– Допустим, но вы же знаете, что это за перцы. Иногда их тянет скоротать вечерок без нас – вы понимаете, о чем я. Ничего такого, все безобидно. Ну, по крайней мере, я на это рассчитываю.

– Вы утверждаете, что Джоан была из этих… как их…

– Нет-нет. Просто ему не хотелось идти одному. А я в тот вечер, наверное, побежала в кино или еще куда-нибудь.

– Она далеко не первой молодости, – сказала Одри.

– Как трогательно: провести вечер со своей ровесницей.

Обдумав такой изощренный блеф, Одри покачала головой:

– Прямо не верится. Нескладуха какая-то.

За стол вернулись Сидни и Вэлентайн – снова друзья до гроба.

– Давайте-ка я вас представлю по всей форме, – сказал Вэлентайн. – Одри, это Барбара. Она работает у меня в конторе и сходит с ума по Мэтту Монро. А Джоан сегодня приболела, поэтому…

Жена Сидни уставилась на Барбару – сначала в недоумении, потом в ярости.

– Рада была познакомиться, Одри, – сказала Барбара и пошла в гардероб.

Считаные минуты, проведенные в компании Одри, доставили ей, как ни странно, истинное наслаждение: она успела разыграть скетч, сочиненный ею самой прямо на месте. Правда, исполнение вышло довольно сырым, подумала Барбара: материал чересчур надуманный. Но выброс адреналина вскоре закончился, и когда она встала в очередь за пальто, на нее нахлынула такая тоска, какой она не знала за весь прожитый в Лондоне срок. После разговора с Марджори она повторяла себе, что выбор ее предопределен, хотя и мрачен: либо торчать за прилавком в отделах косметики, либо заводить знакомства с такими, как Вэлентайн Лоуз, в надежде хоть чуть-чуть приблизиться к желанной цели. Но вот она завела такое знакомство – и в результате опустилась до дешевого фарса, а назавтра все равно обречена вернуться за прилавок. Хоть плачь. Неудивительно, что ее тянет в родные края. С нее достаточно. Нужно ехать домой, выходить замуж за владельца ковровых магазинов и рожать ему детишек; он тем временем станет развлекаться с девицами в ночных клубах, а она будет стареть и умирать с надеждой на мифическую удачу в следующей жизни.

И у выхода она повстречала Брайана.

Барбара едва не налетела на него в дверях. Брайан поздоровался; она послала его к черту; он опешил.

– Ты меня не узнала?

– Нет, – отрезала она: не узнала – и дело с концом.

Зачем такого помнить? Ну, внешность не отталкивающая, костюм, похоже, дорогущий; но годами еще старше Вэлентайна Лоуза. Одним словом, подозрительный тип.

– Мы познакомились на премьере твоего первого эпизода в «Шоу Артура Аски».

– На какой еще премьере?

– Ох, прошу прощения, – опомнился он. – Вы не Сабрина?

– Какая, к дьяволу, Сабрина? Ваша драгоценная Сабрина мне в матери годится. Да, она из тех же мест, что и я; да, у нее пышный бюст. Но если бы хоть кто-нибудь из вас допер поднять глаза выше женской шеи, вы бы, наверное, почувствовали разницу.

Он хмыкнул:

– Виноват. Хорошо, что я ошибся. Сериал был так себе, а она и вообще сыграла весьма слабо. Кстати, вы сейчас куда?

– Домой.

– Домой никак нельзя. Мэтт Монро еще даже не начинал, так ведь?

– Почему это мне нельзя домой?

– Да потому, что нужно задержаться и выпить по бокалу вина. Я хочу познакомиться с вами поближе.

– Я заметила.

Она готова была оттолкнуть его с дороги: от этого человека ей ничего не требовалось, да и вообще ее тошнило от одной мысли о мужчинах.

– Вы меня не за того принимаете, – сказал он.

– Ни за кого я вас не принимаю.

– Я женат и очень счастлив, – добавил он.

Неожиданно рядом с ним возникла привлекательная улыбчивая женщина. Она была моложе, но не настолько, чтобы это казалось вызывающим.

– Ну наконец-то, – обрадовался незнакомец. – Моя жена.

– Здравствуйте, – сказала женщина.

Похоже, она ничего не имела против Барбары. Ей просто хотелось, чтобы их представили.

– Меня зовут Брайан Дебенэм, – сказал ее муж. – А это – Пэтси.

– Здравствуйте, – повторила Пэтси. – Да вы красавица!

У Барбары отнялся язык. Это уже переходило все границы: ее обхаживала незнакомая супружеская пара. Как такое называется?

– Уламываю девушку выпить с нами по бокалу вина, – объяснил Брайан.

– Тебя можно понять, – заметила Пэтси, смерив Барбару взглядом. – Она в твоем вкусе. Копия Сабрины.

– По-моему, ей неприятно это слышать.

– Да, верно, – сказала Барбара. – А еще мне неприятно, когда мужчина ко мне клеится на глазах у жены.

Такая интерпретация событий показалась ей вполне безопасной. Если даже не знаешь, каким словом это называется, то лучше не рисковать. Она до сих пор не уточнила, что значит «субретка». Но сейчас, как видно, из нее пытались сделать именно то самое.

Брайан и Пэтси рассмеялись.

– Что вы, я не собираюсь к вам клеиться. О домогательствах и речи нет, – заверил он. – У меня куда более грязные намерения. Хочу на вас нажиться. Я актерский агент.

Барбара вернулась в гардероб и сдала пальто. С этого все и началось.

3

Из «Дерри энд Томс» она, по настоянию Брайана, ушла сразу.

– Я должна подать заявление за две недели.

Чтобы приехать к Брайану в агентство, она позвонила на работу и сказалась больной. Отпрашиваться повторно нечего было и думать.

– С какой стати?

– В смысле?

– Ну, с какой стати?

– Да потому что… – Она не смогла назвать причину, помимо той, что этого требуют правила. – А как я буду платить за квартиру?

– Я подыщу для тебя работу.

– Деньги-то нужны сейчас.

– На первое время подкину. Недели на две. А может, и на месяц. Какой у тебя оклад? Фунтов двадцать в неделю? Я не допущу, чтобы ты лишилась ангажемента из-за жалких восьмидесяти фунтов.

Ее недельный оклад и близко не стоял к двадцати фунтам. После испытательного срока ей положили двенадцать.

– Что значит «лишилась ангажемента»? У меня за плечами – ни одной роли.

– В том-то вся и прелесть, солнышко. Опыт не требуется. Даже играть не требуется. Не хотелось бы снова вспоминать Сабрину. Ты, наверное, и сама заметила, что она – не Дороти Тьютин{11}. Душа моя, ты будешь просто стоять перед объективом – и деньги потекут ко мне рекой. Какая-то часть перепадет тебе. Согласись, профессия – не бей лежачего.

– Профессия, кажется, древнейшая.

– Не будь такой циничной, солнышко. Я знаю свое дело. Послушай меня. Тебе известно, что такое субретка?

Барбара со вздохом закатила глаза. Она дала себе слово без промедления найти где-нибудь библиотеку.

– Ты – классическая субретка. На таких всегда есть спрос. Но и в этом плане от тебя ничего не потребуется. Тебе будут платить большие деньги только за то, что ты – это ты. Слушайся меня – и всем нам будет счастье.

– И чему вы меня научите?

– Я научу, как себя вести с нужными людьми, а уж эти люди научат всему остальному. Улыбаться. Двигаться. Выпячивать грудь, отставлять попку. И так далее. Ты глазом моргнуть не успеешь, как подпишешь контракт с какой-нибудь фотостудией. И очень скоро в садовом сарае у каждого мужчины не старше семидесяти лет будет висеть твой портрет в бикини.

– Мне лишь бы играть, а в чем фотографироваться – не так уж важно.

– Неужели ты всерьез вознамерилась играть?

– Я хочу быть комической актрисой, – призналась Барбара. – Как Люсиль Болл.

– Вот оно что. – Брайан помрачнел. – Ну-ну. Это, конечно, совсем другой коленкор.

Женская страсть к лицедейству стала проклятьем всей его жизни. К нему в агентство чередой шли красивые, фигуристые девчонки, но половина из них отказывалась сниматься для календарей и участвовать в презентациях. Каждая хотела сразу на Би‑би‑си – пусть это будет эпизод из трех реплик, пусть героиня будет одинокой матерью, вынужденной работать в шахте. Брайан не понимал такого рвения, но благодаря своим связям постоянно направлял девушек показываться продюсерам и начальству актерских отделов. Раз за разом получая отказ, его подопечные становились намного сговорчивей.

– Как мне помнится, у Люсиль Болл не было особого выбора. Она сильно сдала, и никто больше не брал ее на роли романтических героинь; что ей оставалось, кроме как паясничать? Тебе до этого еще очень далеко – такой вариант мы с тобой рассмотрим не скоро. Лет этак через двадцать. Ты приглядись к себе как следует.

– Я хочу показаться какому-нибудь режиссеру.

– Так ведь о чем я толкую: в твоем случае показываться – это лишнее. Ты можешь стать фотомоделью и тем самым проложить себе дорогу в любой фильм.

У него уже навязли в зубах эти увещевания. Хоть бы одна прислушалась…

– В любой фильм, где мне не потребуется открывать рот.

– Я же не буду спонсировать тебя до скончания века.

– По-вашему, если я только открою рот, меня придется спонсировать до скончания века?

– Я этого не говорил.

– Организуйте для меня пробы.

Брайан пожал плечами. Судя по всему, им предстояло идти долгим кружным путем.

Наутро Барбара вынуждена была объяснить Марджори, что на работу больше не пойдет, поскольку в ночном клубе познакомилась с мужчиной, который подкинет ей денег.

– Что ж это за мужчина? – удивилась Марджори. – Там, может, еще такие найдутся? Я, понятное дело, в обувном работаю, но ты ему намекни, что подруга, мол, на все готова.

– Он – агент.

– Ты лицензию у него проверила или какое другое свидетельство, что он агент?

– Нет. Но я ему доверяю.

– С чего это?

– Вчера я была у него в конторе. Там секретарша, письменный стол…

– На что только люди не идут.

– В каком смысле?

– И секретаршу нанять готовы, и стол купить. Чтобы только аферы свои проворачивать. Вот наведайся к нему сегодня – не знаю, увидишь ли там этот стол.

– У него и картотечные шкафы стояли.

– Не будь такой наивной, Барбара.

– Но со мной-то какую аферу можно провернуть?

– Все тебе разжуй.

– По-твоему, человек будет держать секретаршу, покупать столы, расставлять картотечные шкафы, чтобы только соблазнять девушек? Не слишком ли хлопотно?

Марджори больше не распространялась на сей счет, но недвусмысленно подталкивала Барбару к самостоятельным выводам.

– Он тебе денег дал?

– Пока нет. Но обещает.

– Ты эти деньги отработала?

– Нет!

– Господи прости.

– Он делает доброе дело, разве нет?

– Я б так не сказала. Если тебе за просто так деньги дают, одному Богу известно, чего от тебя потребуют.

Барбара и впрямь почувствовала бы себя круглой дурой, не примись Брайан тут же посылать ее на кастинги. Телефона у нее не было, поэтому каждое утро она выгребала из кошелька все трехпенсовые монеты и отправлялась на угол, к телефонной будке. В отсутствие хороших вестей Брайан поручал секретарше сказать об этом сразу, пока Барбара не опустила в прорезь таксофона вторую монету.

Первый кастинг устраивался для фарса под названием «В господской спальне». В нем рассказывалось… Да какая, собственно, разница? Там фигурировали полуголые девицы, блудливые мужья, застигнутые со спущенными штанами, и вредные, занудливые жены. Если коротко – в этом фарсе рассказывалось, что бывает, когда люди хотят секса, но остаются ни с чем. По наблюдениям Барбары, британские комедии в большинстве своем строились именно вокруг этого. Персонажей по какой-либо причине всегда останавливали до, а не разоблачали после. Это уже навязло в зубах.

Пьеса готовилась к постановке в театральном клубе, неподалеку от Черинг-Кросс‑роуд. Продюсер шепнул Брайану, что Управление лорда-гофмейстера, похоже, запретило играть ее в обычном театре.

– Сущий бред, поверь, – говорил Брайан. – Лорду-гофмейстеру это по барабану. Но постановщикам выгодно, чтобы публике мерещился запрет.

– Почему, как вы считаете?

– Ты же читала пьесу, – ответил он. – Это полная белиберда. В Уэст-Энде такая вещь не продержалась бы и двух вечеров. Но, нагнетая слухи, можно всучить пару-другую билетов каким-нибудь обалдуям, которые решат, будто им предлагают нечто слишком пикантное для традиционной сцены.

– Текст совершенно не смешной.

– Катастрофически не смешной, – подтвердил Брайан. – Но это – комедия. Ты же сама сказала, что тебя влечет именно комедийный жанр.

Сомнений не было: он решил ее проучить. Вынудить раз за разом пробоваться на заведомо дрянные роли, чтобы она поскорее разделась до купальника и засветилась в какой-нибудь телевикторине – ему на радость.

В ночь перед кастингом она перечитала пьесу. Текст показался ей еще примитивнее, чем в первый раз, и все же Барбара просто обмирала от желания получить роль в этой постановке.

Ее героиню звали Полли; именно с ней у главного героя, мужа душной и скучной жены, раз за разом срывался интим. В тесном, грязноватом клубе Барбару посадили за столик, и режиссер, изможденный человек на седьмом десятке, с никотиновыми пятнами в серебристой шевелюре, вызвался ей подчитывать. Начала она, как ей казалось, уверенно и немного дерзко:

– «Мы не можем заниматься этим прямо здесь. Ведь наверху сидит ваша жена».

Но стоило ей открыть рот, как режиссер замотал головой:

– Это вы и есть или что-то изображаете?

Никогда еще она не сталкивалась лицом к лицу с такой пафосной личностью. Узнай об этой встрече ее отец, он бы решил, что дочка пользуется грандиозным успехом в столичном бомонде.

Барбара проговорила свою реплику заново, без каких бы то ни было вариаций, потому что не понимала сути режиссерских претензий.

– Это вы и есть, да?

– В каком смысле?

– Да вот в этом. – Он кивком указал на ее губы. – Акцент.

– Почему акцент? Я нормально говорю.

– Для актрисы это акцент.

Вздыхая, режиссер потер глаза.

– Мне шестьдесят три года, – сказал он. – Когда я пришел в бристольский «Олд Вик», я был вторым самым молодым постановщиком за всю историю театра. За всю свою жизнь я не читал более скверной пьесы. Судьба свела нас с вами в тот момент, когда моя карьера опустилась, видимо, до нулевой отметки, а перемен к лучшему ждать не приходится. Безучастность с моей стороны была бы простительна, вы согласны? Но почему-то я не могу оставаться безучастным. Взять вас на эту роль – значит расписаться в собственной никчемности, понимаете?

Она не понимала и честно в этом призналась.

– Почему вы сопротивляетесь?

– Я не сопротивляюсь.

– По роли. Вы сопротивляетесь. Прежде чем браться за эту постановку, мне бы следовало себя убедить: да-да, Альберт Финни, Том Кортни, Ричард Бёртон{12}, «драма у кухонной раковины», великолепно, великолепно. Но кухонной раковины как раз и не видно, а жаль. Пьеса озаглавлена «В господской спальне». Итак. Почему вы сопротивляетесь? У вас такой говорок, будто вы всю жизнь торговали дешевыми чипсами. Разве вы не уступили бы мужчине типа Найджела в тот же миг? Поймите, мне нужно, чтобы публика верила. Понятно, что я обречен. Я – динозавр. Но такие вещи для меня важны.

Барбару трясло от злости, но, сама не зная почему, она не хотела, чтобы режиссер это заметил.

– Ладно. Спасибо, что вы нашли время показаться.

Ей хотелось запомнить этого человека. У нее возникло ощущение, что они с ним больше не увидятся, поскольку он обессилел, состарился и вышел в тираж, а она – нет. Оставалось только узнать его имя – на тот случай, чтобы отдавить ему пальцы, когда он повиснет на краю режиссерской пропасти.

– Извините, пожалуйста, – нежно проворковала она. – Я не расслышала: как ваше имя?

– Это вы меня извините – не представился. Позор на мою седую голову. Джулиан Сквайрс.

Он протянул ей вялую руку, но Барбара сделала вид, что не заметила. На это, по крайней мере, у нее хватило гордости.

Приехав к Брайану, она залилась слезами. Тот вздохнул, покачал головой и долго шарил в ящике стола, пока не выудил красную папку с крупной надписью «ПОСТАНОВКА ГОЛОСА И ТЕХНИКА РЕЧИ». Папка немного смахивала на фолиант, с которым сверялся Имон Эндрюс{13} в документальной программе «Это – ваша жизнь».

– В любом случае не повредит, – сказал Брайан. – Я многим рекомендовал этот курс. Очень полезная штука, уверяю тебя. Запись Майкла Эспела и Джин Меткалф. «Бурый боров с боровенком» и так далее. У Джин великолепная дикция.

Ее отец души не чаял в Джин Меткалф. У той была своя программа на радио, и голос ее – из тех, что можно услышать только на Би‑би‑си, – отличался неподражаемой интонацией, какая не встречается в реальной жизни, хоть обойди всю Британию с юга на север.

– Мне никогда с ней не сравняться.

– И не надо. Ты просто… немного… приглуши свое «я». Если считаешь нужным.

– Нет, не считаю.

– Тогда попроси кого-нибудь, чтобы тебя раздели догола и опрыскивали золотой краской из баллончика, покуда не отправят на тот свет. Ты меня убиваешь. Любая девушка из моей картотеки кому угодно перегрызет горло за твои внешние данные. А ты отказываешься делать на них ставку.

– Они меня ни к чему не приведут. Разве нельзя хорошо выглядеть и при этом смешить публику?

– Это не моя прихоть, ты же понимаешь. Есть общие правила.

Барбара пролистала «Курс постановки голоса». Ей до смерти хотелось играть, но актерская игра – это превращение себя в другого, так почему бы не поработать над этим еще до получения роли?

– И если уж на то пошло, – продолжал Брайан, – не пора ли тебе распрощаться с Барбарой из Блэкпула?

Естественно, он хотел приблизить новый виток ее карьеры. Тем людям, которые на Би‑би‑си делали инсценировки об одиноких матерях, вынужденных спускаться в забой, было глубоко безразлично, как ее зовут – Барбарой или как-то иначе. Но даже Сабрина в прошлом была Нормой Сайкс. В чем-то приходилось идти на уступки.

– Мне казалось, у нас о том и речь.

– До сих пор у нас речь шла о Блэкпуле. Барбары мы не касались.

– И дальше что?

– Ты не обязана оставаться Барбарой.

– Вы серьезно?

– Не… убийственно серьезно.

– Раз вам все равно, оставлю как есть.

– Тогда – вполне серьезно. Не… убийственно. Но решительно.

– Вы хотите, чтобы я взяла новое имя?

– Если станет невтерпеж, в любой момент сможешь вернуться к старому.

– Спасибо за совет.

Уговоры были недолгими: она и сама не хотела больше зваться Барбарой – это имя уже стало клеймом неудачницы, а в ее планы не входило мириться с неудачами. На имени свет клином не сошелся. Можно взять другое имя, можно изменить манеру речи – и все равно остаться собой, потому что в душе у тебя полыхает синий язычок пламени и это пламя сожжет тебя изнутри, если только не получит выхода.

– Вы уже придумали мне имя?

– Нет, конечно. Я же не диктатор местного разлива. Давай подумаем сообща.

И Барбара назвала Онор и Кэти (из «Мстителей»), Глинис, Ивонн и Вивьен{14} (из мира кино) и даже Люси (из телевизора). Когда же все ее любимые имена были по очереди отвергнуты, они с Брайаном вернулись к его первоначальному предложению: Софи Строу. Она понимала, что Софи звучит элегантно.

– А почему «Строу»?

– Сэнди Шоу. Софи Строу. Благозвучно.

– А если Софи Симпсон?

– Громоздко.

– Тогда Смит.

– А что плохого в «Строу»?

– А что хорошего?

– Я женат и счастлив.

– Это я уже слышала.

– Но если даже мне, счастливому в браке человеку, при звуках такого имени хочется покувыркаться на соломе[1], могу себе представить, что испытывают мужчины, не знающие супружеского блаженства.

Софи Строу наморщила нос:

– Стремно как-то.

– Не хочу тебя огорчать, солнышко, но в нашем бизнесе многое стремно.

На другой день Брайан отправил Софи Строу пробоваться на роль молодой домохозяйки в рекламе мыла. Его подопечная по-прежнему считала, что он хочет сломить ее дух. Накануне вечером, включив проигрыватель Марджори, она стала гонять полученные от Брайана пластинки с упражнениями по технике речи, чтобы проговаривать слова и фразы вслед за Джин Меткалф, но на кастинге ей даже не дали раскрыть рта. В зале рядом с режиссером сидел представитель мыловаренной компании; он улыбнулся и помотал головой.

– Извините, Софи, – сказал режиссер. – В другой раз.

– Можно спросить почему?

Мыловар что-то шепнул на ухо режиссеру, тот пожал плечами:

– Говорят, вы не отвечаете образу домохозяйки. Слишком миловидная внешность, неподходящие формы.

– Чем плохи мои формы?

Мыловар посмеялся.

– Ничем, – ответил он. – Потому они нам и не подходят. Мы ищем более домашний типаж.

Ей вспомнился мэр Блэкпула: «детки да булочки, детки да булочки».

– Может, я вышла замуж совсем недавно, – сказала она и опять стала сама себе противна. Надо было не заискивать, а взбунтоваться, опрокинуть стол, плюнуть в эти физиономии.

– Мы делаем рекламу мыла, дорогуша. У нас нет времени рассказывать, сколько лет наша героиня состоит в законном браке, где познакомилась с мужем и как умудряется сохранять фигуру.

– В любом случае спасибо, что пришли, – сказал режиссер. – Я вас буду иметь в виду, когда получу заказ на что-нибудь более походящее для вашей фактуры.

– Например? – спросила она.

– Ну, сами понимаете. Какой-нибудь модный напиток. «Бэбичам», «Дюбонне»{15} – в таком духе. Чтобы с вами ассоциировалось.

– А мыло, значит, со мной не ассоциируется?

– Что вы, что вы! Никто не ставит под сомнение вашу красоту и чистоплотность. Но ваш облик не вяжется с домашним бытом.

– Разве?

– Вы ведь не замужем, Софи?

– В двухминутном ролике мне вполне по силам изобразить замужнюю женщину.

– Я вас провожу, – сказал мыловар.

Режиссер ухмыльнулся своим мыслям и едва заметно покачал головой.

Когда они отошли на безопасное расстояние, мыловар пригласил ее поужинать. Естественно, у него на пальце поблескивало обручальное кольцо.

Заканчивалась третья неделя ее безработицы. Ни в фотостудиях, ни в клубах, ни в театрах Уэст-Энда никто так и не поверил, что она способна сыграть домохозяйку, секретаршу, следователя, учительницу… Не прошла она и на роль стриптизерши, хотя ей везде чуть ли не открытым текстом говорили, что именно таков ее типаж. По всей вероятности, она больше напоминала актрису, играющую роль стриптизерши. Если ее не брали в актрисы по одной лишь этой причине, то иронию такого положения никто не замечал. Отказы, как ей казалось, становились все более изощренными, все более унизительными, а возможности Брайана были на исходе. Каждый новый показ, судя по всему, подтверждал его правоту. Значит, не судьба. Да и потом, если уж она готова была играть стриптизерш в заштатных театриках, то следовало признать, что первоначальный план Брайана относительно устройства ее карьеры был не так уж плох. Играть стриптизершу в вульгарном фарсе и работать стриптизершей – невелика разница.

– Должно же подвернуться что-нибудь приемлемое.

– Из всего, что мне прислали, единственный материал, где есть хоть какая-то роль для девушки, – это «Дом комедии».

«Дом комедии», цикл разрозненных получасовых сценок, служил полигоном для новых комедий. Если рецензенты проявляли благосклонность и руководство Би‑би‑си оставалось довольно, то некоторые из этих скетчей потом раскручивались до полноценных сериалов – таких, например, как «Стептоу и сын»{16}. Чем плохо?

– Попасть в «Дом комедии» – это просто мечта, – вздохнула Софи.

– Да, – сказал Брайан. – Мечтать не вредно.

– А в чем загвоздка?

– В том, что это главная роль.

– Ну что ж, пусть я не получу главную роль. Все лучше, чем не получить роль Второй Секретарши.

– И типаж совсем не твой.

Перебрав немногочисленные папки на своем рабочем столе, Брайан отыскал текст и стал читать вслух:

– «Сесили: хрупкая, с интеллигентной речью, выпускница университета, дочь викария. Совершенно не готова к семейной жизни; сварить яйцо – для нее непосильная задача». Продолжать?

– Это я! Для меня сварить яйцо – непосильная задача. А сюжет какой?

– Сюжет… здесь речь о том, как… да ни о чем. О браке. Героиня замужем за каким-то субъектом. У них по любому поводу возникает склока, но потом все устаканивается. Заглавие – «Женаты и счастливы?».

– Там действительно стоит вопросительный знак или вы так читаете?

– Там действительно стоит вопросительный знак.

– Как будто без знаков препинания будет не смешно, да?

– Текст и впрямь довольно убогий. Печально другое: авторы на самом деле далеко не бездарны. Знаешь радиопостановку «Нелепый отряд»?

– Обожаю!

После отъезда из дома она не слушала эту постановку ни разу и сейчас совсем затосковала: по воскресеньям они с отцом непременно включали повторную дневную трансляцию. Это была единственная из всех радио– и телепередач, которая пришлась по вкусу им обоим. Они старались приурочить мытье посуды к половине второго и в течение тридцати минут пребывали в полном счастье – по-видимому, единственная семья во всей Британии (если, конечно, двое составляют семью), которая больше любила мыть тарелки, чем сидеть за едой. Ни отец, ни дочь не умели толком жарить мясо, но зато, хохоча в голос, весело драили заскорузлые сковородки. Героями «Нелепого отряда» были молодые люди, которые вместе отслужили в армии, а потом, не изменяя своим армейским привычкам, устроились работать на одну и ту же фабрику. Бесхребетный, рассеянный капитан – сын фабриканта – по-прежнему командовал остальными, а горластый, туповатый старшина заделался у него бригадиром. В цехах работали сплошь лентяи, разини, жулики и драчуны. Женских ролей, конечно, там не было – видимо, поэтому отец Барбары сильно прикипел к этой постановке, а сама Барбара относилась к такому пробелу с пониманием. Возможно даже, что именно этим объяснялась ее пристрастность: женские персонажи в большинстве юмористических программ действовали ей на нервы. Но в каждом выпуске ее любимой радиопостановки – как это получалось у сценаристов, Барбара определить не могла – был свой стержень. Вроде и шутки незатейливые, и голоса дурацкие, и проделки слишком путаные, но при этом герои существовали в реальном, понятном ей мире, хотя ни один из них не был родом из Северной Англии.

– «Авторы радиопьесы „Нелепый отряд“ – Тони Холмс и Билл Гардинер; продюсер – Деннис Максвелл-Бишоп», – объявила Барбара голосом диктора Би‑би‑си. – В роли капитана Смайта – Клайв Ричардсон, в роли Спарки…

– Хватит, хватит, – взмолился Брайан. – Ты про каждую передачу можешь так рассказать?

Она прикинула – и решила, что, пожалуй, может. А почему бы и нет? Другие девушки мечтали о знакомстве с Элвисом Пресли или Роком Хадсоном{17}, а ей всегда хотелось провести полчаса наедине с Деннисом Максвелл-Бишопом. Но поделиться этой мечтой было, по сути, не с кем.

– Почему-то в памяти застряло именно это.

– Так вот, здесь та же команда, – продолжил Брайан. – Деннис, Клайв…

– И на прослушивании я с ними познакомлюсь? – спросила она.

– Лично? – уточнил Брайан. – Боже упаси. Разве они снизойдут?

– Невелика важность, – бросила Софи.

– Да ладно, уж и подколоть нельзя, – сказал Брайан. – Конечно, Тони Холмс и Билл Гардинер, безвестные радиодраматурги, будут присутствовать лично. Равно как и Деннис Максвелл-Бишоп, младший продюсер редакции развлекательных программ. И еще Клайв Ричардсон: как исполнитель роли мужа, он будет тебе подчитывать. Ребята, похоже, намерены протолкнуть его на телевидение как восходящую звезду.

– Я непременно должна пойти, – заявила Софи.

– Пьеса – полное барахло, роль совершенно не твоя. Но давай попробуем – за неимением лучшего. А на следующей неделе ты поступишь в мое полное распоряжение.

Она взяла экземпляр пьесы домой и трижды прочла от корки до корки. Материал оказался еще хуже, чем предупреждал Брайан, но зато Софи уже предвкушала, как, вернувшись через пару месяцев в родной город, за мытьем посуды расскажет отцу, что лично знакома с создателями «Нелепого отряда». Вот и все, чем обещал запомниться ей Лондон.

Кастинг для «Женаты и счастливы?» назначили в зале собраний церкви в Шепердс-Буш, за углом от Би‑би‑си. При виде Софи двое из четверых присутствовавших в зале молодых людей переглянулись и загоготали.

В любом другом случае она бы тут же развернулась и хлопнула дверью, но как потом рассказывать отцу о знакомстве с Тони Холмсом, Биллом Гардинером и Деннисом Максвелл-Бишопом, если они даже не посмотрели ей в глаза?

– Как мило, – сказала она, вместо того чтобы уйти.

Одного их тех двоих, что сидели с невозмутимым видом, перекосило. Этот, как ей показалось, был старше остальных, но тоже где-то до тридцати. Бородатый, в очках, он курил трубку.

– Что на вас нашло, идиоты? Прошу прощения, Софи.

– Это не то, что вы подумали, – спохватился один из идиотов.

– А что я подумала? – спросила Софи.

– Хороший вопрос, – сказал второй идиот. – Что она подумала, идиот?

У обоих идиотов был простой лондонский говорок, отчего Софи, невзирая на столь удручающий прием, к ним потеплела. По крайней мере, они не имели морального права отвергнуть ее из-за нехватки аристократизма.

– Она подумала: «Ах, меня засмеяли, потому что мне тут нечего ловить». На самом деле все не так.

– А как? – спросила Софи.

– Просто вы похожи на одну нашу знакомую.

Четвертый присутствующий, который не относился к идиотам и не курил трубку, только сейчас окинул Софи цепким взглядом. До сих пор он, дымя сигаретой, решал газетный кроссворд.

– У нее, мне кажется, мысли заняты совсем другим, – изрек он, – ей дела нет, почему все заржали.

– Я бы попросил: заржали не все, – возразил курильщик трубки.

Хотя бы к собственному удовлетворению, Софи наконец разобралась, кто есть кто. Любитель кроссвордов – Клайв Ричардсон, курильщик трубки – продюсер Деннис, а идиоты – Тони и Билл, хотя утверждать, кто из них первый, а кто второй, она бы не рискнула.

– И чем же, интересно, заняты мои мысли? – спросила Софи.

– Определением степени вашего несоответствия.

– Вы – Клайв, правильно? – уточнила Софи.

– Как вы догадались?

– По голосу. Вы же – капитан Смайт.

Капитан Смайт из «Нелепого отряда», глуповатый, хотя и отучившийся в дорогой частной школе сынок фабриканта, говорил уморительным голосом – так могла бы говорить королева, если бы вышла из низов. На этот раз загоготали уже трое, чем определенно уязвили Клайва.

– Вы хотя бы составили представление о роли? – спросил он. – «Хрупкая, с интеллигентной речью, выпускница университета, дочь викария».

– По-вашему, я не хрупкая? Да это меня пальто с капюшоном толстит.

Софи нажимала на свой ланкаширский акцент – просто ради шутки. И трое из четверых наградили ее смехом. Клайв остался сидеть с кислой миной, будто навек разучился смеяться.

– Вот умора, – проговорил он. – Более того – ирония судьбы, учитывая лежащий перед нами текст.

– Ну, пошло-поехало, – сказал Тони, а может, Билл.

– Извините, пожалуйста, – отважилась Софи. – Вы – Билл? Или Тони?

– Я – Билл.

Выглядел он постарше своего соавтора, хотя вполне мог быть его ровесником. Просто цвет лица у Тони был несколько свежее, а борода росла не столь густо.

– Виноват, – сказал Деннис и представил всех, как положено.

– Клайв считает, что это самая слабая комедия за всю историю телевидения, – заметил Тони. – Поэтому смех сейчас звучит иронически.

– И то верно. Мы сегодня почти не смеемся, – угрюмо поддержал Билл.

– Не знаю, мне понравилось, – сказала Софи. – Наверное, во время работы вы оторвались по полной.

Драматурги синхронно фыркнули.

– «Оторвались по полной», – эхом повторил Билл. – Да уж, мы оторвались по полной, Тони!

– И это правильно, – сказал Тони. – До чего же мне в кайф быть сценаристом!

– Мне тоже, – подхватил Билл. – Знай отрывайся с утра до вечера!

Оба уставились на Софи. Та недоумевала.

– Не верьте, – сказал Тони. – Это сплошное мучение. Пытка. Иначе у нас не бывает.

– Предвосхищая ваш интерес, – продолжил Билл, – вопросительный знак придумали не мы, а Деннис. Нас воротит от этой пунктуации.

– Может, хватит? – не выдержал Деннис. – Каждому, кто входит в эту дверь, вы вкручиваете про этот злосчастный вопросительный знак.

Он принялся свирепо выколачивать трубку. На столе было с полдюжины переполненных пепельниц, а в зале висел дым, как в вагоне для курящих, притом что парни теснились в небольшом закутке.

– Под твоим злосчастным вопросительным знаком стоят наши имена, – указал Тони. – Мы пытаемся заработать себе на хлеб сочинением комедий. А по твоей милости никто нам больше никогда ничего не закажет.

Деннис вздохнул:

– Я уже извинился, я уже признал свою ошибку, в ближайшее время она будет исправлена, давайте закроем тему.

– Это невозможно, поскольку ты считаешься продюсером юмористических программ и уже продемонстрировал нам свое понимание юмора.

– Чего ты от меня хочешь? Скажи – я все сделаю.

– Поздняк метаться, – ответил Тони. – С текстом уже ознакомились ведущие юмористы.

– Например, Софи. – Клайв снова начал исходить желчью.

Хуже всего, подумала Софи, что он хорош собой. Странно, что актер с подобной внешностью застрял в юмористических радиопостановках, где от него только и требуется, что блеять истошным голосом. Обычно таких красавчиков приглашают на телевидение или в кино – спасать попавших в беду грудастых девиц. А ведь этот, решила она, даст сто очков вперед Саймону Темплару{18}. Обезоруживающие голубые глаза, точеные скулы – ей на зависть.

– По-вашему, это смешно, Софи? – спросил Деннис.

– Что смешно – вопросительный знак?

– Нет, – вмешался Билл. – Мы знаем, что это как раз не смешно. Сам текст.

– А, – поняла Софи. – Ну… Я уже сказала. Мне очень понравилось.

– И все же: по-вашему, это смешно?

– Смешно… – повторила она, как будто прежде не задумывалась об этой стороне пьесы.

– Шутки, реплики.

– Ну… – протянула она. А затем, памятуя, что после этого краткого знакомства больше их не увидит, отрезала: – Нет, не смешно.

Почему-то ее ответ взволновал Билла и Тони.

– А мы тебе что говорили?! – обрушился Билл на Денниса.

– Вам лишь бы все хаять: и свое, и чужое, – сказал Деннис. – Я уже не знаю, чему верить.

– Как вы считаете, в чем здесь слабина? – поинтересовался Билл.

– Честно? – спросила она.

– Разумеется. Нам нужен честный ответ.

– Во всем, – сказала Софи.

– Значит, когда вы заявили, что вам понравилось…

– Мне не понравилось, – перебила она. – Совсем. Я серьезно…

– Вы не одиноки, – вставил Клайв.

– Но… там даже непонятно, о чем речь.

– Ничего удивительного, – сказал Тони.

– А зачем вы такое написали?

– Нас попросили, – ответил Билл.

– Попросили о чем?

– Сочинить короткую пьесу на тему семейной жизни, – ответил за него Деннис.

– Вот оно что, – сказала Софи. – Так почему же вы этого не сделали?

Захохотав, Билл схватился за грудь, как будто Софи пырнула его ножом в самое сердце.

– Понимаете, в «Нелепом отряде» каждый персонаж – живой человек, хоть и утрированный. А эти двое, муж и жена, – просто ходячие карикатуры, хотя вроде бы произносят человеческие реплики, даром что без тени юмора.

Билл, подавшись вперед вместе со стулом, закивал.

– А все, что касается семейной жизни… Как заезженная пластинка. Герои без конца ругаются. Но причины высосаны из пальца, правда ведь? Все одно и то же. А ведь муж наверняка еще до свадьбы знал, что его избранница умом не блещет.

Тут даже Клайв издал смешок.

– А ты вообще помалкивай, – одернул его Билл.

– И почему она – дочь викария? Да, я прочла, что отец у нее – викарий. Но… это нигде потом больше не обыгрывается. Или вы хотите сказать, что она закована в пояс целомудрия? И что же ей с ним делать после свадьбы? Она должна была как-то от него избавиться.

– В точку, – сказал Билл. – Спасибо.

– Извините, – смутилась Софи. – Я, видимо, наговорила лишнего.

– Что вы, нам только на пользу, – сказал Тони.

– И вообще: почему она такая тупица? Там сказано, что у нее университетское образование. Как ей удалось окончить университет? Такая не то что до диплома – до автобусной остановки не дойдет.

– Ну что ж, – удовлетворенно произнес Клайв. – Материала для прослушивания не осталось. Вы сами его разнесли.

– Простите, – сказала, поднимаясь со стула, Софи. Для себя она решила, что не уйдет, пока ей не укажут на дверь, но, если никто не станет ее удерживать, это тоже будет равносильно отказу.

– Сейчас можно провести читку, а потом Билл и Тони пойдут сочинять вторую редакцию.

– Вторую редакцию чего? – спросил Билл. – Клайв ясно сказал: материала больше не осталось.

– Нет, ну, почитать в любом случае не вредно, – возразил Деннис. – Сделайте одолжение. До записи уже меньше двух недель.

Его слова были встречены ворчанием, но спорить никто не стал. Каждый открыл пьесу на первой странице. Софи разрывалась. Ей хотелось прочесть как можно выразительнее и в то же время – как можно медленнее. Она стремилась по предела растянуть время, задержаться в этом зале, с этими людьми, а если повезет – вообще не уходить.

«Дом комедии»

4

Тони Холмс и Билл Гардинер познакомились в «обезьяннике» полицейского участка в Олдершоте за неделю до Рождества пятьдесят девятого года. Местные блюстители порядка хотели спихнуть этих двоих военной полиции для водворения обратно в казарму; военная полиция шарахалась от них, как черт от ладана. Силовые ведомства пререкались в течение суток; все это время задержанные сидели без сна, курили и трепались, сознавая идиотизм своего положения и обмирая от страха. Их застукали на одной улице, в одном и том же месте, с разницей в два часа; им даже не пришлось объяснять друг другу, на чем и где именно они прокололись. В этом просто не было надобности. Они и так знали.

У себя дома, в Лондоне, ни тот ни другой не попадали в передряги с полицией, но по разным причинам. Билл – в силу врожденной смекалки и знания подходящих мест, таких как клубы, бары и даже общественные туалеты, хотя последних он избегал. И не зря, как подтвердили события минувшего вечера. В Олдершоте, по-видимому, его задержал агент-провокатор: один из тех полисменов, кто ненавидел собратьев Билла настолько изощренной, лютой ненавистью, что готов был отлавливать их с утра до ночи. В столице таких ретивых тоже хватало. Что касается Тони, в Лондоне он не попадался потому, что в Лондоне (равно как и в других городах) не делал никаких поползновений. Тони вечно терзался сомнениями – в частности, не мог решить, кто он и что он, но сейчас, хоть убей, толком не понимал, с чего ему вдруг, буквально накануне дембеля, приспичило найти ответы на эти вопросы. Виной, конечно, были одиночество, скука и внезапно вспыхнувшая отчаянная потребность ощутить прикосновение живого человека – не важно, какого пола, хотя, надо признать, в мужской уборной на Теннисон-стрит вряд ли можно было рассчитывать на встречу с лицами обоего пола.

В итоге никто так и не решился предъявить им обвинение, и на другой день каждый вернулся в свою казарму для завершения срочной службы. Вспоминая события того вечера (довольно часто, но всегда в одиночку и про себя), они не могли с точностью восстановить обстоятельства своего задержания полицией. Неужели они и впрямь так близко подошли к унизительной роковой черте? Зато все ободряющие, с полуслова понятные беседы, что велись между ними на протяжении суток, запомнились на долгие годы: разговор шел о юморе. В первые же минуты знакомства солдаты обнаружили общее увлечение комедиями Рэя Галтона и Алана Симпсона, в подробностях обсудили передачу «Полчаса с Хэнкоком» и, как могли, восстановили в памяти скетч «Донор», чтобы тут же разыграть его по ролям. Сцену в больнице удалось воспроизвести почти дословно: Билл вошел в образ Хэнкока, а Тони, у которого был более пронзительный и гнусавый голос, превратился в персонажа Хью Ллойда.

После демобилизации они не теряли друг друга из виду. Тони жил на восточной окраине Лондона, а Билл – на северной, в Барнете, поэтому встречались они в центре, выбирая какую-нибудь кофейню в Сохо, поначалу – раз в неделю: тогда еще у каждого была постылая работа, от которой хотелось увильнуть (Тони помогал отцу – владельцу газетного киоска; Билл перебирал бумажки в Управлении городского транспорта). В течение трех месяцев они просто беседовали, но в один прекрасный день, преодолев смущение, выложили на стол блокноты и попробовали писать в соавторстве. Бросившись, как в омут, в безработицу, они стали приходить в одну и ту же кофейню ежедневно; так продолжалось до тех пор, пока у них не появилась возможность арендовать офис.

На другую тему, которая, возможно, их объединяла, а возможно, и нет, они даже не заговаривали, но Билл тем не менее был потрясен, когда Тони женился: тот никогда не упоминал, что у него кто-то есть. Билл пришел на свадьбу, и невеста Тони, милая, спокойная, умненькая брюнетка по имени Джун, работавшая на Би‑би‑си, дала понять, что знает все о соавторе своего избранника; ну, если не все, то ровно столько, сколько ей нужно. Собственно, и вызнавать-то было нечего, помимо основного: Билл и Тони вместе сочиняли юморески – вот и все; происшествие в полицейском участке Олдершота вообще осталось за кадром.

Рэй Галтон и Алан Симпсон

Дела у них, вопреки всем ожиданиям, пошли в гору. Несколько коротких юморесок они почти сразу продали радиокомикам старой школы. Устроились на полную ставку – писать тексты для Альберта Бриджеса, у которого была поредевшая, но преданная когорта радиослушателей, благодарных ему за поднятие народного духа в период фашистских бомбардировок. Когда же рядовые британцы, а вслед за ними руководители Би‑би‑си пришли к выводу, что лучшие годы Бриджеса позади, у Билла и Тони уже была готова многосерийная радиопьеса «Нелепый отряд», навеянная их армейской службой, а точнее, теми ее аспектами, которые они решились озвучить.

И вот теперь их пригласили писать для «Дома комедии». Попробовать свои силы на телевидении давно было для них пределом мечтаний, но, когда Деннис за кружкой пива на Грейт-Портленд‑стрит объяснил, что ему требуется искрометный, живой взгляд на современный институт брака, они слегка оробели. После ухода Денниса оба долго молчали.

– Что скажешь? – начал Билл. – Ты ведь у нас женатик.

– На мой брак не стоит ориентироваться. Он, как бы это сказать… Специфичен.

– Можно кое о чем спросить касательно твоего брака?

– Смотря о чем.

– Когда Джун за тебя выходила, она уже знала?

– Что она должна была знать?

– Что тебя повязали за домогательства в мужском сортире. Думаю, ей было бы интересно.

– Меня отпустили без предъявления обвинений. И я, если ты помнишь, никого не домогался.

– Иными словами, ты не стал разглашать эти сведения?

– Нет.

– А как насчет… ммм… практической стороны?

– Это подскажет нам идею пьесы?

– Да нет, просто любопытствую.

– Любопытство не порок, но большое свинство.

– Все равно тебе придется взять инициативу в свои руки. Я не имею представления, как это: еженощно ложиться в постель с одной и той же личностью. Или спорить, какую программу смотреть. Или строить отношения с тещей.

– Перед телевизором мы не спорим. У нас совершенно одинаковые вкусы.

– Может, он пронюхал, что я – гей, как ты считаешь? – спросил Билл. – И придумывает для меня изощренные пытки?

– Как он мог пронюхать?

Билл вел себя крайне осмотрительно. Он всегда отслеживал результаты футбольных матчей, был небрежен в одежде и время от времени как бы невзначай прохаживался насчет женского пола. Но жил он в постоянном страхе, как и многие мужчины его толка. Один неверный шаг – и тюрьма.

Тони и Билл по примеру Всевышнего решили сперва вылепить мужчину, а уж потом создать из него женщину. И мужской персонаж в «Женаты и счастливы?» удался, как они считали, неплохо. Слегка чудаковатый и странно притягательный, он с неудержимой яростью нападал на те стороны английской жизни, которые бесили его создателей, – этакий комический близнец Джимми Портера из пьесы «Оглянись во гневе»{19}. Но во всем, что касалось Сесили, женского персонажа, Софи оказалась права. Героиня вышла безликой, карикатурной марионеткой. Оно и неудивительно: драматурги выкрали ее с потрохами из комикса «Гамболы», который публиковался в газете «Экспресс». Сесили получилась копией Гайи Гамбол, пересаженной в телевизионный формат. При этом от внешнего сходства они смогли уйти: героиня задумывалась скорее милой, нежели соблазнительной, – вероятно, потому, что все актрисы телевидения, которых упоминал Деннис, выглядели иконами Би‑би‑си, а иконам Би‑би‑си предписывалось иметь милый облик, большие глаза и плоскую грудь. Ничего соблазнительного в них не было. Но глупые женские закидоны Гайи благополучно перекочевали в комедию и щедро украсили собой текст. У Сесили роились мечты о норковых шубках, пригорали ужины, срывались назначенные встречи, хозяйственные деньги утекали сквозь пальцы, чему она вечно находила путаные, инфантильные оправдания, а кухонные приспособления валились из рук. Тони с Биллом вовсе не считали Гайю Гамбол реалистичной или хотя бы отдаленно правдоподобной фигурой и не верили, что где-то существуют похожие на нее домохозяйки (или женщины, или просто люди). Но они твердо усвоили одно: эта кукла пользуется успехом. Не сумей они придумать ничего свежего и оригинального, у них в запасе по крайней мере будет беспроигрышный вариант.

И вот появилась Софи – точь-в‑точь Гайя Гамбол: светлые волосы, длинные трепетные ресницы, осиная талия и пышный бюст. Немудрено, что Билла и Тони разобрал хохот.

Софи и Клайв отчитали весь текст от начала до конца – главным образом потому, что Биллу и Тони не хотелось отпускать Софи. Они сразу ее полюбили. Свои реплики она проговаривала с легкостью и безупречным чувством ритма, какого за всю неделю не показала ни одна актриса, и даже пару раз, к вящей досаде Клайва, сумела выжать из присутствующих смешки, пусть даже объяснявшиеся тем, что ее Сесили говорила голосом Джин Меткалф. Из вежливости Софи улыбнулась двум-трем репликам Клайва, но не более того.

– Это несправедливо, – заявил Клайв.

– Ты о чем? – не понял Билл.

– Могли бы хоть для виду посмеяться. Я тут весь день горло деру, читаю вашу дребедень.

– Вся штука в том, – сказал Билл, – что ты не любишь комедию.

– Что правда, то правда, – обернулся Тони к Софи. – Вечно брюзжит. Ему Шик-спира подавай и «Лоуренса Аравийского».

– Пусть материал мне не близок, я все равно хочу результата, – заспорил Клайв. – К примеру, я терпеть не могу своего дантиста, но это не значит, что я не хочу ставить пломбы.

– Пломбы ставить никто не хочет, – заметил Тони.

– Ну а… куда деваться?

– Стало быть, смех для тебя – как пломба? – не выдержал Билл. – Больно, противно, а куда деваться? Сокровище ты наше!

– Тем не менее вам комедия хорошо удается, – обратилась к нему Софи. – Капитан Смайт у вас очень смешной.

– Он терпеть не может капитана Смайта, – подсказал Тони.

– Уж простите, но Гамлет мне куда ближе, чем какой-то богатенький недоумок.

– А ты бы кого выбрала, Софи? – спросил Тони.

– То есть?

– Кого бы ты хотела сыграть?

– Ну, как… – растерялась Софи. – Сесили, кого же еще?

– Нет, – отрезал Тони. – Сесили умерла. Испарилась. Сиганула из окна.

– Обалдеть, – пробормотал Клайв.

– Что такое? – спросил Билл.

– Вы решили под нее написать роль?

– Да нет, просто языками чешем.

– Не ври. Вы теперь будете писать специально для нее. Черт бы вас разодрал. Вы ни разу не спросили: а кого хочу сыграть я? От вас я только и слышу: «Вот тебе гнусавый богатенький недоумок. Сделай нам смешно».

– Так ведь ты ясно дал понять, что создан для большего, – сказал Билл.

– Да, для того, например, чтобы в расчете на меня поставили сериал.

– Ага, чтобы не было так больно?

– Хотя бы.

– Пойми, нам даже не определить, когда ты шутишь, – сказал Тони.

– И потому мы не торопимся писать комедийный сериал в расчете на тебя, – добавил Билл.

– Откуда ты родом, Софи? – спросил Деннис.

– Из Блэкпула.

– Так-так, это уже интересно, – кивнул он.

– Правда? – Она искренне удивилась.

– Уроженка Блэкпула – это куда интереснее, чем дочь викария.

– Может, пусть дочь викария будет уроженкой Блэкпула? – предложил Тони.

– Какая из нее дочь викария? – возмутился Клайв.

– Если ты хотел нагрубить, у тебя получилось, – сказала Софи.

В зале, как заметил Деннис, что-то происходило. День выдался долгим, слабые актрисы читали весьма посредственную пьесу, но появилась Софи – и всех зарядила энергией; между нею и Клайвом летали искры.

– А чем, кстати, интересно, что она родом из Блэкпула? – спросил Билл.

– Я не знаю ни одной комедии с романтической линией Север – Юг.

– Такое кому-нибудь нужно? – усомнился Клайв.

– Мы задумали романтическую историю о странной парочке – в этом вся соль.

– Убей меня, Деннис, – сказал Билл. – Если двое родились в разных концах страны, разве они по определению – странная парочка?

– Он считает странными всех, кто не учился в Кембридже.

Деннис на мгновение смутился.

– Понимаю твой довод. Географические корни персонажей лишь в незначительной степени определяют их несовместимость. Когда ты впервые познакомилась с кем-нибудь из лондонцев, Софи?

Она задумалась:

– Пожалуй… Совсем недавно.

– Сразу по прибытии?

– Нет, чуть раньше.

А затем, только потому, что расслабилась, она решила открыть им правду.

– Дома я подала заявку на конкурс красоты, и среди участниц оказалась девушка из Лондона. Отдыхающая. Из… есть такой район – Госпелок или как-то так?

– Госпел-Оук, – поправил Билл. – Я рядом живу.

– Ты – королева красоты? Это самый высокий уровень, – не без злорадства сказал Клайв.

– Она подала заявку, только и всего, – сказал Билл.

– Нет, я победила, – вырвалось у Софи. – И стала «мисс Блэкпул». На пять минут.

– Это многое объясняет! – ухмыльнулся Клайв.

– И что же это объясняет? – не понял Деннис.

– Разуй глаза!

– Думаю, она и до конкурса была хороша собой, – сказал Деннис, – а не похорошела сразу после.

– Но почему только на пять минут? – спросил Тони.

– Я поняла, что не хочу быть королевой красоты и не смогу больше жить в Блэкпуле. Меня тянуло в Лондон и… Короче говоря, хотелось превратиться в Люсиль Болл.

– Ну вот, – сказал Билл, – наконец-то мы услышали хоть что-то дельное.

– Правда? – удивилась Софи.

– Чистая правда, – ответил Билл. – Мы все обожаем Люси.

– Неужели?

– Мы исследуем природу комического, – сказал Тони. – Мы любим всех, кто умеет быть смешным.

– Люси – наш человек, – подтвердил Деннис. – Галтон и Симпсон для нас – как Шекспир. А Люси – наша Джейн Остин.

– Мы действительно занимаемся исследованиями, – добавил Билл. – По многу раз отсматриваем, прослушиваем. Дневные повторы нам только на пользу – они позволяют сделать критический разбор.

Внезапно, к своему жгучему стыду, Софи расплакалась. Слезы подступили незаметно; она не понимала, откуда такое напряжение чувств.

– Что с тобой? – встревожился Деннис.

– Ничего. Извините.

– Будем закругляться? Давай отложим до завтра.

– Нет-нет. Я в полном порядке. Не знаю, что это было. Мне с вами интересно.

Прошло еще два часа, а они все не расходились.

– А если так? Алан – красивый, высокомерный, злобный консерватор. Сесили – прекрасная, раскованная лейбористка, родом с севера, – спросил Билл.

– Вряд ли такую звали бы Сесили, а? – заметил Клайв.

– Принято, – согласился Билл. – Как тогда ее назовем?

– Какие имена созвучны с Блэкпулом? – задумался Тони.

– Бренда, – предложил Клайв. – Берил.

– Может, Барбара? – сказал Деннис. – Барбара из Блэкпула?

Тут все посмотрели на Софи, которая уставилась в потолок, будто потеряла интерес к этому обсуждению.

– Мне нравится, – поддержал Тони. – Не избито. И вместе с тем без претензий. Алан и Барбара.

– Я против Алана, – сказал Клайв.

– Да чем плохое имя – Алан?

– По-моему, Клайв намекает, что ему тоже хорошо бы переименоваться, раз она поменяла имя, – сказал Билл.

– Ничего подобного, – возразил Клайв. – Просто мой лучший друг по детскому саду звался Аланом. Он погиб под бомбежками.

– Ой, брешет, – сказал Тони.

Клайв ухмыльнулся.

– Ты выдал себя словом «друг», – объяснил Билл. – Друзей у тебя отродясь не было.

– Ладно, выбирай себе имя.

– Квентин.

– Никто не захочет смотреть про хмыря по имени Квентин.

– Тогда Джим.

– Мне, вообще говоря, побоку, – отмахнулся Билл. – Пусть будет Джим. Джим и Барбара. Итак: почему они вместе?

– Она от него залетела, – сказал Клайв.

– Думаю, ты очень скоро узнаешь, что ему ничего не обломилось, – твердо возразила Софи.

– Боюсь, наверху не поймут, – сказал Деннис.

– Ну, пошло-поехало, – расстроился Билл.

Они с Тони любили Денниса, и не только потому, что тот отвечал им взаимностью. Деннис был умен, энергичен и предельно доброжелателен. Но при этом он до мысков своих замшевых ботинок оставался человеком Корпорации, и его веселость мигом улетучивалась, когда ему виделась реальная или мнимая угроза интересам Би‑би‑си или своему должностному положению.

– ДД не стал бы спорить.

ДД, или Другой Деннис (прозвище, широко известное в их узком кругу; официально – Деннис Мейн-Уилсон), – тоже был постановщиком юмористических программ на Би‑би‑си, но куда более опытным и преуспевающим, чем НД – Наш Деннис. Когда Тони и Билл оказывались в творческом тупике или просто изнывали от скуки, они шутки ради вставляли в разговор имя Другого Денниса, а потом минут пять или десять рисовали идиллическую картинку своей воображаемой деятельности под его началом.

– Можно что угодно говорить про ДД, но он всегда горой стоит за своих сценаристов, – мечтательно завел Билл.

– Ну, это уж слишком, – рассердился Деннис. – Я ли не стою за вас горой? Каждый раз. Даже когда игра проиграна и нас вот-вот размажут по стенке. Даже когда… когда идея хромает на обе ноги. Как теперь.

Тони и Билл радостно заулюлюкали.

– Не забывайте, что я – живой человек, – сказала Софи.

Все взгляды устремились на нее.

– Я переехала с севера Англии в Лондон. Где встретила чванливого сноба. С которым могла бы познакомиться где угодно.

– Да что ты говоришь? – протянул Клайв. – Где, например?

– На первых порах я работала в «Дерри энд Томс», – ответила Софи. – Тебя когда-нибудь заносило в подобные места?

– Тыщу раз, – фыркнул Клайв. – И заметь, я как-то не выбрал себе жену из сферы обслуживания.

– А в ночном клубе? У меня были все шансы стать «кошечкой» в «Виски-Э‑Гоу‑Гоу». Я рассматривала такую возможность.

– Да-да. Каждая такая малютка буквально создана для того, чтобы парень привел ее домой и познакомил с мамой.

– Но твой персонаж вовсе не должен в точности повторять тебя, – сказала Софи. – Он вполне может оказаться человеком из плоти и крови. Он вполне может оказаться интеллектуалом, который редко знакомится с красивыми девушками.

– А ведь она права, – вмешался Билл. – Может, ты для разнообразия попробуешь играть то, что тебе не свойственно?

– Я не избегаю красивых девушек, – сказал Клайв. – И они тоже меня не избегают.

– Он уже начал играть интеллектуала или мне померещилось? – спросил Тони.

– Ты смог бы полюбить ту, которая за стойкой бара нацеживает тебе пиво? – поинтересовался Деннис у Клайва.

– Что за вопрос? – удивился Клайв. – Я один раз даже сделал предложение девушке, которая стоит за стойкой в «Аргайл армз». Напился тогда до чертиков. Но говорил на полном серьезе.

– Тогда так, – ухватился за эту идею Деннис. – Барбара стоит за стойкой, а Джим приходит в этот паб на встречу с приятелем…

– Учтите: играть презренного тори я отказываюсь, – заявил Клайв. – На следующей неделе даже полоумный не пойдет голосовать за эту братию. Кстати, что сталось с тем прохиндеем… который подвизался на Даунинг-стрит?

Тони и Билл совершенно забыли, что незадачливого муженька из «Женаты и счастливы?» первоначально планировалось сделать каким-нибудь политиканом из молодых да ранних, пресс-секретарем или спичрайтером. Но когда сценаристы принялись черпать вдохновение из «Гамболов», та идея отодвинулась на второй план и роль мужа сделалась настолько безликой, что бедняга застрял у них на неопределенной конторской должности типа «дорогая-мне-пора-на-работу».

– Черт, – спохватился Тони. – Совершенно вылетело из головы. А ведь на заре нашей карьеры это была чуть не единственная достойная идея.

– Но когда сериал придет к зрителю, Гарольд уже будет премьером, – сказал Билл. – А Джим увидит, как в Англии рождается прекрасный новый мир.{20}

– Стань я лейбористкой, отец бы меня убил, – вставила Софи. – Он говорит, что всю жизнь работал и не собирается дарить плоды своего труда всяким тунеядцам и профсоюзным выскочкам.

Тони посмотрел на Билла, Билл посмотрел на Денниса, и каждый, несомненно, подумал об одном и том же. Все, что они хотели воплотить на экране, им сейчас преподнесли в нарядной подарочной коробочке, и сделал это неудержимый, безвестный талант, очень похожий на звезду. Классовое общество, отношения между мужчиной и женщиной, снобизм, система образования, Север и Юг, политика, рождение новой страны из старой развалины, где прошла их юность.

– Спасибо. – Билл повернулся к Софи.

– Значит, вы сообщите через Брайана? – спросила она.

– Что мы должны сообщить?

– Ну… Подхожу ли я на роль.

Мужчины – даже Клайв – долго смеялись.

– Ты и есть эта роль, – сказал Билл.

– Но вы дадите мне ее сыграть?

– Мы жаждем, чтобы ты ее сыграла, – заверил Тони.

– У меня это первый опыт.

– Все когда-нибудь бывает впервые, – сказал ей Деннис. – Я, пока не взялся за «Нелепый отряд», даже не знал, как подступиться к постановке комедий. Жизнь научит.

– На эту тему даже острить неохота, – сказал Тони.

– Слишком уж примитивно, – добавил Билл.

– Некоторых учить – что мертвых лечить, верно, Деннис? – подытожил Клайв.

Деннис закатил глаза.

– Но… Разве я не должна для начала сыграть нескладную секретаршу в плохонькой пьесе? – забеспокоилась Софи.

– Если ты к этому стремишься – вперед, – сказал Билл. – Потом возвращайся, увидимся через пять лет. У нас нет времени планировать твою карьеру, поскольку нам срочно требуется актриса на роль Барбары. Не нравится – дверь вот там.

– Думаю, я справлюсь, – ответила Софи.

– Ты? – с притворным удивлением переспросил Билл. – Однако! Что скажешь, Тони?

– Хммм, – протянул Тони. – Даже не знаю. Где она играла?

Софи понимала, что это треп, но к слезам отчаяния она была ближе, чем к веселью.

– Хватит мучить бедную девочку, – вмешался Деннис.

Сценаристы разочарованно застонали.

– Везет же некоторым, – сказал Тони, – встретить нужных людей в нужном месте.

– И мы тоже встретили нужного человека в нужном месте, – объявил Деннис.

Софи не сразу поняла, что речь идет о ней.

Наутро она примчалась к Брайану.

– Я нашла работу, – сообщила она.

– Могла бы не суетиться, – ответил он. – Я же тебе объяснял. Слушайся меня, и все у тебя будет.

– Я так поняла, что в течение месяца могу поступать по-своему.

– Можешь, – ответил он. – Только я не хочу твоего возращения в «Баркерс-оф‑Кенсингтон».

– «Дерри энд Томс».

– Возможно, это ступенькой повыше. Не знаю. В моем понимании – что в лоб, что по лбу.

– Не скажите, – ответила она. – Я работала в «Дерри энд Томс». И больше туда не вернусь. Мне предложили роль в «Доме комедии».

– Роль жены?

– Нет, они на свой страх и риск взяли меня на роль мужа.

– Все шутишь, – сказал Брайан.

– Я думала, вы порадуетесь.

– Чему тут радоваться? Сценарий никудышный и для тебя не подходит, сериала из него не выйдет, а мне только придется дольше ждать, когда же можно будет распылить на тебе позолоту.

– Сценарий они перерабатывают.

– С чего вдруг?

– Я сказала, что текст слабоват.

– И они это проглотили?

– Кажется, да. Уже пишут под меня новый.

Брайан вытаращил глаза:

– Ты ничего не перепутала? Кто там присутствовал?

– Клайв, Деннис, Тони и Билл.

– И они утрясли этот вопрос с Томом?

– Кто такой Том?

– Том Слоун. Заведующий редакцией развлекательных программ.{21}

– Пока не утрясли.

– Ну-ну.

– Как это понимать?

– Может, все-таки стоит в понедельник съездить в магазин за бикини.

– Вы хотели помочь мне выбрать бикини?

– Не я, солнышко. Пэтси. Мне не интересно смотреть на грудастых красоток в бикини. Я нежно люблю свою жену, а единственный мой интерес – это деньги.

Тут до нее дошло, что Брайан снова и снова твердит о своих чувствах к жене по той же причине, по какой люди, боящиеся высоты, запрещают себе смотреть вниз, когда оказываются на верхотуре, – им просто страшно. Заходя к нему в кабинет, Софи всякий раз сталкивалась с очередной юной красоткой. Его позиция была даже трогательной: он и впрямь нежно любил свою жену и не хотел ничего менять.

Том Слоун и слышать не желал о том, чтобы в роли Сесили выступила никому не известная актриса.

– Между прочим, – сказал ему Деннис, – ее уже зовут не Сесили. Ее теперь зовут Барбара, и родом она из Блэкпула. Сценарий полностью переработан.

– И кого ты собираешься заманить на роль героини по имени Барбара из Блэкпула?

– Софи Строу, – ответил Деннис.

– Это еще кто?

– Это та, о которой вы не желаете слышать.

– Понятно, – сказал Том. – У тебя всего один аргумент, да и тот замкнулся в порочный круг.

– Ребята настаивают.

– Вот как? А ты – нет?

Настаивал, по правде говоря, сам Деннис, но в этом кабинете он терял способность произносить «да» и «нет». Эти словечки были лишены той уклончивости, которую он привычно пускал в ход на совещаниях у начальства. Сперва он обычно присматривался, как поступают остальные, и только после этого делал безоговорочный выбор – если конечно, его спрашивали – в пользу чая или кофе. Но сейчас ему позарез нужна была Софи. Он разглядел в ней и комизм, и обаяние, и красоту. Роль, которую заново создавали сейчас парни, смотрела прямо на нее. Что он им скажет, если Том заартачится?

Ладно, была не была.

– Хорошая, на мой взгляд, идея, – начал он. У него участился пульс.

– «Хорошая идея»?

Деннис заколебался.

– Пожалуй, в общем и целом, идея не самая плохая. – Он не ожидал от себя такой смелости.

Слоун повздыхал.

– Для начала предъяви мне переработанный сценарий.

– Он еще не закончен. Ребята только в четверг познакомились с Софи.

Том нетерпеливо тряхнул головой:

– В таком случае предъяви мне эту Софи.

На другой день после обеденного перерыва Деннис повел ее на пятый этаж. Выглядела она, с его точки зрения, пленительно. Впервые придя на прослушивание, Софи уже смотрелась звездой, но перед визитом к Тому, который слыл убежденным пресвитерианцем, она слегка подкорректировала свой облик: платье надела подлиннее, помаду выбрала менее яркую.

– Классно выглядишь, – сказал ей Деннис в ожидании лифта.

– Спасибо, – ответила она.

– В смысле, для собеседования.

– А-а.

– Ну и… вообще. И в жизни выглядишь классно, и для собеседования – в самый раз. Одновременно. И классно, и в самый раз.

На этом он решил остановиться.

– Дай совет, как мне лучше держаться, – попросила Софи. – Включить кокетство?

– Прямо здесь?

– У Тома Слоуна.

– Кокетство – это лишнее. А кроме того, он с большим подозрением относится к людям, которые, по его мнению, ему поддакивают.

– Ясненько. А вдруг он скажет «нет»? Что нам тогда делать?

– Переживать неприятности по мере их поступления.

– Они уже вот-вот поступят.

Тут приехал лифт, но Софи даже не шелохнулась. Дверцы закрылись, и лифт вызвали с другого этажа.

– Брайан сомневается, что Том скажет «да».

– Ты ему понравишься.

– А вдруг нет – что тогда?

– Не представляю, – сказал Деннис. – Придется, наверное, думать дальше.

– А если он меня забракует?

– Ребята этого не поймут. Они же пишут специально для тебя.

– И что они будут делать?

– Понятия не имею.

– Какие у них есть возможности?

– Смотря насколько они разозлятся.

– А если очень сильно разозлятся?

– Могут, наверное, хлопнуть дверью и переметнуться на другую сторону.

– Но там не будет «Дома комедии»?

– Не будет. Им придется создавать новый сериал с нуля, но идей у них полно. Ладно, будем надеяться, до этого не дойдет.

– И ты переметнешься вместе с ними?

– Нет. Я – штатный работник Би‑би‑си. К сожалению. Оклады на другой стороне куда лучше. Ладно, все будет нормально.

Лифт вернулся. На этот раз Софи решилась войти в кабину.

– Спасибо тебе, – сказала она, когда дверцы сомкнулись.

– За что?

– Если он меня не утвердит, так хотя бы будет что вспомнить.

– Прекрати, – сказал Деннис. – Прекрати. Не вздумай ссылаться на этот разговор в присутствии Тома. Он ненавидит другую сторону. Она забирает у него лучших людей.

– Неудивительно, – сказала Софи.

– Он еще ничего плохого не сделал! – запротестовал Деннис.

Но когда дверцы лифта открылись, Деннис не захотел выходить, в точности как Софи не хотела заходить в кабину на первом этаже. Между тем Софи уже вышла, и ему ничего не оставалось, кроме как поспешить следом.

– Итак, – приступил к делу Том, после того как они за чашкой чая поговорили о любимых сериалах Софи. – Я слышал, ребята слегка перекраивают сценарий с расчетом на вас.

– От первого варианта они полностью отказались.

– А меня он вполне устраивал.

– Ну, – протянула Софи, – кому что нравится, – и сама рассмеялась.

Деннису вдруг нестерпимо захотелось в туалет.

– Что в нем плохого?

– У‑у‑у, это же кошмар был, – ответила Софи. – Парочка слабоумных.

– А я-то рассчитывал, что из него сериал получится, – сказал Том и захохотал.

– Нет, не получится, – решительно возразила Софи.

Деннис понял: она изо всех сил старается не поддакивать начальству.

– Знаете, – сказал Слоун, – если у меня как у главы редакции развлекательных программ возникает идея сделать из скетча сериал, она чаще всего воплощается.

– А насчет «У черта на рогах» не возникало у вас такой идеи?

Деннис едва не выскочил за дверь. Главным героем скетча «У черта на рогах» был черт. Нечистый исхитрился принять человеческий облик, чтобы в провинциальном городке устроиться в Отдел регистрации автотранспортных средств. И пресса, и зрители восприняли этот сюжет более чем прохладно; продолжения не последовало. «У черта на рогах» никто больше не упоминал – по крайней мере вслух.

– К сожалению, эта постановка не получила должного признания, – допустил Слоун. – Мне казалось, в ней были отличные находки.

– И не могла получить, даже если б вы их вырезали и ей же скормили, – сказала Софи. – Нужна ли вам сейчас вторая такая обуза?

Том Слоун, который поддался было ее чарам, теперь мало-помалу переходил от легкого раздражения к некоторому возмущению.

– Есть множество хороших актрис родом из Северной Англии, которые с успехом сыграют Барбару, – процедил он.

Софи не поверила своим ушам:

– Комедийных? Множество?

– Да, таких немало.

– Кто, например?

– Например, Марсия Белл. Она великолепна.

– Не слышала о такой.

– Какое совпадение: она тоже о вас не слышала, – съязвил Слоун.

– Марсия Белл, Деннис?

Слоун и Софи одновременно повернулись к Деннису.

– Что ж, – выдавил он, – можно, конечно, и ее рассмотреть.

Поскольку Софи вознамерилась держаться в строгих рамках, она не провела пальцем по горлу, но тонкой усмешкой и взглядом сообщила Деннису, что ему не жить, а потом спросила:

– Насколько она смешная, Деннис?

– По десятибалльной системе? – уточнил он и не удержался от смеха.

– Хотя бы, – сказала Софи.

– Если уж вы настаиваете, – вставил Слоун.

– Право, не знаю, – начал Деннис. – Ее можно оценить…

– И кто ее оценил?

Вставая, Деннис выговорил:

– Ладно. Извините, что отняли у вас время.

– Да он не возражает, – сказала Софи. – Он знает, что я права.

Покосившись на Тома Слоуна, Деннис усомнился, что оба эти утверждения верны. Он снова сел.

– И еще, – продолжала Софи, – вам действительно будет не жалко отдать всех нас другой стороне?

– Кого это «всех»?

– О Деннисе, конечно, речи нет, – сказала Софи. – Он в любом случае останется, правда, Деннис? Ты же человек Би‑би‑си, от макушки до дырявых носков.

Деннис вяло улыбнулся. На комплимент это не тянуло.

– Но Тони, Билл и я… Дело в том, что ставки там не в пример выше.

– Там даже «Дома комедии» нет, – фыркнул Слоун. – К ним нельзя заявиться с получасовой программой и на что-то рассчитывать.

Для Слоуна коммерческий канал был настоящим бедствием: за последние несколько лет туда перешли его лучшие актеры и сценаристы. Одним лишь упоминанием этого обстоятельства Софи изменила расстановку сил.

– Мы не с одной передачей туда заявимся, – возразила она. – Мы заявимся с целым сериалом.

– А материала у них достаточно на целый сериал? – обратился Слоун к Деннису.

– Более чем, – ответила за него Софи. – Мы не далее как сегодня утром обсуждали второй сезон.

– Второй сезон?

Слоун сделался похож на пассажира, который, приехав на вокзал, увидел хвост своего поезда. К изумлению Денниса, он бросился вдогонку.

– Слушайте, – заговорил Слоун, – пока вы не наломали дров, давайте-ка посмотрим, что может получиться с «Домом комедии».

Софи всем своим видом показывала, что это предложение, пусть и не лишенное положительных моментов, не в полной мере отвечает ее ожиданиям. Да она – голова, подумал Деннис. Они с ней поднялись на этот этаж в слабой надежде убедить Тома Слоуна отдать главную роль в козырной юмористической передаче Би‑би‑си никому не известной, необученной актрисе. А когда эта цель, вопреки ожиданиям, была достигнута, Софи повела себя так, будто здесь ей что-то должны.

Через некоторое время она просветлела. Видимо, решила дать начальству последний шанс.

– Ладно уж, – сказала она.

Деннис был настолько зол, что в лифте даже не пожелал с ней разговаривать. Ее это не задело.

– Еще спасибо скажешь, – заявила она.

– Чтобы я сказал тебе спасибо за самые мучительные пятнадцать минут моей жизни? – возмутился он.

– Твои мучения окупятся сторицей.

– В целом мире столько денег не наберется, чтобы окупить мои мучения, – бросил Деннис.

– Дело ведь не в деньгах, правда? – сказала Софи.

– Да что ты говоришь? А в чем же?

– Пока не знаю, – ответила она. – И ты не знаешь. Да, кстати: я тебя еще не простила.

– Ты – меня?

– Да, тебя. За эту чертову Марсию Белл.

– Ты всегда будешь так много требовать?

– А ты готовься, – сказала она.

5

Деннис жил в Хаммерсмите с женой Эдит и с кошкой. Тем вечером ни Эдит, ни кошка не жаждали его возвращения в их общую съемную квартиру: кошка – потому что дрыхла, а жена – потому что у нее был в разгаре роман с женатым мужчиной. Возможно, правда, не в разгаре; возможно, только в начале, но конца и края ему не предвиделось, Деннис это понимал. Даже когда они с женой сидели дома, Эдит постоянно где-то витала, вспоминая о нем лишь для того, чтобы выразить недовольство или разочарование.

Самые мучительные минуты жизни выпали Деннису – что бы он ни говорил Софи – вовсе не в кабинете Тома Слоуна. Самые мучительные минуты выпали ему тогда, когда он читал и перечитывал письмо, заложенное в рукопись, которую жена принесла с работы. Ни словом не обмолвившись Эдит, он вернул его туда, где нашел, и теперь просто ждал неизвестно чего. Его терзания означали, что муж из него получался никудышный: забитый, настороженный, уязвимый.

Когда красавица и умница Эдит, высокая, темноволосая, согласилась за него выйти, друзья подшучивали, как и положено друзьям в подобных обстоятельствах, выражая свое недоумение различными вариациями фразы «Как она попалась в твои сети, везунчик ты эдакий, так тебя растак?». Сейчас эти шутки больше не казались смешными, а сам он не выглядел таким уж везунчиком. Напрасно он расставлял сети. Рыбка оказалась не из тех, что можно принести домой и показывать всем подряд; рыбка оказалась из тех, что сдернут рыбака с пирса, увлекут за собой в море и, пока он тонет, будут рвать на куски. Без должной сноровки ему вообще не стоило начинать лов.

Почему Эдит согласилась стать его женой? Ответа до сих пор у него не было. Наверное, думала, что он далеко пойдет, но потом рассудила, что продвигается он не слишком быстро и не так уж далеко. Она была не права: хотя ему и приходилось постоянно терпеть уколы на тему Другого Денниса, карьера его складывалась совсем неплохо. Ему благоволил Том Слоун – вплоть до (но, вероятно, не после) недавних событий; у него были хорошие отношения со сценаристами и актерами; комедии получались в целом удачными, если не брать в расчет единичные осечки. (Он и сам понимал, что должен принять на себя часть вины за «У черта на рогах».)

Такое отношение со стороны Эдит объяснялось полным отсутствием у нее органа, отвечающего за восприятие смешного, из-за чего она не понимала, как человек с университетским образованием может посвятить себя комедии. Эдит предполагала, что он еще пару лет повозится с людьми типа Билла и Тони, а потом возьмется за что-нибудь более осмысленное: перейдет, например, в редакцию новостей и текущих событий или в одну из передач о культуре и искусстве. Однако Деннис любил свое дело и хотел до конца жизни работать с веселыми сценаристами и веселыми актерами.

Эдит трудилась редактором в «Пингвин букс», где и познакомилась со своим любовником. Вернон Уитфилд, зрелого возраста поэт и эссеист, часто выступал по Третьей программе{22} и был совершенно несносным занудой. Самая свежая его радиопередача называлась «Сартр, Штокхаузен и смерть души»{23}. Слыша знакомый бубнеж, Деннис всегда выключал радио – даже до того, как нашел письмо. Получи он возможность выбрать среди современников персону, которая олицетворяет собой все, что для него неприемлемо, Уитфилд, скорее всего, оказался бы вне конкуренции.

А теперь Эдит с ним спала, и Деннис не знал, что делать. Вероятно, рано или поздно жена его бросит, а вот у него уйти не хватит духу, поскольку для этого нужно стряхнуть наваждение и понять, что жена, прыгнувшая в чужую постель, вряд ли в обозримом будущем сделает его счастливым, а если жена хотя бы улыбнулась Вернону Уитфилду, то и вовсе не стоит видеть в ней подходящую спутницу жизни. Какая жуткая штука – образование, думал он, если оно формирует умы, презирающие юмор и тех, кто его ценит.

Эдит, конечно же, не собиралась задерживаться в «Пингвин букс». Во-первых, она не могла смириться, что застряла в Хармондсуорте, рядом с аэропортом, а во-вторых, рассчитывала перейти в «Джонатан Кейп» или «Чаттоу энд Уиндус», то есть в нормальное издательство, которое к тому же базируется в нормальном районе. Вместе с тем она бы никогда не призналась, что осуждает принцип «Пингвина», требующий ориентироваться на читателей, которые прежде не покупали книг; социалистка и интеллектуалка, Эдит в теории горячо радела за воспитание себе подобных. Но Деннис видел, что жену мутит от процесса воспитания и от зрелища сексуально озабоченной толпы, сметающей с прилавков миллионные тиражи «Любовника леди Чаттерлей». Деннис и сам приобрел этот роман, просто в пику Эдит, и читал его перед сном, хохоча над самыми глупыми и неприличными пассажами. Но Эдит от этого бесилась, и потому он отказался от такой практики, тем более что пользы от нее, как ни крути, не было.

С какого перепугу он пошел по жизни вместе с этой женщиной? Как мог ее любить? Но ведь любил же. Во всяком случае, он ею болел, печалился и дурманил себе рассудок. Наверное, эту специфическую и бессмысленную комбинацию чувств можно было бы описать как-то иначе, но на крайний случай сгодится и «любовь». Когда на прослушивание пришла Софи, Денниса, как и всех остальных, пленили ее глаза, ее смех, ее чувство юмора, и по дороге домой он пытался вообразить, каково было бы пригласить эту девушку в ресторан, уложить в постель, повести под венец. Но даже вообразить эти события никак не получалось. Выпускник Кембриджа, Деннис носил бороду и курил трубку, то есть был обречен оставаться с такой, как Эдит.

Купить продуктов Эдит не сподобилась.

– Давай сходим куда-нибудь поужинать, хочешь? – предложил ей Деннис.

– Наверное, не получится, – ответила Эдит. – У меня в работе масса рукописей – буду читать.

– Как у тебя день прошел?

– Ой, без ножа резали, – ответила она.

Выражение «без ножа резали», как он давно понял, не имело того смысла, какой могли бы узреть в нем хирург или солдат-пехотинец. Как правило, оно означало неимоверно затянувшийся – вопреки ее ожиданиям – телефонный разговор с каким-нибудь профессором-политологом.

– Надо же, – посочувствовал он. – Значит, сегодня ты даже не выходила на свежий воздух?

Она бросила на него косой взгляд.

– Ты звонил? Меня вызывали на переговоры.

– Нет, не звонил, – ответил он. – Просто день выдался чудесный.

– А… да, – сказала она.

– Я ничего другого не имел в виду.

Он имел в виду совсем другое, но ступил на скользкую почву, под прицел отравленных стрел, и сумел устоять на ногах лишь при помощи небрежной реплики о погоде.

– А у тебя что слышно? – Обычно Эдит не задавала вопросов, и Деннис воспринял ее фальшивый интерес как признание вины.

– Сегодня была очень непростая встреча, – ответил он.

– Что значит «непростая»?

Деннис знал за собой такую черту, как мнительность, но сейчас в вопросе жены он явственно различил оттенок насмешливого превосходства, отказ верить, что легкое развлечение может сопровождаться чем-нибудь сложным.

– Видимо, абсолютно то же самое, что и в твоей работе. До кровопускания, разумеется, не дошло. Но возник ряд очень непростых эпизодов с участием очень сильных личностей.

С тяжелым вздохом Эдит взялась за какую-то рукопись. Деннис опять не рассчитал интонацию. Такое случалось у него сплошь и рядом. И как только жена могла его любить? Впрочем, она его и не любила.

– Схожу приму ванну, – сказал он. – Потом могу приготовить яичницу. Ты будешь?

– Нет, спасибо, – ответила Эдит. – Она, кстати, только что зашла в ванную.

«Она» относилось не к яичнице, а к миссис Познански, полячке, их квартирной хозяйке, занимавшей два верхних этажа. Эдит с Деннисом занимали весь первый этаж, но ванная комната находилась на площадке между лестничными пролетами. Если туда зашла миссис Познански, то на пару часов о ванной можно было забыть.

– Не возражаешь, если я включу радио?

– Тогда мне придется забрать рукописи и перейти в спальню.

– Тогда мне придется отправиться на прогулку.

Деннис хотел ее уколоть, но Эдит не ответила, и ему ничего не оставалось, как пойти гулять по набережной. На обратном пути он заглянул в «Розу и корону», где понаблюдал за игрой в дартс, взяв себе пинту пива и яйцо по-шотландски. Если бы в период их помолвки с Эдит кто-нибудь ему рассказал, каким одиночеством может обернуться семейная жизнь, он бы не поверил.

Со вторника по пятницу, с десяти утра до часу дня, они репетировали. В субботу к ним пришел Берт, главный режиссер программы, невозмутимый, скучный тип, который поставил множество скетчей для «Дома комедии» и, похоже, исчерпал свой запас идей. После унылой беседы состоялся предварительный прогон, затянувшийся до конца рабочего дня; Тони с Биллом беспомощно наблюдали, как Берт указывает, кому куда встать, и вытягивает все драгоценные жизненные соки из их сценария. А в воскресенье предстояло главное: с утра – генеральная репетиция и вечером – технический прогон на публике.

Насчет Софи никаких сомнений не было – для них просто не осталось места. Назубок выучив роль, она заставляла зрителей смеяться на каждом «спасибо», «пожалуйста» и даже на паузах. Ее восприимчивость подкупила Клайва, и тот решил (хотя бы на время), что работа делается не впустую.

А сценарий – изначально хилый, вторичный, а местами даже позорный – сделался настоящей гордостью Тони и Билла. Софи тычками, причем весьма ощутимыми, гнала их вверх, пока они не достигли того уровня, к которому всегда стремились, даже когда еще толком не знали своих возможностей. В первоначальном варианте второй версии Джим встречался с приятелем в пабе, где работала Барбара; по мере того как между Джимом и Барбарой нарастало взаимное притяжение и в то же время искрометное соперничество, этого приятеля оттирали в сторону. На репетициях роль Боба исполнял – кстати, с полной отдачей – Уоррен Грэм из «Нелепого отряда», но уже тогда стало ясно, что каждая секунда, не заполненная диалогом Джима и Барбары, – это утраченная возможность. Тогда роль Боба из сценария вырезали и решили, что Джим, вознамерившись убить полчаса свободного времени, сам познакомится с Барбарой. Он захочет спокойно посидеть с вечерней газетой за пинтой пива, но вместо этого всерьез и надолго потеряет голову.

Такого ураганного скетча никто из участников не помнил: Клайв и Софи в каждой реплике фонтанировали юмором. В окончательной версии сценария оказалось сорок страниц – на десять страниц больше, чем в стандартной получасовой комедии. Пролистав текст, режиссер Берт велел Тони и Биллу его сократить. Сценаристы стали убеждать, что много не мало, но он не верил, пока это не доказали актеры. Действие, стремительное, веселое и правдоподобное, говорило об Англии такие вещи, которых Тони и Билл на Би‑би‑си еще не слышали. Да и отношения между героями пьесы тоже развивались нестандартно, меняясь в мгновение ока от конфликта к флирту и обратно. Все работали с настроением и огоньком, сыпали экспромтами и придумками.

И все прошло бы как по маслу, не узнай Софи о том, что отец попал в больницу с инфарктом. Эта весть настигла ее в субботу, перед предварительным прогоном: отец двое суток лежал в тяжелом состоянии, но телефона у Софи не было, а воскресные звонки в Блэкпул из ближайшей таксофонной будки совершались теперь только раз в две недели, а то и реже, поэтому Мари написала племяннице по почте.

Прочитав письмо, Софи сразу побежала звонить.

– Ох, Барбара, лапушка, слава богу.

– Как у него дела?

– Ничего хорошего.

Софи пришла в панику, но не только от страха за отца. Господи, умоляю, только не сегодня, проносилось у нее в голове. И не завтра. Пожалуйста, не сегодня и не завтра. А уж в понедельник сделаю все, что потребуется.

– Что говорят врачи?

– В данный момент состояние стабильное, но они опасаются повторного инфаркта.

– Он разговаривает?

– Нет, вот уже двое суток спит. Я изучила расписание поездов – просто чтобы хоть немного отвлечься. Можешь приехать двенадцатичасовым, тогда в больницу как раз успеешь к вечернему посещению.

– Хорошо.

– Деньги на билет у тебя есть?

Софи замешкалась. Если бы денег у нее не было, Мари вряд ли успела бы ей помочь, поскольку их разговор происходил в субботу.

– Есть, – помолчав, ответила она.

– Вот и хорошо, – сказала Мари. – Я пришлю Джека тебя встретить.

Наверно, представится другой шанс. Наверно, ей простят срыв записи, до которой оставались одни сутки; замену ей найти не успеют, так что придется, видимо, менять график. А может, и нет.

– У меня не получится приехать, Мари.

В трубке раздавались только короткие гудки, напоминающие, что нужно опустить еще монету.

– Алло?

– Я слушаю, – сказала Мари. – У тебя не получится приехать домой?

– Не получится.

Паника отступила.

– Это почему же?

– Приехать смогу только в понедельник. Тогда и расскажу.

– А вдруг он до понедельника не доживет?

Такой довод, по мнению Софи, не был решающим. Но Мари, похоже, отказывалась это понимать. Софи страшилась потерять отца. Это была бы тяжелая утрата. Отцу она обязана… пусть не всем – кое-чего ей пришлось добиваться самой, – но достаточно многим.

Если же выбор стоит между кратким прощанием и новой жизнью, то это даже и выбором нельзя считать.

– Я подведу множество народу.

– В субботу «Дерри энд Томс» открыт только до обеда, я же знаю. Тебе на работу в понедельник.

– Не в этом дело. Я там больше не работаю.

В трубке опять запикало.

– Тетя Мари, у меня мелочь закончилась. В понедельник увидимся у папы в больнице.

Мари ухитрилась бросить трубку за долю секунды до разъединения. Паника Софи сменилась то ли дурнотой, то ли острой тоской – каким-то промежуточным ощущением. Она всегда подозревала, что, получив шанс сняться в телеспектакле, не помчится даже к отцовскому смертному одру, но надеялась, что этот факт вскроется не так скоро и резко.

С каждым днем состав съемочной группы увеличивался. Софи восторженно наблюдала, как бутафоры, декораторы, редакторы и осветители воплощают замысел пьесы, но к восторгу примешивалась легкая грусть: текст больше не принадлежал им пятерым. В студии она едва успевала уворачиваться от совершенно незнакомых людей, которые появились только на нынешнем этапе и не проявляли особой заинтересованности (по сравнению с ней уж точно) в успехе дела. Для них это была просто работа; когда костюмерша закатывала глаза, а плотник матерился, Софи хотелось вернуться в церковный зал собраний – туда, где проходили первые репетиции, где ее окружали только знакомые лица. Ей было неприятно, что кому-то видится здесь сплошная рутина. Притом что Софи мечтала о съемках на телевидении, она бы охотно порепетировала еще два-три года.

В коридоре, возле гримерок, Тони, Билл и Деннис обсуждали название.

– Тони, к сожалению, отстаивает «Женаты и счастливы», – сказал Деннис.

– Не «Женаты и счастливы?»? – уточнил Тони.

– Ну? – не понял Деннис. – Я так и сказал.

– Ничего подобного, – вмешался Билл. – Ты сказал «Женаты и счастливы». Вместо «Женаты и счастливы? Под Знаком Вопроса, хо‑хо‑хо».

– Сам же знаешь, знак вопроса убрали, – отозвался Деннис. – Паразит, вот ты кто.

– Никогда не вредно напомнить тебе о былых преступлениях, – сказал Билл.

– При чем тут «Женаты и счастливы», – вклинился Тони, – если они еще не женаты? Нет, понятно, если мы вытянем на сериал, то они поженятся в самом начале, но у нас-то он еще только западает на нее в пабе и полчаса убалтывает. Это в первоначальном варианте они у нас были женаты.

– Верно, – подтвердил Билл. – Мы только при одном условии сможем оставить название «Женаты и счастливы»: если старина Слоун даст гарантию, что после «Дома комедии» закажет нам сериал. А если у нас одноразовый скетч, такое название будет звучать странновато.

– А вот и она, – заметил Тони. – Может, предложишь нам подходящее название?

– «Барбара», – выпалила Софи.

К ее смущению, Деннис призадумался (или сделал вид).

– Хммм, – протянул он. – Здесь не полностью отражена другая… другая сторона отношений.

– Деннис, она же пошутила, – сказал Билл.

Секунд через двадцать до Денниса дошло, и он благодарно посмеялся:

– Неплохо.

Тони перехватил взгляд Билла. Все они полюбили Софи, но Деннис – больше всех.

– Может, задействуем имена обоих персонажей? – предложил Деннис. – «Барбара и Джим»?

– Уж не вернул ли ты на прежнее место клятый вопросительный знак? – встрепенулся Билл.

– Я просто задал вопрос, – сказал Деннис.

– «Барбара и Джим», – повторил Тони. – «Барбара и Джим».

– Завлекательно, правда? – подхватил Билл. – О чем умалчивает Великая Британская Публика – хит одноразовой комедии. «Ой, умираю – хочу узнать, кто такие Барбара и Джим».

– Представляешь, о чем мы на днях толковали? – обратился Деннис к Софи. – О том, что у нас получается твой бенефис.

– Правда? – изумилась Софи.

– Впрочем, тебе об этом знать не положено, – заметил Тони, многозначительно глядя на Денниса.

– А почему – мой бенефис? – спросила Софи.

– Забудь, – сказал Билл.

– Не попробовать ли нам каким-нибудь способом отразить это в названии? – задумался Деннис.

– Об этом сейчас речь не идет, – напомнил ему Билл. – Тем более в присутствии актеров.

– Почему мой бенефис? – не унималась Софи.

– Вот заладила, – фыркнул Билл. – Да потому, что вот этот кондовый обыватель запал на твою симпатичную мордашку и отдает тебе все коронные реплики.

– Ох, – только и сказала она.

– А то ты сама не заметила.

Она, конечно, заметила, что на репетициях ее часто награждали смехом, но приписывала это своему превосходству над Клайвом, которого смогла переиграть. Ей даже в голову не приходило, что ей просто-напросто дают больше коронных реплик.

– Видимо, это нужно закрепить официально, – не сдавался Деннис. – Я знаю, вы будете смеяться, но у меня возникла новая идея насчет пунктуации.

– Я смеяться не буду, – сказал Билл. – Обещаю.

– «И Джим» нужно взять в скобки. «Барбара (и Джим)». Барбара, скобки открываются, и Джим, скобки закрываются.

Билл заржал.

– Смешно? – с надеждой спросил Деннис.

– Только потому, что Клайв до смерти обидится, – ответил Билл. – Вот это и в самом деле будет умора.

– Эх, – расстроился Деннис, – такого я не предвидел.

– А мы до записи ему не скажем.

– Нет, это нехорошо, – возразил Деннис.

– Выражусь точнее: до записи ничего говорить нельзя. Я его знаю. Он просто не явится.

– А разве так можно? – спросила Софи. – Взять и не явиться?

Ей такое даже в голову не приходило, но тут было над чем поразмыслить.

– Конечно можно, – сказал Билл. – Если не собираешься больше работать на телевидении.

У Софи тут же пропала охота размышлять. Она решила, что ее личные проблемы не должны касаться членов съемочной группы, и пошла переодеваться для генеральной репетиции.

6

В день записи Клайв обнаружил, что в гримерную доносятся разговоры публики, стоящей в очереди за стенкой. Заглушить их не было никакой возможности – разве что без умолку петь песни.

– Ладно хоть билеты дармовые, – вещал самый громкий голос, принадлежавший, очевидно, мужчине средних лет.

– А то как же! – вторила ему какая-то женщина. – Нам еще и приплачивать должны! Вы хоть про кого-нибудь из них слыхали?

– Парень-то вроде известный, – вступил другой мужчина. – Клайв, что ли… как там его…

– А где он играл?

– Понятия не имею. Но где-то засветился…

Тут подключилась еще одна женщина:

– На радио была такая постановка – «Нелепый отряд». Вы не слушали?

– Ой, барахло.

– Вам не понравилось?

– Там был капитан какой-то чокнутый, блажил дурацким голосом, под аристократа косил.

– Вот-вот, он самый – Клайв Ричардсон.

– Господи прости. Неужели он?

– Мне показалось, он смешной.

– Ну прямо!

– Нет, в самом деле.

– А голос этот дурацкий, с претензией?

– Это он нарочно. Для юмора.

– Может, хоть сегодня выделываться не станет. Да ладно, полчасика можно и потерпеть.

В дверь гримерной постучали.

– Это я, – сказала Софи. – Ты все это слушаешь?

Клайв открыл.

– Разве у меня есть выбор? Только в Би‑би‑си на такое способны: устроить очередь за стеной гримерки.

– А мне даже интересно.

– Это потому, что на твой счет никто не прохаживается.

Тут, как по заказу, поклонница Клайва вспомнила про Софи:

– Она, говорят, бездарность полная.

– По-моему, дебютантка.

– Нет, что вы. Моя дочь ее в Клактоне{24} видела, в летнем варьете.

Клайв покосился на Софи; та решительно мотнула головой.

– Много о себе понимает. Дочка моя полчаса к ней в очереди за автографом отстояла, а эта нос кверху – и мимо проплыла. На что моей дочери автограф ее сдался – ума не приложу.

– Возможно, на будущее – если эта постановка прогремит, – предположил кто-то из мужчин.

– Ну разве что, да только вряд ли прогремит, – усомнилась женщина. – С этой красавицей.

– А с ним, с красавцем этим, – тем более.

– Они с ней еще наплачутся.

– И с ним тоже.

– Он – еще куда ни шло.

– А я обоих не перевариваю. Ну что ж поделаешь. Хоть чем-то себя потешить.

– Я уже один раз ходила на съемки, – поведала женщина. – Битый час там проторчала: пока все расселись, пока юморист для разогрева байки рассказывал.

– А что за юморист?

– Да как вам сказать. Ни рыба ни мясо. А мнит о себе невесть что.

– Фу ты, – расстроился мужчина, – я уж думаю: не пойти ли домой?

– Ни в коем случае, – сказала женщина. – А вдруг неплохо будет?

Софи надула щеки.

– В коридоре, что ли, постоять? – предложила она.

– Мысль интересная, – ответил Клайв.

– Каждый из нас живет в пузыре, – сказала Софи.

– В каком еще пузыре?

– В красивом, скользком розовом пузыре.

– Будь моя воля, ни за что бы не залез в скользкий розовый пузырь, – сказал Клайв.

– Считай, что цвет можно выбирать по своему вкусу. Казалось бы, мы все сроднились с этой пьесой. Я – безусловно. Том Слоун сроднился с Деннисом. Деннис сроднился с Тони и Биллом. И вдруг бах – все лопнуло. В один миг.

– Пузырям такое свойственно, – заметил Клайв. – По этой причине лучше в них не заселяться.

– Зрители приходят на съемки не из желания тебя поддержать, ты согласен? – продолжала Софи. – Они приходят, чтобы не скучать дома. Или чтобы посмотреть телестудию изнутри.

– Или потому, что записались на билеты полгода назад в надежде увидеть что-нибудь отпадное, – подхватил Клайв. – А им вместо этого подсовывают нас с тобой.

– Мы не так уж плохи.

– Это мы сами так считаем. А они о нас не ведают ни сном ни духом. И теперь себя накачивают. Как-то раз я тоже сидел в публике – когда режиссер отдал роль другому актеру. Я шел с единственной целью: стать свидетелем провала.

– И как – удалось?

– В определенном ракурсе что угодно может показаться провалом.

– Даже успех?

– Особенно успех, бывает и так. Успех пробуждает в людях зависть.

– Я не хочу выбираться во внешний мир, – призналась Софи. – Пусть бы мы остались, где прежде.

– Это же телепередача, – возразил Клайв. – Она принадлежит всему миру.

– Вот черт, – сказала Софи.

В дверь постучал Деннис:

– Как настроение?

Софи скривилась.

– Брось, все будет отлично, – сказал Деннис.

– Почему ты так уверен? – не поняла Софи.

– Да потому, что ты – ненормальная, – ответил он. – Для тебя важнее этого нет ничего на свете. Ты не допустишь ни одного прокола.

Так и вышло. Клайва в студенческие годы закалил постоянный тренинг, когда перед ним ставилась задача уничтожить на сцене друзей, сокурсников, одногодков, но сейчас он столкнулся с чем-то совершенно иным: как только загорелся красный сигнал «запись», Софи атаковала его, словно злая собака, которую долго держали в темном сарае, прежде чем выпустить на свет. Во время репетиций она так и этак примерялась к роли, пытаясь выжать из нее больше, чем задумали Тони с Биллом: гримасничала, затягивала паузы на две-три секунды против ожидаемого, искала акценты и интонации, с помощью которых можно одним простым «спасибо» рассмешить зал или хотя бы приковать к себе внимание. Клайв, уже привыкший к ее энергетике и неуемности, сейчас с изумлением понял, что не может за ней угнаться – она была повсюду: в каждом промежутке, до и после каждой реплики, как его, так и своей. Это притом, что бедняга Берт, как заметил Клайв, совсем потерялся, а значит отчасти потерялись и находки Софи. И все равно у Клайва было такое ощущение, будто он на первых двух минутах футбольного матча пропустил три гола и теперь ему не светила даже ничья – оставалось только продержаться до финального свистка. В любой своей роли он, как правило, выглядел вполне пристойно, но никто и никогда не вынуждал его прыгать выше головы, а коль скоро его не понукали, он плыл по течению. Софи ни под каким видом не позволила бы ему плыть по течению. Может, оно и к лучшему, если здраво рассудить. Правда, сейчас ему приходилось каждую секунду смотреть в оба, прислушиваться, включать ощущения, чтобы ей соответствовать, хотя вначале он думал, что все будет как раз наоборот. Такое напряжение давалось ему нелегко.

По окончании съемки ассистенту режиссера даже не пришлось поднимать над головой табличку «АПЛОДИСМЕНТЫ». Клайв вывел Софи на поклоны. Публика ревела, даже он сам зааплодировал. А куда было деваться?

В понедельник днем Софи сидела у больничной койки отца. Его не одолела смерть и даже не настиг повторный инфаркт. Он бодрствовал и охотно разговаривал. Это был далеко не худший исход, поскольку отец уже сидел, откинувшись на подушки, хотя и с обиженным видом. По другую сторону койки сидела Мари. Обиженной она не выглядела, но хранила кислую, разочарованную мину. Софи принесла отцу купленный в Лондоне виноград, бутылку «люкозада» и сборник военных рассказов под названием «Ты умрешь на рассвете».

– Деньги девать некуда, – проворчал отец вместо благодарности.

– Или совесть замучила, – вставила Мари.

Софи сделала глубокий вдох.

– Ну извини, – сказала она.

– А за что ты извиняешься? – спросила Мари.

– За то, что не смогла приехать.

– Лукавишь, – сказала Мари. – Мы как раз это обсуждали. Извиняться надо за то, что не приехала. А не за то, что не смогла.

Софи почувствовала разницу. От нее требовали признания собственной вины.

– Я не смогла приехать, – повторила она. – К великому сожалению.

– Можно узнать почему? – спросил отец. – Из-за каких таких неотложных дел?

– Из-за съемок на Би‑би‑си.

– Как это понимать? Ты в публике сидела?

– Нет, участвовала в съемках. Играла на сцене. В «Доме комедии».

Отец с теткой уставились на нее во все глаза.

– В «Доме комедии»?

– Да.

– На Би‑би‑си?

– Да. В том самом «Доме комедии». В субботу у нас был прогон, а в воскресенье – запись. Уехав домой, я бы наверняка перечеркнула свой шанс. А такой шанс дважды не выпадает. Из этого скетча сделают сериал для двоих – мужчины и женщины. Женскую роль поручили мне.

Они опять уставились на Софи, а потом друг на друга.

– Ты… ты не выдумываешь?

Софи рассмеялась:

– Нет-нет.

– И все прошло гладко?

– Все прошло неплохо. Спасибо. Теперь вы меня понимаете?

– Тебе и в самом деле было не вырваться, – признал отец, – если ты снималась в «Доме комедии».

– С прицелом на сериал, – добавила Мари.

– Тебя по телику покажут! – окрылился отец. – Мы сможем тобой гордиться!

Софи не надеялась так скоро получить отпущение грехов, но эта легкость заставила ее призадуматься. Она не примчалась к тяжелобольному отцу, потому что карьерные соображения заслонили все остальное, и он был вправе ее судить. Но теперь получалось, что достаточно засветиться на голубом экране – и тебе все сойдет с рук.

Первый сезон

7

Клайв Ричардсон пошел в актеры для того, чтобы проложить себе легкий путь к сердцам красивых девушек. Он взвесил свои возможности еще до того, как ввязался в игру, и ни разу не пожалел: симпатичные мордашки встречались ему буквально на каждом шагу. Началось все с ЛАМДИ – Лондонской академии музыкально-драматического искусства, где он впервые четко осознал, что актрисы внешностью превосходят всех прочих; поступи он в педагогический или в медицинский – там среди сокурсниц кое-как удалось бы выбрать одну из двадцати. В академии же он хотел переспать с каждой. А дальше – и на Би‑би‑си, и в репертуарных театрах – его ждали сотни возможностей.

Уйдя в свободное плаванье, Клайв обнаружил, что может рассчитывать не только на красоток-актрис. Миловидные представительницы других профессий тоже любили актеров. Некоторые стремились найти ходы в индустрию развлечений – и, по мнению Клайва, он был проводником не хуже прочих, – но в большинстве случаев девушки надеялись исключительно на знаковые отношения. Актеры, как известно, выбирают для себя наиболее привлекательных; стоило Клайву положить глаз на какую-нибудь милашку, как у той возникало ощущение собственной значимости: он выбрал не кого-нибудь, а меня! Здорово-то как устроено. Актерская профессия напоминала беспроигрышный тотализатор.

Впрочем, амплуа комедийного актера таило в себе подводные камни: если всю жизнь только и делать, что смешить публику (в особенности всякими дурачествами), то беспроигрышная система может рухнуть. Не всем красивым девушкам нравятся комики. Естественно, Ричард Бёртон, Том Кортни и Питер О’Тул относились к разряду кинозвезд, что обеспечивало им преимущества совершенно другого порядка: Клайв пока еще не уложил в постель такую, как Элизабет Тейлор. Но разве люди рождаются кинозвездами? Или кинозвезды становятся кинозвездами, отказываясь играть капитана Смайта? Единственным комедиантом, дававшим ему пищу для размышлений, был Питер Селлерс, который недавно женился на Бритт Экланд{25} и, как поговаривали, крутил интрижку с Софи Лорен. Ради женщин уровня Экланд/Лорен Клайв согласился бы до конца своих дней блажить дурацким голосом, но Селлерс в «Докторе Стрейнджлаве» вещал на разные голоса{26} с большого экрана, а не из радиоточек, где гнездился «Нелепый отряд». Другое дело – «Женаты и счастливы?»: это уже была телевизионная постановка, но персонаж Клайва не давал ему ощутимых преимуществ.

Софи представляла собой интересный пробный вариант. Она, правда, больше смахивала на Сабрину, чем на Софи Лорен, – Софи Лорен как-никак итальянская кинозвезда, а не королева красоты из Блэкпула, – но по-своему была чудо как хороша. При первой встрече ему померещился микроскопический проблеск непонятного чувства, но теперь она буквально растоптала его как партнера в «Доме комедии», а вскоре после этого Клайв узнал о смене названия.

Клайв еще не установил у себя в квартире телефон и даже не проникся такой необходимостью. По крайней мере, родители не донимали его звонками, равно как и девушки, которые не в полной мере отвечали его вкусам. Жил он неподалеку от Уоррен-стрит, и для того, чтобы с ним связаться, достаточно было оставить сообщение у бармена Дейви в «Трех коронах» на Тотнем-Корт‑роуд. Дейви ничуть не возражал. Записывая все, что требовалось передать Клайву, а подчас даже принимая для него сценарии, он окружал свое рабочее место гламурным ореолом. Клайв заметил разницу через несколько месяцев регулярного посещения «Трех корон», прежде не пользовавшихся славой шикарного заведения.

Дейви, который перед концом войны подался в Лондон из Глазго, чтобы разорвать порочный круг преступлений и наказаний, жаждал увидеть Клайва в каком-нибудь ковбойском сериале – таком, например, как его любимые «Виргинцы» и «Сыромятная плеть»{27}. Клайв устал объяснять, что актер из Гепмшира, особенно подвизающийся главным образом на радио, имеет крайне мало шансов получить роль в одном из этих сериалов. Дейви пропускал его объяснения мимо ушей. В глазах бармена почетный клиент неизменно представал ковбоем. Клайва так и тянуло посоветовать Дейви сходить к окулисту.

В обеденный час, после записи скетча для «Дома комедии», Клайв заглянул в «Три короны» и застал Дейви в состоянии крайнего возбуждения.

– Монти звонил, – выпалил он. (Агент Клайва, Монти, объявлялся, по правде говоря, нечасто.) – Как думаешь, может, это – Главный Шанс?

– Возможно, Дейви.

– Перезвони ему прямо отсюда, – предложил Дейви, и это указывало как на степень его взволнованности, так и на участие в карьере Клайва.

В салон-баре не было ни души, поэтому Клайв позволил себе зайти за стойку и набрать номер Монти; тем временем Дейви налил ему полпинты биттера.

– Ну, какие опять проблемы?

Монти подвизался в агентском бизнесе с середины двадцатых годов; знавал ли он лучшие времена или еще до них не дожил – так и осталось загадкой. Клайва он приметил на Эдинбургском фестивале – в студенческом спектакле «Длинный и короткий и высокий»{28}, где Клайв, по общему мнению, вполне сносно сыграл рядового Смита. После спектакля все стали обхаживать несносного Лоренса Харриса, который урвал для себя роль Бэмфорта, пока другие хлопали ушами; с такой-то ролью каждый дурак оказался бы на коне. Когда Монти в баре подсел к исполнителю роли рядового Смита и поинтересовался, представляет ли кто-нибудь его интересы, Клайв спросил, почему агент, в отличие от всех, не охотится за Харрисом. Естественно, он хотел услышать, что опытный человек всегда зрит в корень, умеет разглядеть настоящий талант и не ведется на внешние эффекты, даже самые броские. Но вместо этого Монти сказал, что охотиться ему не по возрасту – затопчут; а он, по его собственному выражению, «давно понял: остатки сладки». Почему-то Клайв тогда не сообразил, что у Монти просто не осталось пороху.

– Так уж сразу и проблемы.

Клайв не реагировал. Он давно убедился, что агента больше всего бесит молчание.

– Ставку можно еще и повысить, – сказал в конце концов Монти.

– Деньги, стало быть, не фонтан.

– Деньги обычные би‑би-сишные. Но даже из Би‑би‑си можно попробовать и побольше выбить.

Клайв снова умолк. Какие еще проблемы могут всплыть, кроме денежных? Он хотел ясности.

– И уж конечно, постараюсь избавиться от скобок, – не выдержал наконец Монти.

– Что за скобки?

– В названии.

– Какие, к черту, скобки?

– Ох. Виноват. «Барбара… и Джим».

– В упор не вижу, где там скобки.

– Ну, это… «и Джим» – в скобках.

– То есть сериал теперь называется «Барбара», скобка «и Джим»?

– Скобка.

– Что-что?

– После «и Джим». Скобки закрываются.

– К чему ты клонишь – моего героя взяли в скобки?

– Чисто для юмора. Чтобы показать, кто в этом шоу хозяйка.

– Так-так, понятно, – сказал Клайв.

– Мне запретили тебе говорить. Но это не по-людски.

– И как я должен был узнать?

– Из программки. Ты ведь не против, а?

– Еще как против, черт побери.

– Там всего-то шестнадцать эпизодов.

– Тем хуже.

Клайву еще не доводилось слышать, чтобы новый сериал запускали сразу на шестнадцать эпизодов. Обычно бывало шесть, изредка двенадцать, но шестнадцать – никогда. Руководство, мигом полюбившее Софи, полагало, что ее точно так же полюбит вся страна. Потому-то имя его персонажа и взяли в скобки.

– Эти поганые скобки нужно убрать.

– То есть?

– Скобки вокруг имени Джима, ясно тебе? Чтоб я их не видел.

– Господи, – вздохнул Монти. – Я ведь только финансы твои блюду. Могу, когда потребуется, и кулаком стукнуть. А знаки препинания – не по моей части.

– Сделай одолжение, разберись с этим вопросом.

На другой день Монти сообщил, что ставку Клайву поднимут, но скобки останутся на месте.

– Значит, скажи им «спасибо, до свидания».

– Шутишь, парень? Тебе, полубезработному, светит шестнадцать тридцатиминутных эпизодов телеэфира. Твое имя прогремит на всю страну.

– Прогремит, видимо, ее имя. А мой интерес в чем? До конца жизни рассказывать, что «и Джим» в скобках – это я? Погоди… Как точно будет называться скетч в «Доме комедии»?

– «Барбара (и Джим)».

– А почему не «Женаты и счастливы?», со знаком вопроса?

– В пилоте вы же еще не супруги. Вот и решили, что старое название не годится.

– Вот, значит, как. Уроды. Решили, даже не посоветовавшись со мной?

Монти хмыкнул:

– Да уж, объехали тебя на кривой козе.

– Ты прав. С меня хватит. Я на это не подписываюсь. Найди мне другую работу, Монти.

На следующий день Монти вновь оставил сообщение для Клайва: роль Джима предложили его заклятому врагу, Лоренсу Харрису. Клайв не сомневался, что Харрис откажется – из-за скобок. Если, конечно, скобки волшебным образом не исчезнут по велению такого, как Харрис. А этого следовало ожидать.

– Ну что ж, если Лоренс Харрис заинтересован…

Чтоб им всем провалиться.

Волею судьбы на эти выходные у него оказалась запланирована поездка к родителям в Истли. Это мероприятие – воскресное застолье в родительском доме – всякий раз выбивало его из колеи по двум причинам. Во-первых, в связи с его профессиональной деятельностью. Родители в принципе не осуждали выбор сына. Отец Клайва, стоматолог, не разделял огульного мещанского порицания богемной жизни; Клайв давно перебесился, но остался на бобах. Греби он деньги лопатой, отцу было бы плевать, чем тешит себя его сын, как одевается, что пьет и с кем спит. «Актеришка погорелого театра», – в полный голос повторял отец.

Во-вторых, поездки домой вызывали у Клайва хандру из-за неотвязного и необъяснимого присутствия его бывшей невесты Кэти. Когда обоим было по восемнадцать лет и Клайв учился на первом курсе ЛАМДИ, они с Кэти обручились; для чего – Клайв уже не помнил, но этот поступок был каким-то боком связан с сексом. Помолвку он вскоре разорвал (видимо, сразу после того, как добился желаемого), но это никак не повлияло на положение Кэти в семье Ричардсон. По наблюдениям Клайва, все воскресенья Кэти проводила в доме его родителей: оставшись не у дел, она, незлобивая и занудливая, ухитрилась превратиться в невестку. Клайв уже начал опасаться, что обречен до скончания века ежемесячно садиться за воскресный обед вместе с маминой невесткой.

Он совершил ошибку, поведав родителям, что будет сниматься в скетче для «Дома комедии», а затем наверняка получит роль в сериале. Как только на столе появилась жирная баранина с водянистой капустой, отец задал ему вопрос:

– Что новенького на Би‑би‑си?

– Да так… Я ожидал большего.

Кэти с матерью Клайва изобразили сочувствие. Отец фыркнул.

– Кто бы сомневался, – сказал он. – Что там стряслось?

Клайв на миг задумался, не сказать ли отцу правду: что он отказался от главной роли из-за неприемлемых знаков препинания в названии сериала.

– Просто я рассчитывал на другое и потому сказал «нет».

– Сказал «нет», когда тебе подвернулась работа?

– Не придирайся, – вступилась за сына мать. – Он постоянно ищет работу.

– И нашел, правда ведь? Чтобы тут же отказаться?

– Как я понимаю, дело обстояло не совсем так, – сказала мать.

Подчас Клайв сам не мог решить, кто раздражает его сильнее: отец или мать. Слепое материнское обожание угнетало сына не меньше, чем отцовские издевки, – родители до сих пор держали его за младенца. Вопреки здравому смыслу, он ополчился на мать:

– Что ты понимаешь? Дело обстояло именно так. Мы снимали скетч для «Дома комедии», все прошло гладко, меня пригласили в сериал из шестнадцати эпизодов, но я отказался.

– Пой, пташечка, пой, – вставил отец.

Клайв застонал:

– Я думал, ты-то мне веришь! А ты еще намекаешь, что я бездельник? Я всегда полагался на твое понимание!

– Ты недоговаривал. А сейчас изложил всю историю целиком – и поверить в нее трудно.

– Это почему же?

– Никто тебе не предложит шестнадцать эпизодов на телевидении.

– Только что предложили!

– А ты отказался. И дальше что?

– Вероятно, уеду в Штаты.

– Ой, Клайв, – пискнула Кэти. – В Америку?

Можно было подумать, воображаемые планы Клайва пробили трагическую брешь в их воображаемых отношениях.

– Да, – сказал он.

Опустив нож и вилку, отец потер руки.

– Что? – насторожился Клайв.

– Хочу послушать.

– Неужели?

– Предвкушаю завлекательные враки.

– Боже мой, папа. Ты просто монстр.

Он лихорадочно пытался сочинить какую-нибудь байку, которая не вызвала бы отцовских насмешек.

– Мне поступило предложение от создателей «Виргинцев».

– «Виргинцы», – без выражения повторил отец. – Это же ковбойский сериал.

– Вот-вот, – подтвердил Клайв. – Роль небольшая, но перспективная.

– А известно ли этим людям, как ты завопил, когда в Норфолке к тебе приблизилась лошадь?

– Конечно. Я им рассказал. Но их это не остановило.

– «Виргинцы»! – Отец изобразил, будто утирает салфеткой слезы радости. – Ты, стало быть, вот-вот нас покинешь?

– Ой, Клайв, – заныла Кэти.

– Если не приму другое предложение, – добавил Клайв.

– Какое еще другое?

– Да все тот же юмористический сериал на Би‑би‑си.

– Ага, будешь и дальше делать вид, что не выдумал? – сказал отец.

У Клайва было сильное искушение махнуть в Америку и вымолить себе роль ковбоя – да хоть коровы, – чтобы только посрамить отца. Но он вовремя сообразил, что это можно сделать куда проще, да еще немного подзаработать.

На следующий день он поручил Монти связаться с Деннисом. Скобки остались на месте, ставка опять понизилась, но роль Клайву вернули.

Свое первое в жизни интервью Софи дала новому журналу под названием «Краш». Журналистка попросила разрешения прийти к Софи домой, но поскольку та все еще делила квартиру с Марджори, Брайан отверг эту идею и порекомендовал назначить интервью у него в агентстве.

Ради такого случая Софи купила мини-юбку, самую коротенькую, какую только смогла найти, а к ней новые туфли; увидев ее в таком наряде, Брайан поцокал языком и, как будто в ответ на непристойное предложение, напомнил, что женат.

Когда пришла журналистка Диана, Брайан проводил их обеих в отдельный кабинет, превращенный в чулан для хранения сломанной мебели и старых счетов; девушкам пришлось тесниться на пыльном буром диване. С первых же минут вниманием Софи завладела толстая папка с надписью «Артур Аски 1935–1937».

– Тебя всегда сюда загоняют? – спросила Диана.

Она была похожа на телеведущую канала поп-музыки: распущенные темные волосы, белые сапожки, плоская грудь. Фигурой журналистка смахивала на двенадцатилетнюю двоюродную сестренку Софи.

– Зачем меня сюда загонять? – удивилась Софи.

– На интервью.

– А. Нет. У меня это первый опыт.

– Надо же, – удивилась Диана. – Ну ничего, больно не будет. Ты когда-нибудь держала в руках «Краш»? Это издание для девушек. Мы хотим узнать, как ты одеваешься, кто твой парень и что ты для него готовишь.

Диана свела глаза к переносице, показывая свое отношение к журналу «Краш». Софи рассмеялась:

– Тебя достала эта работа?

– Нет, что ты, – ответила Диана. – У нас не соскучишься. Я встречаюсь с поп-музыкантами, с телезвездами. Вроде тебя. Модные фирмы нам шмотки присылают. Ну, это, конечно, занятие не на всю жизнь.

– А что ты планируешь на всю жизнь?

– Планирую и дальше писать, но не эту ерундистику. Мне бы хотелось заняться тем, что делают Тони и Билл.

Софи удивилась, что журналистка знает их по именам. Обычно никому и дела не было, откуда берутся тексты радио– и телепередач.

– Думаешь, у тебя получится? – спросила она.

– Думаешь, меня там ждут? Смешной девчонке туда пробиться тяжело.

– Надо просто попробовать что-нибудь написать, – ответила Софи.

– Ладно, об этом потом, – сказала Диана. – Когда ты так говоришь… мне уже начинает казаться, что я слишком размечталась. Ближе к делу. Ответь на мои убогие вопросы. Одежда, парень, готовка.

– Ох, – вырвалось у Софи. – Вообще-то, я не готовлю и парня у меня нет. Какую-никакую одежду, правда, ношу.

– Почему же у тебя нет парня? – спросила Диана.

– Был когда-то, еще в Блэкпуле, но перед моим отъездом мы разбежались, и вот… короче, я еще не успела ни с кем познакомиться.

– Удивительно, что тебе нужно этим озабочиваться.

– А как можно общаться с парнем, даже не познакомившись?

– Я думала, парни, увидев на экране такую девушку, сами обрывают тебе телефон.

– Это затруднительно: телефона у меня нет.

– Как же так?

Софи не имела ни малейшего желания откровенничать с журналом «Краш» насчет конуры в Эрлс-Корте и соседства Марджори.

– Я только что переехала – еще не успела получить новый номер.

– Фантастика! – восхитилась Диана. – Все произошло так стремительно. А куда ты переехала?

– Это секрет.

– Назови хотя бы район. Никто не собирается раскрывать твой точный адрес.

– Кенсингтон. Неподалеку от «Дерри энд Томс», – ответила Софи.

– Ты ведь там работала, да?

– Откуда ты знаешь?

– От пресс-службы Би‑би‑си. Стояла за прилавком в отделе косметики. У меня все записано. Никому не известная, пришла с улицы, на прослушивании сразила всех, получила работу. Бесподобная история. Где ты бываешь в свободное время?

Интервью надо брать у тех, кто чего-то добился, подумала Софи, а не у меня. Ну, приехала в Лондон, поработала в универмаге, послушала, как храпит Марджори, а затем получила роль. Телевизор, правда, не смотрела по причине его отсутствия.

– Бываю в клубе «Городская легенда», – ответила Софи.

Вот и все. На этом ее лондонская эпопея была исчерпана.

– Замечательно, – сказала Диана. – Чудненько. Ты в восторге от этого сериала?

– В полном восторге.

– Замечательно, – повторила, вставая, Диана.

– И все?

– Этого предостаточно. Парня нет, телефона нет, новая квартира, известный клуб… Остается только расписать нашу личную встречу. А если ты еще назовешь своего любимого «битла», моя редакторша просто лопнет от счастья, – мрачно заключила Диана.

Софи рассмеялась. Диана вызывала у нее симпатию.

– Джордж.

– Он прочтет – и тут же пригласит тебя на свидание.

Софи залилась румянцем.

– Даже не знаю…

– Не пригласит, – отрезала Диана. – Это я так, для юмора.

– Давай организуем другое интервью, – предложила Софи. – Когда… когда у меня что-нибудь изменится.

– Смотря как раскрутится сериал, – ответила Диана.

Она не ехидничала. Просто не хотела связывать себя обещаниями. Софи даже не подумала, что первое интервью может оказаться последним. Оставалось только сожалеть, что она не получила особого удовольствия и заранее не продумала ответы.

Тони и Билл уже не работали над сценариями в кофейне. Теперь у них был офис – съемная комнатушка над обувным магазином на Грейт-Портленд‑стрит, за углом от метро. В первый же день они вдвоем отправились за покупками на Оксфорд-стрит, где приобрели два письменных стола, два рабочих кресла, торшер, проигрыватель, кое-какие пластинки, чайник и запас чайных пакетиков. В универмаге «Джон Льюис» у них вышел спор насчет дорогого дивана. Биллу хотелось, чтобы во время трудового дня у него была возможность прилечь и поплевать в потолок. Но Тони счел, что диван будет потворствовать безделью и сонливости, а потому отказался участвовать в приобретении предмета мебели, который лишь грозил привести к снижению заработков. Тогда Билл сказал, что купит диван на свои кровные, но будет следить, чтобы Тони на него даже не садился. Флаг тебе в руки, ответил Тони, пообещав, что его задница никогда не коснется этого дивана. А потом выяснилось, что срок доставки – три месяца, и Билл махнул рукой, но неприятный осадок остался. Раньше они никогда не ссорились, а теперь их не покидало такое чувство, будто раньше вообще все было проще. А теперь они заполучили договор на шестнадцать серий, повышенную ставку, офис, чайник… И этим связали себя по рукам и ногам.

Чем заполнить восемь часов эфира, Тони и Билл представляли слабо. Да что там восемь часов – хотя бы первый получасовой эпизод. В новом офисе сценаристы устроились с блокнотами на коленях в новых креслах и грызли карандаши.

– Итак, – заговорил через некоторое время Тони. – Барбара и Джим – супружеская чета.

Это подразумевалось само собой. Барбара и Джим поженились в промежутке между показанным в «Доме комедии» скетчем и первым эпизодом будущего ситкома. В самом начале следовало предусмотреть десять секунд на то, чтобы Джим переступил через порог, неся на руках Барбару, и уронил ее.

– Так и запишем? – уточнил Билл.

– Я к чему веду… Здесь требуется нечто этакое, супружеское. Наряду со смелыми, искрометными, остроумными и достаточно серьезными наблюдениями над Англией и классовым обществом.

– Может, вернемся к Гамболам? Прически, подгоревшая стряпня?

– Ни в коем случае!

– А чем может заниматься супружеская пара, чтобы это выглядело смелым, искрометным, остроумным и серьезным? Чем, например, занимаетесь вы с Джун?

– При чем тут мы с Джун?

– Ну как же: вы супруги, а ты, тем более, сидишь передо мной.

– Мы – не Барбара и Джим.

– Принято, – хохотнул Билл.

– Ты не понял, – сказал Тони.

– Вот как? – удивился Билл. – Интересно.

– Пойми, мы с ней не антиподы. Джун работает на Би‑би‑си, у нас общие интересы, мы… Ладно, не важно.

– Но в остальном-то у вас как, регулярно?

– А вот это не твое дело.

– Ты не можешь меня упрекать за простое человеческое любопытство.

– Могу и буду.

В остальном у них с Джун, как и следовало ожидать, был полный облом – вернее, два облома (если уж быть точным) с промежутком в несколько месяцев. Тони вообще ничего не понял и даже подозревал, что это не в счет. Более того, он не знал, может ли по-прежнему считаться девственником и может ли считаться девственницей Джун – или она лишилась невинности до брака. Эти вопросы у них никогда не обсуждались, хотя Джун после второго облома всплакнула.

– Лучше бы Джим был геем, – сказал Билл.

– Еще чего, – ответил Тони. – Тогда бы мы с тобой не получили этот заказ.

– Идея шикарная: женатый гомосексуал.

– Билл, – оборвал его Тони, – не будем тратить время на идеи, которые грозят нам пожизненным отстранением от работы.

– Но публика интересуется различными аспектами… сам понимаешь. Слегка нетрадиционных отношений.

– А тебе не кажется, что публика интересуется всеми без исключения аспектами интимных отношений? Ни тебе посмотреть, ни послушать…

У Билла загорелись глаза:

– Тогда вперед!

– Ну наконец-то, – вздохнул Тони. – Приступаем к первой серии?

– Самое время запустить пробный шар, – сказал Билл. – Итак, до брака у наших супругов ничего не было.

– Ты считаешь, у них ничего не было?

– Видимо, так… Ну, не все этапы. Уж очень стремительно они поженились.

– Разве? Откуда нам это известно?

Билл пожал плечами:

– «Дом комедии» показывали совсем недавно.

– Ну, тогда ладно, – засмеялся Тони. – Поженились они стремительно. И дальше что?

– Допустим, у них ничего не получается.

– Вообще никогда?

– Пару недель. Ну, месяц или поболее. Из-за каких-нибудь проблем.

Тони поморщился:

– Какие у них могут быть проблемы?

– Не медицинские, разумеется. Психологические.

– Только если у Джима, – сказал Тони.

– Почему это?

– Потому что женские персонажи, которые не хотят секса, уже навязли в зубах.

– Допустим, она хочет, но не может, – подсказал Билл.

– По какой причине?

– Разные бывают состояния.

– Это уже медицинские проблемы.

– Нет, психологические. Когда человек по ночам замыкается на все замки. Как банковское хранилище.

– Ты, я вижу, здорово подкован.

– На самом деле, нет. Но готов поспорить, такие случаи бывают.

– Пусть так, но мне писать об этом не в дугу. А тебе?

– Мне тоже. Итак, всему виной он.

– Естественно, он. Стандартно.

– По какому стандартному пути мы пойдем? Их как минимум два.

– Ну… Да. Легче, когда вообще ничего не происходит.

– Что значит «легче»?

– Легче получить «добро» у Тома Слоуна. Я уверен: второй путь ему не понравится. Немного сомнительный.

– Ладно. У них ничего не происходит. Хорошо. А почему?

– Ему страшно.

– Пожалуй. И главное – это вполне оправдывает скобки.

– Бедняга Клайв, – сказал Тони.

А сам подумал: бедняга Тони.

Тони любил свою жену, но после двух неудач боялся ложиться с ней в постель. Он высиживал перед телевизором вплоть до государственного гимна и надеялся, что Джун заснет над очередным сценарием или над стопкой поступивших самотеком рассказов; это давало ему возможность тихонько скользнуть под одеяло, не потревожив ее сон. Они пришли к негласной договоренности, что ложиться спать в одно и то же время не обязательно, а тему разговора можно менять сколь угодно резко. Джун решила, что сумела вникнуть в проблемы мужа, и намекнула о своей готовности к ним приспособиться. Ее изумлению не было бы границ, узнай она, что дело совсем запущено: Тони сам не мог разобраться в природе своей сексуальности. Его, несомненно, тянуло к Джун, причем и в том плане тоже. Но что с этим делать, он не представлял.

Почему-то у него пропало желание говорить о работе. Работа вдруг подступила слишком близко к дому.

– Но процесс идет? – спросила Джун.

Сидя перед телевизором, они ужинали бутербродами с сыром.

– Как-то так, да.

– Дашь почитать, когда у вас появится законченный отрывок?

Джун была его первой и лучшей читательницей. Все тексты Тони и Билла только выигрывали от ее внимания: она не терпела халтуры, понимала логику слов и поступков персонажей, видела нестыковки. Было бы чистейшим безумием не показать ей текст, от которого сейчас зависела вся его карьера.

– Стоит ли тебе всякий раз тратить время на наши опусы? У тебя горы сценариев.

– Я люблю ваши с Биллом опусы. К тому же ты – мой муж. А это первый эпизод вашего первого сериала. Расскажи, о чем там.

– Идея бредовая.

– Ладно, тогда не рассказывай.

– Даже так?

– Ты, наверное, хочешь сказать, что идея на первый взгляд кажется бредовой, но после прочтения мне откроется ее гениальность?

– Нет.

– Тогда остановимся на «даже так». Бредовые идеи крайне редко… В общем, из бредовых идей крайне редко вырастает что-нибудь путное. У кого возникла эта бредовая идея – у Билла?

– Да.

– Тогда пообещай завтра же сказать ему, что он – болван.

– Это вряд ли.

– Почему?

Тони вздохнул:

– Потому что идея – классная.

Опустив тарелку на журнальный столик, Джун встала и выключила телевизор.

– Я тебя не понимаю.

– Естественно, – сказал Тони. – Ничего удивительного.

– Может, прояснишь?

Он еще раз вздохнул.

– Все вертится вокруг секса.

– В самом деле?

– В самом деле.

– Вокруг их интимной жизни?

– Да.

– Тогда это блестящая идея, – сказала Джун.

– Блестящая, – подтвердил он.

– Если получится умно и забавно – в чем нет сомнения, – зрительский успех будет обеспечен. А сериал прославится как молодежный и современный.

– Прославится.

– У тебя нет желания работать над этой темой?

– Желание у меня есть.

– Тогда в чем же дело?

– Брачный союз Барбары и Джима не может считаться полноценным, так как у Джима возникают трудности.

– Ох.

– Это идея Билла.

– Кто бы сомневался…

– Здесь нет намека на нас с тобой, – выдавил он. – Просто у него мысль сама заработала в этом направлении, а я почувствовал, что своими протестами рискую открыть больше, чем нужно.

– Но в финале все недоразумения разрешатся?

– Да.

– В таком случае с удовольствием посмотрю ваш сериал, – сказала Джун.

Она встала, чмокнула Тони в макушку и включила ему телевизор.

8

В качестве режиссера-постановщика Деннису навязали Берта. Эта кандидатура не обсуждалась, и выбора, естественно, не было. Сейчас Берт появился у него в кабинете, размахивая копией приказа.

– Я знаю, ты невысокого мнения о моей работе в «Доме комедии», – начал он.

Деннис надеялся услышать «но», показывающее, что Берт готов учиться, прислушиваться, расти, однако продолжения не последовало. Очевидно, Берт рассчитывал, что его начнут разубеждать и подбадривать, но Деннис не видел в этом смысла. Его убило неприкрытое намерение режиссера поставить «Барбару (и Джима)» как заурядный ситком, какие годами сходили с конвейера Би‑би‑си. Деннис понимал, что возможности студийной съемки ограничены, но Берт усугублял положение своим занудством, неприятием импровизации, аллергией на любое сотрудничество.

– Ситком «Барбара (и Джим)» должен выделяться из общего ряда, – сказал Деннис. – От него должно веять молодостью и свежестью.

Берт засопел.

– Тебе прислали не того человека, – заявил он. – Посмотри на меня.

Деннис посмотрел – и увидел пожилого брюзгу.

– К субботнему вечеру с подготовкой надо закруглиться, – сказал Берт. – Остальное меня не интересует.

– А сама постановка? – спросил Деннис. – Она вас интересует?

– К субботнему вечеру надо закруглиться.

– Следовательно, ответ «да». Раз вам надо закруглиться с подготовкой не позднее чем к субботнему вечеру, значит и воскресная съемка должна интересовать.

Берт медленно заморгал и стал похож на рептилию.

– Я тут размышлял над заставкой и основной музыкальной темой, – сказал Деннис. – Мне хочется чего-то нового.

– Господи, – пробормотал Берт. – Начинается.

– Вы не хотите в это вникать?

– Нет, уволь.

– Значит, как я сделаю, так и будет хорошо?

– Нет. Конечно нет. В титрах ведь будет мое имя.

– Верно, – согласился Деннис. – Тогда как мы поступим?

– Ты организуешь заставку, музыкальную тему – и принесешь мне, – объяснил Берт. – А я отклоню.

Деннис хотел, чтобы музыка отражала различия в характерах персонажей, а потому заказал ее Рону Грейнеру, проверенному на «Мегрэ» и «Стептоу».

– Своя рука владыка, – сказал Грейнер, когда Деннис изложил ему свои пожелания. – Тебе же хуже будет.

– Почему? Я думаю, получится неплохо.

– Получится какофония.

Через неделю он прокрутил Деннису запись – получилась какофония. Тридцать секунд попсового припева, тридцать секунд современного джаза, тридцать секунд попсового припева и так далее. Ни дать ни взять драка двух кошек на ударной установке.

– Не уверен, что это была хорошая идея – так все перемешать, – сказал Грейнер.

Он не ругался, за что Деннис был ему благодарен. А если Грейнер ставил под сомнение его музыкальную компетенцию, это можно было понять.

– Какие будут предложения? – спросил Деннис.

– Могу найти поп-группу, которая исполнит джазовую композицию, могу найти джазового саксофониста, который сыграет песню «Битлз» или что-нибудь в этом духе.

Через пару дней Деннис получил главную тему. Рон Грейнер связался со студией «Декка» и попросил режиссера звукозаписи Шела Талми порекомендовать сессионного гитариста; Талми сказал, что у него на примете есть один паренек, зовут Джимми Пейдж.{29} Под руководством Грейнера Пейдж в приблюзованной манере записал «Ну и что» Майлза Дэвиса; по мнению Денниса, получилось бесподобно.

– Ах, чтоб тебя, – огорчился Билл, прослушав запись.

– Что не так?

– У нас текст совсем другой, – сказал Тони.

– А какой у вас текст? – не понял Деннис.

– Музыка душевная, стильная, – объяснил Билл. – А у нас не душевно и не стильно. Пусть уж лучше будет «Халявщик Фредди».

– Это кто такой?

– Это следующая вещь на диске.{30}

– Можешь напеть?

– Тааа, та… Тааа, та… Тааа, та… Тааа, та… Та‑та, та‑та, та‑та.

Деннис задумчиво покивал в такт. Он проникся мыслью Билла.

– Не смешно, – сказал Билл, – но тоже красиво.

На следующий день Деннис уговорил Джимми Пейджа сыграть «Халявщика Фредди». Из отпущенных на постановку средств он успел просадить пятьдесят восемь фунтов, хотя с самого начала ограничил музыкальный бюджет сороковником. Раньше он намеревался пригласить светского фотохудожника – Дэвида Бейли или Льюиса Морли{31}, – чтобы сделать портрет Софи, а также подрядить соседа-фотографа, подрабатывающего на свадьбах, снять Клайва, но перерасход нарушил его планы. Он убил целый день, собирая всякие детали быта – губную помаду, курительные трубки, книжные суперобложки, мини-юбки, – характеризующие супругов, и призвал штатного оформителя, чтобы тот пару раз щелкнул этот хлам на листе белого картона. Получилось лучше, чем можно было надеяться. В очередной раз прослушивая музыкальную тему, Деннис разглядывал эти снимки – и внезапно уловил искру надежды.

Берт забраковал все: и музыку, и фото.

– Чего ты добиваешься: чтобы люди повыключали телевизоры, не дожидаясь начала действия?

– Такого не случится, – возразил Деннис.

– Еще как случится, – сказал Берт. – Я бы выключил.

– Вы-то – конечно, – сказал Деннис. – Что и говорить.

– И моя благоверная тоже, – добавил Берт.

– Наверное, вы бы все же убедили ее посмотреть вашу работу?

– Убеждай не убеждай, – сказал Берт, – все без толку. Когда так по ушам бьет.

– Значит, главное возражение у вас вызывает музыка?

– И картинка.

– Хорошо. Вы со своей благоверной выключите телевизор из-за того, что вам не нравится заставка на титрах.

– Да нет же, – терпеливо объяснил Берт. – Мы выключим из-за музыки.

– Значит, если титры пойдут без музыкального сопровождения…

– Мы решим, что звук вырубился.

– Берт, – продолжал Деннис, – я пытаюсь понять, какие возражения вызывает картинка. Допустим, вам не нравится музыка…

– Это мягко сказано.

– …но чем вам не угодила картинка?

Берт еще раз перебрал пачку фотографий.

– Я люблю, когда комедия начинается с коротенького мультика{32}, – сказал он.

– Но я хотел попробовать что-нибудь более эффектное, – сказал Деннис. – Немного другое.

– Ну, знаешь, – протянул Берт, – от добра добра не ищут.

К вечеру, после беседы с Томом Слоуном, Деннис стал продюсером и режиссером – в одном лице – ситкома «Барбара (и Джим)». Первым делом он пошел к художнику-постановщику, чтобы тот придумал для семейного дома самую молодежную, самую авангардную гостиную, какая только возможна на телевидении. С каждым предложением художника – белые стены! на стенах постеры в стиле оп‑арт! датская мебель! – призрак Берта, а вместе с ним и все призраки закоснелой британской индустрии развлечений изгонялись за порог.

После читки Деннис изобразил бой Биг-Бена, намекая, что брак Джима и Барбары теперь скреплен надлежащими отношениями, но остальные не засмеялись и даже не оживились. Билл и Тони пытались угадать первые впечатления по лицам Софи и Клайва; Софи и Клайв с непроницаемыми лицами сосредоточенно перелистывали страницы назад, чтобы уточнить сведения об интимной жизни своих персонажей.

– Когда я говорю… – начала Софи.

– Да? – встрепенулся Билл.

– А. Поняла. Хорошо.

– Какая страница?

– Пятнадцатая.

– Продолжаем.

– Так. Здесь подразумевается именно то, что я подумала?

– Да.

– А то, что я подумала, разрешено произносить вслух?

– Мы не произносим этого вслух.

– Билл, – терпеливо произнес Деннис, – я готов выйти с этим вопросом на Самый Высокий Уровень. Но давай не будем лукавить с нашими исполнителями. Да, Софи. У нас говорится…

– Подразумевается, – уточнил Билл.

– …У нас говорится, что Барбара имеет сексуальный опыт.

– Обалдеть.

– Но мы не настаиваем, – продолжал Деннис, – если тебя это коробит.

– Почему это мы не настаиваем? – возмутился Тони. – Ну, что там еще, Деннис?

– Какие именно у тебя претензии, Софи? – спросил Деннис.

– Да так, глупости, наверное. Мой папа, равно как и тетя Мари, равно как и…

– Они же понимают, что это вымысел.

– Как сказать. Я всегда до конца не уверена, въезжают они или нет. Понимаешь, Барбара родом из Блэкпула – и я родом из Блэкпула. Ее имя – Барбара, и мое имя – Барбара. Возникает путаница.

Она внезапно поняла, что все взгляды устремлены на нее.

– Тебя зовут Барбара? – переспросил Клайв.

– Ну да, – ответила Софи. – В принципе. До недавних пор так звали.

– До каких?

– Я стала Софи где-то за неделю до нашего знакомства.

– Что ж ты молчала, когда мы решили назвать ее Барбарой?

– Я тогда еще не знала, что имею право голоса. Только прошу вас, не говорите мне через слово «Барбара».

– Ты и вправду свыклась с именем Софи?

Поразмыслив, она решила, что свыклась. В глубине души у нее было ощущение, будто жизнь ее, по сути, началась только с переездом в Лондон, а значит большую часть жизни ей выпало провести под именем Софи.

– Да, теперь Барбара у нас только одна – выдуманная героиня нашего сериала, – сказала она вслух.

И на этом успокоилась.

– Можно теперь про меня? – не выдержал Клайв. – Здесь у вас говорится, что я… девственник?

– Ну, ты прямо как моя тетя Мари, – сказала Софи. – Девственник – это Джим. А он – выдуманный.

– Да, но… Разве кто-нибудь в это поверит?

– А почему же нет, Клайв?

Софи поняла, что все с трудом сдерживают смех и только Билл мастерски изображает невозмутимость.

– Понятно, что Джим выдуманный, но я…

– Да?

Клайв умолк и попробовал зайти с другого бока:

– А может, дело обстоит с точностью до наоборот? Стандартно? У мужчины есть сексуальный опыт, а у женщины нет?

Застонав, Билл посмотрел на него с жалостью:

– Что?

– Это правильно, – сказал Тони. – Вообще говоря, в этом вся соль. Ты, вероятно, не заметил, но мы пытаемся создать нестандартную историю.

– В таком случае, – сказал Клайв, – придется мне забыть о своей природной деликатности и высказать второе возражение, которое сводится к следующему: никто в это не поверит.

– Во что? – спросил Тони.

– Я не имею в виду опыт Барбары… Это публика проглотит. Извиняюсь, конечно.

– А я не извиняю, – сказала Софи.

– Речь идет о Джиме. Джим, как мне видится, не девственник.

– Могу представить, что тебе видится.

– Пойми, я в состоянии сыграть и неуверенность, и чопорность, и застенчивость, и все прочее. Но я не в состоянии сыграть свою наружность.

– Не думал я, что у тебя хватит духу об этом заговорить, – сказал Билл. – А вот поди ж ты.

– За откровенность извиняться не привык.

– Что-то я не пойму: в чем его откровенность? – спросила Софи.

– Клайв считает, у девственника не может быть такой привлекательной наружности, как у него, – объяснил Тони.

Софи рассмеялась. Клайв поморщился.

– Это серьезный разговор, – сказал Клайв. – Я так и знал, что на меня посыплются насмешки, только ведь от этого проблема не рассосется.

– У девственника не обязательно должны быть очки и угревая сыпь, – заметил Билл.

– Я все понимаю, но… Разве у меня на лбу не написано?

Билл с отвращением наморщил нос:

– Что?

– Опыт.

Софи разглядела его повнимательней – сам напросился – и решила, что он, видимо, переспал с кучей женщин, но при этом сохранил открытость, которую с натяжкой можно выдать за сексуальную неопытность. Насколько она понимала, Клайв, собственно, еще не жил. А просто слишком долго ждал, когда же с ним что-нибудь произойдет.

– И вообще, – продолжал Клайв, – почему я не могу… Почему я должен оставаться девственником до конца серии?

– Мы хотим показать, – объяснил Тони, – что ты… как бы это сказать… неадекватен.

– То есть?

– То есть… ну, бывают разные формы неадекватности. Мы имели в виду такую, как импотенция.

Клайв чуть не сполз со стула. На несколько мгновений у него пропал дар речи.

– И где вы на это указываете?

– Нигде.

– Дьявольщина. Где вы на это намекаете?

– На девятой странице. Ты сам-то понял, что читал?

– Я читал реплики. Не вникая.

Он пробежал глазами нужную страницу.

– Мать честная. «Гидравлический сбой». А что, если я после выхода этой передачи побегу прямиком к адвокату?

– К адвокату?

– Здесь определенно есть акт беззакония. Клевета. Оговор. Если не хуже.

– И ты натравишь адвоката на вымышленного персонажа, которого сам же подрядился сыграть? Если дело дойдет до суда, я не пропущу ни одного заседания.

– Напрасно я согласился на эти скобки, – выговорил Клайв. – Не устаю повторять.

– Уж не скобки ли подсказали нам эту идею? Постоянно на полшестого, да?

– Помяните мое слово, – сказал Клайв, – зритель нам не поверит.

Он был не прав. Зритель поверил, полюбил – и прикипел. А сами они поняли: до выхода первого эпизода нового сериала у них была одна жизнь, а после началась другая, и переломным событием стал день трансляции. В последующие годы все пятеро так или иначе вспоминали тот эфир и всякий раз удивлялись: сами они уже погрузились в новую жизнь, а постановку смотрели вместе с теми, кто застрял в старой. Софи поехала домой, чтобы посмотреть вместе с отцом и тетей Мари; отец был поражен, смущен и горд; он пытался предсказывать шутки, повороты сюжета – и все время промахивался, но тут же начинал отстаивать преимущества собственной версии, перекрикивая половину реплик, смазывая тонкости интонаций и пауз. Деннис устроился рядом с Эдит, которая, не проронив ни единого смешка, в конце сказала, что постановка вполне, вполне добротна, если кто любит этот жанр. Клайв не удержался и поехал в свой родной город Истли, чтобы сесть перед телевизором вместе с Кэти, мамой и обалдевшим отцом (тот опомнился только к финалу. И скобки, и гидравлический сбой доставили ему больше удовольствия, чем игра сына; он не преминул сказать Кэти, что она, к счастью, далека от этой кухни). Тони смотрел с Джун, которая под конец даже прослезилась от гордости; они дружно зазывали к себе Билла, но тот уехал в Барнет, к родителям, которые, как ему – без малейших оснований – показалось, испытали облегчение от бесспорно традиционной ориентации этой комедии. После того вечера создатели сериала стали друг другу близки, как родные.

Обзор телепередач: «Барбара (и Джим)»

Всем, конечно, запомнилась Барбара, привлекательная, разбитная девчонка из Блэкпула, ворвавшаяся с голубого экрана в наши дома во время недавнего и весьма примечательного скетча «Дома комедии»; не исключено, что вы помните и Джима – в заглавии беспощадно именуемого (и Джим), – который умудрился подцепить ее в уэст-эндском пабе, где она работает. Теперь Джим – ее муж: лощеный, но недалекий уроженец одного из центральных графств, он подвизается на Даунинг-стрит в аппарате премьер-министра Вильсона. Но недавно мы увидели Барбару (а вместе с нею и Джима) в самостоятельном сериале Би‑би‑си, и забыть их уже невозможно, как невозможно забыть своих близких родственников.

Конечно, перед нами – комедия, поэтому мы поостережемся сравнивать этот сериал с другими, более высокими жанрами. Но великолепная работа Тони Холмса и Билла Гардинера (сценаристов популярной, хотя и непритязательной радиопостановки «Нелепый отряд»), их внимание к интонациям и ритмам обыденной речи, теплота по отношению к человеческим типам, весьма скудно представленным в последние годы как в драматургии, так и в художественной прозе, вызывает в памяти произведения таких авторов, как Стэн Барстоу, Джон Брейн и Алан Силлитоу; впрочем, ни один из них до сих пор не продемонстрировал свое чувство юмора, а потому следует признать, что Гардинер и Холмс выступили сейчас как преемники Рэя Галтона и Алана Симпсона, а также, вероятно, Кингсли Эмиса.

Не создали еще Галтон и Симпсон таких сериалов, тема которых – отношения между мужчиной и женщиной, а конкретно – отношения между мужем и женой; не рискнули авторы сериала «Полчаса с Хэнкоком» и обратить свои взоры севернее Уэтфорда, чтобы найти там новых героев. Холмс и Гардинер, оба – уроженцы Лондона, восполнили этот пробел, создав для Софи Строу, молодой и до недавнего времени безвестной актрисы, исполнительницы роли Барбары, поразительно точные реплики; она должна благодарить судьбу за каждую сцену. Но мисс Строу не осталась в долгу, показав себя самой одаренной комедийной актрисой послевоенного времени. Ее блистательную игру оттеняет тонкая, неброская и вместе с тем впечатляющая сценическая манера Клайва Ричардсона, знакомого нам по радиопостановке «Нелепый отряд», но Софи Строу – это подлинная находка и душа нового ситкома.

Во вчерашнем эпизоде есть одна примечательная деталь: брачный союз Барбары и Джима некоторое время оставался чисто номинальным, но в финале это печальное состояние дел выправилось, о чем возвестила точная и забавная метафора – торжественные, ритмичные удары Биг-Бена. Вообще говоря, кого-то может шокировать такая откровенность; нетрудно представить, что в данный момент генеральный директор Би‑би‑си в отчаянии смотрит на горы гневных писем, требующих его отставки. Пусть он не расстраивается. Выход в эфир «Барбары (и Джима)» свидетельствует о рождении новой Британии, готовой признать, что ее граждане так же неравнодушны к сексу, как и соседи по другую сторону Ла-Манша, и что люди без образования не уступают в проницательности и остроумии выпускникам частных школ и университетов (а некоторых даже превосходят – к примеру, недотепу Джима). Этот брак может со временем приобрести все атрибуты, о которых мы, британцы, только лишь начали задумываться; нас, по-видимому, отбросили назад годы войны и аскетизма. Барбара (и Джим) – самые лучшие, самые забавные и близкие нам по духу проводники в новое десятилетие, которое, похоже, наконец-то стряхнет мертвую хватку прошлого.

«Таймс», 11 декабря 1964 года

9

После того интервью она окрылилась, но вместе с тем начала опасаться, как бы ее не уличили во лжи, а потому спешно подыскала квартиру именно в том районе, который упомянула Диане и читательницам журнала «Краш», – на Кенсингтон-Черч‑стрит, которая вела в горку от «Дерри энд Томса». Выйдя из дому, Софи при желании могла бы уже через десять минут покупать косметику там, где прежде работала. Ненамного дальше было и до универмага «Биба»{33} на Эбингдон-роуд. Впервые проснувшись в собственном жилище, именно туда она и направились, чтобы купить коричневое платье в тонкую полоску.

Марджори поначалу решила, что они будут переезжать вместе.

– Нет-нет, – испугалась Софи.

– Почему?

– Видишь ли, – сказала Софи, – там только одна комната.

– Так и здесь одна.

– Вот именно, – подтвердила Софи. – Но, я считаю, нам обеим это неудобно.

– Мне все удобно, – возразила Марджори. – Трудно, что ли, было «двушку» найти?

На самом деле в планы Софи не входило таскать за собой Марджори, пока та не найдет мужа, или выгодную работу, или роль в сериале.

– У нас даже речи не заходило о том, чтобы и дальше жить вместе, – отметила Софи.

– Мне казалось, тут и обсуждать нечего, – сказала Марджори. – Я думала, это само собой разумеется.

– Нет, – отрезала Софи. – Вовсе нет.

Такая жесткость далась ей нелегко, и Марджори нащупала слабину.

– Везет же некоторым, – сказала она.

– Я понимаю.

– Ничего ты не понимаешь.

– Понимаю.

– А все из-за внешности, – вздохнула Марджори. – Честное слово, так бы и отрезала тебе физиономию и бюст да себе пересадила, кабы знать, что это поможет. А талию, ладно уж, тебе бы оставила. Талию не больно пересадишь.

Боже, подумала Софи. Опять за свое. Ну как после этого жить с Марджори в одной квартире, где полно режущих предметов?

– Если уж на то пошло, физиономию и бюст тоже не особенно пересадишь, – указала Софи.

– Ну, коль они на своем месте есть, значит есть. А талия – это когда лишнего нету, правда же?

– Ладно, не важно. – Софи почувствовала, что разговор уходит в сторону от насущных вопросов. – Я понимаю, мне просто повезло.

– Но делиться везеньем не желаешь.

– Мы – просто соседки, Марджори. Разве я тебе чем-то обязана?

– Очень даже многим, как я считаю.

– Я заметила, что ты так считаешь.

– Когда тебе некуда было податься, разве не я тебя пригрела?

– Ты искала, с кем бы разделить квартплату.

– Ну, это как посмотреть.

Если Софи и впрямь просто повезло, значит так было на роду написано. Она понимала: пока ей сопутствует удача, всегда найдутся желающие оттяпать свой кусок.

– Ты подыщешь себе другую соседку, – сказала она. – Квартира ведь неплохая.

– Отвратная.

– И от работы близко.

– Значит, все кончено? – спросила Марджори. – Ты… съезжаешь?

– Выходит, так, – ответила Софи. – Но выплачу свою долю за месяц вперед.

– Ишь расщедрилась.

Софи пулей вывезла вещички.

В Блэкпуле у них были темные обои, темная мебель и картинки с изображением лошадей. Темная мебель осталась еще от деда с бабушкой и не стоила ни гроша, картинки с лошадьми были куплены в универмаге «Вулворт». Но все дома, где бывала Софи, даже зажиточные, выглядели одинаково: тот же застой, то же ощущение утраченного – как будто все хорошее в их стране, все, что люди ценили, осталось далеко в прошлом. До переезда в Лондон она любила разглядывать журнальные фотографии, сделанные в домах молодых знаменитостей – модельеров, певцов, кинозвезд, – и поражалась, видя белые стены и яркие цвета. Неужели только молодым хотелось закрасить убожество длиной в четверть века? Вселившись в новую квартиру, Софи первым делом содрала бурые обои, а побелку стен доверила маляру. Каждый свободный час и шиллинг она тратила на покупку вещиц, которые можно повесить на стены. И не важно каких – лишь бы эти вещицы были желтыми, красными, зелеными и не изображали ни парусников, ни замков, ни четвероногой живности.

В магазине «Хабитат» на Фулэм-роуд она приобрела два кресла в духе Ле Корбюзье{34}, афганские ковры, кровать, два больших мешковатых пуфа и даже набор банок для макаронных изделий, хотя никогда не варила макароны. Первыми ее гостями стали Брайан с женой; выпив по бокалу вина, они пригласили Софи поужинать в ресторане. Первым, кто остался у нее на ночь, был Клайв.

После того как в эфир вышла первая серия, с ее катастрофическими инсинуациями, Клайв решил, что нужно срочно создавать себе рекламу, основанную на бесчисленных романах, и по возможности – с наименее целомудренными женщинами. К тому времени, когда он добрался до красотки Бев, которую подцепил на банкете по случаю открытия нового кабаре на Глассхаус-стрит, вид обнаженного женского тела уже слегка ему приелся и близость не принесла желанного удовлетворения. Бев, как ему показалось, ничего не заподозрила. В конце-то концов, Клайв был актером и, в отличие от Джима, никогда не испытывал причудливых психологических и/или физиологических трудностей. Обладая почти сверхъестественной мужской силой, он редко спал с одной и той же девушкой более двух недель, а потому не успевал дождаться такого количества восторженных комплиментов, какого, по его мнению, заслуживал. Для него это стало веским доводом в пользу законного брака. Ведь если каждый вечер ложиться в постель с одной и той же партнершей, женщина оценит твою непревзойденную мощь и отзывчивость.

– Правильно будет сказать, что я тебя исцелила? – спросила тогда Бев.

– Исцелила? – Он прикинулся, будто не понял, о чем речь.

– В первой серии «Барбары (и Джима)» у тебя…

– Ах, вот оно что, – перебил Клайв. – Теперь понятно. Я и думать забыл.

На телеэкраны уже вышли вторая и третья серии, но ни в одной из них, по счастью, не упоминалось о супружеских неудачах; он требовал, чтобы Тони и Билл включили в текст упоминания о его супружеских достижениях (просто для того, чтобы у зрителей сложилась более полная картина этого брака), но до сих пор так и не сумел увлечь сценаристов своими идеями.

– Вообще-то, я исцелился к концу первой серии, – заметил Клайв. – Неужели ты не помнишь? Бой Биг-Бена и прочее?

– А я и не поняла, – призналась Бев. – Еще подумала: Новый год, что ли, празднуют?

– Нет, – ответил Клайв. – Мерные удары часов символизировали успешный половой акт.

– Как все сложно, – сказала Бев. – Но этот сериал я обожаю. По четвергам теперь сижу дома перед теликом.

Бев была не одинока. Вначале их аудитория насчитывала десять миллионов зрителей, а теперь прибавлялось по миллиону в неделю.

– Какая она в жизни? – полюбопытствовала Бев.

– Кто, Софи? Очень славная.

– Вот и замутил бы с ней.

В голосе Бев не было обиды. Она говорила скорее как телезрительница, а не как возлюбленная. По-видимому, некоторое разочарование все же подтолкнуло ее от второй ипостаси назад, к первой.

– Ты так считаешь?

– Конечно! Ты только представь!

– Что я должен представить?

– Вы с ней будете как Бёртон и Тейлор, только не в Голливуде, а на Би‑би‑си. Публика с ума сойдет.

– Да неужели?

– Я, по крайней мере, была бы на седьмом небе – притом что сейчас лежу с тобой в постели.

Это прозвучало вполне убедительно.

Однажды в субботу, после технического прогона, Клайв повел Софи в клуб «Тратт», на той же улице, где была ее новая квартира. По его словам, там постоянно тусовались Спайк Миллиган{35} и Питер Селлерс, но ни того ни другого они не застали. В отсутствие настоящих знаменитостей все посетители стали, перешептываясь, глазеть на Софи с Клайвом. Это так подействовало на обоих, что Клайв и Софи тоже заговорили шепотом.

– Почему все шепчутся? Потому что в зале появились мы с тобой? – спросила Софи.

– Наверное, – шепнул в ответ Клайв.

– Черт бы их побрал, – прошипела Софи.

– Да уж, – кивнул Клайв.

– Тебя и раньше узнавали?

– Что ты хочешь сказать? Когда я работал на радио, в «Нелепом отряде»?

– Странное чувство. Что будем делать?

Ей улыбнулась какая-то дама, сидевшая за спиной у Клайва. Софи ответила ей улыбкой.

– Дадим им пищу для сплетен.

Взяв Софи за руки, он стал смотреть ей в глаза. Шепоток в зале не усилился (клиентура здесь была не только хорошо одетая, но и хорошо воспитанная), а только участился; со всех сторон слышался звук «с», и вскоре зал уже шуршал, как сухие африканские заросли. Софи разобрал смех. Клайв обиделся.

– Извини, – спохватилась она. – Ты это серьезно?

– Ну, – ответил он, – да.

Так начались их отношения. В которых, разумеется, было и многое другое. Вино, деликатесы – и наблюдения Софи, подсказавшие, что Клайв и в самом деле необычайно красив. После ужина они, взявшись за руки, пошли по тротуару, Софи позвала его к себе, они выпили еще немного вина, а потом перешли в спальню; Клайв не растерялся. Никаких трудностей у него не возникло, а потому он не возражал, когда Софи потом в шутку напомнила ему о нервозности Джима в первой серии. Впрочем, шутка получилась какой-то неловкой. Будто они в первую ночь не достигли своей цели. Не смогли дать зрителям того, чего те ожидали, потому что зрителей рядом не было.

Когда сериал близился к концу, Билл и Тони поймали себя на том, что фантазия у них на исходе и все мысли вертятся в опасной близости от Гамболов. Для заключительного эпизода они родили только одну идею: как в офисе Джима на Даунинг-стрит появилась новая секретарша.

– Давайте я угадаю, – сказал Клайв, увидев титульный лист сценария. – Джим берет на работу новую секретаршу, и Барбара начинает ревновать.

Билл и Тони промолчали.

– Оригинально, – съязвил Клайв.

– Реплика за репликой получается смешно, – сказал Билл.

Закрыв глаза, Клайв наугад открыл рукопись.

– Не смей, паразит, – взвился Тони.

– Так ведь смешно, если реплика за репликой…

– Смешно, да только ты сейчас начнешь выделываться и загубишь нам всю работу.

– Ты хочешь сказать, это моя обычная манера? Вот спасибо.

Одну строчку он все же успел прочесть:

– «Я даже не понял, кто она – мужчина или женщина».

За столом наступило молчание.

– Повторить? «Я даже не понял, кто она – мужчина или женщина». Тут сам черт ногу сломит, – продолжал Клайв. – Подскажите, как выжать максимум юмора из этой конкретной строчки.

– Не тупи, Клайв. Ты сам знаешь: из диалога реплики не выхватывают.

– Тухлый ваш диалог, – бросил Клайв. – Про новую секретаршу сто раз уже было.

– Ты же не читал. Может, мы придумали совершенно иной поворот.

Тони взвыл.

– Ну и зачем ты это сказал? – напустился он на Билла. – Прекрасно ведь знаешь, что не придумали.

– Сценарий я впервые вижу, – сказал Клайв. – Но если попросите, изложу содержание.

Никто его не попросил, но он уже не мог остановиться.

– Джим взял на работу новую секретаршу. Барбара вбила себе в голову, что внешность у этой секретарши – как у Мэрилин Монро, а скромность – как у Фанни Хилл{36}. Под надуманным предлогом Барбара прибегает к Джиму на работу. И видит, что новая секретарша – вылитая училка воскресной школы: очкастая толстуха с заячьей губой.

На этот раз молчание затянулось.

– Чего ты добиваешься? Чтобы мы повесились? – спросил Тони.

– Фигню какую-то накропали, – отозвался Клайв. – Снова до Гамболов опустились. У Джорджа Гамбола чуть не каждые три недели – новая секретарша.

Гамболы уже превращались в заразную болезнь, наподобие кори или свинки. Когда Барбара начинала ревновать или Джим слишком долго возился с машиной, Тони и Билл понимали, что сценарий подхватил бациллу Гамболов.

– Ладно, – решился Билл. – Не будем впадать в тот грех, на который указал Клайв. Допустим, у Барбары все-таки есть некий повод для беспокойства.

– Это еще куда ни шло, – сказал Клайв. – Деннис найдет какую-нибудь шикарную куколку на роль секретарши, а…

– Кого? – спросил Деннис.

– Откуда я знаю? – ответил Клайв. – Таких кругом тучи.

– Назови хоть одну, – потребовал Деннис.

– Энн Ричардс – просто красотка.

Энн Ричардс была старинной подругой Клайва еще по ЛАМДИ, на днях он сводил ее пообедать. Она могла только мечтать о подобной роли.

– Просто красотка нам ни к чему, – возразил Деннис. – Нам нужна такая, чтобы все сразу с копыт долой.

– Почему же? Красотка вытянет роль.

– Барбару просто красоткой не проймешь, – напомнил Деннис. – У нас же центральный персонаж – блондинистый секс-символ двадцати одного года.

Билл и Тони содрогнулись. Софи тоже содрогнулась, когда поняла, что ляпнул Деннис.

– Центральный персонаж? – переспросил Клайв.

– Прости, я хотел сказать: центральный женский персонаж…

– Но не сказал ведь, – парировал Клайв. – Зачем я только согласился на эти чертовы скобки? Моя роковая ошибка.

– Опять двадцать пять, – вздохнул Тони.

– Хотите знать, что напишут на моем надгробии? – спросил Клайв, но никто, похоже, этого знать не хотел. – «Здесь покоится безвестный актер, напрасно согласившийся на скобки».

– Да, надгробие тебе скоро понадобится, – сказал Тони. – Ты и года не протянешь – я тебя укокошу.

– У нас центральный женский персонаж – блондинистый секс-символ двадцати одного года, – повторил Деннис. – Джиму и так уже сказочно, не по чину, повезло. А работает он в правительственном аппарате, где… как известно…

– Глаз положить не на кого, – услужливо подсказал Клайв.

– Тогда как Барбара – молодая, обворожительная, бездетная, стильная… Даже если Джим станет ухлестывать за новой секретаршей, зритель не поверит, что она представляет угрозу для Барбары.

– Особенно если Клайв будет пропихивать на эту роль своих потасканных боевых подруг из ЛАМДИ, – вставил Билл.

– Это оскорбительно! – возмутился Клайв.

– В какой части?

Клайв задумался на мгновение дольше, чем требовалось, и тем самым вызвал у сценаристов приступ желчного хохота.

– Сдается мне, – сказал Деннис, – что старая история о новой секретарше сгодилась бы в случае более продолжительного брака и более… зрелой женщины.

– Молодая тоже способна ревновать, – заявила Софи.

– Но никто не поймет причины – вот ведь какая штука, – объяснил Деннис.

Репетиции он любил, в частности, за то, что мог время от времени подпустить незаметный для других комплимент.

Тони с Биллом помрачнели.

– Выходит, у нас сегодня весь день насмарку, – заявил Клайв. – Да здравствует шаблонное мышление наших сценаристов.

Он встал со стула и потянулся.

– Вы про сегодняшний вечер не забыли? – спохватился Деннис.

У них с Эдит намечалась домашняя вечеринка. Никто из ребят туда не рвался: все побаивались Эдит и ее друзей, все закипали от ее обращения с мужем.

– Нам еще сценарий нужно довести до ума, – возразил Тони.

– Без вас никак невозможно, – сказал Деннис.

Он понимал, что выдает свою тревогу, но в отсутствие его команды с Би‑би‑си вечеринка грозила превратиться в сборище Их – этих Вернонов Уитфидлов, литературоведов и редакторов ненавистной «Третьей программы».

– У вас опять соберется эта кодла? – спросил Клайв.

– Какая еще кодла?

– Критики, поэты, редакторы?

– Нет, – ответил Деннис. – Я запретил приглашать скучный народ.

Никто ему не поверил.

– Мы придем, – пообещала за всех Софи. – Я, например, не боюсь.

Она угрожающе обвела глазами остальных, и те сдались. Деннис был им благодарен. Не так уж часто к нему домой заявлялся любовник жены – по крайней мере, с его ведома.

Клайв и Софи отправились на вечеринку вместе.

– У всех на устах Эдит и Вернон Уитфилд, – сказал ей Клайв по пути туда. – Просто чтобы ты знала.

– Какое-нибудь неприличие? И что же ее гонит в Вернон-Уитфилд?

Клайв фыркнул.

– Это не место. Это человек. Литературный критик, радиоведущий, писатель и тэ дэ, и тэ пэ.

– А ты откуда знаешь? – спросила она.

– Да я на самом-то деле ничего не знаю. Во всяком случае, наверняка. Говорю же: эти двое у всех на устах. Но сомневаться не приходится.

– Нет, я не о том… Откуда ты знаешь, что Вернон Уитфилд – и критик, и радиоведущий, и тэ дэ?

– А… Это уже не сплетня. Это, можно сказать, факт.

– Но почему тебе известен этот факт, а мне – нет?

– Потому что ты не особо интересуешься критиками и радиоведущими, так ведь?

– Он выступает по «Третьей»?

– И по «Третьей», и по «Домашнему радио».

– «Домашнее» я иногда слушаю, но только юмористические передачи.

– Юмористом его не назовешь. Скорее наоборот. Другого такого зануды свет не видел.

– И как мне поступать?

– Чтобы выяснить, кто такой Вернон Уитфилд? Для начала попробуй настроиться на «Третью» и на самые скучные передачи «Домашнего». Читай еженедельные обозрения. Только зачем?

– Чтобы не осрамиться в разговорах с такими умниками, как ты: а то вдруг я начну расспрашивать, какие подарки судьбы ждут женщину в Вернон-Уитфилде?

– Сам-то он не подарок, это я тебе точно говорю.

– Ну, ты понимаешь, о чем я.

– «Вы смотрели сериал „Барбара (и Джим)“? – Он жестом начертил в воздухе скобки: это вошло у него в привычку. – Вам понравится. Героиню отличает интеллектуальная незащищенность».

– Почему ты не стал поступать в университет?

– Я выбрал театральную академию. А ты почему?

– Мне такое и в голову не приходило. Я с пятнадцати лет за прилавком стояла, в парфюмерном отделе.

– Надо же, как поднялась!

– Да ладно, – отмахнулась Софи. – Бедняга Деннис.

– Ну, не знаю. Ему ничто не мешает послать ее подальше.

– Мне бы с Верноном Уитфилдом ничего не светило, – с сожалением произнесла Софи.

Клайва это насмешило.

– Опять я что-то не то сказала?

– Мне кажется, если бы ты предложила Вернону Уитфилду покувыркаться на сеновале, наш публицист и радиоведущий был бы только рад.

– Мне такие забавы даром не нужны.

– Насколько я знаю, разновидностей забав не так уж много.

– Готова поспорить: со мной у Вернона Уитфилда все было бы совсем не так, как с Эдит.

– Вряд ли.

– Можно будет попробовать, – с хитрецой сказала она. – Просто чтобы удостовериться.

– Тогда вперед! – расхохотался Клайв.

Причину его веселья она поняла только в квартире Денниса: по общепринятым меркам Вернон Уитфилд оказался далеко не красавцем. Это был нервозного вида коротышка в очках. У Софи никто из знакомых не выступал по «Третьей программе», но она поняла, что он как нельзя лучше подходит для такой работы. Что же до Эдит – та выглядела вполне привлекательно. Хотя и лишенная сексапильности (чересчур тощая, чересчур холодная), она отличалась высоким – не в пример Вернону – ростом и элегантностью, а ее длинная шея даже вызвала у Софи некоторую зависть.

Эдит подплыла к ней и предложила долить спиртного. Рядом с Софи не оказалось ни одного знакомого лица: как раз в этот момент все участники «Нелепого отряда» обменивались воспоминаниями.

– Красного вина, – попросила Софи, отдав ей свой бокал.

– У вас «божоле»? – осведомилась Эдит.

Тут Софи усомнилась, что заслуживает присутствия на этой вечеринке, знакомства с Деннисом и участия в сериале Би‑би‑си. Ситуация сложилась идиотская. Возможно, «божоле» – это красное вино, а может, и нет; да какая, в сущности, разница? Нужно было просто кивнуть, улыбнуться, поблагодарить и выпить что нальют. А она замерла как истукан.

– «Божоле» – это красное вино, милая, – проговорила Эдит. – Никто не пытается вас отравить.

Нет, в самом деле, нужно было просто подойти к «Нелепому отряду», чтобы знакомые представили ее остальным, и все бы заговорили: «Очень приятно», «Мои поздравления!», «Обожаем вашу постановку!», «Мы – ваши поклонники!». Но Эдит ушла с ее бокалом и тем самым пригвоздила Софи к месту.

– Чин-чин, – сказала Эдит, чокаясь с Софи.

Софи улыбнулась. К ним направлялся Вернон Уитфилд.

– Вам знаком Вернон Уитфилд? – спросила Эдит.

– Я о вас много слышала, – обратилась к нему Софи.

Вернон кивнул, словно эта фраза подразумевалась сама собой и успела ему наскучить.

– Это Софи, звезда ситкома Денниса, – представила ее Эдит.

– Да-да, – сказал Вернон Уитфилд.

По его мысли, звездой в этой комнате мог быть лишь один человек: тот, кто читает лекции в эфире «Третьей программы». Звездность Софи – аудитория в семнадцать миллионов и портрет (с Джимом) на обложке «Радио таймс» – была не в счет.

– Телевизор в наше время есть у каждого, – произнес он.

– У меня нет, – возразила Эдит.

– И это правильно, – сказал Вернон Уитфилд.

– А вот там разве не телевизор? – Софи кивком указала в угол гостиной.

– Это не мой, – бросила Эдит.

Она даже фыркнула в ответ на такое предположение, и Вернон Уитфилд тоже. Мыслимо ли, что этих двоих связывали близкие отношения? Софи представила, как наедине они дружно фыркают, но дальше этого ее воображение не заходило. Каков Вернон в постели, она могла только гадать, но желания такого не было, а свою приветливость и доброту он уже продемонстрировал. Вместе с лягушачьей наружностью.

– Смешно: у вас есть телевизор, а у меня нет, – сказала Софи.

И это была чистая правда: заказ из пункта проката до сих пор не доставили.

– Во-первых, телевизор не мой, – повторила Эдит, – а во-вторых, что тут смешного?

– Смешно то, – вмешался Вернон Уитфилд, – что по причине отсутствия телевизора Сюзи нашла время прочесть последнюю Маргарет Дрэббл{37}, а мы – нет.

Эта сентенция призвана была прозвучать еще смешнее, чем предположение о том, что телевизор, стоящий в доме Эдит, ей же и принадлежит. Девушке дали понять, что Маргарет Дрэббл – писательница; девушке дали понять, что никто не ждет от нее знакомства с литературой подобного уровня. Софи не была слабоумной. Но эти двое превращали ее в слабоумную. На нее нагоняли страх, и она впала в ступор.

– Я не читала Маргарет Дрэббл, – только и сказала Софи.

Лишь пару минут назад она велела себе не произносить таких слов. Сейчас эта фраза сама слетела у нее с языка. Вернон и Эдит залились хохотком.

«Новая коллега» (в первоначальной версии – «Новая секретарша») была от начала до конца продумана к обеду следующего дня. Вся компания, включая Денниса, долго и шумно рожала сюжет в пабе на Хаммерсмит-Гроув, за углом от дома Денниса. Накануне Деннис ушел с собственной вечеринки, распрощавшись с гостями пораньше и заявив, что ему надо прогуляться, а вернувшись домой, распрощался и с семейной жизнью. Он объявил жене, что все знает, что после такого предательства больше не сможет ее любить и что она может идти на все четыре стороны. Эдит была потрясена, посрамлена и подавлена, но тем не менее ушла. Деннис держал речь в сильном подпитии, но, по собственному мнению, с блеском решил все проблемы и мог собой гордиться.

«Новая коллега» задумывалась как акт мести: жене Денниса – за преступления против мужа, а британской буржуазной морали – за преступления (неуточненные) против Билла и Тони. Джим приглашает Эдвину, заглавную героиню, поступившую в аппарат премьер-министра, на домашний ужин; Эдвина, социалистка и синий чулок, относится к Барбаре с насмешливой неприязнью и пытается ее поучать, явно считая (с намеком на удачную замену в лице самой себя), что той недолго оставаться в роли жены. На протяжении получаса Барбара по всем статьям затыкает Эдвину за пояс; Джим вначале нервничает, но потом приходит в восторг. О чем бы ни заговорила Эдвина, будь то политика, искусство или религия, хозяйка дома разносит ее в пух и прах. Конечно, эрудиция у Барбары скромнее, но у Эдвины неповоротливый ум, а синий чулок скрывает не только костлявость, но и жуткую косность. (На роль Эдвины Деннис взял самую долговязую и породистую девицу, какую только смог найти.) На другой день Эдвина подает заявление об уходе и перебегает в стан консерваторов, вызывая смятение и ужас Барбары, привыкшей голосовать именно за тори. Рецензенты в оценке не сошлись, но даже самые суровые критики смогли придраться только к быстроте ума Барбары, тем самым опровергая самих себя.

Когда Софи сняла остатки грима, на нее нахлынуло острое чувство, похожее на ностальгию. Их съемочной группе уже объявили, что Би‑би‑си закажет второй сезон, но до этого еще нужно было дожить, а заключительный эпизод первого сезона постоянно напоминал, что со временем будет и абсолютно последний эпизод; Софи боялась этого не выдержать. Не помогало и самовнушение: мол, к последней серии она уже полностью выдохнется, – думать об этом было столь же невыносимо. Софи хотела вечно ощущать себя такой, как сейчас. Но это желание вскоре пришлось переформулировать: не совсем, конечно, такой, как сейчас… а как ощущаешь себя в понедельник, когда один день уже прошел, но впереди еще целая неделя желанных репетиций, а потом и запись. Вот в этой точке хорошо бы и застыть. Она уже опасалась, что никогда не будет так счастлива, как теперь… как тогда… а этот миг уже почти ушел. Разыскав Клайва, Софи позвала его к себе, приготовила что-то поесть; он выполнил свою миссию. Но это не заменяло работу.

Второй сезон

10

Надумай Софи попросить Брайана заполнить пустые месяцы чем-нибудь особенно, по спецзаказу, мучительным, чтобы ей оставалось только с благодарностью вспоминать «Барбару (и Джима)» и всех, кто принял участие в ее судьбе, он не смог бы расстараться лучше. Как оказалось, ей поступило приглашение из Голливуда; она не поверила, и Брайан переслал ей сценарий, озаглавленный «Шмен-де‑фер». Она прочла, не поняла ровным счетом ничего и пошла к телефону. Ей доставляло неизменное удовольствие снимать трубку, набирать номер и при этом не опускать в прорезь монету.

– Во-первых, – начала она, – что такое «Шмен-де‑фер»?

– Это, можно сказать, баккара.

– А еще как можно сказать?

– Шимми.

– Ну-ну. Следующая попытка.

– Это карточная игра, распространенная в казино.

– Откуда нормальным людям знать, что делается в казино?

– Знают, солнышко, уж поверь мне. Более того, казино теперь узаконены. Ты чересчур наивна.

– Я в казино не хожу.

– Естественно.

– Спорим, Тони и Билл тоже не ходят в казино.

– Зачем на них оглядываться? Тони и Билл – сценаристы Би‑би‑си. Они вообще никуда не ходят.

Тони и Билл ни за что не написали бы ничего похожего на «Шмен-де‑фер». Они всегда стремились к жизненности, к логической связи событий. А этот сценарий напоминал блюдо, состряпанное из залежалых припасов, которые надо употребить, пока не протухли: гора в Уэльсе, казино, пышногрудая блондинка.

– Им ничто не мешает ходить в казино. Деньги у обоих водятся, – упорствовала Софи.

– Разве это деньги? Вот на коммерческом телевидении – деньги.

– Нет, ну, по сравнению с другими британцами. Если взять людей, которые живут на севере страны и работают в магазинах.

– Не понимаю, – сказал Брайан, – почему нас так волнуют другие британцы.

– Разве вы не хотите, чтобы они посмотрели этот фильм? Если он рассчитан только на тех, кто играет в шмен-де‑фер, его ждут пустые залы.

– Чушь, – отрезал Брайан. – В пятницу «Крокфордс»{38} был набит под завязку.

Софи сдалась.

– Короче, каково твое мнение? – спросил Брайан.

– Дрянь полная.

– Ребята и сами знают, что дрянь. Переработку текста собираются поручить Джону Осборну. А уж он позаботится, чтобы у твоей героини было вдоволь смешных реплик.

– А как он объяснит, почему финальная перестрелка происходит в Уэльсе?

– Действие происходит на горе, Софи. Ни в Париже, ни в Лондоне, ни в других местах, где бы тебе захотелось пострелять в людей, гор нет. Честное слово. Ну что ты придираешься?

Софи поняла, что спорить бесполезно. Либо ты принимаешь сценарий, либо нет. Других предложений пока не поступало, а гонорар предлагался баснословный, и Брайан потерял покой. Если она так рвалась в актрисы, считал он, то сниматься нужно именно в таких фильмах. Она лишь на пару шагов отошла от бикини и баллончика с золотой краской – и уже оказалась близка к покорению мира. В свою очередь Клайв сохранял абсолютное равнодушие по поводу ее возможного отъезда в Уэльс.

– Если ты против, я откажусь.

– Почему я должен быть против?

– Потому что ты будешь по мне скучать.

– Тогда я приеду к тебе в Уэльс.

– Честно?

– Клянусь.

– У меня к тебе просьба.

– Говори, я все сделаю.

– Сможешь заходить ко мне домой, чтобы покормить Брандо?

Этого сиамского кота ей прислали в знак восхищения владельцы зоомагазина в Блэкпуле. Доставили его в специальном фургоне, и водитель наотрез отказался везти животное обратно.

– Без проблем. Я словно буду прикасаться к тебе.

В Уэльс он не приехал. (И кота не кормил. Когда она вернулась, Брандо уже сбежал.)

Джон Осборн, как выяснилось, не взялся за переработку «Шмен-де‑фер» по причине занятости. (Софи рекомендовала Билла и Тони, но американские продюсеры не вняли.) Эту миссию взял на себя человек, написавший какие-то сцены для фильма с участием Дина Мартина{39}. В уста героини он вложил ровным счетом три шутки, из которых две вырезали еще до начала съемок, а одну – при монтаже. Режиссера Софи возненавидела.

Зато ее увлек ведущий актер, французский эстрадный певец, носивший имя Джонни Соло, которым, вероятно, был обязан своему менеджеру, а не мадам и мсье Соло. Он был обходителен и необычайно красив; жили они в одной гостинице, и Софи, не в силах вспомнить, почему с самого начала убегает от его преследования, решила остановиться. Нельзя же было сказать – ну, по здравом рассуждении, – что у нее уже есть возлюбленный. Играл Джонни скверно, да и по-английски не понимал ни бельмеса. Софи то и дело просила операторов выключить камеру, потому что не могла подолгу с серьезным видом слушать американский акцент поп-идола. Текст был из рук вон плох, режиссер ужасен, ведущий актер – просто ходячее недоразумение; все это настолько угнетало Софи, что она – к счастью для себя – даже не задумывалась о собственной игре.

Клайв позвонил только за пару дней до начала репетиций.

– Где ты пропадал? – спросила она.

– Где я пропадал? Нигде. А вот ты, между прочим, носилась в нижнем белье по Уэльсу на погляденье Французику Джонни.

– Ты бы тоже мог поглядеть, если бы приехал.

– Тащиться в Уэльс, чтобы только поглядеть? Да еще после кого-то другого?

Ей не хотелось разговоров про очередность, а тем более – про Французика Джонни.

– Так чем же ты занимался?

– Когда как, – туманно протянул он. – Размышлял. Читал. Анализировал.

Лучше бы он назвал какие-нибудь другие занятия: летал, например, в космос, вышивал крестиком или рубил уголь. На мыслителя, читателя и аналитика он никак не тянул.

– С девушками встречался?

– Ой, я тебя умоляю.

– «Я тебя умоляю» и «нет» – это разные вещи.

Ее понесло. Но имела ли она право сыпать упреками, если сама перестала убегать от Французика Джонни? Впрочем, появись Клайв в Уэльсе, она бы и впредь убегала от поп-идола. И нипочем бы не остановилась.

– Между прочим, я звоню пригласить тебя поужинать, – в конце концов сообщил Клайв, давая понять, что дискуссия о точном смысле фразы «Я тебя умоляю» закончена.

Не выпуская телефонной трубки, Софи пожала плечами, но Клайв этого все равно не видел, так что ей в итоге пришлось сказать «да».

В «Тратте» между ними произошла новая размолвка, еще более неприятная. Клайв назвал Софи мещанкой (что бы это могло значить?), имея в виду ее отношение к обручальным кольцам, пеленкам и прочим глубоко безразличным ей вещам. Он так распалился, что Софи на миг показалось, будто он в такой сердитой, неуклюжей манере делает ей предложение. Еще раз спросив его о других девушках, она получила уклончивый ответ и сказала, что ничуть не возражает; тогда он спросил про Французика Джонни, и Софи тоже ответила уклончиво; на обратном пути Клайв с ней не разговаривал. И отказался зайти.

Тони – строго говоря, по указке Билла – заказал столик в ресторане «Траттория Террацца», чтобы в зале «Позитано» отпраздновать годовщину свадьбы.

– Где это, на Ромилли-стрит? Меня на порог не пустят. Не там ли они все тусуются? Майкл Кейн, Джин Шримптон{40} и прочие?

– Не «они», а «мы», – поправил Билл.

– Кто такие «мы»?

– Ты, я, Майкл Кейн, Джин Шримптон.

– Брось, пожалуйста.

– Люди нас знают.

– Нас знают люди в договорном отделе Би‑би‑си. А также двое-трое рецензентов. Не будем обольщаться. Мы – сценаристы.

– Этого достаточно, чтобы для тебя зарезервировали столик.

– Еще не хватало туда звонить и объяснять, что я, как знаменитый сценарист, имею право на обслуживание.

– Поручи это Хейзел.

Так звали их новую секретаршу. После «Барбары» сценаристов замучили телефонные звонки, главным образом с предложениями работы, и они наняли Хейзел, чтобы та сидела на телефоне. В общей сложности девушка была занята примерно полчаса в день, а чем еще можно ее загрузить, они пока не придумали. В однокомнатном офисе работать в присутствии постороннего человека стало невозможно, вот они и вернулись в знакомую кофейню.

– И что она сделает?

– Объяснит, что ты, как знаменитый сценарист, имеешь право на обслуживание.

– А потом я туда приеду, все увидят, что это всего лишь я, – и выйдет конфуз.

– Какой день недели тебя устроит? – спросил Билл.

– Годовщина у нас во вторник. А отметить хотелось бы в субботу.

– Это плохо.

– Почему?

– Для субботнего вечера ты еще недостаточно известен. Переиграй на вечер вторника – и все дела.

Даже во вторник вечером в зале «Позитано» присутствовали знаменитости. Пока Тони и Джун ждали, когда их проводят к столику, на них пристально посмотрел сам Теренс Стэмп{41}, и Тони сразу задергался.

– Может, пойдем в другое место?

Джун ничего не поняла.

– С какой стати?

– На меня только что посмотрел Теренс Стэмп.

Мик Джаггер в ресторанном зале «Позитано»

– А куда еще ему было смотреть?

– У него на лице все было написано. Он думал: как таких сюда пускают – ни тебе внешности, ни славы?

– Ну спасибо.

Правда, Джун тут же рассмеялась. Тони не приходилось беспокоиться, что жена станет злиться, придираться или дуться. Просто чудо, что их брак, несмотря ни на что, длился уже сто недель и Джун все еще полагала, что новые неприятности создавать не нужно – их и так в жизни предостаточно. В иронических совпадениях и непреднамеренно обидных выпадах она всегда старалась видеть смешное.

Официант, эффектный итальянец в матроске, открывавшей безупречную смуглую кожу, провел Тони и Джун к боковому столику. Их ближайшими соседками оказались две юные светские львицы, слишком прелестные, чтобы переговариваться или есть. Не притрагиваясь к деликатесам, обе курили длинные тонкие сигареты. На длинные тонкие ноги и короткие юбочки Джун старалась не смотреть.

– Заказывать полагается «оссобуко»{42}, – сообщил Тони, изучая меню.

– Кто тебе сказал?

– Билл.

– И с кем он здесь бывает?

– Понятия не имею.

А почему, кстати, было не поинтересоваться? Тони мог бы узнать кое-что новое о жизни Билла за пределами офиса, репетиционного зала и студийного павильона.

– Как по-твоему, он счастлив?

О личной жизни Билла жена Тони знала ровно столько, сколько ее муж.

– С виду – да, счастлив.

– Но ты никогда не задавал ему этот вопрос?

– У мужчин это не принято.

– А о чем вообще ты его спрашиваешь?

Тони задумался. Он и в самом деле не помнил, чтобы поинтересовался у Билла хоть чем-то, кроме находящегося в работе сценария. Билл – тот все время спрашивал про Джун, а Тони, в свою очередь, лишних вопросов не задавал. Он боялся услышать ответы.

– Да как тебе сказать… Есть ли у него девушка и так далее.

Джун скривилась.

– В чем дело?

– Я же не настолько наивна. Естественно, девушки у него нет.

– Ты поняла?

– Конечно. Хотя и не с первой встречи. Он этого напоказ не выставляет. Как и ты.

– А я-то при чем?

– Хочешь сказать, ты женатый человек?

К их столику подошел эффектный смуглый официант, и они, следуя полученным заранее инструкциям, заказали дыню и «оссобуко». Тони попросил официанта посоветовать им вино. Еще его подмывало выяснить, какой у официанта лосьон, но Джун могла истолковать такой вопрос неправильно.

– Нас интересует одно и то же, – сказала Джун, когда итальянец отошел.

– А именно?

– Да он.

– Кто, официант? Ты серьезно?

– При чем тут официант? Но я, наверное, и во второй раз сделала бы ту же самую ошибку.

– Это не… Почему ту же самую ошибку? Хотя возможно. Надо будет узнать о нем побольше.

– Опять та же история.

Она рассмеялась. Тони смущенно сказал:

– Я сам в себе еще не разобрался.

Джун недоверчиво уставилась на мужа:

– Это правда?

– Правда. Я думал, что разобрался. А потом встретил тебя – и теперь уже ничего не понимаю.

– Господи… Значит… Ладно. Хорошо. Боже мой. Я даже не представляла…

– Ты думала, я просто…

– Поначалу, естественно, нет. Но потом… В общем, да. Если коротко. – Наступила неловкая пауза. – Но вопросы-то можно задавать?

– Час от часу не легче.

Он ее рассмешил, но остановить не смог.

– Скажи… Ну… ты хоть раз испытал себя… в другом качестве?

– Нет, – поспешно ответил Тони. А потом, вспомнив нешуточный инцидент в Олдершоте, уточнил: – По большому счету, нет.

– Как понимать «по большому счету»?

– Однажды стал искать такую возможность. Когда служил в армии. Закончилось все печально и ни к чему не привело.

– Угу. И ты… ты решил пронести это через всю оставшуюся жизнь?

Тони всегда гнал от себя мысли про всю оставшуюся жизнь. Иногда, правда, мелькали какие-то проблески, но от этого становилось только хуже, потому что вспышки эти освещали нечто мучительное и драматичное, а ему этого совершенно не хотелось.

– Не знаю. Я надеюсь… Надеюсь, что никаких подвижек больше не произойдет. В другом плане. А в этом плане кое-какие подвижки возможны.

– Спасибо, – проговорила Джун.

– За что?

– За то, что признался хотя бы в этой малости. Мне теперь легче.

– Это тебе спасибо, – выдавил он.

– За что?

– За твое терпение, за доброту и нежность – не знаю, чем я это заслужил.

– Я тебя люблю, – пожав плечами, сказала Джун с едва заметной улыбкой; улыбка выдавала даже не грусть, а всего лишь небольшие затруднения.

– Я тебя тоже.

Обоим приходилось делать над собой усилие, чтобы произнести слова, которые положено говорить за торжественным ужином в годовщину свадьбы. Они сдвинули бокалы.

– Занятная штука близость, – сказала Джун. – Вроде бы мелочь, как стакан воды. Или винтик, что отвалился от автомобиля, но ценой пары шиллингов с легкостью может быть заменен. Действительно мелочь, но без нее – никуда.

Благоухающий смуглый официант, уже в белой тенниске, подал им дыню.

– Как это едят? – спросил Тони. – Ложкой?

– Наверное.

– Впервые с этим сталкиваюсь, – сказал Тони. – Вот ужас-то.

– В чем ужас?

– Получается, что меня ставят в тупик самые простые вещи, которых я никогда не делал.

– Так ведь и я тоже многого не делала.

– Что ж, на то есть причина.

Джун рассмеялась:

– Прямо застольная сцена из «Тома Джонса». Помнишь? Альберт Финни и Сюзанна Йорк.

– В застольной сцене была не Сюзанна Йорк. А Джойс – как там ее?

– Джойс Редман, – вспомнила Джун.

– Джойс Редман, – подтвердил Тони.

Найди они винтик, без которого не работает двигатель, – и до комфортной жизни было бы рукой подать. Тони вспомнил, что в той сцене играла не Сюзанна Йорк, а Джойс-как-ее-там; Джун вспомнила фамилию этой Джойс; такими темпами они уже лет через сорок могли бы достичь гармонии.

– А когда годовщина свадьбы у Барбары и Джима? – спросила Джун.

И это тоже дорогого стоило: она постоянно держала в уме их сериал. Мог ли Тони этого не ценить?

– Понятия не имею.

– Может, стоило бы назначить им дату?

– А что, – сказал он, – мысль неплохая.

– Кроме того, они даже не заговаривают о ребенке.

– Господи! – рассмеялся Тони. – Как же мы сами не додумались? Так бы тебя и расцеловал!

– Мужчины обычно говорят это тем, кого целовать не собираются, – заметила Джун. – Например, старенькой секретарше, когда та проявила смекалку. Уборщице, которая нашла затерявшиеся очки.

Теперь и она посмеялась, а Тони готов был провалиться сквозь землю.

– Ладно уж, так и быть, поцелую, – сказал он.

И когда они, вернувшись домой, еще немного выпили, и как следует поощрили друг друга, и вместе посмеялись, и включили воображение, у них кое-что получилось. Вероятно, этого было недостаточно, чтобы раз и навсегда снять все вопросы, разве что Тони, как алхимик, в будущем открыл бы волшебный эликсир из алкоголя, страсти, временного умопомрачения и необходимых навыков, но то, что произошло, уже сейчас стало знаменательным событием. А когда жена уснула, Тони сообразил, что они и сами никогда не заговаривали о ребенке. Ему и в голову не приходило, что он будет на это способен.

Однажды июльским вечером Деннис позвонил сценаристам в офис и велел им непременно посмотреть «Дом комедии».

– А что там будет? – спросил Билл.

– Называется «До смерти»{43}.

– Зараза, – выдохнул Билл.

– Что такое?

– Название классное. Почему мы сами до такого не доперли?

– Да и постановка вполне добротная, – сообщил Деннис. – Я присутствовал на записи. Другой Деннис выложился по полной. Он сам меня пригласил. Раздувается от гордости.

– Но эта постановка не вгонит нас в депрессию? – уточнил Билл. – Мне депресняк ни к чему.

– Ты обхохочешься, – ответил Деннис.

– Вот-вот, – сказал Билл. – Если у него получилось смешно, для меня это депресняк.

– Смешно получается у нас, – подчеркнул Деннис. – А у него – в другом разрезе.

– Я не понял: у него разрез лучше или хуже нашего?

– У него – по-другому, – твердо повторил Деннис. – Короче. Не факт, что им закажут сериал. Слоун рвет и мечет.

– Из-за чего?

– Сценарий подрывает все устои.

Теперь Билл не сомневался, что депресняк ему обеспечен.

Тони с Биллом пошли смотреть передачу к Тони домой. Джун подала сосиски с пюре, и они втроем с подносами на коленях устроились перед телевизором. Герои скетча – члены семейства Рэмзи – были типичными жителями рабочего Ист-Энда; докер Альф голосовал за тори, сквернословил (насколько позволяла ему Би‑би‑си), терпеть не мог черных, евреев и вообще всех, кого не считал белыми британцами, преклонялся перед Черчиллем и рьяно защищал монархию. Такого персонажа на телевидении еще не бывало. Когда на экране появился зять Альфа, ливерпулец, Билл взвыл от злости.

– Они нашу идею сперли!

– В том смысле, что он родом с севера? – уточнил Тони.

– Но это совершенно разные люди – он и Барбара, – отметила Джун.

– Да и место рождения не совпадает, – подхватил Тони.

– Все один к одному! – негодовал Билл. – Это мы придумали!

– Конечно, – подтвердил Тони. – Мы – гении. Мы впервые за всю историю телевидения создали образ человека из провинции.

– На самом деле не вы, – заметила Джун, – а Софи. Она, приехав из провинции, создала этот образ.

– Давайте все заглохнем, – сказал Билл. – Я послушать хочу.

Этот скетч «Дома комедии» оказался блистательным: дерзкий, свежий, реалистичный, он не напоминал ни одну другую постановку. Тони и Джун пришли в восторг, а Билл к тому времени, когда на экране замелькали титры, погрузился в глубокую мрачность.

– Нам трендец, – помолчав, изрек он.

– Почему это?

– Они нас обскакали. На первых порах мы еще чего-то стоили. Теперь нам грош цена.

Джун посмеялась.

– У них ведь даже не сериал. И вероятно, сериала не будет. Вы сейчас впереди с большим отрывом. А кроме того, «Барбара (и Джим)» – любимцы публики.

– Ах, публики, – протянул Билл. – Не о публике речь.

– А о ком же тогда? – удивился Тони. – О критиках?

– Пока у вас есть публика, глупо говорить, что вам конец, – заявила Джун. – И это главное.

– Ну почему мы не выбрали местом действия обыкновенный дом заурядной рабочей семьи? Мы сами росли в такой обстановке.

– Да, к несчастью, – сказал Тони. – Глаза бы мои не глядели на эту обстановку, а ты еще хочешь, чтобы я каждый день в нее возвращался.

– Вся суть «Барбары (и Джима)» в том, что герои происходят с разных уровней социальной иерархии. Отсюда и юмор, – объяснила Джун.

– Однако же у нас Барбара тянется к уровню Джима – почему? – спросил Билл. – Почему Джим не опускается до уровня Барбары?

– А с какой стати он должен опускаться? – возмутился Тони. – Или она? Или кто угодно, у кого есть выбор? Люди хотят вырваться из низов, Билл. А их загоняют обратно.

– Уровень Барбары – это Блэкпул, – сказала Джун. – Не знаю, способен ли человек, работающий на Даунинг-стрит, каждый день кататься из Блэкпула и обратно.

– Допустим. Значит, не нужно было нам отправлять его на Даунинг-стрит, согласны?

– То есть ты утверждаешь, что мы сочинили полную лажу? – сказал Тони.

– Вот именно.

– И наш сериал, который раз в неделю смотрит вся Британия…

– Программа, которая сделала Софи звездой… – добавила Джун.

– Ситком, который тебя кормит, потому что мы из кожи вон лезли… Ни к черту не годится?

– Том Слоун, если верить Деннису, беснуется насчет «До смерти». Почему же он не беснуется по поводу наших с тобой сценариев?

– А это обязательно? Чтобы начальство нас долбало?

– Да, – сказал Билл. – Естественно.

До Тони постепенно стало доходить, что у них с Биллом могут быть разные устремления. Прежде у него и в мыслях такого не было.

– Итак, – начал Деннис, когда они вновь собрались вместе, чтобы приступить к созданию второго сезона. – Что мы поделывали?

Он искренне радовался встрече. Летом его тяготило одиночество; к другим программам, над которыми пришлось работать, не лежала душа; а главное – он скучал по Софи, которая за время своего отсутствия стала для него почти мифической фигурой, чем-то средним между Еленой Троянской и Афродитой. Но, увидев ее после разлуки, Деннис сказал себе: забирай выше.

– Кто что, – ответил ему Клайв. – Софи, например, куролесила с французскими поп-идолами.

– А Клайв не пропускал ни одной юбки.

С этими словами Клайв и Софи сухо улыбнулись.

– Тьфу ты, – сказал Билл.

– Что такое? – забеспокоился Деннис.

Его захлестнули растерянность и досада. Он не хотел, чтобы Софи куролесила на стороне, а тем более с французскими поп-идолами.

– Вечно тебе надо все испоганить, – напустился Билл на Клайва.

– Мне? – Клайв разозлился. – И что я тебе испоганил?

– Ну вот, пошло-поехало, – сказал Тони.

Теперь Деннис понимал одно: он – единственный из всех присутствующих – ничего не понимает.

– Я что-то упустил? – спросил он.

– Естественно, – ответил Билл тоном детектива в финале у Агаты Кристи. – Эти двое, – он ткнул пальцем в Клайва и Софи, – закрутили роман. Да только Клайву мало крутить с одной, вот у них и начались терки. А нам теперь разгребать последствия.

Ну конечно, подумал Деннис. Конечно, этого следовало ожидать. Только последний дурак мог питать какие-то иллюзии. Сделав глубокий вдох, он постарался сосредоточиться на деловых вопросах. В конце-то концов, он ведь режиссер, а не отвергнутый любовник.

– Сама расскажешь им про Французика Джонни или поручишь мне? – обратился Клайв к Софи.

– Это и есть тот самый поп-идол? – уточнил Билл. – Которого ты упомянул?

– Никаких последствий не будет, – сказала Софи. – Мы же народ профессиональный.

Клайв не проронил ни слова.

– Клайв! – окликнул его Деннис. – Ты человек профессиональный?

– А как же иначе? – угрюмо сказал Клайв.

– Вот и славно, – заключил Деннис. – Тогда начнем?

– Можно кое-что сказать до начала читки? – спросила Софи. – Насчет сценария?

Билл жестом дал ей полную свободу.

– Ладно. Слушайте. Я не хочу с экрана говорить о том, чтобы заводить ребенка.

– Тебя никто и не просит, – сказал Билл. – Это Барбара говорит, а не ты. Тебе мы не указ.

– Это накладывает на нас слишком большие обязательства, – пояснила Софи.

– Согласен, – кивнул Клайв.

– Повторяю еще раз, если кто не понял, – сказал Билл. – Персонажи у нас вымышленные. По сценарию они женаты. В жизни вы свободны. Никто не заставляет вас строгать детей.

– Мы даже персонажей, черт побери, не заставляем строгать детей, – добавил Тони. – Мы заставляем их только рассуждать на эту тему. Они женаты уже год – и ни один не выказал ни малейшего интереса к созданию полноценной семьи.

– Я не нанимался папашу играть, – сказал Клайв. – У меня совершенно другая задача.

– Повторяю еще раз для особо сообразительных, – стоял на своем Билл. – Персонажи у нас вымышленные. В жизни…

– Если я стану вымышленным отцом, – сказал Клайв, – у меня появятся реальные обязательства перед моими вымышленными детьми.

– Ага, – сказал Тони, – вот где собака зарыта. Не знаю, откуда у тебя такие сведения, но они не верны. По закону актер-комик не несет ответственности за предусмотренных сценарием иждивенцев.

– Понятно, вы держите меня за идиота, – сказал Клайв. – Но запутался не я один. Запуталась уйма народу. Зрители. Уже поползли разговоры. То ли еще будет, если Джим станет отцом.

– Какие еще разговоры?

– Люди… – Клайв нервно покосился на Софи. – Люди считают, что я должен сидеть дома с Барбарой.

– В какое время?

– В любое, когда я не дома.

Заинтригованные, все смотрели на него.

– Почему они так считают?

– Откуда мне знать? Со всех сторон несется: «Я Барбаре скажу». И тому подобное. Это я слышу постоянно, как только появляюсь на публике.

– И что ты отвечаешь? – поинтересовалась Софи. – Как реагируешь на такие выпады?

– Ничего не отвечаю! Не прерывать же ужин с коллегой.

– Разве не мы – твои коллеги?

– С коллегой по актерскому цеху.

– И все же я не понимаю, – продолжала Софи. – Вот зашел ты в паб…

– Ну допустим, – сказал Клайв.

– …выпить пива с приятелем…

Софи оставила небольшую паузу, но Клайв этим не воспользовался.

– …а окружающие говорят, что нажалуются Барбаре? С какой стати?

– Да пусть себе говорят, – вмешался Тони.

– Но мне неприятно, – заявил Клайв. – И к тому же это оскорбительно для моих… для моих коллег.

– Для тех приятелей, которые у стойки потягивают пиво?

– Я вот о чем подумал… – Билл рассеянно почесал подбородок. – Не оттого ли все путаются, что ты и вправду спишь с актрисой, которая играет Барбару?

– Люди этого знать не могут.

– Теперь определенно знают, – возразила Софи. – Людям, похоже, больше говорить не о чем, кроме как о моей интимной жизни.

– Я имею в виду – обидно для тебя, Клайв, – уточнил Билл. – Если бы тебе было плевать, знает Барбара или нет, ты, наверное, пропускал бы мимо ушей их угрозы сообщить Барбаре.

– Им нечего сообщить Барбаре, – сказал Клайв.

– То есть тебе нечего ей сообщить.

– Я хочу сказать одно: сниматься в популярном ситкоме – та еще холера, – сказал Клайв. – И я не желаю усугублять такое положение. Что, если я уйду?

– Это кто сейчас говорит: Джим или Клайв?

– Разумеется, Клайв, если ты, идиот, еще не понял!

– Но если ты уйдешь, мы не сможем делать сериал «Барбара (и Джим)», – заметил Билл.

– Это самый большой комплимент, который я от тебя слышал.

– Сериал будет называться просто «Барбара», – добавила Софи. Это была ее излюбленная колкость.

– Вот это меня и тревожит, – сказал Клайв. – Если я брошу Барбару с ребенком, мне и вовсе проходу не дадут. Затравят.

– А ты, Софи? – спросил Деннис. – Почему ты не хочешь детей?

– Хочу, – ответила Барбара. – Только не от него.

– Надо было до свадьбы соображать, – сказал Клайв.

Деннис вдруг понял, что сентенция Билла больше не работает: Барбара и Джим перестали быть вымышленными персонажами. Их оживили любовь и доверие публики; теперь им требовались забота и опека. А он мог дать и то и другое, поскольку дома опекать было некого. У него теплилась надежда, что и остальные испытывают сходные чувства.

Эпизоды были в основном рассчитаны на двоих – такой формат, похоже, устраивал и сценаристов, и актеров, и критиков. Но поскольку действие «Годовщины» происходило в шикарном ресторане, Тони с Биллом включили в сценарий еще одну пару – пожилых мужа и жену за соседним столиком: те наводят ужас на Барбару и Джима, громогласно обрушивая друг на друга накопившиеся обиды и супружеские разочарования, а в финале Джим даже вынужден их разнимать, потому что жена молотит мужа кулаками по голове.

Придя на работу в среду утром, Деннис застал приглашенных актеров под дверью репетиционной; оба сидели с недоуменным видом. Мужчина явился в галстуке-бабочке, а женщина – в шляпке времен Мэри Пикфорд. Оба сгорали со стыда: они убавили себе возраст. В актерском отделе Деннис специально оговорил типажи: пара слегка за шестьдесят, муж – свежеиспеченный пенсионер, жена – хорошо сохранившаяся феминистка. Однако эти двое выглядели так, будто на один день были отпущены из дома престарелых. Если выстроить мизансцену в соответствии со сценарием, то репетиция грозила окончиться смертоубийством.

– «Барбара (и Джим)»? – с надеждой спросил старичок.

У него был зычный голос и рафинированный выговор. Если бы галстук-бабочка вдруг заговорил, подумал Деннис, его речь звучала бы именно так.

– Да, мы здесь, – ответил Деннис. – То есть я. Ума не приложу, где остальные.

Они вошли в репетиционную, Деннис поставил чайник, а Дульси и Альфред засуетились со своими пальто, шляпами и текстами. От их одежды и даже от имен веяло нафталином и эдвардианским упадком.

– Мы влюбились в этот материал, – сказала Дульси.

– Вчера до поздней ночи репетировали в постели свой диалог, – добавил Альфред.

Деннис на мгновение лишился дара речи.

– Угу, – опомнился он, – так вы женаты?

Такой вопрос явно задел их за живое.

– Какая у людей короткая память, – печально сказала Дульси Альфреду.

– Да этот юноша, по всей видимости, нас и не знал, – отозвался Альфред. – Уж полвека минуло.

– Сколько вам лет, голубчик? – спросила Дульси.

– Двадцать девять.

– Вот видишь, – повернулась она к мужу.

– А вы спросите у своей мамы, – посоветовал Альфред.

– Обязательно, – пообещал Деннис. Он решил, что лучше не уточнять, о чем именно следует спросить маму.

– А драматурги придут? – спросила Дульси. – У нас есть к ним кое-какие предложения.

– Предложения – это хорошо, – сказал Деннис. – Я уверен, драматурги вас очень внимательно выслушают.

Чтоб неповадно было опаздывать на репетиции.

Билл и Тони появились с новой версией сценария, но только через час. Для Денниса этот час тянулся, как дождливое военное лето в Норфолке, у бабушки с дедом.

– Кто же это к нам пожаловал? – спросил Тони.

– Дульси и Альфред, – с широкой улыбкой сообщила Дульси.

– Работаете в паре?

Улыбка исчезла с лица Дульси.

– Можно и так сказать, – ответил Альфред. Он тянул с объяснениями, но в конце концов понял, что их не избежать. – У нас – семейный дуэт.

– С чем вас и поздравляю, – вставил Билл.

Дульси ободряюще сжала мужу ладонь:

– Не обращай внимания.

– Телевизионщики, – мрачно выговорил Альфред.

Тони озадаченно уставился на Денниса, но тот не придумал, как без слов намекнуть, что Дульси с Альфредом, по всей вероятности, прославились в годы Первой мировой и что их брак, вероятно, стал событием национального масштаба.

– Мы тут сделали для вас кое-какие наметки, – обратился Альфред к Тони и Биллу. – Не затрагивающие основной линии.

– Рассматривайте их как наблюдения, – сказала Дульси.

– А вы не возражаете, если мы вообще не будем их рассматривать? – любезно осведомился Билл.

Дульси ахнула и зажала рот ладошкой.

Софи с Клайвом прибежали последними.

– Мы тоже профессионалы, – заверила Софи Альфреда и Дульси. – Просто мы знали, что сценарий принесут с опозданием.

– Мы – ваши горячие почитатели, – сказал Альфред.

Старичок с надеждой заглянул ей в глаза и улыбнулся. Софи поблагодарила и тоже улыбнулась. От нее, безусловно, ждали большего, но ей ничего не приходило на ум, и это промедление, отсутствие встречной похвалы и уважения к многолетним заслугам еще раз ударило по самолюбию супругов, еще раз заставило их взяться за руки.

– Представьте, мы до сих пор выступаем, – сообщила Дульси.

– И до сих пор вместе, – подхватил Альфред.

– Видим, видим, – сказал Клайв. – Чудо.

Он обвел взглядом остальных, желая убедиться, что те, как и он сам, уже лезут на стенку. Долголетие – и супружеское, и актерское – было для всех суровым назиданием.

– К делу, – скомандовал Деннис.

Они прочли сценарий по ролям – и текст, будто прочистив горло, заиграл новыми, яркими интонациями, несмотря на лишенный нюансов и мелодичности зычный рев Альфреда. Дульси оказалась на удивление хороша. Она играла настолько умно и тонко, что Билл и Тони тут же дописали для нее пару новых реплик.

И что произошло: Барбара и Джим вдруг стали центром мироздания, где не было ничего важнее их брака; все прочее отодвинулось на второй план. Клайв сделался умным, добрым и надежным; Софи, как бывает с женщиной, которая любима, излучала уверенность и защищенность. Деннис упивался этой компанией, Тони – простотой и естественностью зрелища, Дульси с Альфредом – молодостью и устремлениями остальных. Мир исполнился такой радости, что Тони даже стал опасаться, уж не опустились ли они с Биллом до дешевых сантиментов, но их герои сталкивались с естественными трудностями, разговаривали естественными фразами – сентиментальностью здесь и не пахло. Дело было в сценическом воплощении: оно заставляло с нетерпением ожидать следующей недели, следующего эпизода, следующего сезона – оно само по себе давало надежду и героям, и всем, кто отождествлял себя с ними. Тони решил отныне всегда работать в формате получасовой комедии. Здесь таился ключ к здоровью, благополучию и счастью.

– Теперь будем каждый сезон снимать эпизод годовщины, – сказал Деннис.

– Как минимум пятьдесят лет, – подхватила Софи.

Дульси с Альфредом печально улыбнулись.

– Ой, – спохватилась Софи. – Простите.

– В любом случае Барбара и Джим вряд ли будут ежегодно сидеть в одном и том же ресторане, рядом с одной и той же парой, – сказал Клайв.

Когда прошла запись, они усадили в такси Дульси с Альфредом, а сами устроились в «Клубе Би‑би‑си», где выпили вина и поболтали о старости.

– Жалкое зрелище, правда? – сказал Клайв.

– А чем еще им себя занимать? – спросила Софи.

– Решать кроссворды. Выращивать цветы. Складывать пазлы. Да что угодно – только не выходить на сцену.

– И то верно, – согласился Деннис. – Люди одной ногой на кладбище. Пусть бы смирились, что их время ушло.

– Я вижу в ней себя, – призналась Софи. – Меня будут гнать в дверь, а я полезу в окно.

– Гнать точно будут, – подтвердил Клайв. – Судьба наша такая.

11

За неделю до начала работы над вторым сезоном к Деннису в столовой подошел Барри Баннистер, режиссер передачи «Покуривая трубку». Деннис, который терпеть не мог «Покуривая трубку», тем не менее смотрел эту программу каждый вечер. Там бородатые мужчины в очках (но уже без трубок: трубки недавно запретили, чтобы не осложнять жизнь оператору) с невыносимой самоуверенностью разглагольствовали о Боге и ядерной бомбе, о театре и классической музыке. Деннис тоже ходил с бородой и в очках, да к тому же курил трубку, но не уподоблялся пустобрехам Баннистера. В сетке вещания передача «Покуривая трубку» стояла последней и заканчивалась в 23:20; Деннис даже задумывался, не специально ли Би‑би‑си нагоняет на зрителей скуку – чтобы навеять трудящимся Британии здоровый сон.

– Знаешь Вернона Уитфилда? – спросил Баннистер.

Деннис прыгнул в ближайшую кроличью нору, которая вела в целый лабиринт смежных туннелей. От каждого отходили камеры унижений и боли: письма, заложенные в книги, холодные постели, обманы, слезы, а под конец – длинный стих о разлуке, который рыдающая Эдит продекламировала голышом, никак не объяснив ни стих, ни свою наготу. Секунды тикали, а Деннис лишь безучастно улыбался Баннистеру. После ухода Эдит такое случалось с ним нередко. В магазинах, в пабах, на рабочих совещаниях он, бывало, с минуту молчал, как потерянный. А придя в себя, зачастую обнаруживал, что о нем успели забыть. Разговоры шли своим чередом, продавцы обслуживали других покупателей. С одной стороны, он твердил себе, что рад окончанию своего брака, а с другой – так и не сумел приспособиться к этому потрясению и безмерной усталости.

– Алло! – окликнул его Баннистер. – Проверка связи.

– Извини, – сказал Деннис. – Не выспался.

– Вернона Уитфилда, говорю, знаешь?

– Понаслышке. А так не знаю.

– Короче: после возобновления твоего ситкома он собирается прийти к нам на «Трубку» с разгромным отзывом.

– Ему что, вожжа под хвост попала?

– Ничего личного, – сказал Баннистер, и Деннис едва удержался, чтобы не выложить ему факты обратного свойства. – Просто он считает, что Би‑би‑си не должна опускаться до уровня глупых комедий о необразованных женщинах. Это его слова, а не мои.

– И чего ты от меня хочешь?

– Я подумал: может, ты тоже придешь, чтобы отстоять свою позицию?

– Почему я? Почему не Тони с Биллом? Почему не актеры?

– Да потому… Потому что ты – продюсер и режиссер. Тебе и карты в руки, согласен? Как-никак, в Кембридже учился, язык хорошо подвешен, беседу поддержать умеешь. Пойми правильно: мы не против тех, у кого нет этих преимуществ…

– Надо же, какая толерантность.

– …но, с нашей точки зрения, интересно как раз то, что ты, условно говоря, сделал свой выбор в пользу оппозиции.

– А кто составляет оппозицию?

– Развлекательное вещание.

– Ты считаешь развлекательное вещание «оппозицией»?

– Лично я – нет. Но, сдается мне, гости нашей программы считают именно так. И кстати, немалая часть нашей аудитории тоже.

Значит, это правда, подумал Деннис. У него и раньше возникали такие подозрения, просто никто еще при нем не высказывался напрямую. В коридорах Би‑би‑си, там, где погрязнее, сновали злобного вида субъекты, которые держали комедийный жанр за врага. Им хотелось, чтобы люди навек разучились смеяться.

– А чего добиваются Вернон Уитфилд и иже с ним?

– В каком смысле?

– Ну, если мы – оппозиция… Как он прижмет нас к ногтю? Потребует нашего отстранения от эфира?

– Вряд ли. Очевидно, предположит, что вашему сериалу место скорее на коммерческом канале. Я за него не скажу, но он, видимо, будет утверждать, что, мол, нечего тратить деньги налогоплательщиков на зарплату Софи Строу.

У Денниса имелись личные счеты к Вернону Уитфилду, а помимо этого, для ненависти к Вернону Уитфилду и его братии у него были причины философского, политического и общекультурного свойства. Мысленно Деннис все чаще представлял, как убийственными доводами обращает кого-нибудь из этой своры – обычно самого Вернона Уитфилда – в большого, истошно ревущего младенца, и сейчас подвернулась возможность претворить эти фантазии в жизнь. Вот только хватит ли у него пороху?

– Что ж, можно попробовать, – сказал он.

Деннис не знал, можно ли подготовиться к теледебатам с известным интеллектуалом, как боксер-тяжеловес готовится к матчу с Кассиусом Клеем, но старался как мог. В ночь перед эфиром программы «Покуривая трубку» он лежал без сна, пытаясь предвосхитить каждый удар, на какой только способен Вернон Уитфилд, и продумать действенную линию атаки. Что скажет ему Уитфилд? Чем, интересно, может вызывать негодование такой ситком, как «Барбара (и Джим)», или любая другая мало-мальски приличная юмористическая передача? Не думает ли Уитфилд, что эти программы – дешевка? И правомерно ли называть дешевкой умную, крепко сбитую комедию? А может ли Деннис привести примеры умных комедий? Нет, не может. То есть, конечно, может, только Вернон Уитфилд тут же объявит, что они глупые, тогда Деннису придется возразить: нет, умные, а Уитфилд скажет: нет, глупые.

А если Уитфилд станет талдычить, что деньги налогоплательщиков должны расходоваться лишь на такие вещи, которые простым людям вовсе даже не интересны? Что тогда скажет Деннис? Он скажет: кто такой Уитфилд, чтобы сажать рядовых граждан на трудноусвояемую интеллектуальную диету? Прямо так и скажет. А вдруг Уитфилд спросит: почему, собственно, вы считаете, что рядовым гражданам противопоказана трудноусвояемая интеллектуальная диета, и кто из нас двоих ставит себя выше простого народа? Вот тогда-то Деннис ему и вставит: а вы, уважаемый, почему, собственно, считаете, что можно спать с чужими женами? После этого они сойдутся в рукопашной, Деннис сядет на голову Уитфилду, и тот запросит пощады. Тут Деннис понял: если лежать без сна и мандражировать, ни к чему хорошему это не приведет, но сна не было ни в одном глазу. Наутро его шатало от изнеможения и страха.

Барри Баннистер представил их в актерском фойе, они пожали друг другу руки и сделали вид, что пришли на рядовую встречу бородатых интеллектуалов в ночном эфире Би‑би‑си. Но стоило Барри выйти, как между ними воцарилось затяжное, неловкое молчание. Сдохну, а первым не заговорю, подумал Деннис.

– Спасибо, что не накаляете обстановку, – сказал наконец Уитфилд. – Весьма достойно с вашей стороны.

– Это вы в каком же смысле? – приветливо спросил Деннис, внезапно увидев способ накалить обстановку так, как Уитфилду и не снилось – и более того, как не снилось даже ему самому в наиболее изощренных фантазиях.

Уитфилд вытаращился на Денниса, пытаясь понять, действительно ли тот остался в неведении.

– Ладно, проехали, – сказал Деннис. – Извините. Не важно.

– Хорошо. Должен признать, вы – джентльмен, – произнес Уитфилд с видом человека, который сказал все, что хотел.

– Каждому свое.

– Это так, – неуверенно выговорил Уитфилд. – Значит… мы не будем?..

– Простите?

– Спорить о вкусах?

– Наверное, нет, – ответил Деннис. – Я считаю, это бессмысленно.

– Разумеется.

– Но я приношу вам свои извинения.

– А я – вам, – выдавил Уитфилд.

– Что вы, что вы, не извиняйтесь, – сказал Деннис.

Его тошнило, он с трудом заставлял себя смотреть в глаза своему противнику и едва сдерживал злые слезы – такое в последний раз было, когда ему исполнилось двенадцать лет. Но сейчас расстановка сил оказалась в его пользу, и чтобы удержать преимущество, ему пришлось перебороть и рвоту, и рыдания.

– Неужели за истекшую неделю не стало лучше? – спросил Деннис.

– За истекшую неделю?

– «Барбара (и Джим)»?

– Сериал?

– Естественно. А вы о чем подумали?

Уитфилд погрузился в молчание, а потом ответил:

– Я подумал, что у вас возникло желание поговорить об Эдит.

– Что вы, – ужаснулся Деннис. – Боже сохрани. Только о сериале.

– Вы же знаете, ваш сериал мне не нравится, – изрек Уитфилд.

– Мы ведь уже согласились: каждому свое, – повторил Деннис.

Он беспокоился, не преждевременно ли раскрывает карты, но видел, насколько разозлился Уитфилд из-за того, что ему так долго морочили голову.

– Я, конечно, и раньше смотрел отдельные серии. Но то, что я увидел на минувшей неделе, оказалось, на мой взгляд, ниже всякой критики.

Этот эпизод, озаглавленный «Речь», получился, к огорчению Денниса, неважно. Сама идея была неплоха: Джима приглашают выступить в Оксфорде, где он когда-то учился. Барбара, прослушав речь мужа, вносит небольшие коррективы, а потом вызывается его сопровождать. В Оксфорде она сначала повергает в ужас, а потом очаровывает старого наставника Джима. При всем том в этой серии немного хромала режиссура. Действию недоставало внятности, актовый зал выглядел неубедительно, а исполнитель роли старого профессора и вовсе никуда не годился. Но в данном случае это не имело значения. Вернон Уитфилд обругал бы и самый удачный ситком.

– Но публика в студии умирала со смеху.

– И что из этого? – фыркнул Уитфилд. – Не знаю, где выискивают желающих сидеть в студии.

– Нам не приходится выискивать, – сказал Деннис. – Зрители сами заказывают билеты. Приезжают к нам автобусами, со всех концов страны.

– Понимаю, – сказал Уитфилд.

– Они – простые люди.

– Не сомневаюсь, – сказал Уитфилд. – Именно это и внушает мне беспокойство.

У Денниса в конце концов стали чесаться руки, его определенно провоцировали на конфликт. Люди, по воскресеньям выбиравшиеся из дому, чтобы посмотреть, как снимается «Барбара (и Джим)», были совершенно нормальными; точнее говоря, они, с его точки зрения, вполне убедительно представляли многомиллионную аудиторию телезрителей. Время от времени Деннис садился где-нибудь в заднем ряду и прислушивался к разговорам. В промежутках зрители обсуждали свою поездку, работу, сетовали, что не могут выпить чашку чая или покурить. А иногда до него доносились (порой в искаженном виде, но неизменно цитируемые с восторгом) отдельные реплики, а то и пересказы предыдущих эпизодов, адресованные соседям, которые и без того знали их содержание и, согласно кивая, дополняли чужие рассказы памятными деталями. Зрители, приехавшие из самых отдаленных мест, всегда испытывали душевный подъем, невзирая на усталость. Им даже не верилось, что в студии появятся настоящая Барбара и настоящий Джим. Чем зарабатывают на жизнь эти люди, Деннис не имел понятия, но твердо знал, что среди них нет ни ведущих «Третьей программы», ни обозревателей из литературного приложения к «Таймс». Конечно, его отношение не отличалось беспристрастностью, потому что эта публика любила то же, что и он сам, но одно ему было предельно ясно: это не дураки.

– Чем вам не нравятся простые люди? – спросил Деннис.

– Мне очень нравятся простые люди, взятые по отдельности, – ответил Уитфилд. – Но в массе они внушают мне тревогу. У меня такое впечатление, что им изменяет разум. Могу только сожалеть, что Би‑би‑си опускается до их уровня.

– Я бы не сказал, что мы опускаемся до их уровня.

– Об этом и нужно говорить в эфире. Но… к чему сотрясать воздух? На Би‑би‑си мы видим сплошные ипподромы, эстрадные представления и еще поп-группы, где музыканты выглядят и голосят, как питекантропы. А что будет лет через десять? Через пятьдесят? Вы уже позволяете себе шутить с экрана на тему общественных уборных и бог весть чего. Ради какой-нибудь гиены, которая будет завывать от хохота, ваши персонажи – это только вопрос времени – скоро начнут прилюдно срать.

– Кому интересно смотреть, как другие срут? – удивился Деннис.

– Пока никому, – ответил Уитфилд. – Но до этого недалеко, помяните мое слово. Такие веяния уже носятся в воздухе. И пока у меня есть силы, я буду с ними бороться.

– Короче говоря, вы думаете, что «Барбара (и Джим)» приближает появление передачи под названием «Полчаса на горшке»?

– Я не думаю, милый юноша, – я точно знаю.

У Денниса мелькнула мысль: уж не спятил ли окончательно этот тип? А потом: не прикончат ли друг друга они с Эдит? И наконец: не совершат ли они двойное самоубийство, поселившись среди нудистов где-нибудь в Швеции?

За ними пришел Барри Баннистер.

– Другие гости сейчас заканчивают обсуждение событий недели, – сообщил он. – Они останутся вас послушать. Роберт задаст пару вопросов, но в целом он будет только направлять дискуссию. Нам интересен ваш диалог друг с другом.

Мужчина с бородой и в очках, Роберт Митчелл, ведущий ток-шоу «Покуривая трубку», сотрудничал с периодическими изданиями и выступал по «Третьей программе». Сейчас он беседовал с двумя участниками передачи о смерти поэзии.

– Все нормально, – зашептал Барри. – Они закругляются. Через считаные секунды он обратится к вам. Не тормозите. И помните: у нас прямой эфир, так что старайтесь формулировать мысли с первой попытки, ладно?

Они прошли вслед за ним через просвет в огромном занавесе.

– Напрасно ты спутался с Эдит, – шепнул Деннис, и они с Уитфилдом ступили в ослепительное море света, чтобы занять свои кресла.

– Добрый вечер, – громогласно произнес Уитфилд, не дав Роберту Митчеллу закончить фразу и не дождавшись, пока подъедет камера.

По лицу Митчелла пробежала едва заметная тень раздражения; Уитфилд заморгал и покрылся обильной испариной. Он слишком тепло оделся: сорочка с галстуком, шерстяной джемпер и пиджак; Деннис вдруг понял (и даже немного расстроился), что на телевидении его оппонент проиграет всухую.

Уитфилд принялся клеймить развлекательные передачи за низкий интеллектуальный уровень – эта риторика «Третьей программы» навязла у Денниса в зубах. Однако критик больше не моргал, а таращился перед собой, широко раскрыв глаза; белая сорочка мало-помалу становилась прозрачной от пота.

– Хотелось бы узнать, – осторожно начал Деннис, – существует ли иная точка зрения на интеллектуальность.

Уитфилд снисходительно улыбнулся.

– В наше время, конечно, существует, – сказал он. – Я убежден, что приверженцы комедийного жанра нашли способ раздвинуть границы, чтобы включить себя в число интеллектуалов.

– То есть вы утверждаете, что комедия не может быть интеллектуальной?

– В редких случаях может. Например, сатирические передачи последних лет сделаны очень умело.

– Но ведь их авторы и исполнители – выпускники Кембриджа, – заметил Деннис.

– Вот именно, – подтвердил Уитфилд. – Мыслящие ребята.

– А как же Шекспир? – удивился Деннис. – «Много шума из ничего», «Конец – делу венец» и так далее?

– Я вас понял, – сказал Уитфилд. – «Джим и Барбара» – это все равно что Шекспир? Великолепно.

– Шекспир не гнушался веселить простой народ.

– «Простой народ» – последнее прибежище негодяя{44}, – объявил Уитфилд.

– И все же: в чем разница?

– «Много шума из ничего», – проговорил Вернон Уитфилд со злорадством хитреца, заманившего противника в смертельный капкан, – уходит корнями в итальянское Возрождение.

– А «Барбара (и Джим)» уходит корнями в золотой век радиокомедий Би‑би‑си.

– Даже не считаю нужным комментировать: видимо, это потуги на юмор, – сказал Уитфилд.

– Я просто отметил, что все имеет свои корни, – объяснил Деннис.

– Но не в итальянском Возрождении, – заявил Уитфилд.

– Пожалуй, – согласился Деннис. – Однако почти вся порнография тоже уходит корнями в итальянское Возрождение.

Он понятия не имел, так ли это на самом деле, но прозвучало неплохо, а это уже было кое-что. Во всяком случае, Уитфилд опять усиленно заморгал и, обливаясь потом, продолжил:

– Ко всему прочему, «Много шума из ничего» отличает блистательный шекспировский язык.

– Вот тут вы меня положили на обе лопатки, – сказал Деннис. – Прочтите нам что-нибудь, а мы послушаем.

Уитфилд в панике выпучил глаза, как подстреленный фашист из фильма про войну. Деннис вежливо улыбался. Молчание затягивалось.

– Рискну предположить, что зрителей веселил не блистательный шекспировский язык: их подкупало отточенное мастерство драматурга, – нарушил паузу Деннис. – Шекспировские пьесы чрезвычайно умело выстроены. Именно в эту сторону и направлен интеллект моих сценаристов. В сторону композиции, создания характеров, а также…

– «К чему вздыхать, красотки, вам? – неожиданно вспомнил Вернон Уитфилд. – Мужчины – род коварный»!

– Дивная песенка, – сказал Деннис. – Не зря же его называли Бардом, правда?

Роберт Митчелл хохотнул.

– То есть «неверный»!{45} – спохватился Уитфилд. – А не «коварный».

– Это еще лучше, – похвалил Деннис.

– Просто не самая показательная цитата, – признал Вернон Уитфилд.

– Давайте продолжим, – сказал Роберт Митчелл, встревоженный гнетущими паузами и потливостью Уитфилда.

Деннис понял, что бой окончен.

– По-моему, вы бы комфортно чувствовали себя в аналогичном ток-шоу четыре с лишним столетия тому назад, – сказал Деннис, – бичуя дебилов, которые веселятся на представлениях Шекспира.

– На телевидении? – фыркнул Уитфилд.

Деннис закатил глаза, и Уитфилд побагровел от злости:

– Нечего тут глазки закатывать!

– Вот что меня тревожит, – заговорил Деннис. – Вернон Уитфилд и ему подобные терпеть не могут, когда людям весело. По сути, они и людей терпеть не могут. Еще чуть-чуть – и Вернон Уитфилд начнет воспевать евгенику.

– Я бы попросил! – возмутился Уитфилд.

Роберт Митчелл отнюдь не сыграл на руку Уитфилду, когда протянул ему стакан воды, как старушке, разомлевшей под жарким солнцем.

– Ваша речь звучит рассудительно, умно и так далее, но вы только что описали зрителей «Барбары (и Джима)» как стаю хохочущих гиен.

– Я такого не говорил. Вы искажаете и вульгаризируете то, что было сказано, между прочим, в частной беседе.

– Простите. Мне показалось, это будет к месту. Как бы то ни было, вы употребили выражение «хохочущие гиены» для характеристики типичной аудитории одной из юмористических программ Би‑би‑си.

– «Гиена», в единственном числе.

– Виноват, немного ошибся. У вас это прозвучало несколько высокомерно, вот и все.

– Если быть точным, я сказал…

– Да уж, повторите, сделайте одолжение, а то я плохо запомнил, – учтиво сказал Деннис.

– …что ради какой-нибудь гиены, которая будет завывать от хохота, ваши персонажи скоро начнут прилюдно срать.

Деннис добивался только того, чтобы соперник показал свою ничтожную сущность. У него не было намерения вытянуть из Уитфилда неприличное слово – первое в истории британского телевидения. Теперь, когда это свершилось, Деннис не мог притворяться, будто ничего не произошло. Он сделал вынужденную паузу и вопросительно посмотрел на Роберта Митчелла.

– Н-да, – сказал Роберт Митчелл. – Должен принести извинения нашим телезрителям за… за… пролетарское выражение, непреднамеренно употребленное в ходе бурной дискуссии. Мы завершаем сегодняшний выпуск на пару минут раньше обычного, чтобы каждый из нас мог поставить чайник и успокоиться.

(Через несколько дней Роберту Митчеллу пришлось извиняться повторно. Конгресс тред-юнионов обратился к руководству Би‑би‑си с письмом, в котором подчеркивалось, что единственное нецензурное слово, когда-либо прозвучавшее с телеэкрана, позволил себе некий высоколобый интеллигент, а вовсе не представитель британского пролетариата.)

– Я очень виноват, – пробормотал Уитфилд.

– Доброй ночи, – сказал Роберт Митчелл.

Через три недели еще один критик в другой передаче произнес совсем уж непотребное слово, и преступление Вернона Уитфилда скоро забылось, но путь на телевидение был ему закрыт. Впоследствии Деннис раскаялся в своем коварстве. Он так и не выяснил для себя, смог бы победить в честной схватке или нет.

12

В конце концов запас отговорок у Софи иссяк, и отец с тетей Мари впервые приехали к ней в Лондон, чтобы посмотреть квартиру и поприсутствовать в студии на записи эпизода. Конечно, родственники слегка подпортили ей удовольствие и ущемили гордость: Софи послала им деньги на покупку железнодорожных билетов первого класса, но они предпочли трястись в автобусе; она заказала для них отдельные номера в отеле «Ройал гарден», но отец с теткой, узнав, что за номер берут девять гиней в сутки, перебрались в маленькую семейную гостиничку на той же улице.

– В том отеле – кафе круглосуточное, – возмущался Джордж Паркер, до предела вздергивая брови.

Он пил чай в гостях у дочери, неловко ерзая на пуфе из магазина «Хабитат». Мари побежала за покупками.

– Да, знаю, – сказала Софи. – «Лабиринт». Я там бывала.

– И ресторан на крыше.

– В нем я тоже бывала. «Королевская крыша». Выходит на Кенсингтонский дворец. Где живут Мег и Тони{46}. Я думала, тебе понравится.

– Мег и Тони?

– Так люди их называют.

– Нет, «люди» их так не называют.

Во время родственного визита эта тема возникала постоянно: «люди» против «людей». «Люди» против «ее людей». Лондон против Севера. Шоу-бизнес против остального мира. Многое, что стало для Софи привычным, некогда казалось ей неиссякаемым источником удивления.

– Нам, знаешь ли, не требовалось обедать на крыше и круглосуточно глушить кофе.

– Ну хорошо, вам не требовалось, но другим могло быть приятно.

– Вот это нас и отвратило.

– Да почему, в конце-то концов?

– Если в отеле такие постояльцы, которым в четыре утра требуется кофе, это для нас неподходящее соседство.

Спорить не имело смысла, и Софи сдалась: пусть живут где угодно, ежедневно экономя приличную сумму в шесть гиней с носа, да еще получая домашний завтрак.

Они захотели познакомиться с Клайвом, и когда Софи, не подумав, рассказала ему о приезде родственников, Клайв тоже изъявил желание с ними встретиться. Софи пыталась ему внушить, что он и так их увидит – в студии, но Клайв претендовал на большее.

– Просто хочу тебя пощадить, – сказала Софи.

– Не нужно меня щадить. Я не из той категории, что Деннис, Брайан и прочие, кто отирается рядом.

– А что тебя отличает?

– Да то, что я по сценарию – твой муж, а по жизни…

– Ну? Ты даже не можешь закончить фразу так, чтобы им стало понятно.

– Я приглашу вас всех на ужин. В субботу вечером. Не могу же я после записи пожать им руки и смыться.

– И не надо. Останься, выпей с нами по бокалу вина.

– Но они считают себя моими родственниками.

Софи понимала, что Клайв говорит всерьез. Она была близка к помешательству. Иногда он с ней спал, иногда нет; она вечно затруднялась определить свой статус, а порой терзалась от ревности, хотя и сознавала, что ревность ни к чему хорошему не приводит и вообще лежит за пределами тех отношений, какие хотелось бы поддерживать с Клайвом.

– И будут перегибать палку, – добавила она.

– Ну и пусть. Жалко, что ли? Палка есть палка. Как ее ни перегибай.

– Меня потом замучают разговорами.

– Разве я не могу считаться просто другом?

– Они такой дружбы не понимают. Особенно в субботу вечером. Они понимают, что такое муж и жена, жених и невеста, – вот и все.

– Я закажу столик в «Шикиз»{47}. Им там понравится.

– Кто бы мог подумать, что ты так хорошо знаешь их вкусы…

Он не ошибся. «Шикиз» произвел на них прекрасное впечатление, не в последнюю очередь потому, что работал только до половины девятого; Клайв правильно рассчитал, что ужинать они привыкли в шесть вечера. Если бы за угощение платила Софи, отец с теткой, увидев цены в меню, пулей вылетели бы из-за стола, а так они лишь спрашивали Клайва, точно ли он уверен, что готов ради них на такие расходы, и постоянно благодарили.

– Ты жениться-то собираешься, Клайв? – поинтересовалась Мари, когда они сделали заказ.

– Пока присматриваюсь, – ответил Клайв.

– Молодой еще, – вздохнула Мари.

– А чего присматриваться: вот наша Барбара – девушка на выданье, – сказал Джордж.

– Софи, – поправила Софи. – И я не «девушка на выданье».

– Разве? – удивился Джордж.

– Ну-ка, ну-ка, поподробнее, – сказал Клайв.

– Мне нужно сначала определиться в профессии, а потом уж думать о другом.

– Клайв может и обождать, верно? – обратился к нему Джордж.

– Естественно, могу, – ответил Клайв.

– А тем временем просто поухаживать, да?

– Конечно. Поухаживать – милое дело.

– Ну, вот и договорились, – сказал Джордж.

– Господи, сколько можно, – взмолилась Софи.

– А что мы такого сказали? – Джордж выкатил глаза, намекая Клайву, что разговор у них далеко не праздный.

– Давайте сменим тему, а? – предложила Софи. – Что слышно на работе, папа?

Но отец с теткой не для того выбрались в Лондон, чтобы вести беседы про Блэкпул. Им хотелось узнать, что представляет собой нынешняя постановка, с какими кинозвездами работают Клайв и Софи, а главное – сталкивались ли они вживую с «Битлз». (Клайв приврал, что буквально на днях был на вечеринке и чуть-чуть разминулся с Полом; родственники Софи восхищенно качали головами и долго сокрушались.) Но когда за соседний столик в одиночестве сел «мистер Мэджик» – эстрадный комик-иллюзионист Бек, россказни Клайва тут же отошли на задний план.

– Силы небесные! – воскликнул Джордж. – Я не обознался?

Если это высказывание и было кому-то адресовано, то самому мистеру Мэджику: тот улыбнулся, а потом, заметив Клайва и Софи, театрально поклонился каждому в отдельности.

– Силы небесные! – эхом повторил Бек. – Я не обознался?

Отец Софи зашелся восторженным хохотом, а Софи вспомнила, как он лебезил, когда местная газета поручила своему лучшему фотографу сделать ее снимок.

Через пару минут официанты уже сдвигали столики, чтобы пятеро посетителей могли сесть вместе, и вскоре мистер Мэджик начал показывать фокусы. Ему вскоре предстояли съемки в «Палладиуме» (вечернее варьете), и он решил, что будет не лишне обкатать небольшие, камерные номера прямо сейчас, за едой (Джордж заказал себе камбалу с жареной картошкой, а Мари – копченую пикшу с яйцом). Фокусник заставлял исчезать часы, ложки, вилки, салфетки, а сам не умолкая сыпал прибаутками, и Софи, слушая, как Джордж захлебывается от хохота и восторгов, беспокоилась, как бы отца не хватил второй инфаркт.

Она невольно следила не только за руками, но и за выражением лица Мориса Бека. Как ни удивительно, в моменты расслабленности его черты становились вполне приятными. Как-то раз, еще дома, она смотрела его выступление по телевидению и за нарочитой мимикой (выражавшей то удивление, то смешливость, то ужас) не разглядела никакой привлекательности. Но здесь, в ресторане, он, во-первых, работал вполсилы, а во-вторых – Софи это заметила – постоянно ощущал на себе ее взгляд. Когда он не хлопотал лицом, она видела четко очерченные скулы и глубокие карие глаза. Вдобавок он оказался моложе, чем ей представлялось, – вероятно, где-то до сорока. В отличие от Клайва, он не был красавцем, но Клайв в своем тщеславии всегда помнил, что нравится женщинам. А может, просто считал своим главным достоинством не актерский талант, а внешность и всячески оберегал этот дар судьбы, отчего и не позволял себе такой живости, какую демонстрировал Морис. До Софи вдруг дошло, что Клайв никогда не поднимется к вершинам – по крайней мере, к желанным. Ему хотелось всегда быть только на первых ролях, но на первые роли он не тянул.

– Ребята, можно кое-что спросить? – обратился Морис к Софи и Клайву. – Ваше шоу… это просто шоу?

– В каком смысле? – не поняла Софи.

– Не люблю толкучку. Это я на тот случай, если у вас не просто шоу.

– Ага, я вижу, к чему он клонит, – сказала Мари.

– И к чему же он клонит? – спросил Джордж.

– Сам не понимаешь, что ли?

– Нет, – признался Джордж.

– Папа ведь уже сказал, что не понимает, – вмешалась Софи. – Я, кстати, тоже.

– Неужто? Человек хочет разузнать, собираетесь ли вы пожениться. И если не собираетесь, то…

– Мари! – одернула ее Софи. – Не выдумывай!

– В самую точку, – сказал Морис. – Вы очень проницательны, Мари.

Мари зарумянилась от восторга.

– Дело в том, что… я давно себе говорю: Морис, если эта девушка не занята…

– Даже если шоу – это просто шоу, – заговорила Софи, – у меня может быть постоянный молодой человек.

– Погоди, ты же нам только что призналась, что замуж не собираешься, – возмутился Джордж.

– Он этого раньше не знал.

Клайв отчаянно искал способ вклиниться в разговор. У него было такое ощущение, будто он приехал на Ялтинскую конференцию и беспомощно наблюдает, как другие делят Европу.

– Ну, теперь-то знает, – возликовал Джордж. – Морис, она замуж не собирается. Свободна как птица.

– Может, ей так нравится, – встрял Клайв.

– У тебя был шанс, – указал ему Джордж, – да ты его прощелкал.

– Жаль, что приходится обсуждать это на публике, – сказал Морис, – но, быть может, вы дадите мне свой номер телефона?

Порывшись в бумажнике, он подтолкнул к Софи какую-то квитанцию и авторучку. Софи растерялась. Любым своим действием она бы оскорбила одного из двоих.

– Чего тянешь? – поторопил ее отец. – У тебя сам Морис Бек телефончик просит! А ты вытаращилась, как рыба!

Она записала свой номер, но только для того, чтобы как можно скорее покончить с этой неловкостью. Когда Морис Бек убрал квитанцию в бумажник, Софи испугалась, как бы отец с теткой не захлопали в ладоши, но те лишь толкнули друг дружку локтями в бок.

– Не будем обнадеживаться, – сказала Софи. – Рано еще.

Когда принесли счет, Клайв с Морисом стали вырывать его друг у друга из рук, и Морис в конце концов победил.

– Вернусь домой – никто не поверит, что меня угощал ужином сам мистер Мэджик, – сказал Джордж.

– А тем более – что он у твоей дочери телефончик взял, – добавила Мари.

– Спасибо, – только и сказала Софи.

С Морисом они распрощались за порогом ресторана. Фокусник чмокнул Мари в щеку, поцеловал ручку Софи – и все под недоверчивый хохот Джорджа. Затем он притворился, что хочет расцеловать и Джорджа, чем вызвал небывалую бурю веселья. О Клайве все забыли, и Софи стало за него обидно: тетка с отцом, как она подозревала, вовсе не считали его звездой – раз, мол, она с ним вместе работает, значит он вообще не в счет. А Морис Бек, их давний кумир, сегодня успел стать для них своим. Не дожидаясь, пока они остановят такси, Клайв растворился в темноте.

Когда мистер Мэджик достал ту квитанцию и набрал номер, Софи пила чай с Дианой из журнала «Краш». Та пришла к Софи домой, чтобы сделать материал о ее новой квартире. Редактору понравилось первое интервью с телезвездой, у которой нет ни телефона, ни друга, а кроме того, популярность «Барбары (и Джима)» била все рекорды. Юные читательницы, все как на подбор жаждущие превратиться в Софи, должны были, по мнению редактора, интересоваться дальнейшим развитием событий. Поэтому Диана, сидя за столом, выслушивала односложные ответы Софи на вопросы о субботних планах, по мере сил и вежливости изображая заинтригованность и непонятливость.

Повесив трубку, Софи улыбнулась и попыталась продолжить разговор насчет мебели из магазина «Хабитат» и недавно купленного постера с изображением красного заката над синим морем.

– Выкладывай, – сказала Диана.

– О планах на субботу я тебе не скажу.

– Тебе не обязательно делиться с читательницами. Но мне-то ты должна сказать.

– Ты его не знаешь.

– Я догадываюсь, что это был не Клайв.

– Почему ты так решила?

– Потому что ты сказала: «Привет, Морис».

Софи раскрыла рот, пожала плечами и рассмеялась:

– Да, это был Морис.

– Насчет тебя и Клайва ходят всякие слухи. Вас видят то в одном месте, то в другом.

– Если бы я была с Клайвом, то не стала бы встречаться с Морисом, правда?

– Ну уж не знаю.

– Так знай: не стала бы.

– Мне известен только один Морис – это мистер Мэджик из «Воскресных вечеров в лондонском „Палладиуме“».

Софи вспыхнула и заметила, как у Дианы расширились глаза. Но посвящать журналистку в подробности она не хотела.

– Что значит «тебе известен только один Морис»? – Софи решила не сдаваться. – Разве среди твоих одноклассников не было Мориса? Разве среди твоих родных нет Мориса? Почему ты считаешь, что это должен быть кто-то знаменитый?

– Потому что ты постоянно темнишь. «Да», «нет», «спасибо», отбой. А так – у меня, конечно, есть дядя Морис, который живет в Редкаре. Но он счастливо женат на тете Дженет.

– Это ты так считаешь.

– Он не в твоем вкусе. В субботу вечером у тебя свидание с Морисом Беком!

– Вот дьявольщина! – взорвалась Софи. – Дернуло же его позвонить при тебе.

– Да он, наверное, обзвонился, пока тебя не было.

– Если проболтаешься – убью. Это наше первое свидание.

– Мистер Мэджик!

– Думаешь, я спятила?

– Нет, – задумчиво протянула Диана. – Он, вообще говоря, моложе, чем кажется. И красивее, чем ты думаешь.

– Еще красивее, чем я думаю? – Софи застонала в притворном томлении.

– И куда вы с ним намылились?

– Еще не знаю. Он за мной заедет. Сказал, что идти надо туда, где весело.

– Сходите на дискотеку.

– Ой, я бы с радостью, – оживилась Софи. – Можешь какую-нибудь подсказать?

– Мне нравится «Скотч», – ответила Диана.

– А это что? – спросила Софи.

– Клуб «Скотч оф Сент-Джеймс»{48}. Классное место.

– Не слишком хипповое?

– Для тебя – в самый раз. А он – знаменитость. Знаменитостям многое прощается.

У Софи вырвался все тот же стон.

– Вечерком звякнешь? Меня уже распирает узнать, как у вас пройдет, – сказала Диана.

Софи обещала позвонить и всерьез собиралась это сделать. До сих пор ей как-то не приходило в голову, что, открыв для себя массу возможностей, о которых прежде и не мечталось, она так и не завела друзей.

Первым делом им было сказано, что Морису (ну, или Софи – просто швейцар, видимо, считал, что это не женское дело) придется заплатить три гинеи за временное членство в клубе «Скотч оф Сент-Джеймс», но когда стайка девчонок из очереди дружно начала просить у них автографы, обоих тут же произвели в почетные члены. От такого мгновенного признания Морис и Софи разволновались, но, когда они вошли в зал, их просто-напросто перестали замечать. В этом пренебрежении Софи узрела что-то неуклюже нарочитое: как будто им давали понять, что они недостаточно известны или что котируются не там, где надо. Все девушки смахивали на Диану: худенькие, загорелые, в мини-юбках и с густо подведенными глазами, делавшими каждую похожей на панду. А все парни выглядели как гитаристы поп-групп или даже певцы. Софи не выделялась из толпы, а Морис – вот кошмар! – явился в костюме и при галстуке. У Софи было такое чувство, будто она и впрямь пришла на свидание к дяде Морису из Редкара, хотя тому, наверное, и не снился такой шикарный костюм.

На первом этаже располагался танцпол, на втором – бар; повсюду было шумно и дымно, в глазах пестрело от шотландки. Шотландка, видимо, объясняла название клуба или, наоборот, название клуба объясняло перебор шотландки, но ни одно из двух объяснений не достигало своей цели. Поскольку даже Софи, войдя с улицы, не могла сразу броситься в пляс, для начала они с Морисом поднялись в бар. Заняв угловой столик, они долго ждали, когда их обслужат, и в конце концов Морис сам направился к стойке.

На его стул тут же плюхнулся парень с волосами до пояса, одетый в кричащий полосатый блейзер.

– Привет, – выпалил он. – Я – Кит.

Софи улыбнулась, но называть свое имя не стала.

– Мы с тобой друзья, правильно?

– Вряд ли, – отрезала Софи.

– Ага. Ну… Значит, нет. Значит, мы с тобой не друзья.

– «Не друзья» – тоже вряд ли, – сказала Софи. – По-моему, мы вообще незнакомы.

– Вот и хорошо. Какое облегчение.

– А как это – «не друзья»?

– Скажу честно, – заговорил Кит. – Бывает, удается замутить с какой-нибудь пташкой, а потом то‑се, пятое-десятое, времени в обрез – и я фактически ей больше не звоню.

– «Фактически»? Непонятно: что такое «фактически»?

Кит засмеялся:

– Ты права. «Фактически» значит «никогда».

– Суть ясна, – сказал Софи.

– Пусть тебя это не смущает, – ответил Кит.

– Нет-нет, – сказала Софи. – Ты же не кавалер, а мечта.

Кит снова уставился на нее, ничего не понимая.

– Значит, мы друзья, точно?

– Да нет же, – ответила Софи. – И даже не «не друзья».

– Дежавю какое-то, – сказал Кит. – Как будто у меня на этом самом месте уже был в точности такой разговор. У тебя такое случалось?

– Не далее как сейчас. Вот только что.

– Мама с папой, – ни с того ни с сего выпалил Кит.

– Прошу прощения?

– Мои мама с папой тебя любят, только я не понимаю, откуда они тебя знают. И даже не понимаю, как я догадался, что они тебя знают. И любят.

Он совершенно запутался. Софи как раз понимала, какое отношение имеют к ней его родители, но не видела причин открывать ему глаза.

– Я, кстати, с ними согласен. Ты – суперская крошка.

– Спасибо.

Тут вернулся Морис, неся коктейли, но Кит даже не шевельнулся.

– Мой друг вернулся, – мягко сказала Софи. – Приятно было с тобой поболтать.

Кит посмотрел на Мориса снизу вверх.

– Этот, что ли? – уточнил он у Софи. – Честно? – Вскочив со стула, он вперился в лицо Мориса, как в зеркало, где разглядел прыщи. – Ему сколько лет?

– Вы позволите? – сказал Морис.

Она сумела сдержать смех. Иное было бы предательством и несправедливостью. Хотя Морис действительно был лет на десять старше, Кит, как показалось Софи, имел в виду даже не разницу в возрасте, а что-то другое. Морис казался здесь человеком далекой эпохи. Он выглядел фокусником из варьете, а все окружающие – обитателями другой вселенной, только что изобретенной специально для них. Софи не хотела уподобляться своему отцу, который, приехав к ней в гости, только и делал, что неодобрительно качал головой в адрес каждого моложе двадцати пяти лет, но и Кит, и другие посетители клуба «Скотч оф Сент-Джеймс» чем-то смахивали на Клайва: их лица почему-то не были отмечены печатью реальности. Ей всегда хотелось поселиться в таком городе, который дышит молодостью, но сейчас в этих молодых людях ей виделась какая-то хитреца пополам с изворотливостью.

– Шел бы ты своей дорогой, Апельсин, – бросил Морис.

– Мистер Мэджик! – воскликнул Кит. – Обалдеть! Покажите фокус, мистер Мэджик!

Морис смутился и даже, как показалось Софи, немного испугался.

– На дискотеке фокусы не показываю, – через паузу ответил он.

– А что так? – спросил Кит.

– Кит, ты сюда с компанией пришел? – вмешалась Софи. – Тебе, наверное, к ребятам пора. А то они волноваться будут.

Напрасно она разговорилась. Звуки ее голоса отозвались в закоулках памяти Кита.

– Ты – женушка! Из этого сериала! Теперь понятно, откуда я тебя знаю. Мой папаша от тебя без ума. Я тут к предкам зарулил пожрать, так они на меня зашикали, чтоб смотреть не мешал! Они же ни одной серии не пропускают. Названия только не помню. Прямо не верится. Мистер Мэджик и крошка из телика, отцовская любовь! Я – Кит из «Ярдбёрдз»{49}. Рад познакомиться.

Он протянул руку Морису; чтобы ответить ему рукопожатием, тот вынужден был опустить стаканы на стол. Софи лишь коротко помахала.

– Знаете, – сказал Кит, – я хоть ваш сериал и не смотрю, но дай-то бог, чтоб вы и дальше моих предков радовали. Ну ладно.

Очень скоро выяснилось, что «ну ладно» значит «до свидания». Кит отошел.

– Что еще за «Ярдбёрдз»? – спросил Морис, когда Кит скрылся из виду.

– Поп-группа, – предположила Софи, хотя никогда о такой не слышала. Просто ей хотелось показать, что она, не в пример Морису, разбирается в таких вещах.

Обоим было не по себе, но они в этом не признавались, а лишь поспешили разделаться с коктейлями и перешли в ресторан, где смогли посидеть в тишине, поболтать и поужинать, ничего не опасаясь. Нет, Софи не ощущала себя старушкой. Она ощущала себя юной, живой, удачливой, полной надежд и стремлений. Но работала она в легком жанре; пусть такая жизнь ей не подходила, да и Морис Бек не совсем подходил ей как спутник, она все равно была с ним в одной лодке.

В следующем месяце Софи еще трижды ужинала с Морисом. После второго свидания она пригласила его к себе на чашку кофе и разрешила поцеловать – просто хотела посмотреть, что от этого изменится; их губы еще не успели соприкоснуться, а она уже почувствовала пресловутый дурной запах изо рта, какой ассоциировался у нее с бывшей одноклассницей, Дженис Стрингер, – та, по слухам, не знала, что такое зубная щетка. У Софи не было ни малейшего желания во время поцелуя вспоминать Дженис Стрингер. За поцелуем последовала неприятная, унизительная возня, о которой в свое время предупреждала Марджори, но Морис, видимо, считал, что это неотъемлемая часть флирта. К тому времени Софи уже приготовилась объявить Морису, что их отношения себя исчерпали, но огорошить его сразу после первого поцелуя не смогла, а потому согласилась на третье свидание, заранее представляя, как весь вечер будет опять слушать истории про ассоциацию иллюзионистов «Магический круг» и про театр «Зимний сад» в Борнмуте, прежде чем приступит к нелегкому объяснению.

Ее согласие на новое свидание после злосчастного поцелуя было, к сожалению, истолковано превратно: Морис сделал ей предложение руки и сердца. Он повел ее в «Шикиз», потому что этот ресторан единственный мог претендовать на включение в Список объектов романтического и исторического значения, и там под аплодисменты собравшихся в кружок официантов сделал так, что в бокале с шампанским откуда ни возьмись появилось кольцо. Видя ее растерянное молчание, официанты быстро вспомнили, что у них есть дела в соседних залах. Софи поняла, что поводом для покупки кольца стала та неловкая возня. По всей вероятности, Морис решил, что она отталкивает его по причине старомодного воспитания. На самом же деле она просто не хотела ложиться с ним в постель.

– Номер провальный, да? – спросил ее Морис, когда они избавились от зрителей.

– Что ты, – ответила Софи. – Отличный фокус. И такой романтичный, да еще на публике.

– Уже слышу, что сейчас последует какое-то «но»…

– Мы совсем друг друга не знаем, – сказала она.

– Тебе ли меня не знать? – возразил он. – Я же давно выступаю на телевидении. А вот ты – актриса.

– При чем тут это?

– На телевидении ты – это не ты. Ты играешь роль. А я на телевидении – я и есть. Морис.

И это, к несчастью, было правдой. В жизни Морис очень мало отличался от Мориса на сцене. Из дома он всегда выходил в гриме, а на лице у него, как неисправная автомобильная фара, то и дело вспыхивала фальшивая широкая улыбка.

– Уверена: в тебе таится нечто большее, – сказала ему Софи.

– Нет, – ответил он. – В самом деле нет. Что видишь, то и получаешь. И я этого не стыжусь. Хоть тысячу лет проживи со мной в браке – я буду все тем же, кто знаком тебе по «Воскресным вечерам в лондонском „Палладиуме“».

У Софи возникло искушение в благодарность за этот вечер дать ему совет: никогда не говорить таких слов своей будущей избраннице, чтобы не довести ее до петли.

– Да, наверняка, – пробормотала она.

– Значит, ты хочешь сказать… тебе надо поразмыслить, – продолжил Морис. – А мы с тобой тем временем будем встречаться и выходить в свет. И непременно целоваться и миловаться.

У него была невыносимая привычка – вставлять в разговор такие выражения, как «целоваться и миловаться». Так говорили ее бабушка с дедушкой. В старину со сцены кафешантана вполне могла нестись песенка «Давай целоваться, давай миловаться», но невозможно было представить, чтобы композицию с таким названием сочинили «Роллинг стоунз». Или, кстати, «Ярдбёрдз», мысленно добавила она, хотя так и не послушала ни одной их пластинки. И потом: комик-фокусник – это не профессия, пусть даже его дыхание будет нежнее пармских фиалок, а поцелуи – огненными, как ядерные взрывы. Комику-фокуснику место на курортном причале. Она для того и сбежала в Лондон, чтобы таких не видеть, не слышать и тем более не выбирать себе в мужья.

– Нет, на самом-то деле я другое хочу сказать, – помолчав, решилась она.

– Вот как?

– Я хочу сказать, что размышления никуда не приведут.

– Почему же?

Морис остановил на ней серьезный взгляд. Он хотел разобраться.

– Боюсь, я тебе не подхожу.

– Подходишь. Безоговорочно. Я это знаю.

– Ну… тогда… справедливо обратное.

– Не понимаю.

Раньше она воспринимала как должное сообразительность тех, с кем сталкивалась по работе. Ей и в голову не приходило, что за это нужно благодарить; по окончании сегодняшнего вечера (правда, окончания пока не предвиделось) она собиралась искупить свое недомыслие: накупить им цветов или виски, а еще приложить открытку со словами благодарности за быстрый ум. С Деннисом, например, такого диалога просто не могло быть по тысяче причин. Прежде всего, он бы не захотел, чтобы кольцо бултыхалось в шампанском, а увидев, что она не спешит надевать его на палец, ни за что не стал бы допытываться почему. Она не хотела и не обязана была выходить за туповатого комика-фокусника, но при этом понимала, что никто бы не удивился такому ее выбору.

Как могла, она объяснила ситуацию, окончательно разбила Морису сердце и поехала домой одна.

13

Когда Билл, примирившись с действительностью, перестал отмахиваться от первого известия и расстраиваться из-за второго, он пошутил, что за один месяц Тони сделался виновником двух беременностей. По мнению Тони, Билл слабо представлял, что женщина узнает о беременности лишь через несколько недель после рокового события; дабы не портить соавтору шутку, он не стал уточнять, что во втором случае отцовство сомнительно. Под подозрением оказывались и Том Слоун, и Деннис. Да и у самого Билла, пожалуй, рыльце было в пушку. Хм, отцовство. В жизни Тони оно вдруг заняло куда больше места, чем он рассчитывал.

Они с Биллом теперь арендовали более просторный офис, где можно было уединиться в кабинете и работать даже в присутствии Хейзел. Когда Джун прибежала с потрясающей вестью, она не сразу зашла к мужу, как делала раньше, если случайно оказывалась поблизости, а осталась ждать у секретарского стола, пока Хейзел докладывала о ее приходе. Тони все понял с полувзгляда.

Он вывел жену на улицу, подальше от любопытных глаз, и крепко обнял.

– Представляешь? Ты мне заделал ребенка, – выдохнула она, и Тони рассмеялся: эта фраза подразумевала насилие или, во всяком случае, решимость.

Но никакого принуждения не было. Отнюдь: были вкрадчивые речи, бесконечное терпение, многочисленные «может, завтра?», «ну, ничего» и «вроде бы, да». И только в последнее время стали происходить какие-то подвижки – по крайней мере, сложностей поубавилось.

– Нужно срочно думать о переезде, – забеспокоился Тони. – В дом с садом.

– Да подожди ты, – сказала Джун. – Срочности пока нет.

У них была квартира в Кэмден-Тауне; Джун устраивала близость к магазинам, кинотеатрам и рынку.

– В тихом, зеленом районе. Пиннер{50} вполне подойдет.

– Ты так считаешь? Даже не знаю. В любом случае, нам предстоят более серьезные испытания.

– Какие испытания?

– Прежде всего, роды. Боюсь до смерти.

– Ох, прости. Конечно.

– Потом материнство: получится ли из меня хорошая мама?

– Из тебя получится чудесная мама.

– А из тебя – самый лучший папа.

– Господи, – выговорил Тони, – а я тут о зеленых районах.

– Какие у тебя ощущения?

– Фантастические.

Фантастические ощущения сохранялись до тех пор, пока он не поделился с Биллом.

Вероятно, это был здоровый процесс, который сулил новые успехи, но они с Биллом находились на стадии размежевания. В конце рабочего дня Тони ломало, как ломало его в армии после ненавистной муштры. До сих пор у них с Биллом словно был один общий мозг, или, точнее сказать, они создали новый ум, который витал в воздухе и наполнялся содержанием, репликами, сценами, характерами, как ванна наполняется из двух кранов. Бывало, один кран работал лучше, другой хуже, порой требовалось открыть на полную мощность горячий и прикрутить холодный, но это достигалось естественно, само собой. Обсудили – написали.

Почему-то во время работы над вторым сезоном их общий мозг сделался строптивым. Теперь в кабинете сидели два человека, привязанные друг к другу талантом и обстоятельствами, пытались говорить одним голосом, но все чаще обнаруживали, что каждая реплика, каждая сюжетная линия становится объектом споров, нападок и обороны; при этом и Биллу, и Тони выпадали мелкие победы и мелкие поражения. Наверное, никакое соавторство без этого не обходится, но прежде у них такого не случалось, а перестраиваться всегда трудно.

Тони не знал, как сообщить Биллу потрясающую новость, чтобы не навлечь на себя сарказм и презрение. Билл хорошо относился к Джун, в компании они прекрасно общались. Быть может, у Тони развивалась паранойя, но он не мог отделаться от мысли, что Билл рассматривает брак как ширму, как признак трусости и приспособленчества. Раньше они с Биллом походили на два разных сорта твердого сыра. А затем Тони стал размягчаться. При этом в нем не прибавлялось остроты – он скорее превращался в плавленый сырок, нежели в пикантную голубую плесень с живыми личинками. Еще до беременности Джун он сделался мягким семейным человеком: по вечерам они включали радио, обсуждали увиденное и услышанное за день, анализировали сценарии. Пару раз в неделю ходили в кино и на обратном пути раскладывали фильмы по полочкам. Тони мог ночами напролет слушать, как Джун рассуждает о драматургии. Сама она сценариев не писала, хотя и пробовала (впрочем, ни Тони, ни кто бы то ни было другой результатов не видели), но при этом с ходу выявляла слабину, недоработку, лишние отступления и причины безжизненности сцен, которые должны искриться и бурлить. Тони полагал, что в долгосрочной перспективе дарование Джун, вкупе с их общими интересами, станет опорой их брака в большей степени, чем постельные страсти – недолговечные по определению.

Билл, в свою очередь, посещал никому не известные клубы и бары, много пил и общался с бесшабашными, опасными субъектами, которые из-за своей ориентации постоянно балансировали в одном шаге от тюрьмы, но, казалось, плевали на все. А кроме того, ему распахнул двери другой мир, не ограниченный пределами легкого жанра, мир, которого не понимал Тони. Начав ходить в театры, Билл открыл для себя Гарольда Пинтера, Н. Ф. Симпсона и Джо Ортона, свел знакомство с Питером Куком, Дадли Муром и ребятами из «Прайвит ай»{51}. Он написал пару острых, злых скетчей для новой сатирической передачи Неда Шеррина{52} «Не зрелище, а образ жизни» и даже сочинил какой-то опус под заголовком «Две тысячи лет гею-девственнику» – пародию на бесконечные проволочки с претворением в жизнь рекомендаций доклада Волфендена{53}. Эту вещь, естественно, никто печатать не стал, но он ею гордился, и у Тони закралось подозрение, что Билл работает над более масштабным проектом, который требует знакомства с иными сферами, бесконечно далекими от «Барбары (и Джима)». Тони мог только восхищаться и мечтал пойти по его стопам, но все время помнил, что сам он – другой и, наверное, никогда не сравняется с Биллом.

– Ох, йопта, – поразился Билл, услышав, какие у Тони новости.

В последнее время он даже выражаться стал без стеснения. Когда они только начинали, Билл вообще избегал грубых слов, чтобы не прослыть неотесанным хамом из Барнета. А нынче половина его знакомых актеров и литераторов намеренно разговаривали, как неотесанные хамы из Барнета, и Билл от них не отставал.

– Как это случилось?

Тони смущенно улыбнулся:

– Натуральным путем. Более или менее.

– Мистер Натурал, – бросил Билл. – Гребаный мистер Никто-Ничто.

– Да, это про меня, – сказал Тони.

– В самом деле?

– Да как сказать, Билл. Я – теледраматург, из школы ушел в пятнадцать лет, однажды был задержан полицией Олдершота в общественном туалете. С минуту назад я узнал, что вскоре стану отцом – после десятка сношений с законной женой за весь период нашего брака, при доле успешных попыток менее пятидесяти процентов. И после этого я – никто-ничто?

– Наверное, чуть выше среднего.

Тони засмеялся, припомнив, как его мать жестоко насмешничала над отцом.

– Но ты маскируешься, – сказал Билл. – Под добропорядочного косишь.

– Так уж случилось. Я никаких стараний не прикладывал. И меня все устраивает.

– Ну, ладно. Может, и к лучшему, что один из нас таков.

– В смысле?

– А как по-твоему: что мы здесь пытаемся делать? Разве не сочинять историю про мистера и миссис Никто-Ничто?

– Это как посмотреть. У нас миссис – вылитая Сабрина, а мистер – сотрудник аппарата премьер-министра.

– Пусть так. Значит, мы пишем для мистера и миссис Никто-Ничто.

– Во-первых, с моей точки зрения, не существует такого человека, на которого можно навесить ярлык «никто-ничто». А во-вторых… допустим, мы пытаемся делать именно то, что ты сказал. И чем это плохо? Мы всегда писали что хотели, и вот результат: наша аудитория достигла восемнадцати миллионов. В этом вся соль комедийных передач, разве нет? Они делают каждого зрителя частью чего-то большего. И это греет душу. Ты смеешься вместе со своим начальником, вместе с мамой, вместе с телеобозревателем «Таймс», да что там – насколько мне известно, вместе с королевой! Это же потрясающе!

Билл повздыхал.

– Ладно, чего уж теперь, – сказал он. – Поздравляю.

Денниса задергали: на следующий день его вызвал Том Слоун и сообщил, что Ай‑ти‑ви планирует запустить новую телевикторину, причем в тот же вечер, когда в эфир выходит последняя серия второго сезона.

– И в то же самое время?

– Нет, они еще из ума не выжили. Но, по их мнению, «Как раз для вас» – слабая вещь.

К сожалению, «Как раз для вас», драматический сериал об исправительном доме одного из фабричных городов Йоркшира в период экономического упадка, действительно оказался слабым – в том смысле, что никто его не смотрел.

– Я могу быть чем-нибудь полезен? – спросил Деннис и сам не понял, действительно ли хочет помочь. Такое предложение своих услуг было чревато неприятностями.

– Что у тебя запланировано для последнего эпизода? Нам нужно, чтобы зрители приклеились к экранам. А затем поленились вставать с дивана, чтобы переключиться на другую программу.

– У нас крепко сбитый сюжет, – ответил Деннис. – Помните, в первой серии Барбара обмолвилась, что собирается переехать в Лондон и стать певицей? Так вот, она отправляется на прослушивание в…

– Только пения нам не хватало.

– Вы его и не услышите, хотя у Софи очень милый голос. Речь идет о том, что Барбара хочет чего-то добиться самостоятельно, вместо того чтобы…

– Извини, что перебиваю. В последней серии не должно быть никакой политики.

– Разве это политика? Если страдающая от безделья молодая женщина находит свое призвание?

– На мой взгляд, политика.

– Будем думать, – пообещал Деннис.

Не кто иной, как сам Деннис, потребовал, чтобы Тони с Биллом придумали для Барбары какое-нибудь занятие, и нашел у них творческий отклик; теперь он опасался, что придется требовать чего-то другого.

– Почему она у вас до сих пор не беременна? По какой причине? Они с мужем бесплодны? – спросил Том Слоун.

Деннису не хотелось объяснять, что Клайв и Софи не торопятся связывать себя сюжетными обязанностями по созданию семьи.

– Они ведь не так давно женаты, а Джим к тому же…

– Значит, уважительной причины нет. Срочно заделайте ей ребенка. Для оживляжа.

– Уже бегу, – ответил Деннис.

– Ох, йопта, – поразился Билл, когда Деннис изложил ему требование начальства.

Тони захохотал.

– Что смешного? – не понял Билл.

– Ты одинаково реагируешь каждый раз, когда узнаешь, что у кого-то будет ребенок, – объяснил Тони.

– Какая муха его укусила? – спросил Деннис.

– Я-то откуда знаю? Спрашивай у него.

– Да ведь это логика долбаной семейной жизни, – ответил Билл. – У всех – как под копирку: познакомились, поженились, обустроились, наплодили детей. Это как… жратва. В тарелках вроде бы у всех разная, но входит непременно с одного конца, а выходит с другого и уже не отличается ни цветом, ни запахом. И кому интересно про такое писать?

Деннис озадаченно посмотрел на Тони, Тони пожал плечами:

– Ну, что прикажешь с ним делать?

– Может, пусть у нее перед началом следующей серии будет выкидыш? – предложил Билл. – Или аборт? Аборт – это смешно?

– Спроси у женщины, которая умерла от заражения крови после того, как в нее втыкали вязальные спицы, – сказал Деннис.

– Вряд ли она меня услышит.

– Ты иногда ведешь себя как подонок, – рассердился Деннис. – Жалко тебе, что ли, если бедняжка забеременеет?

– Да сколько угодно, – бросил Билл. – Но если я ничего не путаю, ей потом придется нянчиться с ребенком, правильно? А нам, черт побери, что делать на протяжении шестнадцати серий?

– Дети бывают очень смешными, – сказал Деннис.

– И ты можешь рассказать смешную историю о детях?

Вопрос, естественно, был риторическим, но Деннис этого не понял и решил развеять опасения Билла.

– Запросто. Когда моей племяшке было три месяца…

– Ой, избавь, – ужаснулся Билл.

– Ты даже выслушать не хочешь, – обиделся Деннис.

– Ребенок, – изрек Билл, – загубит все.

– Вот спасибо, – сказал Тони. – Я скоро стану отцом, Деннис.

– Это же замечательно!

– Попробуй ему это вдолбить.

– Мне дела нет, чем занимаются другие в свободное время, – сказал Билл. – Просто…

– Не ври, – сказал Тони.

– Давайте вернемся к «Барбаре (и Джиму)», – взмолился Деннис. – Как сделать этот сюжет более приемлемым?

– А долго она будет беременна? – спросил Билл, но, догадавшись, что Деннис и Тони уже приготовили разные варианты одного и того же присловья, поспешил оговориться: – Знаю-знаю, очень смешно. Сколько экранного времени?

– Навскидку? – уточнил Деннис.

– А у тебя где-то есть формула для расчетов? – спросил Билл. – «Официальная продолжительность телебеременности»?

– Первый эпизод следующего сезона – разогрев, а во втором пускай рожает.

– Свят-свят, горшки летят, – пробормотал Билл.

– Все не так плохо, как тебе кажется, – заметил Тони. – Здесь есть где разгуляться.

– Например?

– Крестины. Джим, как мне видится, – атеист. Он возражает. Да мы весь эпизод вытянем, если поприкалываемся над каким-нибудь чувствительным англиканским священником.

– Это нужно согласовать, – забеспокоился Деннис. – Том ведь пресвитерианец.

Билл испепелил его таким взглядом, что пресвитерианский гнев Тома Слоуна уже стал казаться Деннису подарком судьбы.

– Я тебя понял, Билл, но Тони прав. Если у них будет полноценная семья, это не значит, что вы должны полностью менять намеченную линию. От вас только потребуется больше изобретательности.

– Можно хотя бы в некоторых сериях не упоминать этого мелкого спиногрыза?

– Если тебе так будет легче…

– Гораздо.

Неслыханно, подумал Тони: такая красивая девушка, а сделать ей ребенка никто не хочет.

В итоге вышло так, что именно Билл предложил идею той сцены, где Барбара объявляет Джиму (а заодно и всему населению Британии), что вскоре он станет отцом. Получилось неплохо: остроумно, с эффектом неожиданности; Тони даже подумал, что профессионализм, талант и фантазия Билла всегда будут одерживать верх над его же упрямством и злопыхательством. В эпизоде, озаглавленном «Сюрприз», Барбара просто-напросто забывает поставить в известность мужа, считая, что новость вселенского масштаба сама собой достигла его ушей. Джим заходит в гостиную, где Барбара говорит по телефону с матерью, и мало-помалу начинает въезжать в тему (о чем свидетельствует медленно опускающаяся газета), одновременно со зрительской аудиторией в студии, как и рассчитывали Тони с Биллом. Надо было видеть лицо Клайва: сыграл он великолепно, и миг озарения его героя вобрал в себя все, за что зрители полюбили этот сериал. Том Слоун, который впервые снизошел до присутствия на записи, остался так доволен, что прислал за кулисы две бутылки шампанского. А шампанское напомнило Клайву и Софи забытую дорогу в спальню на Кенсингтон-Черч‑стрит.

Софи уже начала понимать, как устроены актеры: у них все дороги ведут в постель. От этого никуда не деться. Актеры в массе своей привлекательнее всех прочих. Внешность – один из немногих подарков, которыми наградила их судьба, и, вероятно, самый главный. Зачастую большего и ждать не приходится. И эти эффектные личности проводят много времени вместе, пока другие, не столь эффектные, подбирают им костюмы и грим, выставляют свет, чтобы подчеркнуть их красоту, и рассыпаются в похвалах. Актеров часто заносит в разные шикарные места вдали от дома. В хороших гостиницах им порой отводят смежные номера: ничто не мешает на ночь глядя постучаться в соседнюю дверь. Клайв и Софи служили один для другого вечными раздражителями, вызывали друг у дружки какой-то неутолимый зуд. Они засыпали вместе, потом клялись больше этого не делать, снова поступали так же – и радовались такой возможности. Софи не видела в этом большого вреда, как не видела и будущего: Клайв не загадывал дальше завтрака. Прелесть «Сюрприза» как раз и состояла в том, что этот эпизод давал им романтический взгляд на суррогатное будущее.

– Я не возражаю, чтобы у нас родился ребенок, – сказала позднее Софи. – Ну, то есть по сценарию. Прости, я раньше наговорила глупостей.

– Понимаю тебя, – ответил Клайв. – У меня сходные чувства. Ты меня тоже прости.

– Думаю, на экране мы будет прекрасными родителями, – продолжала Софи.

– Мне бы надо заранее потренироваться, – сказал Клайв. – Приноровиться, так сказать.

– Конечно.

Она могла только приветствовать столь серьезное отношение к делу, но старалась направлять разговор в практическое русло.

– Тебе известно, что в большинстве сцен у нас будет просто пластмассовый пупс?

– Все равно это символично.

– Ты так считаешь?

– Разумеется. Мне надо будет стать совершенно другим человеком. Каким я никогда раньше не был. Кое-кто скажет: «Ты же актер, это твоя работа». Но дело ведь не только в этом. Джим должен измениться, и я с необходимостью буду меняться вместе с ним.

– Я бы сказала… Джиму не придется так радикально себя переделывать, как некоторым. Не в обиду будет сказано.

– Какие могут быть обиды. Но почему ты так решила?

– Сам посуди: он преданный муж, так? Обожает свою жену. Нашел солидную работу и…

– А что такое «солидная работа»?

– Ну, не знаю… Когда ты ходишь в костюме, занимаешься важными делами…

– Допустим, но я его играю вполне достойно, хотя себя хвалить не принято. Ему не придется особо напрягаться.

– Я всего лишь хочу сказать, что Джим готов к отцовству, а ты – нет.

– Это – выпад против меня?

Да, наверное, она старалась его задеть.

– Ничего подобного. Я только… Вот представь: ты вдруг стал отцом.

– Боже упаси.

– В самом деле? Никогда?

– Нет, ну, когда-нибудь… Сейчас даже представить не могу. Просто… воображения не хватает. Это, кстати, еще одна причина, почему я рад, что у Барбары… и у тебя… будет ребенок.

– Все правильно. Я тоже должна смотреть с этой точки зрения. Ладно. Вот Тони с Биллом напишут сценарий, тогда для меня многое прояснится.

Она поцеловала его в плечо. Какой же он милый, смешной и неисправимый.

Третий сезон

14

Тони с Биллом забыли, какая это роскошь – время: время планировать, время обсуждать, время писать и переписывать. Время превратилось в деньги – в новенькую, красивую, хрусткую десятифунтовую банкноту, которую нельзя транжирить. Они собирались сделать заначку и пустить ее на шестнадцать новых серий, чтобы каждая получилась смешнее, ярче и правдивее всех предыдущих. Они собирались найти умные, изящные способы решения Проблемы Рождаемости, чтобы впоследствии вообще забыть про мелкого спиногрыза.

Обоим, конечно, требовался отдых. Оба были на пределе своих возможностей; каждый считал, что работа пойдет намного легче, если съездить на пару недель куда-нибудь к солнцу, вволю поесть, выпить, отоспаться и поразмышлять, вместо того чтобы пялиться друг на друга в тошнотворном флуоресцентном свете офиса. В конце концов Билл улетел с другом-актером в Танжер, а Тони и Джун выбрали Ниццу, где забронировали номер в курортном отеле, чтобы в первый и последний раз отдохнуть вместе в статусе бездетной супружеской пары. За пределы страны никто из них еще не выезжал (Билл и Тони – даже во время армейской службы); да что там говорить – их родители и вовсе обходились без паспортов. Поэтому оба они были поражены, увидев, что заграница – необычайно красивое место. Время от времени знакомые актеры, литераторы и агенты рассказывали, что в других странах и море теплее, и небо лазурнее, а еда такая, какой в Лондоне днем с огнем не сыщешь. Но по возвращении домой никто из этих знакомых не совершал таких действий, от которых с трудом удерживался Тони: его так и подмывало хватать людей за лацканы и, сверкая глазами, голосить, чтобы они тотчас же мчались за билетами. Большинству населения Англии, понял он, просто невдомек, что за считаные часы можно перенестись в такие страны, которые заставят тебя до конца дней оплакивать каждую минуту, проведенную в Гастингсе, Скегнессе или Озерном крае. Но такое неведение, по всей вероятности, было во благо.

Путешествия украли у сценаристов чуть больше рабочего времени, чем они готовились потерять, так как скоординировать поездки не удалось: у актера, друга Билла, в августе начинался театральный сезон, а Джун аккурат в это время по графику уходила в очередной отпуск. Пускай. Не страшно. Месяц туда, месяц сюда – невелика разница.

Когда их попросили адаптировать лучшие эпизоды «Нелепого отряда» для телевидения, времени им было не жаль. Они считали, что необходимые изменения коснутся только строя предложений, но не структуры всего текста, – такого рода адаптацию могла сделать даже секретарша Хейзел. Что телевидение, что радио; что испанский, что итальянский; юмор – он и в Африке юмор и так далее.

Не учли они одного: «Нелепый отряд» был написан даже не на итальянском, а на латыни. Шутки скрипели, пыжились и отдавали нафталином (надо думать, уже в момент создания); сценаристы начали виновато припоминать, какие из них в свое время позаимствовали из различных эстрадных юморесок, а какие стянули у любимых комиков. Немногочисленные женские персонажи предстали вздорными дурехами, а мужчины выглядели отталкивающими, похотливыми шутами, хотя и задумывались сценаристами как свойские парни. Мир ушел вперед; чтобы перенести «Нелепый отряд» на телевидение, требовалось поменять концепцию. Сценаристы были далеко не уверены, что им (да и кому бы то ни было) интересно будет вспоминать армейскую службу. От этих воспоминаний они ощущали себя стариками. Битлы – те вообще уклонились от воинской повинности. Все теперь жили в совершенно другой стране. Недели две соавторы ни шатко ни валко работали над пилотной серией, но, к их негодованию – и облегчению, – постановку отменили. И тут они вспомнили, что на «Барбару (и Джима)» – единственный проект, который им дорог, – остается менее трех недель.

Их паника объясняла, но не извиняла первый эпизод третьего сезона – попытку изобразить, как Барбара и Джим обустраивают свое гнездышко в преддверии появления нового члена семьи. Тони, который и сам обустраивал гнездышко для той же цели, насмотрелся передач из цикла «Умелые руки» и решил самостоятельно установить раковину; из этого вышел такой балаган, что Джун едва не лопнула со смеху: при первом же открытии крана у них отвалилась сливная труба. В «Новой ванной» Джим, посмотрев передачу из цикла «Умелые руки», тоже решает обойтись без помощи водопроводчика, однако при этом установить не только раковину, но и всю сантехнику. Тони отталкивался от математически сомнительного предположения, что раковина плюс ванна плюс унитаз в совокупности сложатся в такой цирк, который насмешит все население Британии, а не только глубоко беременную и оттого слегка истеричную Джун. Впрочем, на деле оказалось, что количество фаянса не переходит в качество юмора; это открытие, ценное, вероятно, для грядущих поколений сценаристов, ничем не помогло Биллу и Тони. Поезд ушел. Они растранжирили, профукали заветную десятку и остались ни с чем.

– Скажешь, это была моя идея? – спросил Тони перед первой репетицией.

– Скажу, потому что это была твоя идея, – ответил Билл.

– Ты прекрасно понимаешь, о чем я, – сказал Тони.

– Если в титрах будет мое имя, мне придется отстаивать такой текст.

– Ты хочешь снять свое имя?

– Конечно нет! – поспешно ответил Билл. – Нет.

Второе «нет» прозвучало уже не столь уверенно.

– И что это значит?

– А сам-то как думаешь?

– Выкладывай.

– Это значит: «Мы никогда еще до такого не опускались».

Тони рассмеялся:

– Я так и знал, что у тебя камень за пазухой. Намереваешься сперва показать это нашим и посмотреть на их реакцию?

– Нет.

– То есть?

– То есть нет. Категорически. Идея никуда не годится, – сказал Билл.

– Почему же ты не хочешь снять свое имя?

– К чему ты клонишь? Мол, если наши скажут, что это фуфло, я побегу снимать свое имя, а если похвалят, то половину славы заберу себе?

– Ну, в принципе, да.

– Значит, это тупик. Соавторство так продолжаться не может. Вероятно, нам есть над чем подумать, причем в самое ближайшее время.

– И как нам обойти тупик?

– Нужно обо всем договариваться заранее. Прежде чем написать хотя бы слово. «Хочу поработать над этим в одиночку». Или, например: «У малыша зубки режутся, меня неделю не будет». Видимо, нам не вредно друг от друга отдохнуть.

– Ага, ясно.

Тони все прекрасно понял – и перепугался до полусмерти.

– Еще слегка подработать надо, – сказал Тони после читки. – А кроме того, многие сцены выиграют за счет спецэффектов.

Сценарий не вызвал ни единого смешка. Даже Деннис, который всегда старался помочь им дотянуть сырой первый вариант, сидел с озадаченным видом.

– За счет спецэффектов? – переспросил Клайв. – У вас же кран подтекает, а не «Десять заповедей» переснимаются.{54}

– Ты хоть понял, что читал? – спросил Билл. – У них потоп. Ванна, сортир и раковина…

– Умереть как смешно, – недослушал Клайв. – Протечка в сортире. Вы действительно хотите начать этот сезон с клозетного юмора?

– Это не клозетный юмор, – вступился Тони. – Это шутки про клозет. И еще про ванну и раковину. Не путай.

– Но это совершенно не смешная, физиологическая тема.

– Хочешь сказать, в духе Лорела и Харди? – уточнил Билл. – Или Гарольда Ллойда?{55}

– Вот именно. – Клайва слегка заинтриговало, что Билл вдруг стал ему поддакивать.

Билл закатил глаза.

– А ты считаешь, что Лорел и Харди не смешные, да, Клайв? – спросил Деннис.

Клайв только хохотнул:

– Могу сказать, что мне напоминает ваш текст. Старые скетчи Люсиль Болл. Это я в отрицательном смысле, так что не спеши радоваться, Софи.

Оговорка запоздала.

– Придумайте для меня хоть какое-то занятие, – воззвала Софи к Биллу и Тони. – Сколько можно стоять и голосить?

– Не знаю, чем тебя занять, когда из туалета заливает нижний этаж, – сказал Тони.

– Может, пусть Барбара хотя бы посмотрит «Умелые руки»?

– А Джима тогда чем занимать, пока Барбара смотрит «Умелые руки»? – спросил Клайв.

– Как я понимаю, – вмешался Деннис, – Софи предлагает, что сама попробует устранить протечку.

Клайв прыснул.

– Что тебя так насмешило? – спросила Софи.

– Хочу верить, идея об устранении протечки, а не что-то другое, – сказал Деннис.

– Вот именно, идея, – сказал Клайв. – Но никак не реальность.

– А чем тебе реальность не смешна? – спросил Деннис.

– Мы сейчас говорим обо мне или о Барбаре? – спросила Софи.

– А почему, собственно, ты фыркаешь: не веришь, что женщина способна заняться устранением протечки? – спросил Тони.

До этого Клайв сидел с загнанным видом, но вопрос Тони подсказал ему выход.

– Ну, разве что она вконец разнесет всю сантехнику, – ответил он. – Иначе зрелища не получится.

– Разнесет, как пить дать, – пообещал Тони. – Но сама идея о том, что женщина устраняет протечку, не содержит ничего смешного.

– Вот тут не соглашусь, – сказал Клайв.

Это обсуждение, как подумал впоследствии Тони, прицельно высветило все досадные противоречия сюжета. Возня Джима с сантехникой казалась скучной и банальной; устроенный Барбарой кавардак – смешным, свежим, но абсолютно предсказуемым. По всей вероятности, на телевидении так всегда, решил он, да и в жизни, пожалуй, тоже.

Одну зрительницу во время записи стошнило. Ею овладел хохот, который неудержимо сотрясал ее туловище до тех пор, пока изо рта у нее не хлынула рвота – прямо на спинку переднего сиденья. Сцену потопа Тони с Биллом долго перестраивали, паяли и шлифовали, пока не создали из нее сверкающий, большой, грохочущий агрегат: ни дать ни взять – американский мотоцикл. Эпизод пришлось переснимать, так как восторженный рев публики заглушал диалоги актеров. Софи затыкала старые протечки и устраивала новые с таким головокружительным артистизмом, что вскоре удостоилась – по крайней мере, в популярной прессе – сравнения с Люсиль Болл. А ту сцену, в которой Джим, придя домой, застает Барбару невозмутимо стоящей на смывном бачке, Би‑би‑си показывала в рождественской нарезке лучших программ четыре года подряд и сделала визитной карточкой «Барбары (и Джима)». Билл от беспросветности все больше углублялся в свою книгу.

15

Деннис после расставания с Эдит получил больше приглашений в гости (даже если отбросить те вечерние посиделки, которые с постыдной регулярностью устраивала ради него мать), чем за весь период своей семейной жизни. Он, можно сказать, приобрел официальный статус Завидного Холостяка. Его знакомили с теми одинокими женщинами, которые до ужаса напоминали Эдит, а также с теми одинокими женщинами, которые, по расчетам друзей, ничем ее не напоминали. Копии Эдит были тощими интеллектуалками; противоположности были интеллектуалками приземистыми и округлыми. Кембриджский диплом Денниса, суровый и незыблемый, как религиозный фанатизм, подразумевал, что интеллект – это непреложная данность, но Деннису никак не удавалось настроить себя на приземистых, округлых интеллектуалок. Он не сомневался, что это обыкновенная зашоренность, но ничего не мог с собой поделать.

Истинной противоположностью Эдит была бы живая, бойкая, непритязательная, смешная, смышленая, симпатичная блондинка с ослепительной фигурой. Деннис сам себе не признавался, как долго любил Софи, но лишь недавно понял – видимо, по причине засилья всяких анти-Эдит, – что боготворит в Софи как раз те качества, которыми не обладала его жена. Возможно, он был несправедлив, возможно, Эдит давно себя изменила, но верилось в это с трудом. С трудом верилось, что Вернон Уитфилд сумел открыть в ней доселе потаенную жизнерадостную сущность.

Сам Деннис, как ему виделось, не отвечал вкусам Софи. И Клайв, и Морис были, так сказать, стандартно красивы, если не брать в расчет приплюснутый нос Клайва и дебильную улыбку Мориса. А вдобавок оба слыли знаменитостями, и Деннис понимал, что это не в его пользу, хотя Софи в негодовании отмахнулась бы от подоплеки такого наблюдения. Допустим, Вернон Уитфилд привлек Эдит своим интеллектом, но, если бы этот интеллект проявлялся лишь под толстым слоем пыли какого-нибудь исторического факультета, Эдит, наверное, уже поняла бы, что наслаждаться им лучше на страницах литературного приложения к «Таймс», чем в постели.

Деннис привык страдать молча. Объяснение в любви вызвало бы, скорее всего, неловкость, ну, в лучшем случае – краткие заверения в его доброте, а также в ценности его дружбы и профессиональной поддержки. Да и какому продюсеру взбредет в голову ставить под удар отношения с ведущей актрисой, а возможно (если она не станет держать язык за зубами), и с ведущим актером, тем более когда нежные продюсерские чувства – это, по всей видимости, прямое следствие недавней психологической травмы?

Но молчание с каждым днем давалось ему все труднее. С его точки зрения, дело упиралось не в любовь. Любовь подразумевает смелость, а иначе ты, считай, проиграл самому себе: если мужчина не решается признаться женщине в своих чувствах, значит он по определению ее не достоин. Деннис так и не отважился произнести самые главные слова, пока Клайв и Софи не объявили о своей помолвке.

О помолвке было объявлено в первый день работы над серией «На подходе» – перед всеми, сразу после читки. Последние две страницы, которые Тони писал в предвидении собственного душевного подъема, получились эмоциональными, серьезными, проникнутыми любовью и нежностью, отчего счастливая парочка так расчувствовалась, что не смогла долее хранить тайну. При объявлении помолвки присутствовала также Сандра, довольно своенравная и малоприятная особа, которую Деннис взял на роль акушерки. Сандра заговорила первой; Тони, Билл и Деннис только раскрыли рты от удивления (а Деннис еще и от расстройства).

– Замечательная новость, – сказала Сандра. – Я так рада, что оказалась здесь и услышала ее своими ушами.

– Мы, честно говоря, не рассчитывали на твое присутствие.

– Однако же мое присутствие вас не остановило, – сказала Сандра. – Я польщена.

– И напрасно, – срезал Клайв. – По-хорошему, тебя бы…

– Немедленно прекрати, Клайв, – потребовала Софи.

– Вы действительно собираетесь пожениться? – опомнился Билл.

– А иначе зачем помолвка? – удивился Клайв.

– Про таких, как вы, я только и слышу: помолвка, помолвка, – сказал Билл. – И в половине случаев эти помолвки ни к чему не приводят. Как мнимая беременность. Или газы.

– Считайте, что я ничего не говорил, – сказал Клайв. – Ладно хоть Сандра за нас порадовалась. А Билл заявляет, что помолвку объявить – это как пукнуть, и все помалкивают.

– Прости, – очнулся Тони. – Мы очень рады.

Все посмотрели на Денниса, который пока не произнес ни слова.

– Да, – протянул Деннис. – Пытаюсь переварить эту новость.

– Переваривай, не спеши, – сказал Билл. – Мы обождем.

– Дело в том, что я сам собирался сделать Софи предложение. – Деннис нервно хохотнул.

Тони хотел надеяться, что никто другой, кроме него, не понял всей серьезности этих слов.

– Я вижу, что ты задумал, – сказал он Деннису.

– А что он задумал? – не понял Клайв.

– О’кей. Показываю.

Тони встал.

– Я – Спартак.{56}

Билл со смехом встал рядом.

– Я – Спартак.

– «Спартака» я не смотрел, – сказал Клайв.

– Если каждый из нас сделает Софи предложение, она растеряется и тем самым избавит себя от такой судьбы, которая хуже смерти.

– Ага! – воскликнул Деннис. – Неплохо.

Он встал.

– Тебе не обязательно, Деннис, – сказал Тони.

– Почему?

– Ты уже высказался. По второму разу – это перебор.

– Я же не сказал: «Я – Спартак». А только признался, что хотел просить Софи стать моей женой.

– Это все равно что «Я – Спартак».

– Ладно, – согласился Деннис. – Я тебя понял.

Как заметил Тони, у Денниса выступила испарина – верный признак того, что странный пузырек безумия прошел навылет сквозь его мозг и растворился в воздухе. Теперь можно было переходить к делу.

– Поздравляю, – сказал Деннис.

– Спасибо, – ответила Софи.

Когда остальные вернулись к сценарию, она все еще смотрела на Денниса.

Диана хотела безотлагательно взять у жениха и невесты интервью для журнала «Краш», но Клайв куда-то запропастился, и девушки вдвоем отправились в ресторан (Диана угощала), чтобы отметить такое событие.

– Как он сделал тебе предложение?

– Повел меня в «Тратт», заказал шампанского, попросил пианиста сыграть «And I love her»{57}, достал из кармана кольцо и опустился на одно колено.

– Боже!

– «Боже, как прекрасно» или «Боже, как ужасно»?

– Ужасно. Кошмар. На публику. Слащаво.

– Я рада, что ты так считаешь.

– И как ты себя повела?

– Сказала, чтобы не дурил. Сказала, что уйду, если он заведет серьезный разговор.

– А потом он сделал тебе предложение, и ты ответила «да».

Софи засмеялась и одновременно повздыхала.

– Вроде того. Но не сразу. Он не умолкал, и я ответила «да», просто чтобы заткнуть ему рот.

– Какая прелесть. Сказка стала былью. Мне придется добавить в эту историю оптимизма, чтобы читательницы «Краш» не побежали совать голову в духовку. Ладно. Чуть-чуть лоска от Дианы – и люди будут счастливы.

– И здесь они, – расстроилась Софи.

– Кто?

– «Люди». Буду ли счастлива я – вот в чем вопрос. Я – живой человек.

– А кто тебя тянул за язык отвечать ему согласием?

– Как бы это сказать… Понимаешь, хотелось осчастливить людей. Когда от тебя каждую минуту этого требуют, сопротивляться трудно.

На деле все обстояло не так. Где бы они ни появились, окружающие встречали их улыбками, просили автографы, шутили. Но никто ни разу не сказал: «Мы просим вас пожениться». Софи понимала, что свадьбой облагодетельствует прессу, но всепоглощающее желание давать людям то, чего они хотят, шло изнутри. Один крошечный шажок в сторону – и все бы срослось: Джим и Барбара, Софи и Клайв, а возможно, вскоре появился бы и ребенок, в параллель к тому, которого она вот-вот должна была родить на телеэкране. Какая-то часть ее натуры желала, чтобы она уже была замужем, уже забеременела, потому что в таком случае все события могли бы удвоиться и принести ей больше радости, чем доступно любой отдельно взятой женщине из плоти и крови или отдельно взятой выдуманной героине. Но этой радости хватило бы ненадолго, потому что под ней не было реальной основы; и тут Софи поймала себя на том, что хочется ей совсем другого.

– Ты его любишь?

– Брось, Диана. Ты уже переросла «Краш», – сказала Софи.

Она сразу поняла, что ее слова прозвучали слишком резко. Это был отнюдь не самый дурацкий вопрос из тех, что задают новоиспеченной невесте.

– Можно хотя бы сказать: «Я не переживу, если мой Джим уйдет к другой»? – спросила Диана.

– Можно, – ответила Софи. – И на этом поставим точку.

«Дейли экспресс» пронюхала насчет помолвки раньше, чем вышел «Краш», и несколько других газет перепечатали этот материал. Еще какое-то издание объявило, что, по сведениям из надежных источников, у Барбары будет мальчик. Приближение нового сезона создавало (по крайней мере, у них самих) такое ощущение, будто на холодном, сыром острове, где они живут, ничего более важного не происходит.

Неделя оказалась волнующей. В четверг Деннису передали, что с ним пытался связаться Том Слоун и просил немедленно перезвонить.

Деннис поднялся со стула.

– Сядь! – скомандовал Билл. – Пусть подождет, мы хотя бы сцену закончим.

Он сел. Понимая, что Билл и Тони держат его за подхалима, Деннис время от времени позволял себе мелкие акты неповиновения, даже если к этому (как сейчас) подталкивали его другие.

– На чем мы остановились?

– Я предлагаю, чтобы в этом месте акушерка высказалась подробнее, – заявила Сандра, акушерка.

На репетициях она в основном предлагала, чтобы акушерка высказалась подробнее; в глазах Сандры акушерка сочетала в себе весь медперсонал, а также психолога, священника, третьего родителя и древнегреческий хор.

– Нет, – отрезал Билл.

– Пардон, меня это не устраивает, – заспорила Сандра.

Деннис опять встал.

– Сядь! – скомандовал Клайв.

Деннис решил, что не позволит больше собой помыкать, да к тому же он все равно не мог сосредоточиться, а потому направился к телефону.

– Ну, так, – сказал он, вернувшись.

– Хорошо или плохо? – спросил Клайв.

– Это с какого ракурса посмотреть.

– Уже страшусь, – сказал Билл.

– Почему?

– Если здесь вопрос ракурса, значит это не может быть чем-то однозначно хорошим. К примеру, повышением ставок.

– Я и не жду от Тома Слоуна внезапной щедрости. Мы ведь подписали контракты.

– Так чего от него ждать? – спросила Софи.

– Понимаете, – опять начал Деннис, – раз он в конечном счете отвечает за выпуск всех развлекательных…

– Я тебя умоляю, – сказал Клайв. – Софи хочет узнать: по какому поводу он тебе звонил?

– Ага, – сказал Деннис. – Ну, так.

– Это мы слышали два часа назад, когда ты вернулся, – не выдержал Тони. – Но пока ничего и не добились.

– Я только что разговаривал с Марсией Уильямс{58}.

– Не свисти, – сказал Билл. – Что ей нужно?

– Мы не знаем, кто такая Марсия Уильямс, – сказала Софи.

– Мы как раз знаем, – возразил Билл. – Как ты думаешь, почему я сказал: «Не свисти»?

– Я думала, чтобы съязвить. Кто же она такая?

– Личный секретарь премьер-министра. Тебе известно, что о ней говорят?

– Осторожно, – напомнил Деннис. – Мы в стенах Би‑би‑си.

– Не будь таким мудилой, Деннис, – бросил Билл, а потом назло ему заорал: – ГОВОРЯТ, ОНИ ЛЮБОВНИКИ!

– Кто?

– ВИЛЬСОН И МАРСИЯ!

– Очень прискорбно, что я пытаюсь вытянуть качественный сценарий из таких инфантильных умов, – произнес Деннис.

– Выпей яду, – сказал Билл.

– Это правда? – У Софи округлились глаза.

– Считается, что да, – ответил Клайв.

– «Считается, что да», – с презрением повторил Деннис. – Если можно одной фразой выразить бессмысленность сплетен, то эта подойдет как нельзя лучше. «Считается, что правда»… Боже мой.

– Конечно, мы точно не знаем, – подтвердил Клайв.

– Естественно. Иначе это уже был бы факт.

– Но разговоры такие ходят? – уточнила Софи.

– Ходят, – сказал Деннис. – Только не разговоры, а сплетни.

– Не слушай его, – сказал Билл. – Он же не человек. Он – робот.

Денниса это оскорбило.

– Если я, в отличие от некоторых, не проявляю жгучего интереса к чужой личной жизни, это еще не значит, что я робот, – сказал он. – Это значит, что я… приличный человек.

– Ну ты и загнул, – сказал Клайв.

– Рассказать вам, о чем говорили мы с Марсией? – предложил Деннис. – Хоть кому-нибудь это интересно?

– Все слышали? – не выдержала Софи. – «Мы с Марсией»!

– Она хотела сообщить, что им всем очень нравится наш ситком. Гарольд и Мэри, похоже, не пропускают ни одной серии.

– Во всяком случае, Мэри уверена, что по четвергам в восемь вечера он ей не изменяет, – сказала Софи.

– С кем-нибудь еще, – подхватил Билл. – Будем надеяться, хоть что-то ей перепадает.

– Зачем же так вульгарно? – сказала Софи.

– Я не собираюсь вас слушать, а потому продолжаю, – сказал Деннис. – Марсия мне передала…

– Все слышали? – не выдержала Софи. – «Марсия мне передала»!

– Марсия мне передала, что премьер-министр с радостью взял бы на работу такого ценного сотрудника, как Джим. А потом спросила, не хотим ли мы приехать на Даунинг-стрит и осмотреться в доме номер десять.

– И мы познакомимся с Марсией? – спросила Софи.

– Я думаю, мы познакомимся даже с премьер-министром, – сказал Деннис.

Акушерка Сандра восторженно захлопала в ладоши:

– Прямо не верится. Неужели я поеду на Даунинг-стрит?

– Э‑э‑э, – замялся Деннис. – Тут небольшая загвоздка.

– Ой, не разочаровывай меня, – сказала акушерка Сандра. – После всего, что я сделала за эту неделю.

Видимо, она имела в виду свою относительную пунктуальность и неискоренимый буквализм в трактовке реплик.

– Боюсь, что разочарую, – сказал Деннис.

– Неужели они специально оговорили, что мне туда нельзя?

– Нет, но… там не знают о твоем существовании.

– Но если они не пропускают ни одной серии, то увидят меня уже на следующей неделе и…

– Пригласили «команду», – пояснил Деннис. – Разве ты считаешь себя членом «команды»?

– Конечно, – сказала Сандра. – Вы меня очень тепло приняли.

Деннис беспомощно посмотрел на Софи. Ни от кого другого он поддержки не ждал.

– Если нам выпишут дополнительный пропуск, – сказала Софи, – правильно будет отдать его Бетти Пертви.

Бетти Пертви, которая играла мать Барбары, снялась в трех сериях, и Тони с Биллом уже запланировали ее присутствие на крестинах.

– Мне кажется, даже Бетти не сможет поехать, – сказал Деннис.

– Но она – твоя мама! – обратилась Сандра к Софи.

– Мне ли не знать? – помрачнела Софи. – Ужасная несправедливость, верно?

На этом Сандра успокоилась, кризисную ситуацию удалось предотвратить. И все благодаря Софи. До чего же она сообразительна, подумал Деннис. А какая добрая. От этих мыслей на него накатило знакомое уныние.

В тот вечер Софи позвонила отцу, но он, вопреки всем ожиданиям, встретил ее сообщение в штыки.

– Мой папа советует нам отказаться от посещения, – сказала она всем остальным на следующий день.

– Твой папа мне не указ, – взвился Билл. – Вы как хотите, а я поеду.

– Я тоже, – подхватил Тони.

– Вот и отлично, – поддел Клайв. – Гарольд спит и видит, как бы сфотографироваться со сценаристами.

– Очень смешно, – сказал Билл.

– Можно узнать, какие возражения у твоего отца? – спросил Деннис.

– Он считает, что страну довели до ручки, – объяснила Софи, – а потому нам не следует поддерживать Гарольда.

– И где эта ручка? – спросил Билл. – На каких дверях?

– То есть тебя интересует, что именно тревожит моего отца?

– По-моему, об этом он и спрашивает – как всегда, с претензией и апломбом, – вмешался Клайв.

– Его тревожит платежный баланс, – ответила Софи.

– И нас тоже, – сказал Клайв. – Но я уверен, что нация все еще может позволить себе чай с печеньем.

– И еще его тревожит засилье цветных.

– В Блэкпуле они ему очень мешают? – спросил Билл.

– Один черный на прошлой неделе свистнул мне вслед, – заявила Сандра. – Мойщик окон.

– Ужас какой, – сказал Билл. – Срочно выслать его из страны. Белый человек никогда бы такого себе не позволил, за всю историю мытья окон.

– Мне белый человек не свистнул ни разу, – подчеркнула Сандра.

Наступило уважительное молчание.

– И еще он считает, что Гарольд не оказал должной поддержки Смиту из Родезии.

– Так бы и говорила, – бросил Билл. – Это многое объясняет.

– Правда? – с надеждой спросила Софи.

– Конечно. Твой старик подпевает империалистам. Готов поспорить, он читает гнусную «Дейли экспресс».

– Как ты угадал?

– Это – твои убеждения? – спросил Билл. – Или твоего папы?

– Сама не знаю, – ответила Софи. – Я как-то не задумывалась.

– Не задумывалась о собственных убеждениях?

– Да, в самом деле смешно, когда вопрос так ставится.

– Ты же умная девочка, – сказал Клайв. – Зачем повторять эти ядовитые бредни?

– Ты считаешь, это бредни? – спросила Софи. – Ядовитые?

– Конечно, – подтвердил Клайв.

– Все так считают, – добавил Билл.

Софи обвела глазами стол. Никто не запротестовал, и только Сандра начала рыться в сумочке, ища пастилки от кашля.

– Ничего себе, – сказала Софи. – А я и не знала.

На ликвидацию пробелов ушел месяц. Софи слушала «Есть вопросы?» и беседовала с каждым, кто проявлял хоть малейший интерес к событиям международной жизни. По настоянию Билла она стала покупать «Нью стейтсмен» и «Лисенер», заставляя себя читать по три статьи в неделю. Далеко не все было ей по уму, но она поняла одно – Билл прав: такие взгляды, как у ее отца, все окружающие считают ядовитыми бреднями. Сочувствовать Яну Смиту, жаловаться на засилье цветных – это как признаваться, что ты слушаешь «Сколько стоит та собачка на витрине?», а не «Twist and Shout». В конце-то концов, именно это ей и требовалось уяснить. Софи никогда не считала, что те, кого она встречает на работе, внимательно слушает и уважает, во всем правы, но с течением времени основательно запуталась. Сейчас ей стало ясно, что коллегам и друзьям взгляды ее отца видятся пыльными и неприглядными, как завалявшийся на распродаже брючный костюм. Ты можешь не гнаться за модой, но, уж если собираешься и впредь общаться с продвинутой публикой, надо хотя бы понимать, когда над тобой смеются.

В незапамятные времена Билл ревниво отслеживал телевизионные рейтинги. Но после выхода «Новой ванной» ему вдруг захотелось найти одобрение у тех, кого под страхом смертной казни не заставишь смотреть популярные комедийные передачи Би‑би‑си. Ему захотелось снискать уважение людей, которые посещают экспериментальные театры, ставят сатирические программы и отвергают его юморески. Ему захотелось произвести впечатление на умных молодых геев, с которыми он тусовался в арт-клубах, и даже на критиков, которые вначале благоволили к сериалу, однако после первого сезона как в рот воды набрали. В незапамятные времена им с Тони доставалось и одобрение, и уважение, и признание; потом они все это растратили, но особо переживать не стали. В ту пору им нужнее всего была любовь, и чем больше, тем лучше; любовь исходила от необъятной телевизионной аудитории. Теперь они уже наелись любовью до ожирения, и Билл поймал себя на том, что с завистью косится на вечно тощих, бледных соцреалистов и сюрреалистов, экспериментаторов и сатириков. Все дело, как он полагал, упиралось в деньги. Сейчас деньги у него водились, причем в избытке, а помимо этого всегда была возможность заработать еще. Потому-то он и нацелился на нечто совершенно другое.

Задуманного вряд ли можно было добиться посредством «Барбары (и Джима)», а «На подходе» еще сильнее пошатнуло его позиции. Сам он не питал иллюзий насчет этого сценария, пусть и крепко сбитого: родовые схватки, затяжное совещание на работе у Джима, перепуганный до безумия таксист, акушерка (на удивление мило и живо сыгранная Сандрой), которая призывает Барбару вместе с ней прикинуть, сколько продуктов съедает королевская семья, – а дальше и младенец, и любовь. Краем глаза Билл заметил, что во время записи у Тони текли слезы; хорошо, что никто другой этого не видел. Если Билл и чувствовал отвращение к себе, то лишь самое незначительное. Рейтинг этой серии просто зашкаливал; впоследствии оказалось, что это был абсолютный рекорд. Перед записью ребята из пресс-службы позаимствовали у молодой сотрудницы договорного отдела грудного младенца – самого настоящего, – чтобы Софи смогла появиться перед камерами со своим первенцем. (Это, кстати, оказался мальчик – Тимоти, впоследствии поименованный сокращенно, Тимми.) Популярные газеты растиражировали этот снимок еще до выхода серии. Как и опасался Билл, появление малыша Тимоти сильно осложнило им жизнь. Правда, эпизод с крестинами удался: они ввели туда викария, который утратил веру, но оказался слишком ленивым, старым и неумелым, чтобы найти себе другое занятие. Да и «Званый вечер» отличался кое-какими достоинствами. Джим приглашает на ужин своего старого однокашника с женой и, выслушав, какие блюда Барбара собирается подать на стол, сам встает к плите. Не заявляя об этом вслух, Джим находит предложенное Барбарой меню слишком уж примитивным, мещанским, слишком английским. Первая половина эпизода получилась, по мнению Билла, неплохо: остро, свежо, с комическими выпадами как в адрес пролетарской ограниченности Барбары, так и в адрес буржуазных претензий Джима. Но с середины текст утрачивал свой нерв и скатывался на безопасные рельсы «Новой ванной»; во время записи зрителям в первых двух рядах выдали клеенчатые накидки, чтобы защитить их от соуса бешамель, летевшего, ко всеобщему бурному восторгу, со сцены. Деннис потом рассказал, что начальству безумно понравилась эта кухонная сцена, тогда как предшествующие диалоги встали поперек горла – написанная от руки подсказка гласила: «Больше соуса, меньше ля‑ля».

– Никто из моих знакомых не идет по этому пути, – сказал Билл в разговоре с Тони. – Я веселю наших родителей, а все остальные только эпатируют.

– Каким же образом?

– Одни изображают секс на сцене «Ройал-корта». Другие подались в андеграунд и снимают фильмы о поэтах – романтиках и декадентах.

– А тебе кто мешает? – удивился Тони. – Ты на досуге тоже можешь заняться чем-нибудь этаким за гроши – было бы желание. А в рабочее время будь добр сочинять самый популярный в стране сериал.

– Не все считают, что это самый популярный в стране сериал.

– Верно. Половина страны нас не смотрит. Но я это переживу.

– Зато эту половину составляют самые умные. Они от нас отвернулись.

– И кто эти умники?

– Те, кто занимается сексом на сцене «Ройал-корта».

– В четверг вечером их дома не бывает, – указал Тони. – Стоит ли на них оглядываться?

Знакомая искорка вспыхивала у Билла, лишь когда Барбара и Джим ругались; неудивительно, что ссоры их стали более частыми. Билл все больше сосредоточивался на своем хобби, которое хотя бы позволяло говорить: что ты пишешь, то ты и есть.

По утрам, до прихода Тони, он работал над «Парнем из Сохо». Раньше ему не доводилось писать прозу, и дело шло со скрипом: перво-наперво он внушил себе, что критикам понравится, если в каждом предложении будет как минимум пять придаточных. Кроме того, он зациклился на наречиях и вставлял их куда только можно – наверное, потому, что в сериале ни Барбара, ни Джим в наречиях не нуждались. Они никогда не говорили уничижительно, не двигались опасливо, не улыбались холодно. Они просто двигались, улыбались и разговаривали. Но после «Новой ванной», чтобы только не сойти с ума, Билл начал с большей серьезностью относиться к своему тексту и анализировать причины неудачных, с его точки зрения, отрывков. В итоге главный герой – молодой гей, перечеркнувший свою жизнь в Уэст-Мидленде и осевший в Лондоне, – заговорил человеческим языком. Заглавие «Парень из Сохо» сменилось другим: «Дневник парня из Сохо», и Билл внезапно ощутил в себе силы хотя бы довести повествование до конца. Он поставил перед собой цель еженедельно выдавать по двадцать страниц с одинарным междустрочным интервалом и нередко даже перевыполнял эту норму. Когда у них с Тони завершилась работа над третьим сезоном, на столе у Билла, возле печатной машинки, выросла кипа листов, которую, если посмотреть под правильным углом, можно было бы назвать рукописью.

16

Софи в течение десяти дней встретилась с Люсиль Болл и с Гарольдом Вильсоном; пару лет назад такое стечение обстоятельств навело бы на мысль о бездарном школьном сочинении, но сейчас даже не выглядело фантастическим совпадением. Она уже не видела ничего сверхъестественного в знакомстве с выдающимися личностями. Не сходясь ни с кем накоротке, она зачастую оказывалась с ними на одном мероприятии и по просьбе общих знакомых подходила, чтобы поздороваться. Так ей встретились Джордж Бест (красавец-мужчина; взял у нее телефончик){59}, Томми Купер, Марианна Фейтфулл и даже Реджи Крэй{60}. Вообще говоря, связка Гарольд – Люсиль, как подозревала Софи, имела хоть какую-то значимость только для нее самой. Если приглашения на Даунинг-стрит даже в эту лихорадочную эпоху все еще оставались желанной редкостью, то для молодого поколения Люси уже не была культовой фигурой. Но когда позвонила Диана и сказала, что Люси сейчас снимается в Лондоне, Софи осознала, что должна хотя бы попытаться поблагодарить ту за все.

– Думаешь, Люси захочет со мной разговаривать? – спросила она у Дианы.

– Не захочет – сделает большую глупость. Ты – сегодняшняя Софи Строу. А она – вчерашняя Люсиль Болл. Ей этот разговор нужнее, чем тебе.

– Не говори глупостей.

– Но это правда.

– И что я ей скажу?

От волнения у Софи уже засосало под ложечкой. Наверняка она опозорится – и, возможно, именно так, как изображала некогда Люси: упадет, перепутает имя или схватит сумочку Люси вместо своей собственной и загремит в полицию, только все это будет совсем не смешно.

– Скажешь, что ты без ума от ее сериала, что она вдохновила тебя на выбор профессии – ну, как-то так.

– А потом?

– По идее, она должна задать тебе какой-нибудь вопрос – и можно будет завязывать.

– И что она спросит?

– Ничего такого, что поставит тебя в тупик. Вряд ли она спросит, чему равен квадрат гипотенузы.

– Ну что, например?

– «Софи, как давно вы снимаетесь?»

– Боже. Мне придется сказать, что это мой первый проект, и тогда она спросит, как я умудрилась получить главную роль в сериале, но ты хотя бы пойдешь со мной?

– Я собираюсь сделать эксклюзивный материал для журнала. «Софи встречается с Люси».

– Скорее «Люси встречается с Софи».

– Она, чего доброго, зазнается.

– Нет, я не к тому. Мне показалось, твой заголовок нагловат.

– Ничего подобного.

– Из-за этого я и переделала, понимаешь?

– Понимаю. Наглости в тебе ни на грош, уж я-то знаю.

– Наверное, лучше мне не ходить. Ты и без того меня перепугала, а теперь еще нагнетаешь.

– Снимать будут, скорее всего, в понедельник перед Букингемским дворцом.

– Вот черт. В понедельник у меня выходной.

– Знаю. Я держу это в голове. Потому и разузнала, где будут съемки именно в этот день.

– Наверняка она обо мне даже не слышала.

– Естественно. Но я уверена, она проявит вежливость. Уж кто-нибудь ей шепнет, какая ты у нас звезда.

– А вдруг нет?

– А если нет, она очень удивится, почему ее фотографируют в компании с тобой.

– Она, между прочим, такая красавица.

– Софи, ей сильно за пятьдесят. У нее куда больше поводов для страха, чем у тебя.

«Старше моего отца? – поразилась Софи. – Как такое возможно?» От этой мысли ей стало совсем дурно. Она боялась увидеть Призрак Будущей Софи{61}.

Люси выглядела ничуть не старше отца Софи. Платье на ней было, похоже, от «Фоул энд Таффин» – попсовое, белое, с большой трехмерной оранжевой буквой на боку{62}; фигура и ноги Люси это позволяли. И все же на ней, как на привидении, лежала печать старости. Толстый слой макияжа делал ее лицо бледным и безжизненным; на нем выделялись знаменитые широко распахнутые глаза, еще способные передавать хоть какие-то эмоции. Только по этим глазам Софи смогла узнать Люси, но теперь взгляд их был каким-то загнанным, как у перепуганной лани, увязшей в снегу. И конечно, ей было не по возрасту отплясывать вокруг караульной будки среди молодых танцоров в медвежьих шапках под аккомпанемент какой-то поп-группы (Диана сказала – «Дейв Кларк Файв»), беззвучно дергавшейся сбоку от них на импровизированных подмостках. (В итоге эту сцену вырезали. Фильм «Люси в Лондоне» не выдерживал никакой критики, но даже в такой бездарной ленте не нашлось места для танцующих гвардейцев в медвежьих шапках.)

– Как по-твоему, это было предусмотрено сценарием? – спросила Диана.

– Обычно все предусмотрено сценарием, – ответила Софи.

– Черт возьми, – вырвалось у Дианы. – Так и я могу писать, правда?

Софи не отрывала взгляда от Люси.

– Странный у нее вид… На себя не похожа, – прошептала она.

– Что-то с лицом сделала, – в полный голос сказала Диана, и Софи на нее зашикала.

– В каком смысле? Что можно сделать с лицом?

– Пластическую операцию, – объяснила Диана. – Для омоложения. Подтяжки там и прочее. Мне кажется, она сделала блефаропластику.

– Блефаропластику?

– Ей подтянули кожу век, чтобы убрать морщины. Видишь? Вокруг глаз самый густой макияж. Она никогда больше не сможет строить гримасы. Ты только посмотри. Как грустно. Обещай, что никогда не дашь себя резать.

Софи не ответила. Она понимала, что настанет день, когда ей придется выбирать, как пришлось выбирать Люси. Можно решиться на всякие операции, но потом не сумеешь толком играть; а можно не задумываться, куда повело твои глаза, бюст и подбородок. Но в таком случае никому даже в голову не придет снимать «Люси в Лондоне» или «Софи в Голливуде». Софи с чувством неловкости наблюдала, как Люси пляшет перед Букингемским дворцом. Было в этом что-то унизительное. Но разве не унизительно засесть дома и, как Дульси, снявшаяся у них в одном из эпизодов «Барбары (и Джима)», ждать у моря погоды? Или распуститься, набрать вес и провести последние двадцать пять лет жизни в воспоминаниях о своей былой молодости, красоте и славе? Софи не хотелось рассматривать такой печальный финал, но отделаться от этих мыслей не получалось. Оказаться на вершине карьеры – все равно что оказаться в верхней кабинке колеса обозрения: ты знаешь, что волей-неволей будешь двигаться, и знаешь, в какую сторону. Выбора все равно нет.

Люси с танцующими гвардейцами завершили свой номер, сделали перерыв, и к Софи направился молодой парень-ассистент, чтобы подвести ее к Люси. Софи вдруг воочию представила, как Люси начнет ее разглядывать, как остановит на ней свои распахнутые глаза, – и побоялась, что не сможет унять дрожь в коленках.

– Здравствуйте, милая, – сказала Люси.

– Здравствуйте, – отозвалась Софи. – Мне нравится ваше платье.

– Правда прелесть? Мои поздравления по поводу вашего ситкома.

– Вы смотрели? Вам понравилось? – окрылилась Софи.

Она не успела прикусить язык. Не нужно было спрашивать. Об этом сообщила ей дверца, захлопнувшаяся у Люси в голове, – дверца, ведущая от мозга к этим глазам. Их взгляд по-прежнему был устремлен на Софи, но будто с телеэкрана. Люси растворилась.

– Не важно, – сказала Софи; даже не сказала, а пискнула. – Это мелочи. Извините.

– Спасибо, милая, что проделали такой путь, чтобы со мной поздороваться, – выговорила Люси, и тут кто-то увлек ее в сторону. Никто их не сфотографировал.

– Подумать только, – расстроилась Диана. – Да ну ее. Старая вешалка.

– Не надо, – сказала Софи. – Это я все не так сделала.

– Ты о чем?

– Не нужно было задавать такие вопросы.

– Это еще почему?

– Я переступила черту.

– Да откуда тебе знать, где эта черта?

Но Софи знала. Черту, совсем тонкую, заметили они двое – Софи и Люси. (Они двое! Софи и Люси! По одну сторону оказались они двое, по другую – весь мир.) Софи это поняла, но не подала виду – пускай, она ведь не жадная. Она искала у Люси доказательств своего существования, но Люси не смогла их дать, потому что никакой Софи, в отличие от Люси, не существовало. Софи испугалась, как бы навсегда не сделаться жадной. Ей вечно было мало. Она не могла насытиться.

Для поездки на Даунинг-стрит они заказали два такси, хотя вполне могли бы поместиться впятером в одну машину. Клайв сказал, что стукаться головами и высвобождать руки-ноги на виду у полицейских и референтов будет позорно. Софи хотела ехать вместе с Клайвом, но он не допустил, чтобы, мол, звезды сели в одну машину, а серая масса – в другую.

– Мне это и в голову не пришло, – сказала Софи.

– А знаешь почему? – вклинился Билл. – Потому что ты не мыслишь такими категориями, как «звезды» и «серая масса».

– Не передергивай, – сказал ему Клайв. – Для меня ты – отнюдь не серая масса. Ты – серая масса для остального мира.

Они постучались в дверь, как будто дом номер десять по Даунинг-стрит был обыкновенным жилищем; секретарь провел их в зал для посетителей, а потом предложил подняться на верхний этаж. Вдоль лестничных маршей уступами висели панно, живописные полотна, а потом – фотографии всех британских премьер-министров; Софи молча проклинала себя за невежество – она могла по пальцам пересчитать тех, кого узнала.

На пороге верхней гостиной поджидала Марсия Уильямс. Встретила она их восторженно (или сделала вид) и, пожимая руку Софи, дружески потрепала ее за локоток. По мнению Софи, Марсия держалась непринужденно, просто ее трудно было вообразить любовницей премьер-министра. Или кого бы то ни было. Уж очень заметен был ее ум, а крупные зубы едва умещались во рту. Софи подумала, что, наверное, Гарольд клюнул на Марсию за неимением лучшего. Вряд ли он в течение календарного года встречался с толпами роскошных женщин: в его графике были и встречи с профсоюзными деятелями, и визиты в Советский Союз. По-видимому, в окружении Гарольда Марсия ближе всех стояла к секс-бомбе Рэкел Уэлч{63}. Но Марсия оказалась такой невзрачной, что Софи даже застеснялась и пожалела, что приехала в короткой юбке. Зачем провоцировать у Гарольда неудовлетворенность своей судьбой – если Марсия и впрямь была его судьбой, хотя бы отчасти. А если, не дай бог, премьер-министру понравится то, что он увидит, придется давать ему отпор. Это было бы совсем уж неловко.

Они расселись, Марсия приказала подать гостям кофе с печеньем и предложила угощаться сигаретами из лежавшего на кофейном столике лакового портсигара. Беседа шла о доме номер десять, о его причудливой планировке, обманчивых размерах, о наличии второго входа – с другой улицы. Ответы Марсии звучали так гладко, что не сообщали почти никаких сведений; Софи заподозрила, что все без исключения заданные ими вопросы Марсия слышала по сто раз на дню.

– Гарольд с минуты на минуту будет здесь, – сказала Марсия. – Но я подумала, что нам с вами захочется вначале немного поболтать.

– Чудесно, – сказала Софи.

– Буквально с первых серий «Барбары (и Джима)», – сказала Марсия, – у меня начали роиться планы.

– Правда? – спросил Деннис. – И в чем они заключаются?

– Видите ли, это производит странное впечатление: у вас офис Джима устроен в студии Би‑би‑си. Но служба-то его здесь, на Даунинг-стрит. Вот я и подумала: почему бы не снимать где-нибудь в резиденции.

– С ума сойти, – сказал Деннис.

– Не каждую неделю, – оговорилась Марсия. – К великому сожалению. Я была бы только рада, но Гарольд, боюсь, разворчится.

Все вежливо посмеялись.

– Но я уверена, в порядке исключения это можно организовать.

– Нет слов, – сказал Клайв.

– Причем не откладывая в долгий ящик, – добавила Марсия.

– Ох, – только и выдохнул Деннис.

– Дело в том, что нынешним выборам, по общему мнению, недостает интриги, так как победа Гарольда предрешена. Поэтому нам хочется слегка оживить ситуацию, – объяснила Марсия. – Иначе все очень скучно, и явка снизится, и, если мы все-таки победим, это будет не взрыв, но всхлип{64}.

Все сочувственно покивали, но никто не произнес ни слова.

– Мы, конечно, не будем просить вас о поддержке, – продолжила Марсия. – Би‑би‑си этого не потерпит. Но остроумные дебаты между Барбарой и Джимом смогут принести больше пользы, чем партийные агитационные трансляции. Электорат вас обожает.

– Спасибо на добром слове, – сказал Билл.

Гарольд Вильсон и Марсия Уильямс

Софи показалось, что все, кроме нее, сошли с ума. Референт премьер-министра предлагает организовать съемку прямо в резиденции, а в ответ слышит только «Нет слов» и «Ох».

– Мы с радостью примем ваше предложение, – сказала Софи.

– Отлично. – Марсия одарила их улыбкой.

Деннис, Тони и Билл посмотрели на Софи так, словно она ляпнула непростительную глупость.

– Только я не уверен, что… – начал Деннис.

– А вот и Гарольд, – объявила Марсия, и в гостиную, посасывая трубку, как будто без трубки его бы не узнали, вошел премьер-министр.

Поднявшись со своих мест, все по очереди представились, но Софи даже рта не успела открыть, как Гарольд остановил ее жестом.

– Не иначе как вы – Барбара, – сказал он, и все из вежливости посмеялись.

– Да, – сказала Софи. – Софи.

На миг он опешил.

– Барбарой меня зовут в нашем ситкоме, – сказала она.

– Конечно, конечно, – спохватился Гарольд. – Я тут посмотрел. Отличная работа.

Им внушили, что по четвергам, в восемь вечера, Гарольд отметает все страшные тяготы своей должности, закуривает трубку, садится рядом с женой и в течение получаса удовлетворенно посмеивается. Теперь он дал им понять, что едва знаком с их сериалом. По-видимому, в Софи заговорила профессиональная сверхчувствительность, но ей показалось, что разница все же есть.

– А откуда вы родом? Мне сейчас почудился аромат Алой розы{65}.

– Вы не ошиблись. Я родом из Блэкпула, мистер Вильсон.

– Так-так. Держу пари, вы скрываете это от Би‑би‑си, я прав? Там обычно не приветствуют уроженцев Севера. С моей точки зрения, Би‑би‑си по-прежнему оккупируют столичные умники.

Под радаром премьер-министра замелькало множество взглядов. Тони и Билл обменялись взглядами с Софи, Марсия перехватила адресованные Софи взгляды Тони и Билла. Деннис все еще вежливо смеялся, как положено столичным умникам, но это была одна видимость.

– Не говори ерунды, Гарольд, – сказала Марсия, и в этот миг у Софи открылись глаза на происходящее. С таким досадливым раздражением дочка может обратиться к отцу. Романтическими отношениями тут и не пахло. – Что Барбара родом из Блэкпула – это общеизвестно.

Гарольд опять запутался.

– Разве она – не Софи?

– Господи, сколько можно? – Марсия покачала головой. – В телепостановке Барбара родом из Блэкпула. Тоже.

– Естественно, – сказал Гарольд, ничуть не обеспокоенный своим нечаянным признанием: он показал, что и пяти минут не смотрел ни одной серии. Видимо, государственные заботы помешали. – А как вам идея Марсии? – продолжил премьер-министр. – Хотите снять один эпизод в резиденции?

– Я передала Деннису, что ты охотно взял бы на работу такого ценного сотрудника, как Джим, – сказала Марсия.

– У меня опытный штат, – сказал Гарольд, – но для ценного молодого сотрудника всегда найдется вакансия.

– Если увижу Джима, непременно ему сообщу, – сказал Клайв.

Марсия рассмеялась.

– Спасибо, – неуверенно пробормотал Гарольд.

Тут вошел фотограф и сделал несколько снимков Клайва и Софи, беседующих с премьер-министром, после чего Гарольд распрощался и исчез.

На обратном пути все пятеро втиснулись в одну машину: их не покидало волнение, смешанное с негодованием, и в то же время разбирал смех, но самое главное – всем не терпелось обменяться впечатлениями. Правда, впечатления выражались бесконечными возмущенными фразами вроде: «Он нас впервые в жизни увидел!», «Ни на секунду не включал нашу постановку!», «Это сплошной пиар!».

А потом Деннис перевел разговор в иное русло – от одного рода удивления к другому.

– Мы только что побывали на Даунинг-стрит! – напомнил он, и все подхватили: «Мы познакомились с Гарольдом!», «Мы пили кофе с премьер-министром», «Черт побери!», «Гарольд и Марсия!».

Третья волна разговора хлынула в сторону Марсии. Вывод Софи никого не заинтересовал, она это поняла. Все уже знали, что еще долго – возможно, до конца своих дней – будут рассказывать знакомым, как провели это утро, и поездка в такси дала им возможность отработать первую версию рассказа, который удовлетворил бы родителей, братьев, сестер, детей и внуков. Раз уж им выпала честь заглянуть в неординарную личную жизнь премьер-министра, грех было этим не воспользоваться. Мало-помалу, где-то в районе Паддингтона, междометия и восклицания сменились задумчивым молчанием.

– Навскидку: сколько дисков «Битлз» он прослушал перед награждением их орденом Британской империи? – спросил Билл.

– Мы теперь, по-твоему, «Битлз», да? – спросил Тони.

– Считаешь, он вручит нам орден Британской империи? – уточнила Софи. – Я бы не возражала.

– Билл правильно мыслит, – заметил Деннис. – Если где-то что-то происходит, Гарольд стремится обозначить свою причастность, так как происходит это при лейбористах. А он греется в лучах отраженной славы. Хотя сам – ни уха ни рыла.

– Извините, что я опять за свое, – сказала Софи, – но никто не ответил на мой вопрос. Как по-вашему, наградят ли нас орденом Британской империи?

– Вполне возможно – если, конечно, мы будем плясать под его дудку, – сказал Тони.

– Пляши не пляши, тебе вообще ничего не обломится, – позлорадствовал Клайв. – На что-то рассчитывать можем только мы с Софи. А до сценаристов никому дела нет.

– И до продюсера тоже, – подхватил Деннис.

– Снимать-то у них будем? – спросила Софи.

– Нет, – хором ответили Тони, Билл и Деннис.

– А я ей сказала, что будем, – напомнила Софи.

– Да, – сказал Деннис, – мы заметили.

Софи не расстроилась. Не расстроилась, что съемки на Даунинг-стрит отменяются; не расстроилась, что останется без ордена Британской империи – по крайней мере, в этом году. Не расстроилась даже оттого, что Гарольд Вильсон не имеет представления об их сериале. Будь он их поклонником, его приглашение можно было бы расценить как личную причуду, как потакание вкусам Мэри и своим собственным. А приглашение, поступившее от Марсии, говорило об официальном признании. Деннис был прав. Гарольд хотел погреться в лучах отраженной славы. Но слава-то принадлежала им.

Съемки на Даунинг-стрит не состоялись; более того, перед выборами очередную серию сняли с эфира. Генеральный директор, очевидно, счел, что ситком «Барбара (и Джим)» слишком политизирован и может повредить корпорации, которая славится нейтралитетом и беспристрастностью.

– Ну не наглость ли? – возмутился Билл. – Мы, надеюсь, этого так не оставим.

– Ни за что, – нашелся Деннис. – Я лично пойду к генеральному и пригрожу, что мы захватим передатчик в Хрустальном дворце.

– Нет, кроме шуток, – сказал Билл, – что будем делать?

– Как я понял, – вступил в разговор Тони, – Деннис говорит, что мы не будем делать ничего.

– И ты это проглотишь?

– На неделю отложить не вредно. У нас дел по горло.

Они уже приступили к работе над новым сериалом: «Красные под кроватью», о гнезде незадачливых советских шпионов, затаившихся в Криклвуде, а еще Энтони Ньюли{66} заказал для себя сценарий. Что ни день на них сыпались новые предложения, но все остальные Хейзел отклоняла.

– Нам уже поступил заказ на новый сериал – утешайтесь этим, – сказал Деннис.

– Если перед выборами нас отстранят от эфира, скажи им открытым текстом, куда они могут засунуть свой новый сериал! – взвился Билл.

– Да ну тебя, – отмахнулся Деннис.

– Я не допущу, чтобы нашу постановку отменяли по любому поводу, – не унимался Билл.

– Не по любому поводу, – возразил Деннис. – А по поводу всеобщих выборов. Готовься, что тебе и в следующий раз не дадут злопыхать на тему несправедливости классового общества. Весной семьдесят первого запланируй для себя недельный отпуск.

– Как это понимать? – упорствовал Билл. – Ты серьезно? Пусть нам и дальше затыкают рот в самые ответственные моменты?

– Это всего лишь безобидное напоминание, что тебе поручено сочинять комедию положений о супружеской паре, – сказал Деннис. – А не манифест Лейбористской партии.

– Естественно, безобидное, – подхватил Билл. – Безобидное напоминание о безобидной комедии. Все у нас чертовски безобидное и вежливое. И в первую очередь – ты сам.

– Полегче, Билл, – вступился Тони.

– Я и не такое в свой адрес слышал, – сказал Деннис.

– А тебя это не касается? – напустился на соавтора Билл. – Упал навзничь – и лапки кверху?

В каждой истории есть этап, на который можно указать пальцем со словами: «Видишь, здесь – начало конца», и, возможно, такой этап наступил. Деннис в последующие годы повторял: «После той предвыборной недели все стало иначе». Но Тони, который сам сочинял истории, хорошо понимал: если внимательно присмотреться к любому рассказу (крепко сбитому, разумеется), то можно заметить, как начало конца сдвигается назад – дальше, дальше, дальше, пока не достигнет исходной точки.

Как ни странно, спор с Биллом сейчас показался ему надуманным. Если тебе платят за то, чтобы ты не работал, – стоит ли злиться? Но злость была нешуточной. Она клокотала, выискивая любую щель, чтобы хлынуть наружу.

– Ты в самом деле собираешься им сказать, куда они могут засунуть новый сериал? – спросил Тони некоторое время спустя. – Я, например, не собираюсь.

– Хочешь работать в одиночку, без меня?

– Нет, что ты, – ответил Тони. – Конечно нет. Но мне же нужно чем-то заниматься. У меня жена, ребенок на подходе.

– Да неужели, Тони? А я и не знал. Предупреждать надо.

– Ты несправедлив.

– Ну извини, – без тени раскаяния ответил Билл.

Тони почувствовал нечто трудноуловимое. Неужели все упирается именно в это? Видимо, да. Для мужчины традиционная семья – это всегда некий символ, особенно для холостяка, особенно для холостяка с анархистской жилкой, особенно для такого холостяка с анархистской жилкой, который вынужден писать о традиционной семье, чтобы заработать себе на жизнь. А для Билла – по вполне понятным причинам – традиционная семья Тони символизировала куда больше, чем многие другие традиционные семьи. Тони не мог допустить, чтобы Джун и их будущий ребенок превратились в поле боя, однако портить отношения тоже не хотел. Но он опасался, что время упущено и рубежи обороны намечены давным-давно.

Четвертый сезон

17

Роджер Николас Холмс появился на свет в родильном доме «Бушли» через три недели после выхода в эфир последней серии третьего сезона. Роды длились относительно недолго, пять часов, но эти часы показались Тони вечностью. Сначала он сидел в коридоре под дверью родилки, курил и пытался решать кроссворд из «Таймс», но леденящие кровь стоны, а также стремительные перебежки акушерок и медсестер сводили его с ума, так что в итоге он отправился в паб и ровно каждый час возвращался, пока наконец ему не предъявили сына, тридцати пяти минут от роду.

До этого момента он беспокоился, что не испытает достаточно глубоких чувств при виде малыша. Когда у Барбары в сериале родился ребенок, Тони заплакал и счел это показателем естественных человеческих эмоций, однако потом стал думать, что просто-напросто отдал этому сериалу слишком много сил, а к тому же всегда лил слезы над вымыслом. Вспомнить хотя бы, как он расклеился, досматривая «Звуки музыки»{67}. Но впервые взяв на руки новорожденного сына, он содрогнулся от непроизвольных, судорожных всхлипов, которые тоже зарождались где-то глубоко-глубоко в животе. Беспокойство оказалось напрасным. Как выяснилось, не испытывать нежных чувств к собственному ребенку невозможно. Тони даже посочувствовал геям – им не дано пережить ничего похожего. Вот если бы Билл смог такое прочувствовать…

– Все нормально? – спросила Джун.

– Да, – ответил он. – Все отлично. Спасибо.

– Совершенно не за что.

– В смысле, спасибо тебе за все – не за то, что спросила, а вообще. Спасибо, что не отступилась. Спасибо за него.

Малыш – возможно, в такой момент эта мысль выглядела слегка кощунственной – не представлял собой дитя любви, естественный результат безмятежного, а то и самозабвенного единения супругов. Он представлял собой чудо иного рода: плод трудоемкого и мятежного сотрудничества двух наконец-то сработавшихся партнеров. Ребенок стал их собственным телеспектаклем, созданным общими усилиями.

Умиротворение длилось несколько недель: Джун и Тони гуляли в парке со спящим малышом и уплетали мороженое, а затем, после периода внутренней борьбы, Тони в полном объеме приступил к выполнению обязанностей мужа и отца. Это было нешуточное бремя. С появлением ребенка реальность уплотнилась, посуровела и коварно схватила Тони за горло. Если бы семейные обязанности были сродни любым другим, он с нетерпением считал бы дни до рождественских и иных праздников, но его нынешняя работа не сулила никакой передышки. Тони даже не радовался возвращению в офис, потому что теперь ему приходилось планировать заработки, да так, чтобы прожить втроем. Поскольку Джун уволилась, финансовые заботы целиком и полностью легли на его плечи. В голове у Тони теперь роились коляски, детское питание, ходунки, ипотечные взносы, а для мыслей, как он вдруг обнаружил, места почти не осталось. Те часы, когда он лениво стрелял из канцелярских резинок скрепками по абажурам или слушал музыку на офисном проигрывателе, нынче приносили не отдохновение, а зловещие предчувствия. Сможет ли он и дальше жить в таком напряжении? Хватит ли ему новых идей – реплик, шуток, персонажей, сюжетов, эпизодов – на прокорм, одежку и образование ребенка?

Все надежды он возлагал на Билла, но тот самоустранился. Ежедневно появляясь в офисе, мыслями он витал в облаках и совсем не жаждал возвращаться на землю. Раз за разом он гонял битловский «Revolver», пока от этой пластинки Тони не начало мутить.

– А помнишь, у них когда-то было: «I love you yeah yeah yeah»? – спросил Билл.

– У них вроде было «She loves you»{68}, – отозвался Тони.

– Один черт.

– Ну и дальше что?

– От той песни к этим они пришли за сколько там… за три года. А к чему пришли мы?

– А куда ты хочешь идти? Куда нам идти? – не понял Тони.

– Надо двигаться.

– Двигаться куда?

– Тебе лучше знать, какие подвижки бывают в семейной жизни. Приезд тещи. Поездка к теще. Всякие годовщины. Домашние застолья, которые всем в тягость. Ресторанные застолья, которые всем в тягость. Дети. Ванные и уборные. Няни. Новые ковры.

– Двигаться, говоришь?.. Переезд! Это же гениально! – воскликнул Тони. – Забацаем серию «Новый дом».

Бил пожал плечами:

– Давай. За неимением лучшего.

– По-моему, ты не в восторге.

– Это не та жила, которую можно разрабатывать пять лет, правда? Уже во второй серии тема начнет пробуксовывать.

– А что вообще ее навеяло?

– Не имею представления.

– «До смерти»?

Сериал вышел на телеэкраны и был у всех на устах; никто больше не обсуждал «Барбару (и Джима)», поскольку два сериала одновременно никто обсуждать не будет, в особенности если один из них уже не нов. Альф Рэмзи{69} переродился в Альфа Гарнетта: знаменитый Альф Рэмзи только что принес Англии кубок чемпионата мира по футболу, и никому (в первую очередь Би‑би‑си) не хотелось пятнать овеянное новой славой имя ханжеством и агрессивностью вымышленного персонажа. Однако в остальном Альф остался тем же самым и, как это ни тревожно, завоевал симпатии народа Британии, причем в таких аспектах, о которых, вероятно, не помышляли его создатели.

– Меня это не колышет, – повторял Билл, не скрывая обиды и раздражения. – Меня колышет другое – что мы зашли в тупик. Один брак двух персонажей. Что еще о них скажешь? Где гэги? Где байки? Ты же у нас женатик. Где гэги? Где байки? Рожай. Ты же специалист. Хотя, должен сказать, отцовство не наложило на тебя печать человека, у которого есть ключи от сокровищницы юмора.

– Я живу в постоянном напряжении, вот в чем причина. В напряжении, а отчасти в страхе.

– Ах, вы только на него посмотрите. Чего же ты страшишься?

– Тебя и твоего движения.

– А сам не хочешь двигаться?

– Нет. Я никуда не хочу идти.

– Врешь.

– Не вру! Я счастлив! И хочу одного – исписывать страницу за страницей!

Он подразумевал, что с радостью, даже с любовью делает свою работу, в которой поднаторел и видит неплохой источник заработка. Это казалось чудом. Ему выпала такая удача, о какой он для себя и мечтать не мог. Так что да, ему хотелось заполнять страницу за страницей шутками, наблюдениями и ситуациями, которых ждали Деннис, Би‑би‑си и зрители. Если не сесть в лужу, то ему и впредь позволят заниматься тем же. Ни о чем другом он и думать не мог. Не мог думать, найдутся ли у него новые темы и не удручают ли его тесные рамки выбранного ими жанра. Он просто хотел планомерно идти от первой страницы к тридцатой, как идет в своей работе механик, который чинит машину, или врач, который лечит пациентов. Едва ли механика удручает, когда двигатель слишком прост. Наверное, каждый двигатель ставит перед ним свои проблемы, точно так же, как новый эпизод бросает драматургу новый вызов. Если он тебе по плечу, почему бы не идти проторенным путем?

– Нечего сказать, устремления.

– Есть и менее достойные способы приносить людям радость.

– Сдается мне, мы ходим по кругу, – сказал Билл.

– Значит, мы все же не стоим на месте, а движемся. Хотя бы и по кругу.

– Ты честно хочешь заниматься этим до скончания века?

– Если мы в шоколаде, почему бы и нет?

– И тебе не надоест?

– Знаешь, этот разговор напоминает мне колонку советов из женского журнала, – сказал Тони. – «Дорогая Эвелин, наша семейная жизнь становится скучной, и я беспокоюсь, как бы муж не пошел налево. Что мне делать?»

– Она тебе посоветует купить кружевное белье.

– И куплю – лишь бы помогло.

– В любом случае она посоветует тебе попробовать что-нибудь новое. И никогда не скажет: «Крути старую волынку, и муж в конце концов так одряхлеет и отупеет, что и думать забудет ходить налево».

– Я думал, ты уже дописал свой роман и успокоился.

– Загвоздка в том, что мне нравится его сочинять. Хотя бы понимаю, сколько я упустил.

Тони вздохнул:

– Жесть, да?

– Ты о чем?

– Даже не знаю, как выразить. Об этом. О нас с тобой. О моем браке. Поначалу кажется, что твой напарник – в точности такой, как ты, а с годами понимаешь, что вы разные.

– Я сразу после армии понял, что мы с тобой разные, – сказал Билл. – Когда ты сдрейфил.

– В чем?

– Сам знаешь.

– По-твоему, я сдрейфил?

– А как иначе это назвать?

– Думаешь, я женился на Джун от страха?

– А от чего же еще?

– Я… ну… я ее полюбил.

– Выходит, ты – бисексуал?

– И да и нет, сам не знаю. Тогда мне казалось, что я совершенно… безоружен.

– Рад, что у тебя так удачно сложилось, – сказал Билл, ничем не выдав насмешки.

– Спасибо.

– Значит, ты все рассчитал к своей выгоде, когда стал ухлестывать за Джун?

– А в чем моя выгода?

– Это был самый удобный вариант. И вот пожалуйста: уютный домик в Пиннере, жена, ребенок.

Тони беспомощно пожал плечами:

– Ну да. Меня устраивает. Я счастлив. Так, как ты, я бы не смог.

– Да что ты обо мне знаешь?

– Каждым своим шагом ты нарушаешь закон.

– К черту этот закон.

– Ты спросил – я ответил, что думаю. Если тебе доступно и «да», и «нет», зачем выбирать тот путь, который ведет за решетку?

– У меня такого выбора не было.

– Знаю. Но у меня-то был. И это не значит, что я всегда и во всем буду выбирать скучное, но безопасное.

– Сам ведь знаешь, что так оно и будет, – сказал Билл.

Говорил он миролюбиво, не нарываясь на конфликт, и Тони только сейчас понял, о чем речь: однажды дал слабину – и пошло-поехало. Годы, отданные работе над «Барбарой (и Джимом)», могли бы сложиться для Билла совершенно иначе, не будь он геем. Естественно, он вращался в другом кругу. Но при этом он еще читал другие книги, смотрел другие фильмы и спектакли, слушал другую музыку и забредал в миры, очень далекие от уютного домика Тони в Пиннере.

– Колонка советов – это не наш уровень, – сказал Тони. – Давай-ка замахнемся на консультацию по вопросам брака и семьи.

И в глазах у Билла вдруг вспыхнул огонек – впервые за долгое время.

– Не понимаю, – сказал Деннис, выслушав их замысел. – В чем у них проблема?

– Проблема в том, – сказал Билл, – что они – полные антиподы.

– Но они всегда были антиподами, – настаивал Деннис. – Это сюжетный стержень.

– Совершенно верно, только сейчас эта ситуация подходит к логическому завершению. Им с большим трудом удается сохранить брак, потому что они слишком разные. Без посторонней помощи тут не обойтись.

– Хочу убедиться: вы и дальше намерены писать комедию? – насторожился Деннис. – Или это будут «Драмы по средам»? Чего доброго, он ее под конец задушит.

– А почему из консультации по вопросам брака и семьи нельзя сделать комедию? – спросил Билл.

– По-твоему, супружеские пары обращаются за консультацией, чтобы посмеяться?

– Может, они бы и рады посмеяться, – вставил Тони.

– В стране эпидемия разводов, – напомнил Билл.

– Это ты мне рассказываешь? – возмутился Деннис.

– Прости, – спохватился Билл. – Из головы вылетело.

– То-то и оно, – сказал Деннис. – Ты перед каждым будешь извиняться? – Он испытующе посмотрел на Билла. – Нет ли здесь следов той фигни – «До смерти»?

Билл отвел глаза.

– В точку, да?

– Я просто хочу написать хоть что-нибудь о реальной действительности. А в реальной действительности такая чета, как Барбара и Джим, не обошлась бы без посторонней помощи.

Деннис вздохнул. Хотя ему нравилось работать с талантливыми, мыслящими людьми, иногда он сожалел, что нельзя добиться тех же результатов с непритязательными поденщиками.

– Но они выстоят? – после паузы спросил Деннис. – Этот брак мне еще понадобится.

– До конца сезона, так и быть, выстоят, – заверил Билл, – а дальше будем разбираться.

Нэнси Лоусон, которую Деннис пригласил на роль Маргариты, могла похвастать аристократическим происхождением – не в пример им самим и всем их знакомым. Семья у нее оказалась еще более респектабельной, чем у Эдит, которая прежде удерживала пальму первенства: если отец Эдит работал врачом, то отец Нэнси был потомком знатного рода и владел фамильным замком где-то в Нортумберленде. Нэнси училась в элитной частной школе, пока оттуда не вылетела – по ее словам, за курение во время секса. Эту фразу она явно вворачивала не впервые, но шутка все еще производила должный эффект: все рассмеялись, а Тони заметил, что Клайв принялся теребить пачку сигарет. Впрочем, прежде чем предложить Нэнси закурить, он пару минут выждал, понадеявшись, что Софи не проведет соответствующих параллелей. (Надежда оказалась напрасной.)

Если Софи принадлежала к породе сексапильных красоток с обложки – ноги от ушей, пышная грудь, белокурые локоны, – то Нэнси, которая была лет на десять старше, таила в себе нечто темное и опасное. Ко всему прочему она располагала экстравагантной коллекцией двусмысленных афоризмов в духе советов из справочника по этикету, как то: «Джентльмен всегда позволяет даме первой воспользоваться полотенчиком». Или: «Дама никогда не подает джентльмену резинку руками». В реальной жизни из нее вряд ли вышел бы квалифицированный консультант по вопросам брака и семьи – разве что по весьма специфическим вопросам. При всем том она оказалась великолепной комической актрисой – Деннис приметил ее в фарсах Брайана Рикса{70}. Когда она по просьбе режиссеров застегнула парочку пуговиц и собрала в кичку роскошную гриву волнистых темных волос, ей удалось добиться необходимой солидности образа. Съемочная группа пришла в восторг от ее аристократического выговора. Тони и Билл провели кое-какие изыскания (до чего обычно не снисходили) и выяснили, что в Совет по вопросам брака и семьи идут работать преимущественно жены епископов, хирургов или крупных промышленников – скучающие выпускницы дорогих частных школ, и Маргарита, скорее всего, после работы должна была возвращаться в аккуратный домик где-нибудь в Хэмпстеде или Примроуз-Хилле{71}. Нэнси же была сделана из совершенно другого теста. Глядя на нее, можно было, в принципе, допустить, что некогда она состояла в браке с промышленным магнатом, но если так, то ее замужество, по всей видимости, закончилось через пару недель после свадьбы – либо разводом, либо (что вероятнее) убийством мужа.

Когда Тони и Билл обнаружили, какой находкой оказалась Нэнси, они тут же переработали сценарий. В первоначальной версии пятнадцать минут уходило на выяснение отношений между Барбарой и Джимом, и только после этого они отправлялись на прием к Маргарите. Иными словами, на протяжении первой половины эпизода супруги ругались, скандалили – и только потом решали, что им все же необходима помощь со стороны. Все эти сопли и вопли были нещадно вырезаны, и эпизод теперь начинался в середине семейной драмы (которая, решили сценаристы, тянулась уже не один месяц), чтобы пара как можно скорее оказалась на приеме у Нэнси.

Во время записи Нэнси сорвала шквал аплодисментов. Конечно, большое значение имел эффект неожиданности: никто не рассчитывал увидеть такую яркую героиню. Однако взаимодействие между персонажами словно вдохнуло новую жизнь и в сериал, и в самих исполнителей, а сюжетный ход привлек внимание прессы. «Насколько мы помним, ни в одном комедийном сериале прежде не рассматривалась проблематика семейного кризиса, – писала „Таймс“. – А учитывая ошеломительный рост числа разводов с начала нынешнего десятилетия, создатели „Барбары (и Джима)“ проявили немалую смелость, подняв столь злободневную тему, и при этом сохранили присущее сериалу очарование и остроумие. Добиться такого результата нелегко».

Тони наделся, что Маргарита будет полезна и его собственной семье – как-никак, в ней крылся источник семейного благосостояния. Впрочем, будь Маргарита хоть лучшим консультантом в мире, даже она вряд ли смогла бы помочь с Нэнси.

Очень скоро Клайв пришел к выводу, что помолвка то и дело мешает ему заниматься приятными делами. Вот она, разница между наличием и отсутствием невесты. Любопытно, что заниматься неприятными делами ему, по сути, не требовалось. Софи не вела приготовлений к свадьбе, не знакомила его с друзьями и родней. Всех ее друзей он и так знал, а родственников она избегала. Больше всего лимитировало Клайва именно отсутствие неприятных обязанностей. Глупо, в самом деле: попытайся он объяснить это Софи, она бы посочувствовала ему и дала практические советы – без наивности и без осуждения. Но вместе с тем она бы отметила у него определенную неподготовленность к семейной жизни, а возможно, и предложила бы отменить помолвку. В некотором смысле это было бы разумным решением. Хотя считаться женихом Софи ему нравилось. Окружающие стали относиться к нему лучше. В результате его несанкционированные контакты свелись к минимуму. По большому счету, он стал моногамной личностью.

А Нэнси, его новая коллега, оказалась личностью совершенно иного рода: недвусмысленной и готовой на все. Он понимал, что сам ответствен за свои поступки, но вина целиком и полностью лежала на ней: зачем она пускалась во все тяжкие, чтобы его соблазнить? Зачем отпускала в его присутствии скабрезные шуточки? (Понятное дело, в присутствии других она тоже не молчала, но Клайв все время чувствовал, что ее шуточки адресованы только ему.) Зачем постоянно упоминала о знакомстве с нетрадиционными видами секса?

Впервые он переспал с женщиной, призванной спасти его вымышленный брак с героиней, которую играла его реальная невеста, исключительно для того, чтобы выиграть спор с самим собой: у него были сильные подозрения, что Нэнси – просто болтунья и, вполне возможно, фригидная, если не девственница. К несчастью, он ошибался по всем статьям. Никакой пустой болтовни не было; Нэнси оказалась не фригидной, а огненно-страстной; если она до той поры и хранила девственность, то не проявила ни малейших признаков нервозности или стыдливости, которые, как показывал опыт Клайва, часто сопровождают первую ночь любви. Да и где это видано, чтобы невинная девушка сама громко и настойчиво требовала… Ладно, не важно. Если коротко – искушение, которому подвергла его Нэнси, было столь велико, что для борьбы с ним требовались недюжинная стойкость и героизм, которыми он, по собственному убеждению, не обладал. Ее ненасытность, злоупотребление алкоголем и таблетками, пугающая манера сыпать известными именами – все это, конечно, оказалось неприятным сюрпризом; к тому же Клайв пару раз усомнился в ее вменяемости и уже опасался, как бы она не начала распускать язык. Но на любой неприятный сюрприз можно закрыть глаза, если только знать, что на следующей странице тебя ждет сюрприз приятный.

18

У Денниса сжалось сердце, когда возле служебного входа он увидел немолодую женщину, которая одиноко стояла в сторонке и умоляюще смотрела на Софи, пока та раздавала автографы. При счастливом стечении обстоятельств он мог бы провести минут пятнадцать, а то двадцать наедине с Софи: им предстояло доехать на такси до ресторана «У Мина» в Бейсуотере (это был единственный открытый по воскресеньям допоздна ресторан, известный им в западной части Лондона), а после дождаться Билла, Нэнси и Клайва, которые сидели там в баре. Софи не особенно любила эти гулянки после записи. И уж совсем невмоготу стало ей в последнее время, когда к их компании присоединилась Нэнси: громогласная, в неизменных платьях с огромным декольте, она сыпала непристойностями, от которых Клайв покатывался со смеху. Вот уже две или три недели Софи вынуждена была просить Денниса отвезти ее домой.

Положа руку на сердце, Деннис не знал, как держаться наедине с Софи. Вот если бы «Барбара (и Джим)» растянулись еще сезонов на двадцать-тридцать, он бы, вероятно, к чему-нибудь и пришел, соединив накопленный профессиональный опыт легкой болтовни в такси и сосредоточенного молчания за изучением меню китайских ресторанов. А Софи, оценив наконец-то его постоянство, выдержку и трепетное отношение к ее самокопанию после каждой записи, призналась бы ему в любви. Разумеется, предварительно разорвав помолвку с Клайвом. Будь Деннис азартным игроком, он поставил бы десять шиллингов на то, что Софи, не доходя до церкви, швырнет кольцо в физиономию Клайву, или – для верности – поспорил бы, что она выйдет замуж и вскоре разведется.

К началу тридцатого сезона, то есть к концу двадцатого века, ему перевалит за шестьдесят, но если питаться овощами, много двигаться и отказаться от курения трубки, то удастся, наверное, сохранить себя в достаточно хорошей форме для заключения брака. А не удастся – ну что ж. Этот вопрос и сейчас не особенно его волновал – что уж загадывать на тридцать лет вперед. Как виделось Деннису, в их отношениях это было отнюдь не самым главным. Быть может, стоило сказать об этом Софи? Просто чтобы растопить лед? Сказать, что он готов до конца своих дней делить с ней постель, не перекатываясь на ее половину? Или она заподозрит какую-нибудь странность? Если у них будет комната для гостей, он сможет спать и там. Лишь бы иметь возможность каждое утро завтракать вместе с Софи – это уже счастье.

Он был почти уверен, что эта немолодая женщина – мать Софи, бросившая свою дочку ребенком. Разрезом глаз, очертаниями губ она отдаленно напоминала Софи. У нее был такой взволнованный, такой потерянный вид, что ее трудно было представить в других обстоятельствах. Место для сомнений оставляла только ее невзрачная внешность. Разве не обязательно быть роскошной женщиной, чтобы сбежать с женатым мужчиной? А уж матерью Софи, безусловно, могла быть только роскошная женщина. Впрочем, в жизни любой женщины пятнадцать лет – значительный срок, если эти пятнадцать лет отмечены только горечью.

Этой сцены Деннис ждал с той самой минуты, когда Софи поведала ему историю своего детства, – так всегда бывает со знаменитостями. Рядом с ними вдруг появляются давно пропавшие родители, которые ищут для себя заслуженных, по их мнению, лучей отраженной славы, а обычно еще и денег. И сколько же уйдет на это времени – на извинения, самооправдания и гневные обвинения? Деннис понимал, что десятью минутами тут не обойтись. Его блаженные, священные минуты с Софи оказались под угрозой.

– Ну, здравствуй, – сказала Софи. – Я все думала: когда же ты объявишься?

– Прости, – ответила ее мать. – Я понимаю, для тебя это шок. Ты не обязана со мной разговаривать. Мне просто хотелось на тебя посмотреть.

– А телевизор ты не смотришь?

– Смотрю. И раз за разом пытаюсь получить билет на запись, но пока мне не везет.

– Значит, ты меня уже видела?

– Я хотела посмотреть на тебя и чтобы ты посмотрела на меня. Вот и все.

– Увидимся на месте, Софи? – не выдержал Деннис. – Тебе нужно время?

– Нет-нет, буквально одну минутку, – ответила Софи.

– Знаешь, – мягко сказал Деннис, – я не большой специалист в таких делах, но одной минуткой здесь, наверное, не обойтись.

– Здравствуйте, – повернулась к нему мать Софи. – Я – мама Барбары.

– Да, я так и понял, – ответил Деннис. – Меня зовут Деннис. Я продюсер и режиссер сериала «Барбара (и Джим)».

Он пожал протянутую ему руку.

– Приятно познакомиться, миссис Паркер.

– С чего ты взял, что ее зовут миссис Паркер? – взвилась Софи.

Денниса на расстоянии обжигало ее гневом – хоть руки грей.

– Это можно уточнить, – предложил он. – Пока она здесь.

Мать Софи наградила его благодарной улыбкой.

– Я – миссис Болдерстоун, – представилась Глория.

– Как же так? – фыркнула Софи. – Ты можешь зваться либо миссис Как-Там-Его-По-Фамилии, либо миссис Паркер, если не оформляла брак, но приставлять «миссис» к своей девичьей фамилии – это ни в какие ворота не лезет.

– Тем не менее именно это я и сделала, – возразила Глория. – Можете обращаться ко мне как угодно.

В ее голосе не прозвучало ни враждебности, ни даже равнодушия. Это были слова покаяния, слова той, которая сломала не одну жизнь и больше не заблуждалась на свой счет. У Софи шевельнулась первая жалость, которая тут же была раздавлена.

– А ты не можешь обращаться ко мне как угодно, – сказала ей дочь. – Я – Софи, запомни.

– Прости, – опять выдавила Глория. – Я читаю в журналах: «Софи то», «Софи это», а сама думаю: «Снова пишут про нашу Барбару». Софи… Чтобы привыкнуть, мне, наверное, потребуется время.

– У тебя его нет, – отрезала Софи.

– Мы сейчас едем в Бейсуотер, в китайский ресторан «У Мина», – нас ждут Клайв и остальные, – сообщил Деннис. – Там не обязательно заказывать китайскую еду. Для вас могут приготовить бифштекс с жареным картофелем. Или омлет с жареным картофелем. Возможно…

– Если ты собираешься огласить все меню – не трудись, – сказала Софи. – Она с нами не поедет.

Не оглядываясь, Софи устремилась к ожидающему такси.

– Жаль, что так вышло, – виновато сказал Деннис.

– Я должна была хотя бы попытаться, – ответила Глория.

– Надеюсь, мы еще увидимся. – Деннис пошел вслед за Софи, но почти сразу остановился и повернул назад. Оставшись последним звеном между двумя мирами, он почувствовал, что просто обязан удерживать их вместе, и как можно дольше. – Вы сегодня заночуете в Лондоне, Глория?

– Да.

– Можно узнать где?

– Да. Конечно можно. Я остановилась в гостевом доме «Расселл-сквер». На самом деле находится он вовсе не на Расселл-сквер.

– Такое бывает. – Не дождавшись продолжения, Деннис спросил: – А где же?

– О, вы очень любезны. На Фэррингдон-роуд. Переночую – и утром домой. Выезжать буду около половины одиннадцатого.

– Понятно. – Он подумал, что не вредно было бы узнать ее координаты: до утра Софи вряд ли отойдет от гнева. – А кстати, где вы живете? Запишите, пожалуйста, подробный адрес.

Пока она шарила в сумке, ища какой-нибудь листок бумаги, такси успело скрыться из виду.

– Как неприятно, – сказала Глория. – Она уехала без вас.

– Ничего страшного.

– Передайте, что мне от нее ничего не нужно, – попросила Глория.

– Непременно.

Мать Софи говорила искренне, но Деннис понимал, что это не может быть правдой.

Схватив другое такси, он примчался в ресторан и увидел, что Софи сидит в одиночестве. Значит, Бог все-таки есть, подумал Деннис.

– О чем ты с ней разговаривал? – спросила Софи.

– Можно мне сначала промочить горло?

По воскресеньям алкогольные напитки подавали только до десяти вечера, и Деннис поспешил сделать заказ. Появление Глории выбило его из колеи, да и запись прошла неважно. Актеры старались (Нэнси – даже слишком), но, поскольку Барбара и Джим стали прибегать к помощи консультанта по вопросам брака и семьи, юмор отступил на второй план. Заказав бутылку пива и бокал вина, Деннис сначала выпил пиво, а потом уже ответил на вопрос Софи.

– Я спросил, где она живет.

– Зачем?

– На всякий случай.

– И где она живет?

– В Моркембе.

– Почему вдруг?

– Наверное, тебе лучше самой у нее спросить. Я не знал, что для проживания в Моркембе нужны особые причины.

– Так суетилась – и осела тут же, на побережье, буквально в нескольких милях.

Деннис хотел съязвить, что близость Моркемба к Блэкпулу – не та подробность, за которую сейчас нужно цепляться, но вовремя прикусил язык, когда сообразил, что за этим кроется. Понятно, что раньше Деннис об этом не задумывался, но матери, вообще говоря, не имеют обыкновения бросать своих детей и сбегать с начальниками, чтобы больше не возвращаться. Не иначе как на долю Софи в детстве и юности выпадали постоянные унижения и стыд. Глории следовало бы уехать куда подальше, в невообразимые, недосягаемые края: в Патагонию или на Тасманию.

– А что ей понадобилось в Лондоне?

– Наверное, повидаться с тобой.

– В этом вонючем Моркембе ноги моей не будет, – бросила Софи.

– И не надо, – сказал Деннис. – Я узнал, где она остановилась.

– Черт побери, – вырвалось у Софи. – И что мне теперь делать?

– Решай сама.

– Ты считаешь, я должна к ней съездить. Не зря же ты зацепился с ней языком.

– Нет, я вовсе так не считаю. Я просто хотел, чтобы у тебя был выбор. Мне не нужно, чтобы ты потом терзалась из-за совершенной ошибки.

– Вот в чем причина, – сказала вдруг Софи.

– Причина чего?

– До меня только сейчас дошло. Вот в чем причина, но меня разбирала такая злость, что я сразу и не поняла. А ведь это было ясно с самого начала. Я потому задумала стать знаменитостью, что понадеялась: вот мать прочтет обо мне в газете, увидит по телику – и обязательно меня найдет.

– А дальше что?

– А дальше я пошлю ее ко всем чертям.

– Ну что ж. Сказано – сделано.

– Но я этого даже не поняла. Потому что ужасно разозлилась. И сама не заметила, что происходит.

– Думаю, в таких обстоятельствах этого следовало ожидать.

– И что теперь?

– Все зависит от того, насколько тебе нужна довольно жалкая, сильно кающаяся немолодая женщина, которую ты некогда считала своей матерью.

– Вообще не нужна.

– Ты не ждешь от нее извинений? Мне показалось, она готова их принести.

– Вот черт. Наверное, жду, – выговорила Софи и добавила: – Спасибо тебе.

Тут появились Клайв, Нэнси и Билл – подвыпившие, шумные и дурашливые. Нэнси тут же принялась рассказывать, как ее знакомая ублажила бывшего министра прямо в ложе Королевского оперного театра. У Нэнси было подозрительно большое число знакомых, которые откалывали подобные номера, и при этом в ее историях всегда проскальзывали такие детали, которыми никто не стал бы делиться с посторонними. Клайв, судя по всему, тоже склонялся к мысли, что все это были плохо замаскированные автобиографические подробности, а потому слушал ее с восторженным и жадным вниманием, как мальчишка, сидящий по-турецки перед домашним радиоприемником во время трансляции «Дика Бартона»{72}.

– Отвезешь меня домой? – вполголоса обратилась Софи к Деннису в разгар изумленных ахов и громового хохота.

Если раньше Деннис решил, что Бог есть, то теперь, чудом заслужив себе переговорами с Глорией еще одну пятнадцатиминутную поездку на такси вместе с Софи, Деннис убедился, что Бог справедлив, благосклонен и мудр.

Взяв такси, Софи повезла мать в отель «Ритц» пить кофе: во-первых, она просто-напросто могла себе такое позволить, а во-вторых, знала, что матери это будет неудобно.

– А я успею на поезд в одиннадцать тридцать? – спросила Глория, когда поняла, что «Ритц» – это, вопреки легкомысленным заверениям Софи, не ближний свет.

– Ты торопишься?

– Если опоздаю, придется два часа ждать следующего.

– Смотря на сколько ты опоздаешь. Если приехать на вокзал в час двадцать пять, ждать останется только пять минут. Чем черт не шутит: вдруг мы разговоримся?

Эта реплика подсказала Глории, что до приезда в отель нужно молча смотреть в окно. Когда они входили в вестибюль, швейцар назвал Софи по имени и велел ей не спускать глаз с Джима; Софи рассмеялась и пообещала смотреть в оба. В «Ритце» она как-то раз уже побывала, встретила примерно такой же прием и, в частности, по этой причине захотела наведаться сюда с матерью.

Они сели на диван в просторном салоне и заказали кофе с печеньем.

– Это для тебя в порядке вещей? – поразилась Глория. – «Ритц» и все такое?

– Только если мне самой этого хочется. – Уловив в своих словах надменность, она добавила: – Но я почти все время провожу на работе. Или дома. Работы у меня по горло.

– Понимаю. Очень удобный диванчик, верно? Только на нем трудно усидеть прямо.

Софи все ждала и ждала неизвестно чего – наверное, чтобы мать проявила хотя бы проблеск интереса к пятнадцатилетнему отрезку жизни дочери, но Глория, наверно, увлеклась созерцанием мягкой мебели и таинственных постояльцев отеля.

– Это все, что ты можешь мне сказать? – спросила Софи. – Что диванчик удобный?

Она поклялась себе сохранять хладнокровие, но не сдержалась.

– Если честно, я просто не знаю, что сказать, – ответила Глория.

– Тогда зачем ты приехала?

Ее мать пожала плечами:

– Иначе не могла.

– Ты все эти годы жила в Моркембе?

– Нет, в разных местах. Он нашел работу в Болтоне, когда мы… когда мы там обосновались. Потом в Ланкастере. А в конце концов перебрались туда, где я сейчас живу, и он уехал.

– Куда?

– Не знаю. Очевидно, вернулся в Блэкпул.

– Ты была за ним замужем?

– Нет, он и без того жил припеваючи. Запретный плод сладок.

Никто из проходивших мимо них в «Ритце» не узрел бы в Глории никакой сладости. В лучшем случае, как поняла Софи, им виделся кусок булки с маслом. Но сама она всегда представляла маму как диковинную сласть. Выросшая под разговоры отца о бегстве изменницы Глории, Софи наряжала и подкрашивала материнский облик, начиняла кремом и джемом, покрывала глазурью. А теперь перед ней сидела блеклая женщина, прижимая к себе макинтош и потертый старомодный ридикюль, которому самое место – в ближайшей урне.

– Мне нечего сказать, Барбара. Софи. Правда. Ничего интересного, никаких тайн. Одна только длинная и скучная история ни о чем.

– Тогда ради чего это было? На что ты рассчитывала?

– На лучшее. Но я просчиталась, если это сможет тебя утешить.

– Нет, не сможет.

А ведь смогло. Софи хорошо понимала, что такое тяга к лучшему. Своим переездом в Лондон она никому не причинила зла, но лишь потому, что никто не встал ей поперек дороги. Можно было сколько угодно повторять, что у нее талант, который, не дай ему выхода, разорвал бы ее изнутри. Но она так и не узнала, подлинный ли это дар и пойдет ли он ей во благо. Рассказ о материнских скитаниях вернул ее к прошлому. Глория никогда бы не решилась уехать в Лондон и проверить, на что она способна, как далеко может пойти. Пределом ее возможностей стало бегство в Болтон с чужим мужчиной. До сих пор Софи не приходило в голову, что звание королевы красоты имеет пренеприятный довесок: титул «мисс Блэкпул». Одно дело – зваться именем человека, который надел тебе кольцо. И совсем другое – зваться именем заштатного городишки, который нацепил на тебя корону.

– Ты ведь понимаешь, что я раскаиваюсь, да? – спросила Глория.

– Нет. Откуда? Ты ничего такого не говорила. И даже не пыталась со мной повидаться.

– Пыталась, и не раз. Но твой отец запрещал, да к тому же мне было так стыдно… Он требовал, чтобы я держалась от тебя подальше. Говорил, что ты меня ненавидишь.

Софи промолчала. Это была чистая правда: она и в самом деле ненавидела свою мать. Ненависть – шаткая, детская, но расчетливо подпитываемая отцом – все равно оставалась ненавистью. Софи вернулась мыслями ко вчерашнему разговору с Деннисом – о том, как она мечтала, чтобы мать разыскала ее и приехала, а она повернулась бы спиной. Эта мечта никогда не стала бы явью, будь Глория более заботливой, более решительной, более отчаянной матерью. Она могла бы устроить несколько заведомо обреченных на неудачу встреч, от которых никто не выиграл бы, но зато в этом случае не было бы жара ненависти – равно как и переезда в Лондон. На глазах у растянувшейся в шезлонге матери, которая хлопает в ладоши, обливаясь слезами счастья, дочка завоевала бы титул «мисс Блэкпул». Чтобы потом выйти замуж за владельца автосалона. Это как минимум. А что, если Глория не рассталась бы с отцом Софи? Где сейчас была бы их дочь? Естественно, в Блэкпуле. И скорее всего, в универмаге «Р. Х. О. Хиллз».

Выходит, Софи была обязана матери всем – и ничем. Решив уделить ей – в благодарность за «все» – пару часов, Софи пригласила мать пройтись по магазинам. И наконец, когда им уже не нужно было смотреть друг дружке в глаза, они разговорились. Заполнять паузы и задавать вопросы оказалось куда легче, если в это время идти мимо стоек с плащами и критиковать сумочки. Мари, двоюродные братья, Лондон, Болтон, все дальше и дальше в прошлое, вплоть до отдела косметики, а потом и до школы. Но бегства Глории они не касались. Софи даже не представляла, как об этом заговорить.

– Я сказала твоему Деннису, что мне от тебя ничего не нужно, – проговорила Глория, когда они входили в универмаг «Селфриджес». – Здесь, кстати, все дороже, чем у нас.

– С чего ты взяла, что он «мой»? – удивилась Софи.

– А разве нет?

– Конечно нет, – сказала Софи. – Я помолвлена с Клайвом.

– Ты помолвлена?

– Да.

– И свадьба будет?

Почему все навязчиво рассматривали ее помолвку и будущую свадьбу как два отдельных, независимых события? Почему первое связывалось с поцелуями, а второе с беременностью? Да, одно событие может привести к другому, но для этого в промежутке много чего должно произойти. Да, подчас ей и самой приходило в голову, что их с Клайвом шансы стать мужем и женой невелики, но, когда об этом заговаривали другие, Софи чувствовала, что на нее давят.

– Конечно. Мы собираемся пожениться.

– Неужели?

– Ты не видела меня с Клайвом. Ты его не знаешь.

– Но я видела тебя с Деннисом… Он тебя бережет.

– Это его работа.

– Разве в его обязанности входит бегать за пропащими матерями и брать у них адреса?

– Напрасно он сунулся не в свое дело.

– Он к тебе неравнодушен, так ведь?

У Софи вдруг перехватило дыхание.

– Что ни говори, он очень добрый, – заключила Глория.

– Разве ты не в курсе наших с Клайвом дел?

– А откуда я могла узнать?

– Ну, была же пара каких-то журнальных статей и так далее.

Статей – так ей казалось – было множество. Агентство присылало ей вырезки. Иногда конверты приходили буквально через день.

– Наверное, не уследила, – сказала Глория.

– А по каким источникам ты следишь?

– Газет я не выписываю. Я новости смотрю.

В новостях подробности ее отношений с Клайвом не освещались.

– Неужели знакомые не приносят тебе вырванные из журналов страницы?

– Нет, – ответила Глория. – Никто не знает, что ты моя дочь.

Умение Глории хранить тайну, жертвовать материнской гордостью во искупление грехов прошлого могло бы растрогать кого угодно, но Софи неприятно поразило – просто ужалило – ее неведение. Таким, как Глория, положено быть в курсе. Софи и Клайв – знаменитости, они готовятся соединить свои судьбы, их единение – это часть имиджа. Перед тем как распрощаться, Софи накупила в привокзальном киоске целую кипу журналов и вручила матери. Хотя бы в одном из них непременно должно найтись что-нибудь по теме.

В конце недели она позвонила Диане; та привела к ней домой фотографа, и фотограф сделал множество снимков Софи, пока та готовила для Клайва эскалопы с соусом «мадейра». После обеда (опять фото – теперь с поднятыми перед камерой бокалами вина) они уселись на большие бесформенные пуфы, изображая, что разглядывают ее коллекцию пластинок (опять фото: видимость споров о «битлах» и «роллингах», сердитое тыканье пальцем и радостные улыбки); Диана, не теряя времени, задавала им вопросы о будущем. Она сделала два материала: один для «Краш», второй – для «Экспресс». После их публикации Софи почему-то стала возвращаться мыслями к разговору с матерью, раздумывать, не упустила ли что-то важное.

19

Билл не имел понятия, как нужно поступать с готовой книгой. Знакомых издателей у него не было. Литагентов тоже. Он даже сомневался, что сумеет всучить рукопись объемом четыреста страниц друзьям и коллегам, чтобы те отволокли ее домой, прочитали и высказали ему доброжелательные, но объективные (нет, прежде всего доброжелательные) отзывы о даровании автора как мастера художественной прозы, а следовательно, и как личности, поскольку этот роман стал, по сути своей, исповедальным. Подходящих для этого дела коллег и друзей нашлось немного. Разумеется, «Дневник парня из Сохо» был книгой не для слабонервных; Билл написал такой роман, какой хотел бы прочесть сам, и рассказал в нем правду (в своем, естественно, понимании) о таких мужчинах, как он. Нет, он не расписывал, кто, кого и как, но и не нагонял тумана, чтобы завуалировать определенные сцены. Билл даже не знал, можно такое публиковать или нет. Описанная им любовь по-прежнему оставалась под запретом; означало ли это, что рассказывать о ней тоже противозаконно?

В конце концов он решил признаться Тони, что работа завершена, и посмотреть, что будет дальше.

– Дашь почитать?

– А с какой целью?

– Я буду читать все, что ты напишешь, придурок.

– Это совсем не обязательно.

– Ну и что?

– А вдруг тебе не понравится?

– Ты об этом не узнаешь.

– Тогда какой смысл читать?

– Какой смысл вообще читать что бы то ни было? Я же не сообщаю, например, Грэму Грину, что мне не понравился его новый роман.

– Сдается мне, ты и не пишешь комедии в соавторстве с Грэмом Грином.

– Тем более не вижу причин с тобой объясняться, если мне не понравится.

– Значит, попросту скажешь, что я – гений?

– Как-то так, да.

– Тогда начнем сначала?

– В смысле?

– Тони, не согласишься ли ты прочесть мою книжку? А потом высказать свое мнение?

– И в чем разница?

– Ну как же: вначале ты меня просил, теперь я тебя прошу. Об одолжении.

– Я же не Вернон Уитфилд. Выявить слабину не сумею. Наверное, там и нет слабины.

– На кой мне Вернон Уитфилд? Просто скажи: хорошо читается или нет. Есть ли скучные куски? Отнести мне рукопись на помойку сразу или вначале показать кому-нибудь еще? И не упекут ли меня за решетку?

– Так ведь я не законник.

– Ладно, тогда так: выпрут меня с телевидения или нет? Не перестанут ли пускать в пабы? И так далее.

– Я тебя понял.

– И еще…

– Сперва надо прочесть, – сказал Тони.

– Ты быстро прочтешь?

– Быстро только кролики плодятся.

– Хочешь знать, сколько там страниц?

– Ну скажи.

– Четыреста. С двойным интервалом.

– А занудных сколько?

– Да пошел ты.

За три дня Тони проглотил рукопись дважды, но Биллу соврал, что еще не успел начать. В первый раз он читал буквально запоем и просто-напросто не придумал, что сказать, – уложив ребенка, он уединился в спальне и не выходил, пока туда, досмотрев телевизор, не вошла Джун, чтобы приготовиться ко сну.

– Ну, как тебе? – спросила она.

– Это… ну… чтоб мне сдохнуть… не знаю.

– Говоря банальным языком, тебе не удается сформулировать свои впечатления.

– Вот-вот, но он мой лучший друг.

– Я прочла массу сценариев, написанных лучшими друзьями. И многие раскритиковала. Но у сценариев небольшой объем.

– Ладно, понял. Написано здорово. Но черт меня раздери…

– А подробнее?

– Это… Не знаю. Зараза.

– Если ты к старости надумаешь подыскать для себя другую работу, постарайся, чтобы она не была связана со словом.

– Книга… Я ничего подобного не читал.

– Хорошая проза?

– Не знаю. Но… в каждой строчке… он.

– Просто у него есть собственный голос.

– Нет, не скажи, голос есть у каждого.

– Далеко не у каждого. Не каждый способен перенести его на бумагу. Я однажды попробовала: вышло натужное школьное сочинение по Джейн Остин. А он, значит, лучше справился. Но хотелось бы все-таки понять, к чему относятся «черт» и «зараза».

– Понимаешь… ко всему. Тут такие откровения. Я тебе так скажу: чтобы и нашим, и вашим – это все-таки не про меня.

– Значит, это еще и практическое пособие.

– Насчет практического – не знаю. Я для себя ничего не почерпнул.

Джун закатила глаза.

– Прости, – сказал Тони. – Но если он найдет способ напечататься, будет бомба.

– Эта книга… честная?

– Не такая, как «Леди Чаттерлей» или «Фанни Хилл». Но здесь мужчины целуются с мужчинами.

– И что ты собираешься ему сказать?

– Скажу то, что собирался и что пообещал ему с самого начала: это гениально.

– Да пошел ты, – сказал Билл.

– Я серьезно.

– Что значит «гениально»? Как Диккенс? Как Толстой?

– Нет, в другом ключе.

– Можно подумать, ты Толстого читал.

– Не читал, но представление имею: он не углублялся в однополую страсть. Не знаю, Билл. Я сейчас романов мало читаю. Одно могу сказать: скучно не было ни минуты, у тебя есть собственный голос и, насколько я понимаю, ничего подобного никто еще не издавал.

Они вкратце обсудили главных героев – Билл объяснил, что задумывал свою книгу как пикареску{73} (этот термин пришлось растолковать особо), населенную запоминающимися, смешными негодяями, авантюристами из Сохо, незадачливыми художниками и прочей публикой, списанной, как он сказал, с завсегдатаев «Колони Рум»{74}. Потом разговор зашел об одном отрывке из середины, повествующем о детстве рассказчика; по мнению Тони, это был единственный фрагмент, напоминающий книгу.

– Черт возьми, это и есть книга, разве нет?

– Но ощущения такого не было. Ну не было у меня ощущения, что я читаю книгу. А в этом месте возникло: «О! сейчас я осваиваю Эпохальное Произведение».

– Терпеть не могу этот кусок, – помолчав, признался Билл. – Корпел над ним до посинения, а естественности так и не добился. И выбросил бы, да жалко – столько трудов положил.

– Что теперь думаешь делать?

– Отдам Хейзел.

Хейзел теперь была у них не только секретаршей, но и агентом. Каждый год, когда Деннис звонил Тони и Биллу с очередным предложением, все финансовые переговоры вела Хейзел – в денежных вопросах она была неумолима, и Деннис ее побаивался; сценаристы уже платили ей не голый оклад, а десять процентов от прибыли. С Деннисом она обращалась мягко, как того требовали Тони и Билл. Но с новыми клиентами, такими как представители Ай‑ти‑ви, заказавшие «Красных под кроватью», а также кинопродюсер, поручивший им написать сценарий специально под Энтони Ньюли, Хейзел превращалась в тигрицу. Билл и Тони стремглав вылетали из приемной, чтобы только не слышать, как она разговаривает.

– И она будет это читать?

– Видимо, да. Хочу получить рекомендации. У нее сестра крутится в издательском бизнесе.

– Это хорошо, – неуверенно сказал Тони.

– Хейзел – железная дама, – отметил Билл. – Да я и не собираюсь темнить.

– Правильно, – поддержал Тони. – Но на всех перекрестках трубить тоже не надо.

– Она будет мне полезна, – сказал Билл. – По крайней мере, посоветует, что дальше делать.

– Обратись к Майклу Брауну в издательство «Браун энд Браун», – сказала на другое утро Хейзел.

Передавая Биллу сумку с рукописью, она отводила глаза.

– Отлично, – сказал Билл. – Пойду к Майклу Брауну.

Хейзел села за свой рабочий стол и уже сняла телефонную трубку, чтобы заняться текущими делами.

– И это… все? – спросил Билл.

– Все, – ответила Хейзел.

– Спасибо, – сказал Билл и направился в кабинет, но тут же остановился. – А у тебя-то какое мнение?

– В «Браун энд Браун», – повторила Хейзел.

– Если там выгорит, ты согласишься представлять мои интересы?

– Нет, – отрезала Хейзел.

– Ладно, спасибо, что прочла.

– Я не читала. То есть прочла, но не целиком. А ровно столько, чтобы направить тебя к Майклу Брауну.

Билл отнес рукопись Майклу Брауну и никогда больше не заговаривал о ней с Хейзел.

На самом деле Браун был только один. Майкл Браун в свое время счел, что просто «Браун» – несолидное название для издательства, и с легкостью придумал себе двойника. «А кто этот второй Браун?» – рано или поздно спрашивали окружающие. «Мы оба – это я», – небрежно отвечал он.

На десять лет старше Билла, представительный, громогласный, почти наверняка алкоголик и определенно гей, Майкл больше всего интересовался и гордился теми книгами, которые шокировали читателей – таких как Хейзел и ей подобных. Он издавал французские романы про инцест и американские – про наркоманов; теперь ему хотелось опубликовать английский роман об однополой любви. Масса времени уходила у него на борьбу с властями, таможней, полицией и Управлением лорда-гофмейстера, которые порывались изъять из обращения его книги, но Майкл и в ус не дул. Более того, он, похоже, считал юридические баталии квинтэссенцией издательской деятельности. С его точки зрения, публикация книг, которые никого не шокируют, была бы пустой тратой времени и сил. «Пусть этим другие занимаются», – приговаривал он.

Майкл Браун повел Билла на Пелл-Мелл, в эксклюзивный клуб с традиционной кухней (пудинг с мясом и почками, пирожные на патоке); похоже, такая ирония была ему по душе.

– В этом клубе половина членов – юристы, которые носом землю роют, чтобы прихлопнуть мое издательство, – сказал он. – Только им невдомек, что я – это я.

Последнее высказывание внушало Биллу некоторые сомнения. Фактически не зная Брауна, он заметил, что тот не страдает излишней осмотрительностью. Говорил он громче всех, да еще вворачивал оскорбительные для слуха словечки, так что, скажем, анекдоты про содомитов и молодого католического священника разносились в отрывках по всему ресторанному залу.

– Книга у тебя получилась бесподобная, – сказал Браун, продегустировав и одобрив кларет. – Откуда ты такой взялся? Почему я о тебе не слышал? Чем ты занимаешься?

– Пишу сценарии, – ответил Билл.

– Милое дело. Известные?

– В основном для телевидения. Вы смотрели «Барбару (и Джима)»?

– Боже упаси, – ответил Браун. – Делать мне больше нечего. А ты почему интересуешься?

Билл занервничал. Ему казалось, что своей предыдущей репликой он как раз и ответил на вопрос издателя, но тот, очевидно, не понял.

– Ну, я как бы этим и занимаюсь.

– Чем?

– Сочиняю «Барбару (и Джима)».

– Полагаю, тебе доверяют только Джима, – пророкотал Браун и захохотал над своей шуткой.

Билл изобразил улыбку. Его покоробило, что тема сексуальных предпочтений возникла в профессиональной беседе. Во всех ситуациях, связанных с работой, он привык избегать подобных вопросов и привык считать, что так и надо.

– И как – справляешься?

– Справляюсь, – ответил Билл. – Это очень популярный ситком.

– Его смотрят?

– Да.

– Большая аудитория?

– Большая.

– Сколько человек?

– В последнее время рейтинги немного снизились.

Хотя пресса не скупилась на лестные анонсы нынешнего сезона, число зрителей уменьшалось от раза к разу. Британская публика, очевидно, не сумела оценить комический потенциал семейных раздоров, а некоторые респонденты, опрошенные специалистами Отдела социологических исследований аудитории, высказали серьезную озабоченность судьбой малыша Тимми.

– Я просто хочу понять, что для тебя значит «популярный», – объяснил Браун.

– Как сказать. На пике славы у нас было восемнадцать миллионов зрителей. Сейчас – тринадцать.

Браун уставился на Билла и опять хохотнул.

– А тебе известно, что у нас в стране народу всего пятьдесят миллионов?

– Известно.

– И что… Ты серьезно говоришь?

– Вполне.

– Боже правый. Тебе что-нибудь говорит такое имя: Жан-Франсуа Дюран?

– Конечно. «Усы питона».

– Читал?

– И даже купил.

– Рецензии – блеск: «Лучшая европейская книга нынешнего года», по мнению литературного приложения к «Таймс», в «Лисенер» интервью с автором дали – а продано семь тысяч двести двадцать девять экземпляров. Если сегодня утром еще один кому-нибудь не втюхали, для ровного счета.

– Понял.

Билл понимал, что издательский бизнес и телевидение – это разные вещи. Но ему никогда не приходило в голову, что книгоиздательское дело – столь редконаселенная территория, прямо как Австралия.

– А твой роман мы еще лучше раскрутим, – продолжил Браун. – У нас будет succès de scandale[2]. Ты под своим именем хочешь издаваться?

– Конечно.

Это была его книга. Он хотел увидеть на обложке свое имя.

– А ты к этому готов? В плане Би‑би‑си, своих родных и прочего?

– Я проведу небольшую подготовительную работу.

– Надеюсь, к тому времени, как выйдет твоя книга, мы сможем кадрить кого угодно, не рискуя угодить за решетку.

В парламенте наконец-то приняли к рассмотрению новый законопроект о преступлениях, совершаемых на сексуальной почве; ожидалось внесение изменений в существующее законодательство, а в конечном счете – избавление гомосексуалистов от постоянного страха перед тюремным заключением. Видный член палаты общин Рой Дженкинс заявил, что «страдающие этим недугом всю жизнь несут на себе тяжкое бремя стыда». Билл понадеялся, что это просто неудачное выражение, но ни ему, ни его друзьям легче не стало.

– Когда можно рассчитывать на публикацию?

– В самое ближайшее время. Сейчас удобный момент.

От облегчения на Билла вдруг накатила слабость. Ему до смерти надоело угождать восемнадцати миллионам чужих людей. Он хотел говорить с семью тысячами своих.

Подготовительную работу он начал уже следующим утром, когда Софи пришла на репетицию, явно что-то задумав.

– Ты сегодня вечером не занят? – спросила она во время первого перерыва на чай.

– Смотря какие будут предложения.

– Мы с Клайвом хотим где-нибудь поужинать – давай с нами?

– Он угощает?

– Я угощаю.

– Отлично!

– Хочу тебя кое с кем познакомить.

– Совсем хорошо.

– Ее зовут Диана.

Билл застыл.

– Она моложе тебя, – продолжила Софи, ничего не заметив, – но не намного. Симпатичная, умница, и почему-то у нее до сих пор нет парня. Кстати, почему у тебя до сих пор нет девушки – мне тоже непонятно.

Он знал Софи уже три года – и все три года оберегал ее от правды о себе, но в то же время подозревал, что она его вычислила. Теперь стало ясно, что он ее переоценил.

– Ммм, – только и ответил Билл.

– Только не говори, что я опоздала со своим приглашением, – взмолилась Софи.

– Ты знаешь, – замялся Билл, – пожалуй, слегка опоздала.

Он предложил ей подышать воздухом, размять ноги и покурить. Вначале Софи потеряла дар речи, потом стала извиняться, корить себя за толстокожесть, и Билл понял, насколько она ему дорога.

– Наверное, трудно писать о мужчине и женщине, да еще с ребенком? – спросила она. – Тебя от нас не тошнит?

Билл только улыбнулся. Мир больше не был ему враждебен.

20

А потом в одночасье все рухнуло.

Возможность расставания Барбары и Джима сценаристы начали обсуждать во вторник вечером, за пару недель до окончания четвертого сезона. После работы они, уставшие, зашли в паб, чтобы обмозговать идею последнего эпизода, способную приостановить отток зрительской аудитории.

– У меня больше нет сил бороться за сохранение этой семьи, – объявил Билл.

– Последнее усилие, – сказал Тони.

– А что потом?

– Отпуск. Сценарий для Энтони Ньюли. «Красные под кроватью». Жду не дождусь.

– А дальше?

– Дальше? Не знаю. Обосноваться где-нибудь в Бексхилле и умереть.

– А пока не умерли?

– Пока не умерли – еще пинту и пакетик чипсов.

– Пусть уже завязывают, – сказал Билл.

– Кто?

– Барбара и Джим. Не представляю, как с ними распутаться. И даже, знаешь, париться не хочу.

В свое время они только приветствовали идею консультаций по вопросам брака и семьи, а Нэнси расцветила тему новыми красками благодаря своему аристократическому выговору и умению держать паузу. При помощи Нэнси четвертый сезон обрел предсказуемый, немного ленивый ритм. Каждый эпизод начинался в центре консультативной помощи, в кабинете у Маргариты. Здесь выплескивались обиды, включались шутки, а под конец Маргарита давала Барбаре и Джиму домашнее задание – упражнения на отработку полученных навыков и решение проблем. На последних минутах эпизода у супружеской пары возникала новая, непредвиденная проблема, выросшая непосредственно из советов Маргариты. На первых порах супругам требовались консультации сразу по нескольким вопросам, которые возникли на благодатной почве исходного замысла: муж родом с юга, жена – с севера, он за лейбористов, она за консерваторов, он – вдумчивый и нерешительный, она – горячая и порывистая, у него за плечами университетское образование, у нее – неполная средняя школа. (Скептики, вероятно, сказали бы, что такой брак возможен только в больном воображении сценаристов.) Но к телесериалам предъявляются специфические требования, а потому Тони с Биллом обсасывали старые сахарные косточки наболевших проблем и находили новые: секс, друзья, теща-свекровь, родительские обязанности, пристрастия. Из косточек сложился полноценный, замечательный скелет, внушительный и причудливый, как диплодок в Музее естественной истории.

– Господи, – сказал Тони, – опять старая песня.

– Заметь, я пока не заявляю «все, баста». Отговори меня, пока не поздно.

– Неужели ты на это способен? Взять да и… свалить? И подставить меня?

У Тони перед мысленным взором промелькнули жуткие сцены: адвокаты, тяжбы о разделе авторских прав.

– Нет. Что ты. Если хочешь продолжать – это твое личное дело.

– Но тебя-то не будет.

– Я этого не говорил. Просто… вытащил идею на свет, чтобы получше рассмотреть.

– О’кей. Каковы наши дальнейшие действия?

– Не знаю, – ответил Билл и сделал большой, долгий глоток. – Я – пас.

– Ты же сам сказал, что пока только рассматриваешь идею.

– Уже рассмотрел. Она мне не понравилась.

– Когда ты успел рассмотреть?

Тони психанул. Он старался дышать ровно, чтобы Билл ничего не заметил.

– Да вот только что.

– Пока пивом наливался?

– Я же не пьян. Всего-то четверть пинты выпил, вот и все.

– Допустим. Но… когда это произошло? Когда ты принял решение?

– Решение я принял с месяц назад. Но не мог заставить себя прийти в офис и вывалить его тебе на голову. Я просто искал удобного случая.

– Ты хочешь зарубить «Барбару (и Джима)»?

– Разве у нас не об этом разговор?

– Я просто уточняю.

– Не вижу, куда им дальше двигаться, – сказал Билл. – Если хочешь оставить вопрос открытым и продержаться еще один сезон, я тебе помогу. Но мне кажется, она должна указать ему на дверь.

– Черт, черт…

Тони стало дурно, как будто речь зашла о его разрыве с Джун.

– Ты как? Нормально? – забеспокоился Билл.

– Нормально. А что такого? Если б это были живые люди…

Это были живые люди. Причем, как ни печально, на грани развода. А у Тони имелись все основания желать им счастья и благополучия, поскольку от них зависело благополучие его семьи. Он сделал глупость, согласившись на консультативную помощь. Это грозило катастрофой, делало немыслимое возможным.

– Ты как хочешь, – сказал он, – а я буду продолжать. Если мне позволят.

– Конечно позволят, – заверил Билл. – Деннис знает, что ты и без меня можешь.

– Ты не будешь меня презирать? – спросил Тони.

– Почему я должен тебя презирать?

– Да потому, что я, так сказать, собираюсь делать вид, что этого сезона не было. На будущий год они появятся как новенькие: счастливые и сияющие, а мне надо будет только подсуетиться, чтобы обеспечить им новые протечки в ванной и все такое.

– Непросто в этом деле зарабатывать себе на хлеб, – согласился Билл. – Ты должен делать то, что должен.

– Ну, спасибо.

Нэнси, изрядно помятая, появилась только после обеда, и сонная, добродушная, но сосредоточенная атмосфера утренних часов тут же переменилась. Софи начала раздражаться, а Клайв – следить за каждым своим шагом, как будто он ступал по минному полю и знал, что вот-вот останется без ноги.

Барбара и Джим консультировались у Маргариты по вопросам разъедающего воздействия ревности.

– Они… у них… традиционные предпочтения? – спросила Нэнси, выслушав инструкции Денниса по поводу затяжной сцены в кабинете у Маргариты.

– У кого? – не понял Деннис.

Клайв быстро пошел к дверям.

– Выйду подышать, – объяснил он.

– Ха-ха, – сказала Нэнси, глядя ему вслед. – Сам такой же.

Клайв не отреагировал.

– Каким образом он выдал свои предпочтения? – не поняла Софи.

– Задергался, – объяснила Нэнси. – У женщин, слава богу, поболее здравого смысла.

– Я, наверное, не догоняю, – сказала Софи.

– Это ревность, – бросила Нэнси. – Лично я никогда не ревную.

– Мы рады, – сказала Софи.

Тони перестал делать заметки на полях следующей сцены и посмотрел на девушек. В зале повисла какая-то тяжесть, но он не понимал, в чем дело.

– У нас, я полагаю, разные функции?

– По сценарию? – уточнила Софи.

– По жизни, – ответила Нэнси.

– Хотелось бы надеяться, – сказала Софи.

Ей надоел этот разговор, а Нэнси только раззадорилась и решила не оставлять ее в покое.

– У тебя все приемы скучные, и ты с ними справляешься. А у меня – сплошная экзотика. Вот спроси у Клайва, справляюсь я или нет.

– Я бы на этом остановился, – вежливо сказал Билл.

– На чем? – не поняла Софи.

– Он не хочет, чтобы я расписывала наши интимные отношения с Клайвом, – сказала Нэнси. – Считает, что это отравит рабочую атмосферу.

– Естественно, – сказал Билл.

Тут до Софи дошло.

– Ты утверждаешь, что спала с моим женихом?

– «С моим женихом», – передразнила Нэнси. – Боже правый. Можно подумать, на дворе пятьдесят девятый год, а я в провинциальном театрике.

– На сегодня моя работа закончена, – сказала Софи.

– Принято, – отозвался Деннис.

Все проводили ее взглядами.

– Знаешь, Нэнси, Барбаре и Джиму, очевидно, в дальнейшем не понадобится психологическая помощь, – сказал Деннис.

– С какого момента?..

– Да вот прямо с этого.

– У меня контракт еще на две серии, – заупрямилась Нэнси.

В конце концов Деннису пришлось выпроваживать ее силой.

– Наверное, Деннис должен знать содержание нашего разговора, – сказал Тони, когда продюсер вернулся.

– Вчерашнего?

– Да. Вчерашнего.

– Не думал, что ты поднимешь этот вопрос, – сказал Билл.

– У нас, похоже, выбора нет, – ответил Тони. – Нам заказывали комедию, а не «Опасные похождения Полины». Семью уже не спасти{75}.

Вот так и получилось, что Тони и Билл с надлежащей серьезностью и глубоким сожалением приступили к обсуждению развода.

Софи нашла Клайва на скамейке, он сидел и курил. Присев рядом, она взяла предложенную ей сигарету и выслушала покаяния: конечно, эта история его просто убила, конечно, он такой болван, что сначала делает, а потом думает. Он просил прощения, клялся всем, чем только можно, клеймил себя последними словами, и очень скоро Софи поняла, что ее гнев испарился без следа. Она не стала бросать кольцо в физиономию Клайву, а просто сняла с пальца и вернула.

– Честно сказать, я думал, ты сильнее разозлишься, – сказал Клайв. – Опасался получить по морде.

– На самом деле я никогда не верила, что с твоей стороны это серьезно, – сказала Софи. – В глубине души я предвидела такой поворот.

– А с твоей стороны это было серьезно?

– Я намеревалась довести дело до конца.

– Зачем?

Она едва не расхохоталась, но вовремя себя остановила. Зачем? Хороший вопрос. Теоретически она дала согласие пройти по жизни рядом с этим человеком, но сейчас не сразу вспомнила, что навело ее на такое решение. Она толком не умела позаботиться даже о себе самой. Например, забывала поесть и ловила себя на том, что рука так и тянется за сухой горбушкой или почерневшим бананом. Не для сходной ли цели, размышляла она, ей понадобился Клайв? Нет, он не обветрился и не заплесневел. Но у нее внутри жила какая-то смутно осознаваемая потребность достучаться до него. Оставалось только предположить, что виной всему было ее одиночество.

– Но мы сможем и дальше работать в паре? – спросил Клайв.

– Я не могу подвести ребят, – ответила она. – Как-нибудь потерплю тебя до конца сезона. Если, конечно, все согласятся, что консультант нам не нужен.

– Справедливо.

– Можно кое-что спросить? Что означает «экзотика» и почему она так важна?

– Прости, не понял?

– Нэнси говорит, тебе от нее требовалась экзотика.

– Вот холера.

– А это как понимать?

– Никак.

Клайв закурил следующую сигарету, сделал пару яростных затяжек, покрутил в пальцах кольцо.

– Ну хорошо, я догадываюсь. Но вопрос остается: почему для тебя это важно?

– Для меня это не важно. Теперь не важно.

– А раньше?

– Да потому, что…

Она ждала, сколько хватило терпения.

– Я думала, у нас с тобой все нормально. Ну, ты понимаешь, о чем я.

– Да, – ухватился за эту мысль Клайв. – Так и было.

– Даже более чем нормально. Просто хорошо.

– Конечно хорошо. Чудесно.

– Значит, я чего-то не понимаю.

– А ты помнишь, как было раньше?

– Еще не успела забыть – мы не так уж долго вместе.

– Нет, я не о том… Как было здесь… в стране.

– Мы говорим об одном и том же? – растерялась Софи.

– Конечно.

– Вообще-то, нет, не помню. До переезда в Лондон я ни с чем таким не сталкивалась.

– Речь не о тебе. – Еще одна сигарета, опять яростные затяжки. – Речь о том… что делалось здесь.

– В стране.

– Вот именно! – Когда его наконец-то поняли, напряжение отступило.

– Ты повторяешься, но до меня все равно не доходит.

– Ну, не знаю…

– Попробуй еще раз.

– Все делалось скрытно. Все боялись. Вслух ничего не произносили. А такие женщины, как Нэнси…

– Насколько я понимаю, они существовали всегда, – мрачно выговорила Софи.

– Вот именно! И теперь… Вот они – бери не хочу! Это поразительно! Обо всем можно прочесть, можно пойти в кино и все увидеть на экране, можно, наверное, даже прослушать пленки с записями… уж не знаю. И я не хочу этого упускать. Когда мои дети спросят, чем я занимался, когда все остальные наслаждались свободной любовью, я хочу им ответить… понимаешь…

– «Я спал с известной актрисой», – услужливо подсказала Софи.

– Я всю жизнь спал с актрисами, – беспомощно пробормотал он.

– В том числе и с Нэнси.

– Да, но она показалась мне… современной. Как те штучки, ради которых французские туристы бегут на Карнаби-стрит.

– Неужели они бегут посмотреть, как потасканная тетка под сорок сыплет похабщиной? Мне казалось, они приезжают сюда потому, что мы – молодые, попсовые и у нас есть «Битлз».

– Я так и знал, что ты не поймешь, – насупился Клайв.

Ее преследовал страх навсегда остаться «мисс Блэкпул»: несмотря на все события, что с ней произошли, застрять большой рыбой в маленьком пруду, милашкой среди влиятельных толстяков, черных плащей и беззубых ртов. И уж тем более не хотелось ей быть такой в постели. Не хотелось считать себя наградой, которую снисходительно вручают избранным. Но Клайв толковал ей не о том. Он толковал про время, которое вдруг подмяло под себя людей, и про те соблазны, что подстерегают мальчонку в кондитерской без продавца и кассира. И то и другое оказалось не про нее.

Последняя серия увидела свет пятнадцатого ноября шестьдесят седьмого года. Слово «развод» открытым текстом не произносилось, но зрителям, невзирая на протесты Клайва, показали уход Джима из семейного дома.

– Я вас предупреждал, что этим кончится, если мы заведем ребенка, – расстроился Клайв после первой читки. – Теперь до конца моих дней встречные старушки будут дубасить меня зонтиками по голове. Пусть бы она сама уматывала, если ей так невмоготу.

– Женщины не бросают своих детей, – сказал Деннис и, вспомнив (но слишком поздно), что мать Софи ее бросила, добавил: – Обычно.

Единственное, чего сумел добиться Клайв, – это некой компенсации за грядущий экранный позор: во-первых, он заставил Тони и Билла сочинить для Барбары красноречивый монолог, в котором подчеркивалось, что Джим ни в чем не виноват, а во-вторых, выторговал для себя гарантированную роль и повышенную ставку в следующем сериале, за какой возьмутся сценаристы.

Последняя репетиция едва не завершилась словами Клайва: «Все, что ли? Можно идти?» – но Софи почувствовала, что им нужно хоть как-то обозначить это событие.

– Спасибо, – сказала она. – Спасибо вам всем.

– Да не за что, – ответил Клайв, направляясь к выходу.

– А ну сядь, скотина бесчувственная, – одернул его Билл. – Софи будет держать речь.

Клайв нехотя сел.

– Нет, не в том дело, – смутилась Софи. – Просто… я не хотела, чтобы такое событие… прошло незамеченным.

– Ну почему же, мы заметили, – возразил Клайв. – И постарались завершить его достойно.

Он встал.

– Это были лучшие годы моей жизни, – неожиданно для всех выпалила Софи; Клайв повздыхал и снова сел. – Думаю, что и для вас это были лучшие годы.

– Эк ты загнула, – протянул Билл.

– А какие же у тебя были лучшие годы? – удивился Тони. – Когда ты в армии служил? Или сочинял хохмы для Альберта Бриджеса?

– Когда сочинял хохмы для Альберта Бриджеса, – ответил Билл и был награжден смехом, но тут же устыдился и добавил: – Шутка. – И опять сорвал смех.

– Я никогда не испытывала такого счастья, как в этом зале и в нашей студии, – продолжала Софи. – Никогда столько не смеялась, не узнавала столько нового, а если я чему-то научилась в профессии, то должна благодарить всех вас. Даже тебя, Клайв. Меня только тревожит, что теперь я всегда буду сверяться с этой атмосферой, где все работает как часы, где каждый заставляет тебя выкладываться по полной и совершать невозможное.

В зале воцарилось задумчивое, уважительное молчание.

– Ну все, что ли? – подал голос Клайв. – Можно идти?

На сей раз никто его не удерживал.

В финале последнего эпизода, согласно сценарию, Барбаре и Джиму требовалось заплакать. Впервые увидев соответствующую сценическую ремарку, Клайв ужаснулся, но вскоре оказалось, что слезы даются ему легко. Впоследствии никто над ним даже не подшучивал. Сценарий заканчивался репликой: «Береги себя, любимый», которую Барбара произнесла ярко выраженным ланкаширским говорком, вернувшим зрителей к началу первого сезона. С этими словами она обняла Джима и долго не отпускала, потому что заключительные титры должны были пройти на фоне объятий. В эти минуты Софи расплакалась всерьез и вынуждена была зарыться лицом в пиджак Клайва. Она внушала себе, что плачет из-за их разрыва, но причина крылась в другом. Причиной всех ее поступков была работа. Клайва она никогда по-настоящему не любила, а в сериал влюбилась с первого дня.

Когда зрители разошлись, она вернулась в студию и, пока рабочие сцены разбирали декорации, присела на диван в гостиной Барбары. Ей вдруг стало неловко, как будто она играла актрису, которой под занавес успешного телевизионного проекта захотелось сделать какой-нибудь символический сентиментальный жест. Но в действительности ей очень хотелось совершить что-нибудь особенное, а не просто переодеться, снять грим и отправиться в китайский ресторан.

Ее отыскал Деннис.

– Ужинать поедем?

– Поедем. Сейчас. Присядь на минутку.

На сцене оставался только этот диван; Софи видела, что Деннису неловко задерживать рабочих, но она посчитала, что имеет право на такую малость. Никогда и ничем она не обременяла постановочную бригаду.

– Не могу отделаться от мысли, что мы предали Барбару, – выдавил Деннис.

– Это как?

– Она ничего для себя не требовала, правда? А мы отняли у нее все. Развод – это удар для целой страны.

– Эк ты загнул, Деннис, – протянула Софи и рассмеялась, но Деннис, похоже, не шутил.

Обзор телепередач:

«Барбара (и Джим)»

Возможно, кто-то уже год или два не смотрит ситком «Барбара (и Джим)», при всем обаянии заглавных персонажей и злободневности сценариев; к сожалению, свежесть – это по определению не то качество, которое неподвластно времени. То, что прежде казалось уместным или же комично неуместным, примелькалось и даже слегка устарело в сравнении с лучшими образцами современного ситкома: ну сколько нужно протечек в ванной, чтобы зритель понял, что шоу слегка подмокло? По контрасту, ситком «До смерти», демонстрирующий смелость, эмоциональную обнаженность и конфронтацию взглядов, ушел далеко вперед по пути своего жанра и в некотором смысле затмил конкурентов.

И все же вчера вечером лебединая песнь сериала «Барбара (и Джим)» напомнила нам, за что мы в свое время его полюбили, причем напомнила с определенной долей иронии, учитывая сюжет заключительного эпизода. Союз Барбары и Джима распался; как ни печально, каждый из них отныне пойдет своим путем. Такое решение они приняли как зрелые, трогательные и ответственные люди, признав, что любви больше нет, а потому им лучше расстаться, нежели сохранять видимость брака ради маленького сына. Нетрудно понять, что такой сюжет оставляет очень мало места для юмора, и хотя публика в студии послушно смеялась, когда ей бросали очередную косточку, эпизод как таковой не мог считаться комедией. Зато нам показали продуманный и на удивление щемящий портрет несложившейся современной семьи. Вероятно, церковь и отдельные закосневшие в своих убеждениях политики будут сетовать, что этот печальный финал не остановит катастрофические темпы роста разводов; напротив, такое дружеское расставание в глазах некоторых даже сделает развод вполне привлекательным. Но давайте отдадим должное авторам: они смело высветили проблему и предложили решения, которые, как ни печально, пригодятся многим парам.

Нам будет не хватать Барбары и Джима. Особенно Барбары в исполнении восхитительной и (невзирая на последствия материнства) сохранившей прелестные формы Софи Строу. Есть надежда, что где-нибудь найдется телевизионный продюсер, который не даст пропасть ее дарованию. А мы тем временем поднимем бокалы за этот ситком. Он, подобно гостю, слегка подзадержался там, где его хорошо принимали. Но Би‑би‑си, да и вся страна без него были бы тусклее. Некоторое время этот сериал рассказывал нам, как мы живем. И вчера вечером, когда его свеча угасала, он вновь обрел голос.

«Таймс», 16 ноября 1967 г.

Все любят Софи

21

Но тема разводов и расставаний этим не исчерпывалась.

Через неделю после прощания с «Барбарой (и Джимом)» Деннис попросил Тони и Билла заехать к нему на Би‑би‑си. Они устроились у него в кабинете, потрепались о том о сем, вспомнили добрые старые времена, взялись за кофе – и тут прибежала Софи, запыхавшаяся и виноватая.

– Простите за опоздание. Не думайте, что я отлыниваю, я совсем не отлыниваю, – зачастила она. – Ничуть не отлыниваю.

– Тебе никто слова не сказал, – заметил Деннис.

– Ой, в самом деле, – спохватилась Софи. – Ладно, сажусь и умолкаю.

Деннис снисходительно улыбнулся.

– «Просто Барбара», – выговорил он и выжидающе посмотрел на сценаристов.

Ответом ему были вопросительные, непонимающие взгляды.

– Кажется, они не въехали, – сказала Софи.

– Полагаю, это не ошибка понимания, – начал Билл, – а сбой коммуникации. Деннис напомнил нам имя героини старого ситкома, добавив к нему слово «просто». Тут сам Бертран Рассел ногу сломит{76}.

– Ну извините, – сказал Деннис. – Мы с Софи хотели просить вас написать новый сериал под названием «Просто Барбара» – о жизни нашей девушки после развода.

– А что, – взбодрился Тони, – интересно.

– Ты серьезно? – спросил Билл.

– Конечно, – сказал Тони.

Его интересовало любое предложение работы. Сейчас они домучивали «Красных под кроватью»; сценарий для Энтони Ньюли тоже продвигался еле-еле – им недавно сказали, что это должен быть мюзикл для взрослых. А Билл, не принимая в расчет жизненные обстоятельства Тони, каждую неделю отклонял новые заказы.

– Какие проблемы, Билл? В чем они тебе видятся? – спросил Деннис. – Мы их живо раскидаем. Давай разберемся.

– Ну, так, – начал Билл. – Во-первых, идея не лезет ни в какие ворота.

– Хм. А нам приглянулась. Чем она плоха?

– Такая идея не пойдет.

– Она пойдет куда скажешь.

– У нее ног нет. И колес тоже. Ее из гаража не вытолкать.

– Что мешает?

– Во-первых, этот чертов спиногрыз. В каждом долбаном эпизоде придется объяснять, куда он запропастился.

– Он, к примеру, может гостить у Джима. Джим ведь обещал помогать.

– Помогать – это изредка на прогулку вывести, а не забирать к себе на выходные. А она чем занимается? Работает? Или целыми днями по дому шарится? И сколько ухажеров может завести себе в сериале разведенная мать, чтобы соседи не настучали в полицию? Нет, это без меня.

– Нет – и все?

– Нет – и все, – отрезал Билл, и, похоже, окончательно.

– Ну, спасибо, друг, – сказал ему Тони, когда они вышли на улицу. Его душила злость.

– Ты и в самом деле согласен писать сериал «Просто Барбара»? – спросил Билл.

– Я согласен писать что угодно. Я писатель. Это мой хлеб.

– «Просто Барбара», – жалобно проскулил Билл.

– Так любое название можно испохабить. «Полчаса с Хэнкоком». «Оглянись во гневе». «Евангелие от Матфея». Это же персонаж. Одна-единственная женщина.

– Одна-единственная женщина, которая не может того и не может этого, потому что мы за несколько лет исследовали каждый закоулок ее личности вдоль и поперек пятнадцать раз. И ты хочешь положить на это всю свою жизнь? – разошелся Билл. – Честно? Тебе не хочется попробовать что-нибудь другое, свежее, интересное?

– Хочется, но…

– Стоп, – оборвал его Билл. – Для писателя никаких «но» не существует. А кому нравится «но», пусть в кучеры идет.

– Браво, браво. Только вся моя жизнь определяется этими «но».

– Значит, ты неправильно живешь.

– Хорошо, давай я буду жить по-другому, если ты настаиваешь.

Это был обманный ход. Тони не собирался ничего менять. Его «но» составляли Джун и маленький Роджер, и они его устраивали.

– Это все эта чертова книга, так ведь? – догадался Тони.

Она еще не вышла в свет, но уже повлияла на жизнь Билла. «Браун энд Браун» заключили с ним договор на второй роман, а редакторы литературной периодики заказывали ему рецензии, статьи – что угодно, лишь бы он у них напечатался.

– Еще бы, – сказал Билл, – конечно она, что ж еще. Она показала, что мне по плечу нечто новое. Я не обязан больше развлекать бабулек из глухомани.

– Теперь и ты попал в эту кодлу, – бросил Тони.

– В какую еще «кодлу»?

– К Вернону Уитфилду и прочим. По-твоему, кто написал книгу, тот и умный.

– Фу ты ну ты, – процедил Билл. – Распалился. Где был твой бунтарский дух, когда ты сочинял «Новую ванную»?

Они дошли до метро.

– Может, выпьем? – предложил Билл.

– Я должен отпустить Джун, – сказал Тони. – Сегодня моя очередь с ребенком сидеть. А завтра с утра буду думать, как мне их прокормить.

Обшарив карманы в поисках мелочи, Билл вроде бы что-то вспомнил.

– «…Отдадим должное авторам: они смело высветили проблему и предложили решения, которые, как ни печально, пригодятся многим парам», – процитировал он, помолчав.

– Сейчас вспомню, – сказал Тони. – А, да, рецензия из «Таймс». Авторы – это мы с тобой.

– Точно. Какая ирония судьбы, да?

– Почему?

– Мы с тобой предложили рецепты мирного расставания. А сами собачимся.

– Свят-свят, горшки летят, – сказал Тони.

Нетривиальная романтическая история Тони не содержала в себе расставаний с девушками или юношами. Он ни от кого не уходил, его тоже не бросали. Но ему не составило труда вообразить, как это бывает: вдруг начинает сосать под ложечкой, остро чувствуются время, место, температура; накатывает жуткое осознание, что уже все, что нет возможности начать заново, передумать самому или уломать другого.

– Ты идешь? – спросил Билл.

– Хочу газету купить, – сказал Тони.

– Я тебя подожду.

– Да нет, не стоит.

Ему невмоготу было еще и в метро продолжать натянутые разговоры ни о чем со своим старинным другом, когда вокруг рушился мир.

На следующий день Тони опять заглянул к Деннису.

– Извини за вчерашнее, – сказал он. – Ты же знаешь, что это за перец.

– Надеюсь, ты пришел сказать, что он одумался.

– К сожалению, нет, – сказал Тони.

– Ну и дела… – протянул Деннис.

Слабая, нерешительная часть натуры Тони – писательская часть, как он называл ее про себя, – обиделась на такую реакцию.

– Я пришел спросить, не дашь ли ты мне шанс попробовать свои силы в одиночку, – признался он.

– Вот оно что, – сказал Деннис. – Ага. Понятно.

– На ближайшее время у каждого из нас намечены свои планы. У Билла выходит книга, он хочет сразу же взяться за следующую, и…

Тони стало жарко. Уклончивость Денниса его убивала. Он-то ожидал мгновенной благодарности, хотя Деннис даже не знал, какой вклад вносил в совместную работу каждый из сценаристов. Тони и сам этого точно не знал. В их тандеме Билл всегда выступал умным, но вот вопрос: его ум шел им на пользу или во вред? Кстати, так ли уж верно, что Билл играл у них роль мозгового центра? Возможно, их роли по ходу дела сформировались сами по себе. Билл, правда, больше читал. А Тони, пусть и не столь начитанный, подолгу смотрел телевизор вместе с Джун. Это что-нибудь да значило: такое пристальное внимание к выбранному способу передачи информации, такое твердое убеждение, что в ситкоме можно выразить все, что угодно, – знай придумывай коронные реплики, выстраивай характеры да говори таким языком, какой понятен бабулькам из глухомани.

– С ума сойти, – сказал Деннис. – Новость дня.

Но работу так и не предложил.

– Могу при необходимости найти ему замену. – Это вырвалось у Тони само собой, почти без его участия. – Если ты считаешь, что я, так сказать, лучше раскрываюсь в соавторстве.

– Что ж, – задумался Деннис, – наверное, так будет правильно.

Тони больно кольнуло унижение. Второй укол нанесла уязвленная гордость. А третий, наверное, – предательство.

– Вообще говоря, я бы лучше в одиночку попробовал, – сказал Тони.

– Ты ведь сам предложил подыскать соавтора, – указал ему Деннис. – Вот только что.

– Я не сразу понял, что ты сомневаешься в моих способностях.

– Нет-нет, – сказал Деннис. – Не в этом дело.

– А в чем же?

– Мы с Софи считаем, что в проекте должна быть задействована женщина.

– Вот как, – помрачнел Тони. – Женщина. Ну, это не про меня.

– Да, стать женщиной тебе не светит, но сработаться-то с какой-нибудь сможешь?

– Ты уже выбрал подходящую кандидатуру? Таких немного. Мне, во всяком случае, не встречались.

– У Софи есть кое-кто на примете. Некая Диана.

– И что она написала?

– Для радио и телевидения, по-моему, ничего. Она работает в журнале и не чает как вырваться. Но пара сценариев у нее готова – я читал. Совершенно непохоже на твои, но мне кажется, из нее выйдет толк.

У Тони в голове пронеслось: я устарел, закоснел, потерял бессменного соавтора, да еще слишком придавлен тревогой, чтобы обучать тех, кто ни бельмеса не смыслит в сценарном деле. Но – но! – эти мысли он оставил при себе.

Одетая по последней моде, хорошенькая, улыбчивая, Диана по-щенячьи смотрела ему в рот.

Встретились они в офисе, где Билл больше не показывался – сочинять книги можно и дома. В глазах Дианы их офис, должно быть, выглядел центром преуспевающей сценарной корпорации: восседающая за письменным столом Хейзел, несколько телефонов, диваны, проигрыватель… Билл даже приобрел кофе-машину итальянского производства – точно такой же марки, как в баре «Италия» в Сохо. Сейчас и сам Тони вдруг заметил, что вся обстановка смотрится как результат в высшей степени успешного труда солидных людей.

Диана робко огляделась.

– Мне придется войти в долю? – спросила она.

– Только когда твое имя начнет по четвергам появляться в титрах.

– А такое когда-нибудь произойдет? – усомнилась Диана.

– Уж ты постарайся, – сказал Тони. – Мне одному аренда тоже не по карману.

Все утро Тони разъяснял ей, что к чему. Деннис хотел максимального размежевания «Просто Барбары» с «Барбарой (и Джимом)»; он хотел отойти от прежнего формата и расширить актерский состав; он хотел, чтобы и в текстах, и в местах натурных съемок отражался «свингующий Лондон»{77} и чтобы Барбара не сидела в четырех стенах – он хотел юности, веселья и шика. От Тони все это было весьма далеко, зато Диана досконально знала, куда девушки ходят за покупками, где пьют кофе, обедают, танцуют, знакомятся с парнями. Если бы Деннис, уступив просьбе Тони, дал ему возможность поработать в одиночку, такой сценарист был бы уволен где-то на середине первой страницы.

Но зато у Тони был бесценный опыт. Он знал, что такое бюджет, структура, хронометраж, а потому мог объяснить Диане, почему нельзя снимать ту или иную сцену в одном, в другом и уж тем более в третьем месте. Он знал Барбару как облупленную и мог объяснить, почему она никогда не сделала бы того и не сказала этого. А главное – он знал, что такое уход за ребенком, и мог доходчиво растолковать, почему Барбара практически связана по рукам и ногам. Иными словами, весь его опыт блокировал появление «Просто Барбары». По всей видимости, Билл оказался прав. Идея не лезла ни в какие ворота.

– А зачем вообще этот ребенок? – спросила Диана.

– Так ведь он уже есть – куда мы его денем?

– Нет, я не то хочу сказать… Разве нельзя о нем просто забыть?

– Добрые подданные британской короны ничего не забывают. Но…

А ведь в этом что-то было. Тони ощутил знакомое пощипывание азарта.

– Продолжай. Но?..

– Но что, если это будет совсем не Барбара? – отважился Тони.

– А кто же еще, если называется «Просто Барбара»?

– Ну, кто-нибудь… Нам, конечно, придется изменить название. «Просто Кто-Нибудь». Скажем, «Просто Софи», а? Ни тебе развода, ни Джима, ни младенца Тимоти. Просто девушка, которая строит свою жизнь в большом городе. И спокойно бегает на свидания по вечерам.

– А разве так можно?

– Мы же сценаристы, – сказал Тони. – Нам все можно.

Хотя бы это он усвоил.

22

Выход в свет книги Билла отмечался в Сохо, в верхнем зале одного из тех пабов, куда Тони по разным причинам никогда не совался. На эту вечеринку он пришел вместе с Джун; поднявшись по лестнице, они забились в угол и стали наблюдать за происходящим. Книгу, похоже, ждал оглушительный успех – точнее, самый большой успех, какого только можно ожидать, если половина лондонских книжных магазинов отказывались брать ее на реализацию, а газеты не печатали рецензий. К примеру, редактор отдела культуры и искусства «Дейли экспресс» позвонил Майклу Брауну и предупредил, что его газета намерена бойкотировать не только эту книгу, но и любые другие произведения, которые Браун соберется издавать в будущем. Зато в «Нью стейтсмен» Билла назвали «крупным талантом, неукротимым и беззастенчивым», и даже «Спектейтор» признал, что «люди широких взглядов найдут в этом романе много достоинств». Тони чувствовал, что роман этот ему близок – и в то же время чужд; а еще он стыдился, что отнимал у Билла драгоценное время протечками унитаза и всякой дребеденью. Это все равно как усадить Артура Миллера сочинять рекламу собачьего корма.

– Какие ощущения? – спросила Джун.

– Я доволен, – ответил Тони, глядя, как Билла целует в губы молодой человек, у которого, если Тони не изменяло зрение, были жирно подведены глаза, а шею – этого не увидел бы разве что слепой – обвивало боа из перьев.

– Честно?

– Да. Конечно.

– Многие не прощают друзьям успехов.

– Я не из таких.

– Вот и молодец, – сказала Джун. – Тебя, кстати, это не смущает?

– Что значит «это»?

Джун обвела жестом присутствующих в зале мужчин.

– Вряд ли кому-нибудь из этих парней пришлось сегодня звонить теще, чтобы та посидела с ребенком.

– Нет, не смущает.

– Честно?

– Да. Абсолютно. Я не про тещу и не про ребенка. Извини, если я когда-то создал у тебя превратное впечатление, что меня это смущает.

– Кажется, во мне шевельнулась совесть.

– Из-за чего?

– По моей милости жизнь обходит тебя стороной.

– Я писатель. Жизнь и должна обходить меня стороной, а мое дело – сидеть и наблюдать.

– Значит, ты бы предпочел сидеть там, где интереснее?

– Какая ж это жизнь?

В зал вплыла совершенно лысая женщина в восточном халате; отыскав в толпе Билла, она тоже поцеловала его в губы. Тони так и не решил, доказывает эта сцена или опровергает сделанное им заявление.

Наконец очередь дошла до Тони и Джун; они сердечно пожали Биллу руку. Пару раз Тони встречался с бывшим соавтором в кафе, сетовал на Диану и на пробуксовку нового сериала. Билл вежливо сочувствовал, но особого участия не проявлял: его теперь влекли другие сферы. Он дописывал вторую книгу и уже получил заказ на пьесу для театра «Ройал-корт».

Каждого из супругов Билл чмокнул в щеку. Напустив на себя богемный вид, Тони пытался скрыть смущение, однако ни на миг не забывал, что явился сюда в костюме, при галстуке и с женой.

– У нас в Пиннере, в «Союзе матерей», все упадут, когда я расскажу о таком приключении, – сказала Джун.

– Она не состоит в «Союзе матерей», – зачем-то ввернул Тони.

Джун с Биллом рассмеялись, но не вместе с ним, а над ним.

– И на елку влезть, и не ободраться… – только и успел сказать Билл: Майкл Браун уже тащил его знакомиться с кем-то из гостей.

Обводя взглядом зал, Тони выхватил из толпы темнокожую красавицу в роскошной переливающейся тунике серебристого цвета и эффектно повязанном шарфе. Почему среди его знакомых не было ни одной темнокожей женщины? И почему никто из его окружения не умел так экстравагантно повязывать голову шарфом?

Успеху Билла, решил Тони, он не завидовал. А только радовался. Это же здорово. И не переживал, что жизнь проходит мимо. На самом деле ему хотелось только одного: войти хоть в какую-нибудь дверь, не важно где, – и почувствовать себя своим. Через много лет до Тони дошло, что писатель всегда обречен на неприкаянность. Потому-то неприкаянные часто становятся писателями. Но сейчас ему было не по себе оттого, что даже тут, среди маргиналов, он оказался чужим.

– Достало, – ни с того ни с сего выпалил он на обратном пути в Пиннер.

– Что?

Заметив тревожный взгляд жены, он сжал ей руку.

– Да так. Извини. Работа. Диана. Вся эта мутотень. Безнадега. Работаю в соавторстве с девчонкой, для которой нет важнее проблемы, чем высота каблуков для дискотеки.

– Из этого и надо извлечь юмор!

– Уже извлекли. Этот юмор она хочет растянуть на полчаса прайм-тайма.

– А ты скажи «нет», – вскинулась Джун. – Кто у вас старший сценарист – ты или она?

– Уже сказал, – отозвался Тони. – Но взамен ничего придумать не могу. Модные журналы, юные девицы со своими дружками – здесь я пас.

– Поверни это в другую плоскость.

– В какую? Заклеймить позором расистские настроения в Великобритании? – Не в силах выкинуть из головы темнокожую красавицу, Тони закипал от досады. – С каких это пор Билл водится с цветными дамочками?

– По-моему, она прелестна!

– Да, но где он ее подцепил?

– А я тебе расскажу, – оживилась Джун.

– Ты и в самом деле знаешь?

– Могу предположить.

– Ну попробуй.

– Увидел на какой-нибудь тусовке яркую девушку, подошел и сказал: «Привет! Меня зовут Билл».

– И как попадают на такие тусовки?

– Ты серьезно? – удивилась Джун.

– Разумеется.

– А где, по-твоему, мы с тобой побывали?

– Ты имеешь в виду сегодня?

– Да-да, сегодня.

Тони собрался было доказать, что сегодня не в счет, но не нашел ни единого веского аргумента.

Деннис предупредил Софи, Тони и Диану, что на сей раз намерен спланировать работу по-другому. Би‑би‑си до сих пор держалась за «Дом комедии» и приветствовала получасовые юморески, которые жаждали дорасти до полновесных сериалов, но Деннис считал, что нужно стремиться к большему. Софи превратилась в бренд, стала всенародно любимой телезвездой, и ему не хотелось, чтобы она (как, впрочем, и остальная компания) разбрасывалась на мелкие подработки. Он собирался авансом оплатить двенадцать сценариев, совместными усилиями довести их до ума, а потом небрежным движением бросить все папки на стол Тому Слоуну. Если же Слоун заартачится, пусть даст постраничные объяснения – где что не так. Про себя, впрочем, Деннис допускал иное развитие событий, при котором Слоун, не читая, с ходу забракует весь материал, а ему останется лишь извиняться за беспокойство; но одно то, что у Денниса возникли такие фантазии, уже доказывало степень его решимости и энтузиазма.

Он знал, что выбрал самой длинный, самый извилистый из всех доступных ему путей, но в данном случае промедление было средством достижения цели. Петлять по этой дороге он собирался на пару с Софи. В пути всегда находится повод вместе выпить кофе, пообедать, а то и поужинать. Пускай график выпусков «Дома комедии» предполагал тесные контакты на протяжении всей рабочей недели, но если не разжечь дополнительный интерес, то Софи могла с головой уйти в карьеру, где для него явно не будет места, а он бы этого не вынес. Тише едешь – дальше будешь, частенько напоминал он Тони и Диане. Но Софи он никогда такого не говорил. У него и так возникали сложности с саморекламой, и уподобляться черепахе было бы уж совсем лишним.

Тони с Дианой работали ни шатко ни валко; недели тянулись медленно. Би‑би‑си перебросила Денниса на постановку двух других комедий, но душа у него не лежала ни к одной. Первая, «Наследство не по средствам», повествовала о титулованных, но обнищавших супругах, которые, лишившись своего родового поместья, надумали открыть пансионат на берегу моря. Деннис Прайс и Филлис Кальверт{78} решительно отвергли этот материал, и теперь Деннис избегал телефонных звонков от сценариста, все еще полагавшего, что лорда Альфреда должен сыграть не кто иной, как Лоренс Оливье. Но что действительно вызывало у Денниса нервную дрожь, так это вторая пьеса, «Прыщи и пострелы»{79}, – скетч «Дома комедии», в основе которого лежали нешуточные интриги деревенского праздника. Кое-кому на Би‑би‑си в «Прыщах и пострелах» виделся потенциал огромного масштаба, но для себя Деннис уже решил: если начальство задумает сделать из этого сериал, он тотчас же соберет манатки и укатит в Норфолк выращивать призовые овощи.

Работа застопорилась, и он волновался, как бы Софи не начала поглядывать в сторону других сценариев, других продюсеров и других потенциальных мужей. Но когда он уже стал всерьез задумываться о приземистых, толстых интеллектуалках из круга знакомых его матушки, Софи сама сделала три значительных шага ему навстречу.

Первым стало приглашение в театр: Софи получила в подарок два билета на премьеру мюзикла «Волосы» в театре «Шефтсбери»{80} и хотела найти себе компанию.

– На какое число? – спросил Деннис.

Его не особо волновало число: даже погрязни он по уши в делах (которых сейчас у него не было вовсе), Деннис отменил бы все, что угодно. Но поскольку Софи звонила по телефону, ей было невдомек, что он даже не протянул руку за своим – пустым – ежедневником.

– На сегодня, – сказала Софи.

– Хм, – протянул Деннис. – Значит, кто-то тебя подвел.

Если бы черепахи обладали даром речи, подумал он, у них был бы точно такой же голос: угрюмый, старческий.

– Ничего подобного, – ответила Софи. – Но я так и знала, что ты это скажешь.

Деннис вздрогнул. Его черепашьи повадки не остались незамеченными.

– Билеты мне предложили только что, – продолжала Софи. – Буквально минуту назад. Ты первый, кому я звоню. До вчерашних событий ни у кого не было уверенности, что премьера состоится.

– Постой-постой, ты о чем?

– Я специально сказала «до вчерашних событий» – думала, ты что-нибудь знаешь. А я, честно говоря, толком не поняла, что там произошло.

Зато Деннис хорошо знал, что произошло: накануне был принят Акт об отмене театральной цензуры. Теперь в любом театре Уэст-Энда народ Британии мог лицезреть (при желании, конечно) соски и лобки.

– Я знала, что ты сразу объяснишь, – сказала Софи. – Не зря же я тебя люблю.

Это был второй важный шаг, который последовал так стремительно, что едва не наступил на пятки первому. Деннис даже замешкался с ответом. Он понимал, что Софи не подразумевала ничего серьезного и произнесла эту фразу лишь потому, что ему быстро удалось откопать в пыльных закоулках своего некогда светлого кембриджского ума обрывочные сведения о государственном законодательстве. Догадайся он записать, а потом аккуратно смонтировать этот разговор, можно было бы целыми днями слушать, как Софи Строу признается ему в любви.

– Ха-ха! – в конце концов сказал он вслух, но его смешок, видимо, сбил Софи с толку, и Деннис продолжил: – Попытка не пытка.

Эта пословица оказалась так же неуместна, как и смех, поскольку в их разговоре ничто не наводило на мысль о первом или втором иносказании.

– Там будет обнаженка, – предупредила Софи.

– Знаю, – ответил Деннис.

– Мы согласны на обнаженку? – спросила она.

Если бы такой вопрос позволил себе кто-нибудь из сценаристов, Деннис приказал бы вышвырнуть мерзавца за порог и расстрелять. Но в данном случае он понимал: это выражение – не дешевая бравада. Напротив, оно было на вес золота: тонкое, очаровательное, правдивое. Когда прекрасная женщина в одной фразе объединяет согласие и наготу, по силе воздействия это превосходит даже великие образцы лирической поэзии.

– Если ты согласна, то я – тем более.

Как ни странно, на хиппи-мюзикл «Волосы» пришла типичная премьерная публика: элегантные мужчины с неврастеничными на вид женами. Деннис вздохнул от облегчения, смешанного с разочарованием. Он бы охотно рассказал своей матушке, как оказался в обществе длинноволосых мужчин с оголенной грудью и волооких женщин с оголенной грудью, но мужчины в большинстве своем будто бы явились прямиком из Сити, а их жены словно приехали на поезде 17:20 из Годалминга{81}. У мужчин в глазах играл огонь, какой вряд ли увидишь у зрителей, готовых высидеть трехчасовой спектакль «Вишневый сад»; еще до того, как поднялся занавес, по залу прокатился удовлетворенный гул. Но Деннис – вот оно, облегчение, – вовсе не чувствовал себя белой вороной. Он бы даже рискнул предположить, что вид у него, в отличие от многих, молодежный и попсовый: в последнюю минуту, поддавшись ветру перемен, он надел рубашку апаш и полосатый блейзер. Софи, ослепительная в своем канареечно-желтом мини-платье и белых сапожках, тут же оказалась в кольце фоторепортеров. Ей хотелось, чтобы Деннис тоже попал в кадр, и это можно было бы расценить как очередной позитивный сдвиг в их отношениях, если бы фоторепортеры, все как один, не опустили камеры, когда Деннис вознамерился встать рядом.

Их места были у прохода, в пятнадцатом ряду, прямо в центре зала, и Деннис очень скоро пожалел, что их не посадили в задний ряд бельэтажа. По залу в поисках досягаемых мишеней для цветов и поцелуев рыскали участники спектакля. К Софи, не только досягаемой, но и знаменитой и привлекательной, раз за разом подскакивали опасно красивые молодые люди, чьи поцелуи оказались более наглым воплощением новой эры мира, любви и понимания, чем готов был принять Деннис.

– Эй, полегче там, – обратился он к третьему молодчику, который определенно собирался подогреть нетерпение Софи, засунув язык ей в рот.

Молодчик ускакал, позабавившись старомодным предупреждением, но его тут же сменила девица, которая перегнулась через Софи, чтобы воткнуть Деннису в волосы подсолнух. Потом наконец-то погасили свет, представление началось, и, несмотря на новые набеги, Денис и Софи сумели избежать дальнейших неприятностей, опуская глаза в пол.

И к удивлению Денниса, спектакль ему необычайно понравился. Временами действие становилось сумбурным, но были в нем и непредсказуемость, и веселость, и восхитительная музыкальность; молодые, задорные актеры буквально электризовали публику. Деннис смотрел то на сцену, то на зрителей и видел, по сути, одинаковое наслаждение и тут и там. Исключение составляла лишь одна кислая физиономия: через несколько мест от Денниса, в том же ряду, сидел Вернон Уитфилд, который уже придумывал злобную, начисто лишенную чувства юмора и предельно ханжескую рецензию, вскоре напечатанную журналом «Лисенер». В этой рецензии, конечно, не упоминалось, в каком восторге были все остальные зрители.

Обнаженка возникла только в одном месте, непосредственно перед антрактом, и Деннис постарался отнестись к ней легко, но не сумел. Каким же надо быть идиотом, чтобы для первого свидания выбрать театр, где ставят «Волосы»? Далеко не ребенок – продюсер развлекательных передач, курильщик трубки, любитель пива, – с какой стати он возомнил, что ему будет комфортно сидеть рядом с самой прекрасной девушкой, моложе его на несколько лет, и видеть, как она разглядывает обнаженные тела актеров и певцов? Секунды тянулись, как часы, и Деннис от тоски начал высматривать актеров, чьи причиндалы объективно совпадали бы по размеру – пусть приблизительно – с его собственными; таких оказалось двое, причем отнюдь не на первых ролях. Они мельтешили на заднем плане – вероятно, чтобы не разочаровывать и не смешить публику. Во время второго действия Софи пыталась перехватить взгляд Денниса, будто хотела разрядить некоторое напряжение, но тот не сводил глаз со сцены. Впоследствии Софи подшучивала над ним за преувеличенное внимание к женским формам, и Деннис кривился, словно и впрямь был пойман с поличным. Лучше так, проносилось у него в голове, чем признаваться, что от волнения и робости он пропустил парад ягодиц и бюстов.

Финал мюзикла получился бурным: зрители ринулись на сцену, смешались с актерским составом и пустились в пляс. Софи выдернул из кресла все тот же любитель французских поцелуев. Она попыталась увлечь за собой Денниса, однако тот сделал вид, что не заметил, но, когда Софи умчалась вслед за этим шутом, Деннис сообразил, что первое свидание грозит стать последним – чего доброго она прямо со сцены рванет на вечеринку, дискотеку, а то и в чью-нибудь холостяцкую квартиру, и виной всему будет его робость, нерасторопность и застенчивость. Поэтому он догнал ее, взял за руку, и они вместе поднялись на сцену.

В сравнении с остальными Деннис был не худшим танцором – на эту роль мог претендовать тучный человек в полосатом костюме, но для верности Деннис прятался за этим толстяком, для которого, как видно, уже наступила Эра Водолея{82}: он дергался из стороны в сторону, будто и не думал впредь возвращаться на работу в свой торговый банк. Руки-ноги вскидывались как попало, независимо от туловища, а голос громко подтягивал музыкальному номеру, только без слов. Деннис понимал, что такого ему не переплюнуть, и это был тот редкий случай, когда недооценка своих способностей оказалась ключом к успеху.

Софи выталкивали на авансцену, чтобы зрителям было лучше видно, но она сумела увернуться, протиснулась к Деннису и, взяв его за руку, прокричала в ухо:

– Ну и ну! С ума сойти!

– Спасибо, что позвала меня с собой. Я присмотрю что-нибудь стоящее и тоже тебя приглашу.

– Замечательно.

Он продолжал двигаться под музыку, чтобы Софи видела, как ему нравится тусоваться на сцене. К его удивлению, ему это действительно понравилось, да к тому же он просто хотел быть рядом с ней, а стеснительность уже отступила. Вообще-то, рядом с Софи он понимал, что стеснительность – не такое уж страшное чудовище, как ему казалось раньше. Наутро, возможно, он сочтет, что выставил себя форменным ослом, но, с другой стороны, бывают животные и похуже. В Лондоне ослы встречаются на каждом шагу. И никого – ну, почти никого – это не колышет. Деннис давно прилагал усилия к тому, чтобы не выглядеть ослом, но результатов пока не добился.

Очередная положительная перемена в отношениях Денниса и Софи произошла как следствие двух предыдущих – они провели ночь вместе. То есть Деннис заснул у Софи под боком и наутро проснулся рядом с ней. По своей значимости эта перемена определенно превосходила все остальные; и если бы между вечером и утром что-нибудь произошло, то Деннис описал бы эту перемену как величайшую из всех перемен за всю историю человечества. Но ничего не произошло, а повинны в этом были все те же причины, по которым срываются все великие перемены: малодушие, неумелость, путаница в мыслях и просто дурость.

Накануне они, в приподнятом настроении выйдя из театра, отправились на какую-то вечеринку – Софи туда пригласил кто-то из плясавших на сцене. Софи толком не поняла, от кого поступило приглашение и кто устраивал вечеринку, но этот кто-то арендовал целиком бар «У Сибиллы» на Пиккадилли, за углом от театра. На входе стояла очередь, а у стойки была жуткая толчея; вокруг танцпола располагались люминесцентные светильники, умело направленные вверх, отчего все девушки в мини-юбках предоставляли бесплатное зрелище счастливчикам, потягивающим коктейли за низкими столиками. Деннис тотчас развернулся бы и ушел, но не хотел выглядеть занудой и терпел, покуда Софи, скорчив гримасу, не указала большим пальцем в сторону выхода.

– Отвези меня домой – я организую нам с тобой яичницу и что-нибудь выпить, – сказала Софи, после чего они, поймав такси, отправились на Кенсингтон-Черч‑стрит.

Деннис, конечно, не рассчитывал оказаться в постели с Софи. И даже – хотя она начала его целовать, едва переступив порог квартиры, – не осмеливался предположить, к чему это приведет.

Так страстно он в последний раз целовался пару лет назад с Эдит. (Однако те поцелуи были страстными далеко не всегда, да и вообще с Эдит редко удавалось развеять скуку.)

Но с тех пор мир, похоже, изменился до неузнаваемости: откровенность нынче мало могла удивить. Не далее как этим вечером в театре они смотрели мюзикл, который его матушка описала бы как «массовый стриптиз», а ведь в годы юности Денниса такой беспредел никогда не выпустили бы на престижную сцену.

Как изменилась за это время мораль, как поменялись женщины? Деннис плохо представлял себе ответы. Возможно, все вечера теперь заканчиваются вот так: женщина в порыве страсти бросается на мужчину, едва переступив порог. Хотя такое поведение не шокировало его после всех лет, проведенных рядом с Софи, он, прежде чем поцеловать ее в ответ, все же немного помедлил, желая убедиться, что правильно истолковал ее намерения. Ведь порыв страсти может столь же внезапно пройти: тогда она как ни в чем не бывало предложит повесить его пальто в шкаф, и больше никто из них не вспомнит эту сцену. Возможно, под влиянием обнаженки страсть вспыхивает всегда.

Слегка отстранившись, Софи посмотрела на Денниса.

– Черт возьми, – прошептал он.

– Извини, – произнесла Софи.

– Пожалуйста, не извиняйся.

– Точно?

– Точно.

– Яичница на завтрак тебя устроит?

– Да, вполне. Почему бы и нет? Конечно. Я… мне заехать с утра?

Он был почти уверен, что правильно разгадал ее намек, но «почти» было для него недостаточно. Деннис всегда ожидал худшего. Любую двусмысленную ситуацию он предпочитал трактовать самым незамысловатым, бескомпромиссным и однозначным способом. Это, вероятно, обрекало его на пожизненное одиночество.

– Неужели тебе пора идти? – расстроилась Софи.

– Нет-нет, что ты.

– Я в кои-то веки попыталась тебя совратить, а ты все испортил.

– Меня впервые пытаются совратить яичницей.

Она засмеялась и снова его поцеловала. Что ж, на этот раз обошлось. Но пару часов спустя он уже пожалел, что не решился уйти и вернуться утром.

В самом деле, как было не влюбиться в Денниса? Он обладал массой достоинств: добрый, отзывчивый, с чувством юмора (Софи он часто смешил, хотя и не всегда намеренно) и вдобавок неженатый. С каждой новой встречей он казался ей все более привлекательным. Кроме того, Деннис был умен, даже не столько в плане эрудиции, сколько – что более важно – в плане проницательности: он умел распознавать людей и понимал, чего от них ожидать. Софи дорого бы дала, чтобы у нее самой такая прозорливость обнаруживалась не только в процессе доработки сценария, а постоянно. Деннис и не пытался скрыть от нее восторг и завороженность. Долгое время Софи ощущала его знаки внимания, но они ей не надоедали: напротив, она только радовалась. Такое внимание придавало ей уверенности, помогало чувствовать себя талантливой и красивой, и она старалась соответствовать, как могла. Ее неуверенность в себе напоминала бурлящую воду. Стоило появиться крошечной трещинке, как она просачивалась внутрь и затопляла все отсеки. Девочка, решившая, что достойна большего, нежели быть королевой красоты, давно исчезла, равно как и девушка, не сыгравшая ни одной роли, но явившаяся на прослушивание в надежде получить работу.

Последние четыре года принесли ей известность и деньги, а также сомнения. Обладала ли она талантом? Или, может, просто вытянула счастливый билет? Не попадись она в свое время на глаза Биллу и Тони, Клайву и Деннису, достигла бы она того же результата или по-прежнему продавала бы парфюм женатым мужчинам с бегающими маслеными глазками? Или к этому времени на нее бы уже перестали реагировать? Софи повсюду видела женщин моложе, красивее, милее, совсем еще юных, в отличие от нее самой, и они, должно быть, не понимали, почему умные и талантливые сценаристы называли в ее честь свои пьесы. Привязанность Денниса стала для нее точкой опоры и, как Полярная звезда, освещала ей путь.

Софи внимательно наблюдала за ним, ожидая, что по мере завершения съемок «Барбары (и Джима)» его чувства начнут угасать, но и после съемок Деннис не изменился; и даже наоборот, еще настойчивее показывал, как она ему дорога. Наверно, существуют женщины, способные месяц за месяцем отказывать настойчивым ухажерам, но если и так, Софи не обладала подобной твердостью. Она встретила нужного человека в нужное время, встретила мужчину, который дарил ей счастье и позволял забыть об одиночестве; если это не любовь, тогда что же?

Если чего-то хочешь, нужно сделать первый шаг, решила Софи. Избранник ее оказался настолько деликатным, настолько воспитанным, а после неудачного первого брака еще и настолько подавленным, что сам не отваживался на решительные действия; впрочем, Софи была уверена, что он, вне зависимости от количества разводов и профессиональных неудач, всегда сумеет ее выслушать и поддержать. Поддержка, безусловно, важна, однако, чтобы отношения развивались, одной лишь поддержки недостаточно, думала Софи. Поэтому она устроила все, чтобы оказаться с ним наедине в спальне, и они долго целовались, лежа на кровати. Она была почти уверена, что он начал видеть всю картину целиком, а значит небольшие детали не сильно его встревожат. В любом случае она должна была открыть ему неприглядную истину.

– Представляешь, – сказала Софи, – все, с кем я раньше спала, были актерами. Вот жуть, правда?

– Правда, – подтвердил Деннис с куда большей решимостью, чем она ожидала.

– Да я пошутила, – вздохнула Софи.

– Значит, у тебя были любовники других профессий?

– Нет, шутка в том, что это жуть.

– Так это не жуть?

– Я не то имела в виду, – сдалась Софи.

– Тогда, кажется, я не понимаю, в чем шутка, – произнес Деннис.

– Я хотела сказать… у меня могли быть не только любовники-актеры.

– А кто же еще?

Деннис встревожился, и разговор определенно покатился не в ту сторону.

– Ну, даже не знаю. Продюсеры. С продюсерами я не спала.

Но и это не помогло.

Внезапно Деннис понял, что должен сказать. Ему совсем не нравилось, что их общение приняло такой оборот. Он хотел бы по-другому посмотреть на вещи, но не мог. Деннис был не силен в экзистенциализме, но, казалось, принял решение как настоящий экзистенциалист: перед ним длинная вереница мрачных мыслей, и все они ведут к неутешительному финалу. Если махнуть на это рукой, кем он тогда будет? Никем. И ничем.

– Я не собираюсь с тобой спать, – сказал он.

– То есть как? – воскликнула Софи.

– У меня есть на то свои причины.

– Расскажешь?

– Это лишнее.

– Ты не сможешь просто взять и уйти. Я позвала тебя в театр, предложила яичницу… После этого могу я хотя бы рассчитывать на секс?

Деннис тяжело вздохнул:

– Не знаю, сколько там у тебя было актеров.

На самом деле актеров было четверо: Французик Джонни, Клайв плюс еще два проходных случая, причем по поводу одного у нее остались некоторые сомнения. Тот парень представился актером, но она его не узнала, а сам он очень уклончиво говорил о своих ролях. Поэтому Софи решила его не считать.

– Всего трое.

– Ладно, трое. Но ведь я не актер.

– К счастью.

– И не хочу, чтобы меня сравнивали с актерами.

– Но почему я должна тебя с ними сравнивать?

– Потому что больше тебе сравнивать не с кем.

– Разве у тебя нет желания со мной переспать?

– Вопрос не так ставится. От моего желания зависит не все.

– Секс не зависит от твоего желания? О чем мы вообще говорим?

Деннис не ответил, и она продолжила:

– Ох, Деннис…

– Что?

– Послушай. Во-первых, ты, с моей точки зрения, очень привлекательный парень. Допустим, в тебе нет конфетной актерской красоты, но меня от нее уже мутит. У тебя прекрасные, неотразимые глаза – под твоим взглядом у меня начинается дрожь в коленках. Это тебе известно?

Деннис недоверчиво покачал головой, и Софи рассмеялась:

– Да, представь себе! Если у мужчины конфетная внешность, это вовсе не значит, что он во всем хорош.

– Спасибо за твою доброту, – сказал он. – Но я предпочитаю выполнять в твоей жизни… ну, не знаю… несколько иную функцию.

– А на ощупь и не скажешь, что ты нацелен на иную функцию. Я только что проверила.

– За поведение независимого органа я не отвечаю.

Насколько могла судить Софи, говорил он серьезно; она выдавила смешок.

– Извини за высокопарность, – сказал Деннис. – Но от меня обычно не требуют отчета в таких делах.

– После Эдит у тебя кто-нибудь был?

– Нет, – ответил он. И добавил: – В сущности, нет.

– И как это понимать? Ничего, что я спрашиваю?

– Я сказал «В сущности, нет», чтобы нагнать туману.

– Тогда… Возможно, причина в том, что у тебя давно ничего не было?

– Нет. Причина в том, что все на тебя заглядываются.

– Даже если так, здесь-то никого, кроме тебя, нет.

– Мы можем прямо сейчас пойти спать?

– Как скажешь.

Они устроились на кровати, и Софи прильнула к Деннису. Возможно, что-нибудь да получится, мелькнуло у нее в голове сквозь неудовлетворенность. Час был поздний, в голове гудело от шампанского. В следующий миг Софи, очнувшись, стремглав бросилась в туалет; часы показывали пять утра. Нетрудно было заметить, что Деннис не сомкнул глаз.

– Как же так? – сказала она, вернувшись в спальню.

– Наверно, это был первый и последний раз, – ответил Деннис. – Друзья обычно не спят в одной постели.

– А может, я хочу за тебя замуж?

– Отдельные спальни.

Деннис заподозрил, что сбился с экзистенциалистского пути.

– Неужели мне не под силу тебя убедить?

Не далее как вчера Софи спрашивала, не возражает ли он против наготы, и у него на радостях сердце едва не выскочило из груди. Впрочем, тогда ее вопрос касался только театра. Но к чему относился последний вопрос, он и представить себе не мог, а объяснить свой ответ – тем более.

– Думаю, нет.

Ну просто смехотворно. Что бы там ни говорили насчет экзистенциалистов, Деннис никогда не считал их самыми жизнерадостными субъектами и только сейчас начал понимать причину.

– Хотя, возможно, что-нибудь и получится, – сказал он.

Перед сном Софи даже не задернула шторы, и сейчас фары проносящихся мимо ее дома автомобилей время от времени освещали их лица. На лице Софи, как заметил Деннис, отразилась легкая тревога.

– Здесь нет ничего… сверхъестественного, – сказал он. – Просто я хочу быть уверен, что это произойдет еще. И не один раз, а много. Не хочу, чтобы обо мне судили по… по одному заходу.

Софи засмеялась. Деннис обиделся.

– Извини, – спохватилась она. – Смешно прозвучало.

– Почему?

– Да потому, что… Скажи, сколько нужно заходов, чтобы тебя убедить?

– Назови сама разумное количество.

– В точных цифрах? – удивилась Софи.

– Даже не знаю. Три? Пятьдесят? Трудно загадывать, ты согласна?

– Хочешь сказать, тебе понадобится пятьдесят раз?

– А ты хочешь сказать, что такого количества заходов не гарантируешь?

– Я бы предпочла не… лимитировать, – сказала Софи.

Иного ободрения Деннис не получил. Но при всей неопределенности такого начала Софи, к своему удивлению, очень скоро выяснила, что для полной уверенности даже второго захода ему не потребуется, не говоря уже о пятидесятом.

– Раньше я как-то не замечала, – сказала впоследствии Софи, – что ты гораздо больше похож на Джима, чем Клайв.

– Это хорошо?

– Вероятно, мы сможем учиться на их ошибках.

– Самая большая их ошибка состояла в том, что они сделали из себя персонажей сериала Би‑би‑си, – сказал Деннис. – Никто не предупредил, что у них будет пятьдесят заходов. Им с каждой мелочью приходилось песни и пляски устраивать, чтобы не растерять аудиторию.

– Ну знаешь, для этого не обязательно быть вымышленным персонажем, – заметила Софи.

Она имела в виду Клайва. Того вечно тянуло с каждой мелочью устраивать песни и пляски. Он терзался страхом, что его перестанут смотреть, и Софи приходилось быть начеку, если рядом появлялась более молодая и привлекательная крошка.

– Да, наверное, – согласился Деннис.

Он имел в виду Эдит. Та исподволь давно вела дело к разводу. Ей потребовалось совсем немного заходов; будь Деннис в ту пору более наблюдательным, он бы давно убедился, что вскоре все у них закончится.

– Я готова устраивать столько сеансов, сколько ты захочешь, – сказала Софи и, увидев, как легко его осчастливить, испытала радостное волнение.

Вдруг ей кое-что вспомнилось.

– Как это… Я тебе… – Она даже не могла сформулировать вопрос. – Тебе чего-нибудь недоставало?

– Какого рода «чего-нибудь»? – встревожился Деннис. – Я что-то упустил?

Софи засмеялась:

– Нет-нет, я не про вещи. Просто хотела сказать… Сама не знаю что.

Напрасно она ступила на этот путь, но ей не давал покоя разговор с Клайвом об экзотичности Нэнси.

– А было что-нибудь такое… тебе не хотелось чего-нибудь другого?

– Господи. О чем ты? Мог ли я мечтать о другом?

– Да нет, просто…

Некоторое время они ходили вокруг да около, все больше нервничали, но в конце концов каждый убедил другого, что все составляющие были налицо и в предостаточном объеме.

Они немного вздремнули, потом Софи приготовила яичницу. На обоих снизошло полное счастье и полное умиротворение, и оба могли только пожелать, чтобы дальше было не хуже.

23

Софи Симмондс (которую вся съемочная бригада называла просто Симмондс во избежание путаницы с Реальной Софи) работала в журнале для девушек «Пич»; сотрудницы журнала для девушек «Краш», где подвизалась Диана, прежде чем заделаться комедиографом, нашли бы, наверное, черты сходства между двумя редакциями – своей и экранной. Симмондс брала интервью у поп-звезд, раньше всех пробовала на себе новые оттенки помады, спускала всю зарплату на модные вещички и попадала в разные передряги с парнями. Точнее сказать, лишь в те передряги, которые могли рассмешить аудиторию Би‑би‑си независимо от возраста и социального статуса. Она не опасалась забеременеть, не спала с чужими мужьями, не знала половых дисфункций или извращений, никогда не изменяла. В первом эпизоде Симмондс ненароком назначила два свидания на один и тот же вечер и, как испокон веку требует жанровая традиция комедии положений, постаралась не обидеть ни того ни другого кавалера, ожидавших на расстоянии одной автобусной остановки друг от друга. Во втором – по телефону назначила свидание прыщавому эрудиту-очкарику по имени Найджел, приняв его за шикарного солиста забойной поп-группы «Детский ум».

Первый эпизод был написан в считаные дни, второй – за две-три недели. На обсуждение третьего убили столько времени, что Тони даже уточнять не хотел, но так и не нащупали сюжет (да что там сюжет – хотя бы фрагмент сюжета) и не написали ни строчки. Диана пребывала в твердой уверенности, что личная жизнь Софи, в подробностях списанная с ее собственной, – это золотая жила юмора. Но почему-то у Тони с каждым днем крепло желание повеситься.

– В чем ее проблема? – спросил он в тот день, когда они вымучили полстраницы текста о придуманной от отчаяния кошке героини.

Сейчас наполовину исписанный листок валялся скомканным на полу, не долетев до мусорной корзины.

– То есть? – не поняла Диана.

– В каждом сериале у каждого персонажа должна быть проблема. У Стептоу и его сына это взаимная неприязнь и безденежье, а Гарольд, помимо всего прочего, считает, что достоин лучшей участи. Альф Гарнетт из «До смерти» отстал от жизни – мир уходит вперед без него. Софи и Джим были полными антиподами, но при этом любили друг друга и работали над своими семейными отношениями…

– Ой, такая скукотища, – протянула Диана. – Никто из моих друзей этого не смотрел.

Тони уставился на нее в недоумении:

– Скукотища?

– Ну что смешного в каких-то старьевщиках? А этот жуткий старикан со своей крокодилицей-женой, которые без конца талдычат про Черчилля и королеву? А Софи и Джим… Без обид: четыре года балаболили о книгах и политике, чтобы потом разбежаться! Понятно, что никто не смотрит такую тягомотину.

– Подожди, что значит «никто не смотрит»? Все смотрят!

– Да, – сказала Диана, – мои мама с папой. И бабуля. Двоюродные сестры из Девона. Вот такая публика.

Тони вдруг почувствовал себя стариком. Они с Биллом, как и другие сценаристы их поколения, годами отвоевывали себе право говорить об окружающей действительности, а потом внезапно совершили прорыв и тем самым приблизили рождение нынешней обновленной Англии, в которой есть место книгам, фильмам, телепередачам, повествующим о реальных проблемах и реальных людях. От этого страна преобразилась, стала ярче, острее, интереснее, моложе. А теперь Диана ему вкручивала – если, конечно, он правильно понял, – что из этого ряда ее привлекают исключительно яркость и молодость, помноженные на шмотки, моду и деньги.

– Итак, в чем ее проблема? – повторил Тони.

Он надеялся, что Диана не расслышит в его голосе той усталости, которую слышал он сам.

– Нет у нее никаких проблем, – ответила Диана. – В том-то и фишка. Все любят Софи.

– Что ж, – сказал Тони, – по крайней мере, заглавие у нас есть. Теперь дело за небольшим.

На следующее утро Диана стала горячо ратовать за реанимацию кошки.

– Чтобы Софи было с кем побеседовать, – объяснила Диана.

– А у тебя есть кошка? – спросил Тони, просто чтобы не молчать.

– Есть, Ринго – котик, – ответила Диана.

– И ты с ним беседуешь?

– Ну да, – подтвердила Диана.

Тони что-то такое подозревал.

– На какие темы?

– Да так… С ходу и не вспомнить. Спрашиваю, хочет ли он кушать. Если нашкодил – ругаю.

– И это правильно, – сказал Тони.

– А еще отрабатываю на нем интервью.

– И как, получается?

– Развернутых ответов он не дает. Но я хотя бы вижу, какие вопросы интересные, а какие не особенно.

– Ты выучила кошачий язык жестов?

Диана посмотрела на него как на полоумного.

– При чем тут язык жестов? Это же котик. Он не понимает. Но когда проговариваешь вопросы вслух, сразу становится ясно, какие из них дурацкие.

– Ага. Ты права.

– Моя соседка по квартире думала, что я свихнулась. Наверное, потому она и съехала.

Ему хотелось биться головой о стол. Зачем, зачем он пошел работать сценаристом? Ясно, что это было ошибкой, но сейчас он уже начал думать, что вообще неспособен к умственному труду.

– У тебя была соседка?

– Была. Мэнди. Правда, мы с ней постоянно грызлись.

– Слушай, а не подселить ли нам кого-нибудь к Симмондс?

– Вместо кошки?

– Именно. Вместо кошки.

У Тони в мозгу заворочался неподъемный, ржавый механизм. Можно было только удивляться, что Диана не слышит ни лязга, ни скрежета.

– И пусть это будет цветная девушка.

– Цветная?

– Да-да.

– А среди твоих друзей есть цветные?

– Есть парочка. Через Билла познакомился, но это не важно.

– Но… Как актриса будет играть цветную девушку?

– Найдем цветную актрису.

– О господи. Что-то я торможу. Да, конечно.

– Как тебе такая мысль?

– Не слишком депрессивно?

– А что тут депрессивного?

– Уж больно мрачная проблема.

– Это правда, но соседка-то не обязана быть мрачной. У нас будет обыкновенная девушка.

– И никто не посмеет сказать вслух, что она – цветная?

– Отчего же раз-другой не сказать? Все равно главной героиней останется Симмондс. А так – просто появится какой-никакой оперативный простор. Давай-ка посовещаемся с Деннисом и Софи.

Тони знал наперед, как пойдет разговор; знал, что такая тема их заинтригует, взбудоражит, воодушевит. Но сейчас ему грезилась совсем другая картина: в один прекрасный день он позовет Билла в ресторан и как бы невзначай обронит, что водит знакомство с цветными девушками, а с одной даже вместе работает. Быть может, ему еще будет чем гордиться.

В дневное время Софи встречалась со знакомыми телевизионщиками, чтобы выпить чашку кофе, иногда обедала с каким-нибудь театральным продюсером, но больше ходила по магазинам, а вечерами они с Деннисом валялись в постели, смотрели телевизор и обсуждали «Все любят Софи». Они хотели работать вместе и с радостью восприняли новый замысел, который изложили Тони с Дианой; оставалось только ждать, чтобы начальство дало добро. И только об одном они не заговаривали вслух: оба мечтали вернуться в шестьдесят пятый. Тогда они достигли пика, а ведь это еще было совсем близко, на расстоянии вытянутой руки, но поди дотянись… Тем более что внизу лежала круча над пропастью – долгие, долгие мили.

Как могла, Софи оттягивала поход к врачу, зная, что ей скажут. Это ведь дело житейское. Деннису она не признавалась и по утрам, до его ухода, боролась с тошнотой, закрывая глаза. Но, приняв вертикальное положение, она уже ничего не могла с собой поделать и только металась между туалетом и ванной.

В конце концов стало ясно, что откладывать больше нельзя. Ответ врача, полученный через двое суток, в течение которых она избегала Денниса, ничуть ее не удивил. Свой страх она загоняла внутрь, памятуя о миллионах женщин, которые молятся, чтобы их настигло такое бедствие.

– А что, если Софи Симмондс у нас залетит? – предложила она, когда Деннис вечером пришел домой.

– Очень смешно, – ответил он, и на миг ей показалось, что он видит в такой ситуации комический потенциал, что их проект и впрямь открывает возможности для такой беды. – Мы запускаем совершенно новый проект, чтобы только не возвращаться к ее материнству, а она у нас, видишь ли, залетит?

У нее брызнули слезы.

– Она залетела, – выдавила наконец Софи, и Деннис уже открыл рот, чтобы заспорить, но вовремя понял.

Софи заметила, что это известие обрушилось на Денниса ушатом холодной воды, но ради нее он сохранил серьезный, озабоченный вид, и у нее упало сердце, но уже по другой причине.

– Не расстраивайся, – сказала она. – Это даже хорошо.

– Извини, – ответил он. – Я тебя люблю, люблю с самого первого дня и хочу от тебя ребенка. Возможно, это слегка несвоевременно, но я постараюсь сделать тебя счастливой. Мы оба постараемся. Малыш и я. Вот увидишь.

Она его обняла.

– А работа будет продолжаться, – добавил он. – Просто… чуть позже, вот и все.

Терзаться больше не приходилось, но она все равно терзалась, а когда силы кончились, купила билет на поезд, чтобы съездить к матери.

Глория взяла выходной, и они назначили встречу в Блэкпуле, в кафе универмага «Р. Х. О. Хиллз». Добираться поездом до Моркемба было бы куда сложнее, и когда Глория предложила это место встречи, Софи даже охватило какое-то необъяснимое волнение. Универмаг «Р. Х. О. Хиллз» вдруг стал единственной точкой в мире, от которой можно измерять расстояние. Как-никак, это был противоположный полюс. А когда Софи, присев за столик, вдохнула знакомый магазинный запах, вобравший в себя нотки трубочного табака, духов, кожи, чая, ей пришел в голову вопрос: не потому ли она задумалась о пройденном пути, что уже остановилась? Глория опаздывала, и Софи по старой памяти взяла стандартный набор – чай с сэндвичами плюс десерт на выбор с сервировочной тележки, а потом огляделась в поисках знакомых лиц. В тот день светлые волосы Софи скрывал головной платок, но через некоторое время она его сняла, подумав, что будет даже приятно, если кто-нибудь ее узнает. На нее тотчас же уставились муж с женой, сидевшие за соседним столиком, и к приходу матери она уже бойко раздавала автографы.

С гордой улыбкой Глория подсела к ней за столик, но за четверть часа им не дали спокойно поговорить и пары минут. Во вторник днем особой толкучки здесь не было, но подходившие не спешили оставлять их в покое. Одна женщина с полным удовольствием и без оглядки на время рассказывала, как ее сестра работала наверху, в отделе игрушек, именно в ту пору, когда Софи работала внизу, в отделе косметики; другая решительно утверждала, что Софи училась в одном классе с ее дочуркой, хотя Софи даже не вспомнила это имя.

– Синтия Джонстон?

– Теперь она Синтия Перкинс, – объяснила женщина. – Но вы, наверное, забыли.

Софи наморщила лоб, показывая, что ее вот-вот посетят счастливые воспоминания о Синтии Джонстон.

– Чего уж там. – Женщина поджала губки. – Вы теперь с премьер-министром чаи распиваете.

Софи до сих пор могла без запинки отбарабанить список класса, от Андерсон до Янга, но Джонстон там не было. Был Гарви, а сразу после него шел Джоунз. Так что мамаша Синтии Джонстон ошибалась: Софи ничего не забыла. До переезда в Лондон у нее было не так уж много знакомых: одноклассники, девушки-продавщицы да двое-трое парней, вот и все. Путаница наступила позже, когда перед ней стали бесконечной чередой возникать разные личности, заявлявшие, что познакомились с ней на какой-то тусовке или на съемках.

– Как же, как же, – пришла ей на помощь Глория. – Синтия Джонстон. Милая девочка. А какая рукодельница.

На лице женщины отразилась неуверенность, но все же она поняла, что ей предлагают путь к отступлению.

– Она самая, – подтвердила мать Синтии.

– Ну конечно, – оживилась Софи. – Передавайте ей привет.

– Непременно, – процедила женщина, давая понять, что Синтия Джонстон никогда не забывала старых друзей.

Они поспешно допили чай и ушли, пока никто не занял место недовольной матери.

– Вот спасибо, – сказала Софи на тротуаре, успев надеть платок.

– Иначе она бы не отстала, – заметила Глория. – Ну да ладно, женщина просила о такой малости.

Случись этот разговор за пределами ее родного города, Софи могла бы не понять, с какой стати люди считают себя вправе что-то у нее просить, но теперь сообразила: достигнутым нужно делиться.

Они прошлись по Южному пирсу, мимо бассейна, возле которого Софи одержала свою первую победу. День тогда был ясный, но очень ветреный; ей на всю жизнь запомнились мурашки на руках и ногах.

– Я выиграла титул «мисс Блэкпул», – сообщила Софи. – В шестьдесят четвертом.

– Не было такого!

– Представь себе. И тут же отказалась.

Сейчас это звучало абсурдно, как выдумка законченной фантазерки, и Софи порадовалась, что с тех пор тоже кое-чего добилась.

– Но почему?

– Не хотела на целый год попадать в кабалу. Чтобы окончательно не застрять в этих местах.

– Жаль, что я этого не увидела – порадовалась бы, – сказала Глория.

– Говорю же: никакой радости не было. Я даже не вышла на помост, чтобы мне надели корону.

– Вот именно этому я бы и порадовалась, – сказала ей мать. – Я никогда не хотела, чтобы ты прозябала в этих краях и обихаживала Джорджа. Я хотела, чтобы ты уехала.

Этот разговор, с намеками на разочарования и несвободу, напомнил Софи, зачем она приехала в родной город и почему захотела поговорить не с кем-нибудь, а с матерью.

– Мама, у меня будет ребенок.

– Ох, Софи. Ты ведь даже не замужем.

Это вылетело у нее из головы. Она и думать забыла, что для матери такие вещи могут иметь значение.

– Это не важно.

– Многие с тобой не согласятся. Например, папа. Ты собираешься ему сказать прямо сегодня?

– Я вообще не собираюсь с ним сегодня встречаться. Мне хотелось поговорить с тобой.

– Можно спросить: кто отец?

– Сама догадайся. Ты оказалась проницательнее меня.

– Этот милый Деннис?

– Он самый. – Софи улыбнулась, предвидя удовольствие матери.

– Выходит, не такой уж он милый, – сказала Глория.

– Он замечательный, – возразила Софи.

– А жениться он собирается?

– Да, конечно, только угомонись, пожалуйста, речь сейчас вообще не об этом.

– И что ты хочешь от меня услышать?

– Не знаю. Я думала, ты сама поймешь.

– Пойму – что?

– Я была для тебя желанным ребенком? Или ты пришла в панику, когда узнала?

– В панику? О чем ты? Да у нас два года ничего не получалось.

– Потому что ты не хотела.

– Я не хотела его. Он меня просто убивал. А потом я влюбилась в другого. У меня же не было того, что есть у тебя.

– А что у меня есть?

Тут ее мать рассмеялась – без горечи, но с искренним удивлением.

С Брайаном они не виделись давным-давно. Агент был ей не нужен – карьера сама собой шла в гору. Он сидел за своим письменным столом и перебирал огромную стопку фотографий десять на пятнадцать, изображавших молодых, красивых и честолюбивых девушек.

– А вот эта ничего. – Софи указала на фотографию, которую он отбросил в сторону.

– Я женат и счастлив, – с вызовом сказал Брайан.

– Да знаю я, – сказала Софи. – Просто говорю, что на этой можно подзаработать.

Он вновь придвинул к себе этот снимок, разглядел повнимательнее и скривился.

– Чем плоха?

– Физиономия больно умная.

Софи засмеялась. Она давно поняла, что на агента, который не скрывает своих шкурных интересов, обижаться невозможно. Он недолюбливал умных девчонок, потому что те не позволяли распылять на себе позолоту. Они хотели играть, а это дело рискованное.

– Кстати, об умных, – сказал Брайан.

– То есть?

– Как подвигается сериал? Сценарий закончили?

– Понятия не имею, – ответила Софи. – Я в положении.

– Так-так, – сказал Брайан. – В таком случае ты обратилась прямо по адресу.

– Неужели?

– Ты догадываешься, сколько раз в моем кабинете звучала эта фраза? Я, конечно, тут ни при чем, видит Бог.

– Меня не нужно убеждать, – сказала Софи. – «Я женат и счастлив».

– Не веришь – спроси у Пэтси.

– Я верю. И что вы им отвечаете?

– Направляю на Харли-стрит, к опытному доктору. Его услуги стоят недешево, зато надежность и полная конфиденциальность гарантированы.

– Типун вам на язык, – сказала Софи. – Мне совсем другое нужно.

– Ну-ну, – пробормотал он, – я, конечно, не доктор, но других возможностей не вижу.

– За исключением очевидной.

Брайан пришел в замешательство.

– По всей видимости, я что-то упустил, – сказал он.

– Некоторые, когда оказываются в положении, просто-напросто рожают.

– Кто, например?

– Некоторые. Да все.

– Мне понятен ход твоих мыслей. Но мы ведь о другом говорим?

– Да нет, почему же.

Опустив на стол фотографии, Брайан весь обратился в слух.

– Давай с самого начала, – потребовал он. – Ты меня совсем запутала.

– У меня будет ребенок.

Теперь она поняла, как донести это до Брайана. «Я в положении» – совсем не то же самое, что «У меня будет ребенок». Первая фраза предполагала временную напасть, тогда как вторая медленно, но верно наводила на мысль, что будущее Софи теперь прочно связано с появлением маленького человечка.

– А как же сериал?

Брайана, как отметила Софи, не интересовали вопросы отцовства или ее семейного положения. Соединить бы такого, как Брайан, и ее родную мать – получилось бы гармоничное целое.

– Сериал подождет, – ответила она.

– Ты так считаешь? – Брайана, похоже, насмешила ее уверенность.

– Он называется «Все любят Софи». А Софи – это я.

Брайан вытащил из середины стопки первую попавшуюся фотографию.

– А будет называться «Все любят Фриду». Вот тебе Фрида.

– Ужасающее имя: Фрида.

– Давай поменяем: «Все любят Сюзи». Неплохо звучит?

Такое название звучало вполне реально и оттого пугающе; на миг Софи подумала: «А ведь он прав». Но тут же поняла, что спор этот не стоит выеденного яйца. Она не собиралась обращаться к опытному доктору с Харли-стрит. Хотя могла бы: эта возможность казалась не менее реальной, чем новое название. Доктор может сделать так, чтобы ребенок просто исчез, как исчез ребенок Барбары. А Тони с Дианой даже ничего не узнают, и она, бездетная, беззаботная, безбашенная Софи, появится в сериале «Все любят Софи». Но каково будет сразу после аборта изображать бездетную, беззаботную, безбашенную девицу? Как она будет к себе относиться, если пойдет на аборт ради того, чтобы стать бездетной, беззаботной, безбашенной вымышленной личностью? Каково будет Деннису, отцу убитого ребенка, ставить этот сериал? Так ли уж смешны окажутся передряги и похождения беззаботной Софи?

Глория, вероятно, считала, что ее дочь вольна поступать как заблагорассудится. Разъезжать по стране, менять имена, жить в одиночестве, спать с кем угодно и не собираться замуж, пить кофе в отеле «Ритц», в одночасье избавляться от детей, а потом, если будет желание, возвращать их обратно. И правда: все эти возможности были ей доступны – нужно было лишь повернуть у себя внутри какой-то винтик. Притвориться, что ничего не происходит, – лишь бы жизнь и дальше катилась так, как тебе хочется. Почему-то она задумалась: какой финал будет у сериала про Софи, а может, про Сюзи через шесть месяцев или через пять сезонов? Софи, а может, Сюзи встретит своего мужчину и захочет от него ребенка, а у Тони с Дианой к тому времени иссякнет запас идей. Но ведь так заканчивается добрая половина всех историй на белом свете. Пусть это не самый блестящий финал, но для таких девчонок, как она, люди пока ничего другого не придумали. А Софи на самом деле уже встретила своего мужчину, забеременела и обрела с ним счастье. Нельзя же требовать, чтобы исписанные страницы одна за другой отправлялись в мусорную корзину, особенно если на них напечатан осмысленный текст.

– Ладно, – сказал Брайан, когда наконец-то все понял. – Надумаешь вернуться – я на месте.

– Спасибо, – сказала Софи.

Брайан не мог заинтересовать Денниса ни Фридой, ни Сюзи, ни какой-нибудь другой претенденткой из своей картотеки, но как-то вечером посмотрел по Ай‑ти‑ви постановку «Икра и чипсы»{83}, о рабочей семье, которая делает ставки в футбольном тотализаторе, и кое-что задумал: он обратился к хорошенькой молодой актрисе Джеки Чемберлен, которая играла дочку, и пообещал ей целый сериал. Потом связался с руководством Ай‑ти‑ви, переговорил с Тони и Дианой – и через несколько месяцев по четвергам, в лучшее эфирное время, на экраны телевизоров стал выходить сериал «Все любят Джеки» – про молодую, беззаботную, свободную девчонку, у которой проблемы с кошкой и с парнем. Век этого сериала был недолог, но Брайан обнаружил, что у молодых есть один большой недостаток: они настойчиво взрослеют.

Начиная с этого дня

Биографические справки

Билл Гардинер, создавший с соавторстве с Тони Холмсом сценарий сериала «Барбара (и Джим)», опубликовал романы «Дневник парня из Сохо», «Евангелие от Найджела» и «Чулан». Работает над киноверсией романа «Дневник парня из Сохо». Авторская инсценировка романа была поставлена в театре «Ройал-корт» в 1969 году.

Тони Холмс – автор двадцати с лишним сериалов для радио и телевидения. После сценария «Барбара (и Джим)» создал (в соавторстве с Дианой Стаффорд) «Все любят Джеки», а затем «Соль и уксус», «Зеленая, зеленая трава у дома» и «Желаю познакомиться» для канала Ай‑ти‑ви. Участвует в работе над радиосериалами «Простите, не знаю» и «Одну минутку».

Клайв Ричардсон в течение многих лет был актером телевидения Великобритании и США. Исполнитель роли доктора Найджела Фишера в сериале «Скорая помощь»; с успехом исполнил роль старшего инспектора Ричарда Джури в популярном сериале «Джури» по произведениям Марты Граймс{84}. Проживает в Голливуде со своей третьей женой Керри Кортни.

Софи Строу – любимица британской театральной и киноаудитории; дебютировала в сериале «Барбара (и Джим)». Участвовала в телесериалах «Палки в катафалке», «Соль и уксус», «Зеленая, зеленая трава у дома», «Желаю познакомиться» и «Минни Вэн». Наиболее удачным признано ее исполнение роли Лиз Смоллвуд (с 1982 по 1999) в мыльной опере «Чаттертон-авеню». В ее сценическом репертуаре – гастрольные спектакли «Как важно быть серьезным», «Вкус меда»{85}, а также ряд постановок по пьесам Алана Эйкборна, в т. ч. «Хор неодобрения» и «Завоевания Нормана»{86}. Состояла в браке с продюсером Деннисом Максвелл-Бишопом вплоть до его смерти в 2011 г. Мать двоих детей. Дочь, Джоржия Максвелл-Бишоп, номинировалась на премию BAFTA{87} за исполнение роли Аделы Квестер в телепостановке Би‑би‑си по роману «Поездка в Индию»{88}.

Из программы торжественного вечера BAFTA

«„Барбара (и Джим)“: золотая свадьба».

Октябрь 2014 г.

24

Софи пыталась припомнить, доводилось ли ей видеть себя на большом экране, и решила, что не доводилось. Если не брать в расчет маленькую роль четырех– или пятилетней давности в том специфическом фильме с Юэном Макгрегором{89}, где она сыграла мать его невменяемой бывшей жены и, кажется, присутствовала на премьере – Юэн, Рос и Джим Бродбент{90} вытащили ее на поклоны. А осталась ли она на показ фильма? Вроде бы да. Ей запомнились длинные куски «Барбары (и Джима)», она могла проговаривать реплики в унисон с персонажами, но при этом зачастую не помнила, что вчера ела на ужин. Впрочем, она и не пыталась это вспомнить – ее ужины в большинстве своем того не стоили, но вот непослушная память в таких случаях ее злила.

Потом Софи все же сообразила: она никогда не видела эту версию самой себя в киноформате – версию двадцати одного года от роду. А видела она только себя нынешнюю, содрогалась и отводила глаза, не зная, как стереть из памяти морщины на лице, а потом и комковатую бесформенность тела. На премьеру «Шмен-де‑фер» она вообще не пошла – это был снятый в Уэльсе кошмарный фильм, где она сыграла в паре с французским поп-идолом. (Несколько лет назад на никому не известном ночном телеканале, одном из сотен, на которые упрямо подписывался Деннис, показывали этот бред, и она, сколько могла, посмотрела. Но без Денниса нечего было и думать вновь найти этот канал.) А теперь вот «Барбару (и Джима)» показали на большом экране – по ее сведениям, впервые.

Больше на такое мероприятие она без предварительной подготовки не пойдет, это точно. Поначалу еще была надежда, что юбилейный вечер станет желанным событием, что она с радостью повидается с друзьями, вспомнит прошлое, согреется в лучах похвал и любви. А кроме того, она надеялась, что достигла такого жизненного этапа, когда сможет слушать воспоминания о Деннисе и не чувствовать себя так, словно у нее через горло вытаскивают внутренности. Но нет, не достигла, да еще и морально не подготовилась к тому, что скорбь ее будет выглядеть не столь уж благообразно. Что красота осталась в прошлом – это не беда, все лучше, чем прошлое без красоты, жаль только, что преимущества, даваемые красотой, давно ушли. И Софи чувствовала, что невольно нагоняет тоску не только на себя, но и на окружающих – на всех, кто поднялся вместе с ней на сцену, на всех, кто сидел в зале, даже на молодежь, убежденную, что лекарство от старости – это лишь вопрос времени. Смотрите все! Над мною властны годы. Померкло мое разнообразие навек!{91}

После просмотра зажегся свет, и аудитория взорвалась неудержимым шквалом вопросов: «Вы сильно промокли в „Новой ванной“?», «Джим, если бы вы могли начать жизнь сначала, вы бы остались с Барбарой?», «Расскажите, пожалуйста, Тони: как организован ваш творческий процесс?», «Я бы хотела попросить каждого из вас назвать свой любимый эпизод», «Как вы считаете, кто на сегодняшний день лучшая комедийная актриса?», «Почему на телевидении больше не стало таких смешных сериалов, как „Барбара (и Джим)“?» (Аплодисменты), «Когда вы узнали, что будете участвовать в классическом ситкоме?» Неужели людей действительно интересовали ответы или им просто хотелось, чтобы кто-нибудь из съемочной бригады посмотрел в их сторону?

Громче всех (демонстративно, если уж говорить без обиняков) смеялись те, кто помоложе. Одни смотрели сериал еще детьми, а другие, преимущественно девушки, даже для этого были слишком молоды. Софи нередко слышала от молодых женщин, что она послужила для них источником вдохновения, что своими успехами в комедийном жанре они обязаны ей одной. Но впоследствии, пытаясь смотреть их фильмы, слушать записи, читать рассказы и сценарии, она не понимала, как это соотносится с ее личностью. Если кто-то и впрямь усматривал ее причастность к этим шуточкам на темы анального секса и вагинальной гигиены, ей следовало бы принести извинения британскому народу.

Показ включал пилотную серию и «Новую ванную». Многие другие эпизоды не сохранились: на Би‑би‑си записи делались поверх старых. Софи, конечно, расстраивалась, что огромная часть ее лучших телевизионных работ утрачена, но зла не держала. Это были всего лишь комедии пятидесятилетней давности, рассчитанные на зрителей, которые уже давно одряхлели, а то и ушли в мир иной. В ту пору, когда никого еще не тревожило, что планета тонет в кучах мусора, пленки, можно сказать, были утилизированы, хотя это слово тогда еще не вошло в обиход. Из первоначальных шестидесяти эпизодов сохранилось штук десять-двенадцать, да и те в основном по чистой случайности: время от времени кто-нибудь из инженеров или монтажеров находил бобину с пленкой на чердаке или в сарае. Таких находок оказалось немного, но, по-видимому, достаточно.

– Следующий вопрос, – сказал ведущий юбилейного вечера, серьезный юноша из Британского института кинематографии, державшийся с таким видом, будто никогда в жизни не смеялся и не смотрел английских комедий.

Какой-то небритый молодой человек резко поднял руку, ведущий жестом предоставил ему слово, и всем пришлось ждать, когда до него дойдет микрофон.

– Вам никогда не хотелось вернуть к жизни своих персонажей? – спросил он. – Конечно, при наличии добротного сценария и добротной идеи.

Софи засмеялась. Она всегда четко представляла, как должен звучать ее смех, но выходило почему-то иначе: хрипло, скрипуче, вяло. Ужас в том, что все эти хрипы и скрипы, недомогания и бессонницу она по привычке считала временными явлениями. Раньше они и были временными. Теперь стали постоянными.

– Что скажешь, Клайв? – Софи переадресовала вопрос ему.

Между прочим, в тот вечер она испытала внезапную неловкость за свою манеру речи. В ней не осталось ни следа Барбары из Блэкпула. Наоборот, она говорила как гранд-дама. Пятидесятилетним юбилеем сериала «Барбара (и Джим)» измерялись полвека ее жизни в Лондоне. В конце-то концов, на севере страны она провела всего лишь треть своей жизни.

Клайв подремывал, и Софи вновь обернулась к залу:

– Неужели кто-то захочет смотреть, как ноют старики?

В зале раздались смешки, выкрики «Да!», «Захотим!» и аплодисменты.

– Зачем же ныть? – сказал все тот же заросший щетиной парень.

– Вы правы, – ответила Софи. – Это лишнее. То есть в жизни это лишнее.

– Сейчас возник спрос на произведения о стариках, – продолжал молодой человек. – Был такой фильм о доме престарелых, где живут бывшие оперные певцы: «Отель „Мэриголд“: лучший из экзотических»{92}… Возрастные актеры – на вес золота.

– Возможно, – сказала Софи, – только к нам, насколько я знаю, никто не обращался.

– Извините, – проснулся Клайв. – Ко мне кто-то обращался?

Софи театрально вздернула брови и сорвала смех.

– Я – продюсер, – сказал небритый парень, – и у меня есть спонсоры, которые…

– Ммм, – прервал его ведущий из Института кинематографии. – Это, собственно, уже не вопросы, а ярмарка вакансий. Не могли бы вы переговорить с Софи позднее, в приватной обстановке?

Он поблагодарил зрителей, и те долго аплодировали, а потом выстроились в длинную очередь, желая получить автографы на своих коллекциях DVD, на старых фотографиях десять на пятнадцать, на конвертах первого дня из серии «Британские ситкомы», выпущенной почтовым ведомством «на рубеже веков», как выражалась молодежь. (Впервые услышав это выражение, Софи чуть не расплакалась от собственной бестолковости. Старость – это когда путаешь века.) Она боялась, что долго не продержится, а сама без устали раздавала автографы – и молодела.

Небритый парень стоял в хвосте очереди. Софи – все его внимание было сосредоточено на ней – так и не смогла от него отделаться, и по окончании вечера им пришлось позвать его с собой в актерский буфет пропустить по стаканчику. У Софи поубавилось решимости его прогонять. Изредка ей поступали какие-то предложения – сняться в документальной ленте об истории шестидесятых или прочитать на Радио‑4 рассказ о бабушке, которая всеми силами старается не вмешиваться в процесс воспитания внуков родной дочерью (таких рассказов она записала три). Но Макс, так звали небритого парня, предлагал ей главную роль в спектакле.

– Не обещаю, что мы штурмом возьмем Уэст-Энд, – сказал он. – Такого не бывает.

– У некоторых бывает, – возразил Тони.

– У молодых, – уточнил Билл.

– Что я могу сказать? – Макс удрученно развел руками. – Это не про вас. Но чем черт не шутит? Если придумать крепкий, веселый сюжет, вы, как мне видится, с успехом отыграете такой спектакль на периферии. В Бексхилле, в Истбурне, да везде…

– …куда люди едут умирать, – подхватил Клайв.

Он перестал клевать носом. На чествование он прилетел из Калифорнии, а потому его дремота была простительна. Долгий перелет оказался зряшней тратой времени. Пока крутили эпизоды, Клайв поспал, а когда дали свет, ненадолго встрепенулся, но во время пресс-конференции опять закемарил.

– Вот об этом я меньше всего думаю, – с горячностью возразил Макс. – У меня и название готово: «Начиная с этого дня». Из брачного обета. Старики хотят, чтобы им дали надежду. Согласны? Пусть видят, что жизнь бьет ключом, и не только по голове.

– На самом деле – только, – проворчал Билл.

– Ну, знаете, ваша работа в том и состоит, чтобы их разубедить.

– Тебе это будет в радость, – сказала мужу Джун, которая во время торжественной части сидела в зале вместе с Роджером и его женой.

– При чем тут «работа»? – отмахнулся Тони. – Работа – это когда тебе платят.

– На выплату гонорара деньги я достану, – заверил Макс. – Неужели вы думаете, что я предлагаю вам вкалывать за бесплатно?

– Я готов, – быстро сказал Билл.

Тони покосился на соавтора.

– Что смотришь? – взвился Билл. – У меня в кармане моль повесилась.

В прошлый раз они собирались вместе на похоронах Денниса, но, кроме них, там была масса народу. После «Барбары (и Джима)» Софи с Деннисом прожили долгую, полную жизнь; на поминки пришли дети, внуки, крестники, друзья, коллеги по следующим телепостановкам. А те, кто был причастен к созданию их сериала, уместились в одном уголке гостиной. В какой-то момент Софи, подняв голову, увидела оживленно болтающих, смеющихся Клайва, Тони и Билла, и ей вдруг захотелось, чтобы все остальные, даже ее дети, разошлись, а они бы на полчаса остались своим кружком, чтобы она могла перемолвиться словом с теми, кто видел, как зарождалась ее любовь к Деннису. Но Софи знала, что другие этого не поймут, и не могла даже себе объяснить этот внезапный порыв, а потому в конце вечера с ней остались только Джорджия и Кристиан, да еще большая бутылка шампанского, которую Деннис хранил для особого случая. Либо он ее передержал, либо действовал с расчетом – это как посмотреть.

Задайся Софи вопросом, кого будут хоронить следующим, она бы поставила на Билла и, видимо, была бы в этом не одинока: уж очень скверно он выглядел. Длинная, изжелта-седая борода, а также трость, без которой он не мог передвигаться, прибавляли ему лет, но и с бородой, и с тростью еще можно было жить; хуже, что он пил и курил. Правда, до сих пор это ему не мешало, хотя он был даже старше Софи. Упади он замертво, никто бы не сказал, что из-за этих пагубных привычек жизнь его оборвалась преждевременно. Жизнь свою он уже прожил. Как и они все. Каждый отпущенный им год становился, если можно так выразиться, подарком судьбы. Конечно, только так и можно было выразиться. Но ей хотелось, чтобы они с друзьями в разговорах этого не касались. Она была почти уверена, что эти горькие шутки лишь маскируют отчаянную, обреченную жажду жизни.

– И сколько ты нам заплатишь? – поинтересовался Билл.

– Мы прямо сейчас будем это обсуждать? – спросил Макс. – Перед всеми?

– Десятку одной бумажкой, – ответил за него Клайв. – И будь доволен.

– Скажете тоже: десятку! – с таким напором возразил Макс, что всем стало ясно: Билл смело может рассчитывать на пятнадцать.

– Мне думается, – начал Тони, – Клайв имеет в виду, что нынешняя конъюнктура складывается не в нашу пользу. В любом случае другой работы у нас нет.

– А тебе не думается, Тони, что некоторым лучше помалкивать? – возмутился Билл. – Ты нам цену сбиваешь.

– Цену вопроса мы утрясем с вашим агентом, хорошо? – сказал Макс.

– Да уж, сделай одолжение, – сказал Билл. – Мы для тебя медиума вызовем.

– Э… – осекся Макс.

– А у меня есть агент, – выпалил Тони. – Можешь с ней переговорить.

– Ты всегда прешь напролом? – спросил парня Клайв. – Навострился обводить вокруг пальца старых лохов?

– Нет, – ответил Макс. – Мне нужны именно вы.

– Могу поспорить, ты всем девушкам такое говоришь, – заметила Софи.

– На самом деле, я некоторым образом фанат «Барбары (и Джима)».

– Могу поспорить, ты говоришь то же самое всем парочкам из ситкомов, – сказал Клайв.

– Я не вру, – ответил Макс. – И могу это доказать.

– Если ты собираешься пересказывать нам содержание всех серий, то избавь, – сказал Билл. – Мы сегодня уже наслушались.

– Их ведь было шестьдесят четыре, правильно?

– А сохранилось двенадцать, – уточнила Джун.

– Так вот, я собрал двадцать две, – сказал Макс.

Все обратились в слух.

– Каким образом?

– Вам этого лучше не знать. Но раскошелиться пришлось изрядно.

Тут Билл с размаху огрел его тростью. Целился он в голову, но Макс успел выбросить вперед руку, и удар пришелся в локоть.

– Какого хера?! – вскричал Макс.

Джун, которая, как оказалось, окончила курсы первой помощи, когда собиралась в отпуск с внучатами, заподозрила перелом. Но Макс походил кругами, разминая руку и матерясь на чем свет стоит, и через пару минут Джун решила, что в травму можно не ехать.

– За что? – спросил Макс.

– Ты наши деньги увел, – сказал Билл. – Десять эпизодов – это два полноценных DVD.

– Да кто сейчас покупает DVD?

– Отчисления за публичку, – сказал Билл. – За скачивание. За всю эту хрень. Ты нам денег должен. Тысячи фунтов.

– К этому мы вернемся после того, как выйдет спектакль, – пообещал Макс. – Если я, конечно, не передумаю работать со злобным придурком.

– Ты уж прости моего друга, – вступился Тони. – У него сейчас тяжелое время.

– Тысячи фунтов, – повторил Билл.

– Да ты бы их все равно просрал, – вставил Клайв.

– Имею право, – ответил Билл.

А ведь сейчас что-то произошло, подумала Софи. Не важно, что это было, не важно, что за этим стояла жалкая безнадежность; завтра утром можно будет позвонить Джорджии, рассказать, как Билл огрел тростью молодого парня, и Джорджия недоверчиво посмеется. Обычно Софи сама выслушивала рассказы дочери – про работу, про непутевого бывшего мужа, про детей. Если Джорджия и слышала ответные рассказы, то лишь вычитанные в библиотеке факты, приправленные байкой о приключениях Кристиана в семьдесят пятом на Майорке или цитатой из «Чаттертон-авеню» восемьдесят седьмого; все это Джорджия слышала не по одному разу. (И даже не притворялась, что история для нее внове. Не такова была Джорджия.) А свежих историй у Софи не было. Спектакль Макса уже стоил дороже всех гонораров, на которые она могла рассчитывать. Много лет у нее не возникало такой жадной тяги к работе, да и вообще к чему бы то ни было, за исключением очевидных, невозможных вещей.

25

Тони и Билл встретились в польской кофейне за углом от берлоги Билла в Кентиш-Тауне. Уходить далеко от дома Билл уже не мог, а приглашать Тони к себе явно не хотел. Домработница приболела, объяснил он, уже недели две-три не показывается. Окажись на его месте кто-нибудь другой, Тони просто сказал бы ему не дурить – бардак делу не помеха, но те времена, когда Билл мог позволить себе домработницу, остались далеко-далеко в прошлом. Тони представил себе паутину по углам, пустые бутылки, кипы старых газет, коробки из-под купленной навынос еды.

Они заказали кофе, и во время короткой, но тягостной паузы Тони достал из дипломата ноутбук.

– Что я вижу? – поразился Билл.

– Я уж забыл, как на машинке печатать.

– Никто тебя не просит таскать с собой «Корону»{93}. Блокнот! Авторучку! В кофейне от руки пишут.

– Писали. В незапамятные времена. Неужели и сейчас будет, как раньше? – спросил Тони.

– Как раньше, уже не будет, – проворчал Билл. – Все прахом пошло.

– Черт возьми, Билл.

– Скажешь, неправда?

– Если мы рассчитываем придумать что-нибудь увлекательное, нужно отбросить такие мысли. Макс прав.

– Как он вообще может быть хоть в чем-то прав?

– Он хотел дать нам работу.

– И это, по-твоему, очень умно?

– Ну, знаешь, при таком отношении нечего и время тратить, – сказал Тони. – Я лучше домой поеду, «Невесту для миллионера»{94} включу, перекушу.

Когда-то Билл и Тони встречались примерно раз в два месяца, но в последние лет десять соблюдать эту традицию становилось все сложнее. Тони старался лавировать между подводными рифами, грозившими потопить их утлое, дырявое суденышко: он умалчивал о работе (потому что Билл остался не у дел), о Джун (потому что Кристофер, моложавый спутник жизни Билла, исчез с его орбиты), да и вообще обо всем, что хоть как-то указывало на счастье и успехи. Он терпеливо сносил долгие, нудные разглагольствования Билла о нынешнем упадке Би‑би‑си и разнузданности современного юмора, которого и сам не понимал. Но когда эти монологи начали повторяться, а Билл перестал звонить, Тони решил больше не искать встречи.

Билл обнищал не из-за ухода в искусство; просто он обленился и, даже когда вспоминал писательское ремесло, выдавал не то, что нужно. В свое время «Дневник парня из Сохо» стал сенсацией, но со второй книгой Билл тянул непозволительно долго, а когда эта вторая книга наконец-то увидела свет, стало ясно, что она, в сущности, повторяет первую. Какое-то время Билл жил на потиражные отчисления, на деньги от продажи прав на экранизацию и на аванс за киносценарий, так и оставшийся, к огорчению Тони, незавершенным: в бюллетене BAFTA этот сценарий упоминался с пометкой «В работе». Но работа над ним давно прекратилась, а на экранизации поставили крест. Даже «Дневник парня из Сохо» заметно устарел. Хотя роман и переиздавался, читали его только специалисты по истории гомосексуализма. У британских геев двадцать первого века была собственная литература и совсем другая жизнь, с новыми проблемами. В их число не входил страх перед тюремным заключением. Он канул в прошлое вместе с рахитом и полиомиелитом.

Кристофер на протяжении последних пятнадцати лет сожительства с Биллом все расходы брал на себя. Тони водил с ним только шапочное знакомство, но догадывался, что этот добрый малый за много лет до разрыва с Биллом стал тяготиться и такими отношениями, и безнадежным иждивенчеством своего партнера. В прошлом Тони давал Биллу деньги «в долг» и теперь понимал, что с возобновлением их соавторства, если оно не сорвется, новых вливаний будет не избежать.

Принесли кофе, и Билл трясущимися руками вцепился в кружку.

– Плеснуть бы сюда чего-нибудь, – сказал он.

Тони сделал вид, что не услышал.

– Для рывка.

Убрав ноутбук, Тони вытащил из дипломата блокнот и шариковую ручку.

– Мы не пьем, – отрезал он, – по крайней мере с утра.

Клайв и Софи встретились в итальянском ресторане на Кенсингтон-Черч‑стрит, в паре кварталов от того места, где раньше находился «Тратт». Так пожелал Клайв, и эта сентиментальность немного смутила Софи: возраст, как она давно поняла, усугубляется еще и тем, что люди стремятся реанимировать былую дружбу без усилий и затрат, просто нажимая на кнопки – прежняя работа, старые связи, знакомые рестораны, – лишь бы себя не утруждать. Но Клайв теперь слабо ориентировался в Лондоне, а Софи ничего лучшего не предложила.

– Позволь начать с того, что выглядишь ты великолепно, – заговорил он. – Не скажу, что ты совсем не изменилась, но сделала это очаровательно.

– От тебя не убудет, если ты скажешь, что я совсем не изменилась, – ответила Софи. – В последний раз мы с тобой виделись три года назад, на похоронах Денниса. Я тогда была совершенно разбита.

– Но у меня перед глазами другой вечер. Мероприятие BAFTA.

– С того вечера я постарела всего на четыре дня.

– Ты знаешь, о чем я.

– Что-то я утратила нить комплимента, – сказала Софи.

– Ты хорошо сохранилась.

– И всего-то? А как долго говорил. – Софи надулась, изображая разочарование, и Клайв засмеялся.

– Ты с удовольствием пересматривала старые серии?

– Со смешанным чувством. А ты?

– Знаешь, не хотелось бы за обедом без передышки ворошить прошлое, – ответил Клайв.

– Умеешь ты сказать приятное.

– То есть?

– Никто тебя не заставлял ворошить прошлое. Ты меня спросил насчет юбилейного вечера, а я из вежливости задала встречный вопрос. И вообще, нас с тобой привело сюда именно прошлое и обыкновенное человеческое желание его вспомнить.

– Если тебя это утешит, я сожалею, что все так вышло, – сказал Клайв. – И всегда сожалел…

– Так уж и сожалеешь…

– Обо всем, что связано с «Барбарой (и Джимом)» и моей причастностью к сериалу.

– Еще чуть-чуть – и я тебе хлебную палочку в нос затолкаю, – ответила Софи.

– В чем я опять провинился?

– Каким образом твое сожаление может меня утешить? – спросила Софи.

– Просто я подумал, что тебе захочется это услышать.

– Нет, не захочется.

– И ничуть тебя не согреет?

– Ничуть.

– Ты на меня злилась?

– Нет.

– Теперь понятно, что в твоих словах нет ни крупицы правды. Ты безумно злилась.

– Мне казалось, мы вели речь о сериале. По крайней мере я. Нет, по этому поводу я на тебя не злилась. Но мне было противно, что в пору нашей помолвки ты спал с этой юродивой.

Даже сейчас она ясно видела, чем пленил ее Клайв. Он тоже красиво состарился. Если бы среди его ровесников не прошла мода на усы, он смахивал бы на Джона Миллса, или Дэвида Нивена{95}, или еще какого-нибудь блистательного актера – словом, на одного из тех, кем она каждый вечер любовалась на голубом экране, когда дети были уложены спать, а они с Деннисом садились смотреть телевизор.

(Потом она открыла «Википедию», нашла Дэвида Нивена и выяснила, что он не дожил до нынешнего возраста Клайва, а когда в начале семидесятых сидел на диване у Майкла Паркинсона и травил байки о Сэме Голдвине{96}, был на десять лет моложе их с Клайвом. Это открытие ее поразило и обескуражило.)

– Но поэтому все и рухнуло.

Она собиралась поправить мелкие детали хронологии, чтобы напомнить ему о Тони с Биллом, об их решении разделиться и об интригах во время сериала, но тут же сообразила, что спорить ей совершенно не хочется.

– Ничего не рухнуло.

Софи поняла, что он ей не верит.

– Ничего не рухнуло, – повторила она. – Я вышла за Денниса. Могла ли я надеяться, что у меня будет такой муж? У нас двое прекрасных детей.

– Ты права, – ответил Клайв. – Это самое важное.

– Нет, это не самое важное, я еще не закончила, – возразила Софи. – В профессии у меня тоже ничего не рухнуло. Я наслаждалась каждым мгновением своей карьеры и работала сколько душе угодно.

Клайв поднял руки, показывая, что сдается.

– Ладно, ладно. Жизнь прекрасна.

– Я даже мечтать не могла, что у меня все так сложится.

– Еще как могла, – мягко проговорил Клайв. – Ты знала, что все так сложится. Никогда не встречал более самоуверенной молодой особы. Ты не сомневалась, что станешь телезвездой.

– Батюшки, – изумилась Софи. – Неужели я была из этой породы?

– Я бы сказал, да, определенно.

– Что ж. Век живи, век учись.

– Но жизнь прекрасна.

– Клайв, что ты хочешь от меня услышать? Какова цель этого разговора? Похоже, ты хочешь услышать, что после «Барбары (и Джима)» на меня обрушились горькие разочарования. Этого ты не услышишь. А на тебя обрушились горькие разочарования? Может, ты к этому и клонишь?

Тут им принесли бутылку шампанского – и очень вовремя.

– Средь бела дня не пью, – сказала Софи. – От этого я начинаю себя жалеть.

– Ох, оставь, – фыркнул Клайв. – Не говори глупостей.

Софи помотала головой и накрыла бокал ладонью. Официант ее разозлил: он повернулся к Клайву и ждал указаний.

– Налейте ей совсем капельку, – распорядился Клайв. – Чтобы мы могли произнести тост.

От одной капельки Софи не начала бы себя жалеть, но, пойди она у него на поводу, ее захлестнуло бы досадливое раздражение. Позволив официанту налить ей самую малость, она щедро плеснула в бокал минеральной воды.

– Ну кто же так делает? – возмутился Клайв.

– Будем здоровы, – сказала Софи, коснувшись его бокала.

– Ты никогда не нарушаешь это правило? Ни для кого?

– Нужно трезво оценивать свои возможности. Кстати, об этом мы и говорили.

– Правда?

– Я спросила, обрушились ли на тебя горькие разочарования.

– Что будем рассматривать? Работу? Брак? Жизнь?

– Сам выбирай.

– Не знаю, правильно ли будет сказать «разочарования». Просто я сам наломал дров. Это ведь совсем другое, правда?

Когда Софи сказала Клайву, что не станет его женой, он по непонятным причинам вернулся в Гемпшир, где сделал предложение своей первой невесте Кэти, а потом действительно на ней женился – и наломал дров. Продержался он где-то с год, и этого хватило, чтобы Кэти забеременела. После развода он какое-то время не вступал в повторный брак, но, когда в начале восьмидесятых все же отважился, результат получился примерно таким же: один год, один ребенок – на сей раз в Калифорнии. Последние десять лет он был женат третьим браком, хотя Софи могла только гадать, где сейчас его жена Керри и почему она с ним не приехала.

– Как видно, твои браки были далеки от идеала. За исключением нынешнего, разумеется.

– Не надо никаких исключений, – сказал Клайв. – Моя жена кошмарная мегера.

– Жаль, что так обернулось, – ответила Софи.

– Ну, это не новость, – возразил Клайв. – Она всегда такой была.

У Софи возникли естественные вопросы по поводу этого утверждения, но она решила их не задавать. А потом передумала.

– Зачем же ты раз за разом выбираешь для себя кошмарных женщин?

– Кошмарных было всего две, – ответил Клайв. – Кэти – еще куда ни шло. Нудная, туповатая, но не злобная.

– Хорошо, зачем ты два раза женился на кошмарных мегерах?

– Слаб человек. Мы оба это знаем.

– Но когда человек говорит, что он слаб, речь обычно идет о спиртном, о наркотиках, о сексе – о том, что доставляет ему удовольствие. А взять в жены кошмарную мегеру – это, как ни крути, удовольствие ниже среднего.

– Наверное, какое-то удовольствие все же было. В какой-то момент.

– Пусть это останется тайной.

– Да, верно. Так вот. Отношения с женами, а следовательно и с детьми, безнадежно испорчены, в профессии тоже облом.

– Это как?

– Думаю, так же, как и у тебя. Мы должны были прославиться, Софи.

Мы прославились, вертелось у нее на языке, и она не видела причин, почему бы не сказать об этом вслух.

– Мы прославились.

– Да, засветились в сериалах, подснялись в телевизионных детективчиках. Это не наш уровень.

– Серьезно? Мы заслуживаем большего?

Клайв задержал на ней взгляд, и ей на миг показалось, что его задела ее ирония, но он продолжил бубнить:

– Посмотри на моих ровесников. Маккелен, Гэмбон, Бен Кингсли{97}… У них все в шоколаде. Предложений столько, что им некогда думать о старости. Нет, я понимаю, у тебя были периоды вынужденного простоя в связи с рождением детей, но все равно. Мы с тобой… как бы это сказать… были, да все вышли.

О, с этим она могла бы поспорить, здесь она могла бы схватить его за галстук – да-да, он был при галстуке, – раскачать ему голову и пару раз стукнуть лбом о стол. Многого ли они заслужили? Уж конечно больше, чем получили, это даже она поняла, хотя и не сразу. Но они должны что ни день на коленях благодарить Господа за все, что им было дано в обмен на совсем немногое. По молодости Софи была хороша собой, умела смешить, а позже, в зрелые годы, научилась и убеждать – по крайней мере, убеждать своих работодателей, – что она, женщина зрелых лет, понесла тяжелую утрату или возглавила таксопарк вместо оказавшегося за решеткой мужа. Эти способности были, по ее мнению, скромными. Однако же с их помощью она при необходимости могла бы содержать семью, купить дом, и не один, устроить детей в частные школы. Ее не обошли награды и глянцевые журналы, ее не обошла любовь. А позже, или почти одновременно, ей перепали деньги, чтобы создать книгу о своей жизни, о той жизни, которая и так уже была волшебной, расхваленной на все лады, не по заслугам усыпанной розами. И книга эта, «Барбара (и я)», разошлась мгновенно, принеся еще больше денег. А ведь она даже руку к ней не приложила! Текст написала за нее подруга – Диана! Софи хотела все это выложить Клайву, без обиняков, с презрением, но ведь ему не заказывали книг, не присуждали наград и, насколько она знала, не предлагали домашних фотосессий для женских журналов. Что-то его подтачивает, думала она; как видно, несоответствие собственным расчетам. Вся штука в том, что задачки он решал кое-как, но если никто до сих пор не указал ему на ошибки, то она и подавно промолчит.

– Ну ничего, – сказал он. – Хорошо, что есть возможность снова войти в привычную колею.

– Какая возможность?

Видимо, она что-то прослушала.

– Да этот спектакль.

– Ох, Клайв. Нашего спектакля никто не заметит.

Глядя на нее в упор, он явно пытался сообразить, не затеяла ли она какой-нибудь жестокий розыгрыш.

– Тогда почему этот Макс так суетится?

– Он планирует вытянуть немного денег из старичков в Истборне и поделиться с нами.

– И все?

– Думаю, да.

– Значит, тебе эти деньги нужны?

– Нет. А тебе?

– Да и я, наверное, без них обойдусь. А тогда зачем ты согласилась?

– Люблю работать. А работать со старыми знакомыми люблю вдвойне.

– Понимаю, – сказал Клайв. – А вот я в Штатах никого не люблю.

– Из двухсот миллионов?

– То есть никого из тех, кто изъявляет желание со мной работать.

– Ага.

Ей невольно подумалось: это все равно как расписывать, до какой степени ты не любишь съестное, не предупредив, что речь идет о надкушенном бутерброде, который завалялся в холодильнике.

– Знаешь, я хочу вернуться домой.

– А кто тебе мешает?

– Лос-Анджелес – поразительный город. Дело в том, что там…

– Ты ведь не собираешься мне расписывать, какая там погода? И какая планировка – без центра?

– Я думал, тебе интересно, – с легкой обидой сказал он.

– Один раз интересно было послушать, когда приятель вернулся из Калифорнии году в шестьдесят восьмом. А потом стало неинтересно.

– Как хочешь.

– Но у тебя наверняка есть особая причина для возвращения. Никто по доброй воле не уезжает из города, где с утра до вечера светит солнце. Все собираются, но как доходит до дела, так их нет.

– И почему же я, по-твоему, хочу вернуться?

– Понятия не имею. Керри действительно тебя бросила?

– Не знаю.

– Есть простой способ узнать: она живет у тебя в доме?

– Нет.

– Ну вот.

– Да она и раньше часто бывала в разъездах – то по делу, то без дела.

– А перед исчезновением она собиралась в командировку? Ты звонил ее агенту?

– Звонил. Он говорит, никакой командировки не было. Вообще разговор вышел неловкий.

– Тогда, видимо, надо исходить из того, что она тебя бросила.

– Вот и я стал склоняться к такому же выводу. Короче. Мне неохота в старости прозябать там без работы и без друзей.

– Ну, прозябай здесь.

Он посмотрел на нее с обидой, и она состроила гримасу, показывая, что шутит. В прежние времена он бы посмеялся; Софи точно не знала, что притупило его реакцию – возраст или Голливуд. Она винила Голливуд.

– А у тебя друзей достаточно? – спросил он. – Не подумай, что я пресмыкаюсь. Но должен сказать, что ты займешь центральное место… в здании новой жизни.

– Я буду опорной конструкцией, – сказала Софи.

– Это предложение или разъяснение?

– Это разъяснение.

– Вот, значит, как.

– Посмотрим еще, как мы с тобой сработаемся на репетициях, – сказала Софи. – Если все пойдет хорошо, я с легкостью преобразую разъяснение в твердое предложение.

– Пытаюсь припомнить какой-нибудь подходящий к случаю малоприличный анекдот.

– В связи со словом «твердый»?

– Вроде того.

– Если не припоминаешь, пойди лучше по пути разъяснения.

– Что-нибудь про масло: «уже намазывается».

– Хотя бы.

– Таких анекдотов была туча, особенно в эпоху «Последнего танго в Париже», помнишь?

– Да, верно. Золотой век неприличных анекдотов про масло{98}, – сказала Софи.

– Вот-вот.

Как нелепо, что уже подкралась старость, подумала Софи. Нелепо и несправедливо. У старичья все воспоминания – черно-белые: войны, мюзик-холлы, мерзкие болезни, сумерки. А у нее все воспоминания – цветные, будь то оглушительная музыка и дискотеки, «Биба» и «Хабитат», Марлон Брандо и масло. В день первого свидания она повела Денниса на мюзикл со стриптизом; в браке они прожили более сорока лет, а потом он умер – даже не сказать, что от старости, а от болезни, которая выбирает главным образом стариков. Подняв бокал, Софи залпом выпила минералку с привкусом шампанского.

– Бокал шампанского, будьте добры!

Она решила надраться – просто чтобы проверить, так ли это противно, как ей помнилось.

26

Тони с Биллом сочинили сценарий за три недели. Он был рассчитан на девяносто минут, что равносильно трем сериям. Макс предупреждал, что пожилые зрители не захотят часами просиживать в зале, а сценаристам это было только на руку: они и сами не хотели месяцами просиживать в польской кофейне. Макс дал им наводку на два сюжетных стержня: две свадьбы. Барбара и Джим, оба овдовевшие, встречаются на свадьбе сына, и – слово за слово – из их болтовни рождается какая-то искорка; во втором акте они сами готовятся повторно связать себя узами брака.

– Чтобы оба разом овдовели – такого не бывает, ты согласен? – сказал Тони на второй день, когда они с Биллом обсудили все на свете и уже ни под каким видом не могли оттягивать начало работы. – Ну кто в наше время умирает? До восьмидесяти лет – никто.

У этого наблюдения была определенная подоплека, но Тони не хотел ее озвучивать. Истина, однако, заключалась в том, что Билл, невзирая на многолетнее пьянство, беспорядочные половые связи и злоупотребление наркотиками, дотянул до весьма преклонного возраста; это доказывало, что люди стали куда выносливей, чем прежде. («Злоупотребление? – презрительно повторял Билл пару десятилетий назад в ответ на беспокойство Тони. – По-твоему, я злоупотребляю? Да я использую по назначению».)

– Деннис-то умер, – заметил Билл. – Он до восьмидесяти не дожил.

– Ему просто не повезло, – сказал Тони.

Денниса убила инфекция, которую занесли ему в больнице после несложной операции на бедре.

– Тогда как: один развелся, второй овдовел?

– Давай-давай, – сказал Тони, как будто ему предложили второй пирожок.

– На кого что навесим?

– Нельзя заставлять Софи играть вдову. Она ведь и в самом деле овдовела.

– Почему это нельзя заставлять актрису играть то, в чем она хоть что-то смыслит?

– Да потому, что она распереживается.

– Зато быстро войдет в роль.

– А Джим разведен, – напомнил Тони.

– Наверное, – ответил Билл. – Но это же значит, что у него за плечами было целых два неудачных брака. Мне он виделся другим типом личности.

– А что, если он и не вступал в повторный брак? – решился Тони.

– По ней, что ли, сох все эти годы?

– К чему такой сарказм?

– Мыслимое ли дело – столько лет сохнуть?

– Человек может сожалеть о своих ошибках, разве не так?

– Чуть не полвека?

– Да хоть бы и полвека. Я же не утверждаю, что он все это время сидел в темной комнате и рыдал. Он просто сожалеет, что судьба у него сложилась так, а не иначе.

– Пожалуй. Только поздно уже.

– Ничего не поздно, – возразил Тони.

– Ой, не надо.

– Чего не надо?

– Да вот этого. Все кончено.

– Почему кончено?

– От Барбары прежней ничего не осталось. Или наоборот, осталось слишком много – это как посмотреть. Она больше не Барбара, пойми.

– Ты нарочно меня подзуживаешь?

– Она же была красоткой.

– Разве ничем другим она не отличалась?

– Ну что ты дергаешься? Напишу я с тобой вместе этот гребаный сценарий. Пусть они воссоединятся, жалко, что ли? Но если честно… Между нами…

– Билл, черт бы тебя подрал. Уж кому, как не тебе…

– Что?

– Ты день изо дня торчишь дома, один как сыч, киснешь в окружении пустых бутылок из-под «Джонни Уокера» или чем ты там травишься – тебе ли не понимать ценность воссоединения?

Билл вздохнул и тут же как-то сдулся.

– Да я понимаю, – сказал он. – Потому-то и не хочу над этим думать. Я хочу того, что было у тебя с самого начала.

Джима оставили неженатым.

На следующий день свершился большой прорыв.

– Постой-ка, – сказал Билл. – А сколько нынче лет младенцу?

– Младенцу Барбары? Тимми? Какой же он младенец? Ему под полтос. Родился он в начале третьего сезона… в шестьдесят шестом, правильно? Или в шестьдесят седьмом?

– Боже правый, – вырвалось у Билла. – Родился в шестьдесят шестом – и уже под полтос? А кажется, все это вчера было. В жизни-то годы по-другому идут. Я бы Тиму лет двадцать пять дал, от силы тридцать.

– А я бы нет, – возразил Тони. – Роджер ему примерно ровесник.

– «Тим», – произнес Билл, – «Роджер». Каким местом мы думали, когда детям имена выбирали?

– А чем они плохи?

– Сегодня – ничем. Но разве вы с Джун, глядя на своего, приговаривали: «Ути-пути, крошка Роджер»?

– А что такого?

Билл в сомнении покачал головой:

– Ладно, проехали. А с чего это крошка Тимми в пятьдесят лет впервые надумал жениться? Тоже мне Кэри Грант{99}. Где он раньше был?

– А если он все это время сожительствовал со своей… с какой-нибудь…

– Тогда и свадьба была бы поскромнее, а не такая – с шатрами, с подружками невесты, с викарием, – сказал Билл. – Тебя часто зовут на повторные свадьбы?

– Я такого вообще не помню. Народ как-то уходит на крыло, понимаешь? А тебя – часто?

– За последние полтора месяца на трех свадьбах побывал – правда, все первые.

– Племянники, племянницы?

– Да нет, откуда? Ты за прессой-то следишь? – спросил Билл.

– У тебя в друзьях появились знаменитости?

– Геи, – сказал Билл. – Наши ребята теперь сплошь знаменитости. Прославились в связи с легализацией однополых браков. В марте, кажется? Или в апреле?

– Обалдеть! – изумился Тони. – Это же большое дело.

– А по мне, – сказал Билл, – просто бумажка с печатью и пьянка.

– Для нашего сценария это находка, – не унимался Тони. – Мы ввернем туда однополый брак.

И оба испытали волнующее покалывание, родом из такого далекого прошлого, что с ходу и не вспомнишь, как оно было.

Репетиции проходили в одном из клубов Сохо, который так и назывался: «Клуб „Сохо“». Располагался он на Берик-стрит, над рынком. До беседы с режиссером у них оставался ровно час; трое других актеров – бюджет Макса предусматривал только пятерых – должны были появиться ближе к выходным.

Естественно, до сих пор они слыхом не слыхивали про «Клуб „Сохо“» и за весь день не увидели там ни одного человека старше сорока. При входе сногсшибательная, славянского типа красотка с черной помадой на губах и в едва видимой глазу мини-юбочке занесла их в журнал и проводила наверх, в какую-то каморку в конце коридора. Стол, стулья, экземпляры сценария, фрукты, минеральная вода. Биллу там не понравилось.

– Мы здесь чужие, – изрек он. – А лестница меня доконает.

– Ну извините, – сказал Макс. – Поскольку я – соучредитель, это помещение нам отвели безвозмездно.

– А что там за молодняк на первом этаже? – спросил Клайв. – И почему в десять утра никто никуда не торопится?

– Они работают в медиасфере, – ответил Макс. – Продюсеры, авторы, режиссеры…

– Настоящие продюсеры, авторы и режиссеры?

– Время сейчас трудное, – сказал Макс. – Если вас интересует, получают ли они деньги… Ребятам любой ценой нужно пробиться. А для этого иногда приходится и на риск идти, вы же понимаете.

Мир стал совсем другим, невольно подумала Софи – и тут же себя одернула. Естественно, мир стал другим. Стоит ли удивляться, что восьмидесятый год – это не тридцатый, шестьдесят пятый – это не пятнадцатый и так далее. Но боже правый… Кому сейчас слегка за двадцать, для того шестьдесят пятый – каким казался ей пятнадцатый, когда она только начинала.

Однако же тогда все было по-другому, верно? Повсюду красовались изображения «Битлз» и Твигги{100}. Кому в шестидесятые было дело до пятнадцатого года? Но она тут же вспомнила плакаты с лордом Китченером{101} – они тоже висели повсюду. Поди разберись.

– В каком году вы родились, Макс?

По-видимому, он решал какие-то вопросы с Биллом и Клайвом, но Софи отвлеклась.

– В семьдесят пятом.

– Понятно.

Раньше, в начале их пути, телевидение, поп-музыка и кино вынуждены были по крупицам завоевывать себе уважение. Софи хорошо запомнила тот выпуск ток-шоу «Покуривая трубку», в котором Деннис дискутировал с Верноном Уитфилдом, или как там его, на тему телевизионных ситкомов, но сейчас ей уже стало казаться, что этот Уитфилд в чем-то был прав: весь мир захлестнули развлечения, и миру, как она заметила, это не пошло на пользу. Подчас казалось, что все люди стремятся только к тому, чтобы писать сценарии телепередач, петь со сцены или сниматься в кино. Никто больше не стремился мастерить кисти, разрабатывать двигатели, даже искать средство от рака.

Очнувшись от забытья, которое то и дело подстерегает человека на восьмом десятке, она обнаружила, что Клайв постукивает по сценарию шариковой ручкой. К удивлению и радости Софи, его лицо приняло знакомое ей выражение: он собирался одной фразой насолить всем присутствующим. В глазах появился совершенно особый блеск, брови характерно поползли вверх, презрительно выпятился подбородок.

– Тим – голубой? – уточнил Клайв. – Вот уж вряд ли.

Ее предположения оправдались. Всем стало неловко.

– Ты с ним знаком? – спросил Тони.

– Я его отец, – сказал Клайв.

– Да ты его последний раз видел в шестьдесят седьмом году, – не выдержал Билл. – Ты его бросил. Не тебе судить о его ориентации.

– Просто я готов поручиться, что наша аудитория этому не поверит, – гнул свое Клайв. – Он рос таким крепышом.

Его подняли на смех.

– По-моему, он нарочно над вами прикалывается, – сказал Макс.

– Боюсь, что нет, – заметила Софи.

– Глупость не лечится, – бросил Билл.

– Ты считаешь, это подмочит твою репутацию? – спросил Тони. – Правильно я понимаю?

– Не смеши меня, – сказал Клайв.

– Ты все правильно понимаешь. – Софи повернулась к Тони. – Вечная история.

– Давайте придерживаться фактов, – потребовал Клайв. – Не надо переходить на личности.

– Какие, к черту, факты? – возмутилась Софи.

– Факты вот какие, – начал Клайв. – У меня двое детей, и ни один…

На этот раз возмущенный рев утопил окончание его фразы.

– Что ты за человек такой? – обратился к нему Билл. – Наверняка в Голливуде на каждом шагу с геями сталкивался. Наверняка и среди твоих друзей они есть.

– Конечно есть. Люблю геев. Я даже тебя люблю, Билл. И заявляю об этом безо всяких оговорок.

– А какие могут быть оговорки? – спросил Тони.

– Замнем для ясности.

– А если бы тебя взяли за горло?

– Понимаешь, мужчины в основном говорят: «Я тебя люблю, но не в этом смысле», ты замечал? А я не так.

– Но оговорку все же сделал, – сказал Билл.

– Потому что вы меня за горло взяли, – расстроился Клайв.

– Ты знал, что мы из тебя все оговорки вытянем. Для того и ввернул, что, мол, замнем для ясности. А сам держал про запас.

– Здесь, между прочим, есть один серьезный момент, – задумался Макс.

– Какой?

– Поймет ли нас возрастная аудитория? Захочет ли смотреть спектакль, где показана гей-свадьба?

– Возрастная аудитория прямо перед вами, – сказала Софи. – Вы спросите нас.

– Вам бы захотелось посмотреть спектакль про гей-свадьбу? – спросил Макс.

– Конечно, – решительно ответила Софи.

– Не уверен, – сказал Клайв.

– Это почему же? – возмутился Тони.

– Я бы сразу подумал, что в спектакле будет перебор по части политкорректности, – сказал Клайв.

– Ты же читал пьесу, – вмешался Билл. – Есть там перебор по части политкорректности?

– Но и неполиткорректной, согласись, вашу пьесу не назовешь, – сказал Клайв.

– А как должно быть? – спросил Тони. – Тебе подавай кучу анекдотов из семидесятых про Гей-Люссака и голубые ели?

– Кучу не надо, – ответил Клайв. – Один-два. Для реализма.

– Справедливо, – согласился Билл.

– Не слушай его, – заспорила Софи, пораженная такой легкой капитуляцией.

– Нет, он, по-моему, дело говорит, – сказал Билл. – Джим – лейборист старой закалки. Сейчас уже – динозавр. Немного гомофоб, приторможенный, жалуется на засилье цветных, не понимает современных реалий.

– А ведь ты прав, – закивал Тони. – Можно на этом сыграть.

Клайв, судя по всему, пришел в смятение.

– Я совершенно не так представляю Джима.

– Не так?

– Нет. Мне он видится как умный, начитанный человек, который не чурается нового, не приемлет дискриминации…

– А это не перебор по части политкорректности?

– Я считаю, в этой пьесе Джим должен быть достаточно толерантным.

– А Барбара – наоборот? – предположила Софи.

– Это было бы резонно, – ответил Клайв. – Они ведь – антиподы.

– Давай разбираться, – начал Билл. – Ты против политкорректности, а потому требуешь добавить шуточки про геев. Но в то же время ты отказываешься произносить их со сцены, поскольку хочешь нравиться всем без исключения.

Клайв открыл рот, чтобы объясниться, и тут же его закрыл.

– Жуть, – сказала Софи. – Макс, мы ведь не ископаемые. Боже упаси. Не забывайте: мы ровесники Боба Дилана и Дастина Хоффмана.

– Значит, вы бы все как один побежали за билетами на спектакль об однополом браке? – спросил Макс.

– Да, – уверенно заявила Софи. – Дружными рядами.

– Но пьеса-то не про однополый брак, черт побери! – возмутился Билл. – Вы текст вообще читали? Пьеса – о мужчине и женщине, которые примиряются с прошлым и пытаются понять, есть ли у них совместное будущее.

Тут Клайв покосился на Софи, опустил ладонь ей на колено – и не убрал. Софи хотела было оттолкнуть его руку, но потом решила, что ей даже приятно: она соскучилась по такому прикосновению и уже пару лет сомневалась, доведется ли ей снова его испытать. Она понимала, что имел в виду Макс: действительно, люди их возраста хотят, как и все, думать о будущем, – но еще больше они хотят жить в настоящем, а не в прошлом. Зачем ей ломать голову над тем, какой спутник жизни получится из Клайва, как сложатся их отношения и будет ли она с ним спать? Такие вопросы – для молодых, вот пусть молодые и терзаются.

После обеда у них была встреча с режиссером – солнечной, доброжелательной девушкой по имени Бекки. Для разминки она предложила, чтобы каждый рассказал о том, что для него важно, и когда пришел ее черед, поведала о своей супруге. Все посмотрели на Клайва, но тот лишь ободряюще улыбался.

В Истбурне до официальной премьеры планировались два прогона, но это разделение оказалось довольно условным: если не придут критики и не будет банкета, тогда что определяет разницу между прогоном и – как кричали афиши на всем побережье – «Мировой премьерой»?

– Цена билетов, – ответил Макс.

– И все? – удивилась Софи.

– Как-то так.

Они пили чай в холле отеля «Кавендиш», и Софи уже несколько раз узнали посторонние люди, что было ей приятно. Разумеется, сказать, что ее осаждали поклонники, она бы не осмелилась. В отеле проживало на удивление большое количество скандинавских и немецких семейств, а ее слава была не того сорта, чтобы разлететься во все концы света. Но две-три пары пенсионеров – ну хорошо, одна-две, это уж точно, – сверлили ее глазами, а потом, сдвинув головы, зашептались.

– Как там кассовые сборы? – спросил Билл.

– Рано судить, – ответил Макс. – Многие будут брать билеты перед спектаклем.

– Другими словами, хуже некуда, – подытожил Клайв.

– Я бы так не сказал, – возразил Макс, но возникало ощущение, что именно это он и говорит.

– А как бы ты сказал? – спросил Тони.

– Ну, – протянул Макс, – вопрос, конечно, интересный.

Они ждали разъяснений или аргументов, но Макс ничего больше не добавил.

– Если бы у тебя была шкала обманутых ожиданий, – заговорил Билл, – на которой десять – это полное несоответствие ожиданиям, сколько бы мы по ней набрали?

– У меня нет шкалы обманутых ожиданий, – сказал Макс.

– Я же говорю: если бы.

– Ну нет ее у меня, – упорствовал Макс. – И никогда не было, она мне без надобности. Покажите мне такую шкалу – я даже не пойму, что это за штука.

– Это не материальный объект, – пояснил Билл. – В нее нельзя опустить монетку, на нее нельзя наступить каблуком. Это концепция.

– Мне эта концепция непонятна.

– То есть у тебя никогда не было разочарований?

– Нет, – отрезал Макс. – Я не могу их себе позволить. Работа такая.

– Я даже не понимаю, что у тебя за работа, – сказал Клайв.

– Независимый продюсер, – объяснил Макс. – Широкого профиля.

– То есть?

– Передачи для онлайн-телевидения. Фильмы. Сериалы.

– Мы могли видеть твои фильмы?

– Пока нет.

– А сериалы?

– Могли видеть передачи для онлайн-ТВ, – ответил Макс.

– Нет, не могли, – сказал Тони. – Уверен, что говорю за всех.

Наверное, крупными знатоками онлайн-ТВ были молодые актеры – Том (сорока шести лет) и Джеймс (сорока четырех), но те ушли на пляж.

– Значит… это твой первый опыт? – Клайв не верил своим ушам.

Никому из них и в голову не приходило, что Макс – новичок в своем деле: он производил впечатление опытного и хваткого профессионала. Точнее, он нашел деньги, чтобы им заплатить, а это было то же самое. Очевидно, старые мерки уже не работали.

– Именно так, – подтвердил Макс. – Поэтому мне и не нужна ваша шкала обманутых ожиданий. Лучше спросите меня про шкалу восторга, шкалу предчувствия успеха или шкалу самооценки.

– О, по этой ты бы много набрал, – сказал Билл.

– Если сам себе не поставишь десятку, никто не поставит, – заявил Макс.

Софи заметила, что к ним пробираются узнавшие ее старички. Она приветливо улыбнулась, но они даже не посмотрели в ее сторону, потому что нацелились на Клайва.

– Вы же старший инспектор Джури, правильно? – спросил пенсионер. – То есть, конечно, вы не Джури, но…

– Клайв Ричардсон, – представился Клайв. – Да, я играл Ричарда Джури. Как приятно, что вы помните. Счастлив познакомиться.

Он встал и пожал им руки; Софи видела, что он с трудом сдерживает желание триумфально выбросить кулак вперед и показать ей победный знак.

– В «Барбаре (и Джиме)» вы нам тоже очень нравились, – добавила старушка. – Как мы переживали ваш разрыв!

– Они воссоединятся, – заверил Макс. – Не далее как сегодня.

Старички пришли в недоумение.

– И Барбара тоже здесь! – Клайв указал в ее сторону.

Барбара помахала.

– Ой, – изумилась женщина, – надо же!

– Сегодня у нас премьера. «Начиная с этого дня». В театре, – объяснил Макс.

– Ну нет, мы уже не выбираемся в Уэст-Энд, – сказал мужчина.

Было без четверти пять.

– Премьера состоится здесь, в Истбурне, – терпеливо растолковал Макс.

– А, тогда ладно, – проговорил мужчина. – Будем отслеживать.

– Отслеживать не нужно, – сказал Макс. – Спектакль уже сегодня.

– Может, попросим для них контрамарки? – предложил Клайв.

Возникла общая неловкость.

– А про что спектакль? – поинтересовалась старушка.

– Про Барбару и Джима. Из сериала. Они сойдутся после многих лет разлуки.

– Замечательно. А как называется?

– Твою ж мать, – пробормотал Макс.

Старичок будто собрался прыгнуть вперед, чтобы загородить собой жену, но в итоге только сжал ей руку.

– Не обижайтесь на него, – вмешался Клайв. – Молодо-зелено. Спектакль называется «Начиная с этого дня».

– Твою ж мать! – вскричал Макс, и на этот раз пара ретировалась. – Как мы облажались с этим гребаным названием!

– А мне нравится, – вступился Билл. – По-моему, получилось умно.

– Умно-то умно, – бросил Макс, – только мимо кассы. Этот холерный проект затевался ради того, чтобы вывести на сцену Барбару и Джима из сериала «Барбара (и Джим)», а мы даже не донесли этого до стариков, еще способных притащиться на спектакль. Он должен называться «Барбара и Джим: снова вместе!». Восклицательный знак. Мне нужно позвонить. Сообщить в театр. Напечатать новые афиши. Черт.

Он еще не вышел из кафе, а уже вел какие-то переговоры.

– Пожалуй… – начала Софи, – восклицательный знак.

– Круг замкнулся, – сказал Клайв.

– Не смешно, – проговорил Билл.

– А мне нравится, – заметил Тони. – Как будто Деннис… его дух… по-прежнему с нами.

– Тем более не смешно, – проворчал Билл.

Иногда Софи рассказывала Деннису, как течет жизнь. Из всех ее занятий это более всего походило на молитву. Деннис всегда любил послушать о детях и внуках, пусть даже это были новости местного, а не национального масштаба; он не уподоблялся тем безразличным, слегка высокомерным мужьям, которые хотят, чтобы жены опускали скучные подробности и сокращали длинный телефонный разговор до заголовков. Обычно звонил он сам, и теперь она старалась описывать все в деталях, припоминая каждую мелочь. До сегодняшнего дня ей ни разу не пришлось говорить о работе; после его смерти работы просто не стало. А теперь он был бы только рад узнать, что она не сидит без дела.

Я в Истбурне, у себя в гримерке, начала рассказывать Софи. (Не вслух. Она же не сумасшедшая. Но именно рассказывать, а не писать и не размышлять.) Тони и Билл слоняются где-то в театре. Они сочинили пьесу про Барбару и Джима, и молодой продюсер сейчас носится по улицам и зазывает всех, кто может нас помнить, потому что сегодня ожидается полупустой зал. Пьеса получилась намного лучше, чем я предполагала. Смешная и грустная – как сама жизнь. Клайв подбивает ко мне клинья, и, возможно… Тут она остановилась. Деннис не хотел про это слышать, а она не хотела признаваться, да и не знала толком, что сказать. В общем, все мы в сборе, продолжила она. И придем сюда завтра вечером и послезавтра. Если уж я не могу быть с тобой дома, то лучше мне быть с ними.

Но это не вся правда, вдруг поняла она. Ей не хотелось сидеть с Деннисом дома – ей хотелось быть вместе с Деннисом и остальными здесь, в Истбурне; а еще лучше – в студии Би‑би‑си, и чтобы соседнюю гримерку занимал Клайв, а Деннис метался снаружи. Она не жаждала возврата в шестьдесят четвертый год, ностальгии не было. Просто ей хотелось работать. Софи снова взялась за пьесу. В самом начале, вот здесь, можно попробовать как-то обыграть заварочный чайник. Главное – вызвать смех, когда этого никто не ждет, а дальше все пойдет без сучка без задоринки.

Благодарности

Спасибо Джоанне Прайор, Венеции Баттерфилд, Анне Ридли, Лесли Левин, Джону Гамильтону, Джорджии Гэрретт, Джеффу Клоске и – к сожалению, в последний раз – Тони Лейси. Книги Грэма Мак-Кэнна оказались просто бесценными, особенно «Спайк и К°», которую можно смело рекомендовать всем, кто интересуется британским комедийным жанром описанного периода. Хотя к моменту завершения моей книги Дэвид Кайнастон еще не дошел до шестидесятых годов, его блестящие социально-исторические произведения – «Англия аскетичная», «Англия семейная» и «Англия модерновая» – послужили источниками вдохновения при создании романа «Смешная девчонка». Без Джона Форрестера, Сары Гайсмар, Сандры Вербекиене, Хейдена Томаса и Себастьяна Аллома работа вообще не сдвинулась бы с места, никогда. И наконец, на меня оказали огромное влияние Рэй Галтон и Алан Симпсон: без них не состоялась бы ни одна из моих книг, в том числе и эта.

Сноски

1

Обсуждаемая фамилия-псевдоним (англ. Straw) буквально означает «солома», «соломинка».

2

Скандальный успех (фр.).

Комментарии

1

Дороти Ламур (1914–1996) – американская актриса, наиболее известная по своим ролям в комедиях из серии «Дорога на…» с Бобом Хоупом и Бингом Кросби в главных ролях.

2

«Р. Х. О. Хиллз» – крупный универмаг, существовавший с 1962 по 1975 г. в курортном городе Блэкпул на побережье Ирландского моря.

3

«Я люблю Люси» – американский комедийный телесериал (1951–1957) с участием Люсиль Болл, Дези Арназа, Уильяма Фроли и др. По сюжету Люси, жена певца и актера, тоже мечтает о сцене, но муж чинит ей препятствия, отказываясь признавать ее способности. В ответ на это Люси демонстрирует свой талант дома, разыгрывая невероятные комические сцены.

4

Тони Хэнкок (1924–1968) – популярный в конце 1950‑х – начале 1960‑х гг. актер-комик. Наибольшего успеха добился в программе Би‑би‑си «Полчаса с Хэнкоком», которая транслировалась с 1954 г. в радиоверсии, а с 1956 г. – по телевидению. Его лучшей работой считаются те фильмы и сериалы, сценарий которых писали Рэй Галтон и Алан Симпсон (см. ниже).

5

Сержант Билко – герой телесериала «Шоу Фила Сильвера» (1955), по мотивам которого уже в 1996 г. был снят фильм «Сержант Билко» со Стивом Мартином в заглавной роли (реж. Джонатан Линн).

6

Моркемб и Уайз – дуэт прославленных эстрадных и телевизионных комиков, звезд сериала для двоих «Шоу Моркемба и Уайза». Их актерское партнерство началось в 1941 г. и закончилось со смертью Моркемба (настоящее имя – Джон Эрик Бартоломью) в 1984 г.

7

Скелмерсдейл – небольшой город в Западном Ланкашире.

8

«Шефтсбери» – «Наш человек Крайтон». – Спектакль с участием перечисленных в объявлении актеров, поставленный в лондонском театре «Шефтсбери» в 1964 г. по мотивам пьесы Дж. Барри «Крайтон Великолепный».

Кеннет Мор (1914–1982) – английский актер театра и кино; исполнял роли беззаботных, удачливых героев.

Миллисент Мартин (р. 1934) – известная британская комическая актриса и певица, удостоенная многих престижных наград.

Джордж Бенсон (1911–1983) – британский актер валлийского происхождения. Завоевал известность исполнением комических ролей.

Дэвид Кернан (р. 1938) – английский актер и певец, исполнитель главных ролей в мюзиклах, солист развлекательных телепередач.

Дайлис Уотлинг (р. 1943) – британская актриса, наиболее известная своими ролями в сериалах Би‑би‑си.

Анна Барри (р. 1935) – английская актриса музыкального театра, исполнила ряд заметных ролей в мюзиклах 1960–1964 гг.

Юнис Блэк (1915–2007) – английская актриса театра и кино.

Глин Уорснип (1938–1996) – актер британского радио и телевидения.

Патриция Ламберт – британская театральная актриса; выступала в театрах Уэст-Энда в начале 1960‑х гг.

9

Артур Аски (1900–1982) – известный британский сценарист и актер, прославившийся ролями в сериалах и мюзиклах для семейного просмотра. Нередко играл самого себя.

10

«Сьюпримз» (The Supremes) – женское вокальное трио (1959–1977), самый успешный американский музыкальный коллектив середины 1960‑х гг.

Хелен Шапиро (р. 1946) – английская актриса, джазовая и поп-певица, популярная в 1960‑х гг.

Клифф – Клифф Ричард (р. 1940), популярный британский певец, который одним из первых среди англичан начал исполнять рок-н‑ролл. Его называют королем британских чартов: он возглавлял их 25 раз, а национальный хит-парад синглов – 14 раз. В 1976 г. совершил турне по СССР, дав 12 концертов в Ленинграде и 8 – в Москве.

«Шедоуз» (The Shadows) – английская поп-рок-группа, первая чисто инструментальная группа в рок-музыке. Группа пришла к славе в 1960 г. Участники группы начинали как аккомпанирующий состав Клиффа Ричарда; периодически выступали с ним вместе и позже.

11

Дороти Тьютин (1930–2001) – британская актриса кино и телевидения; считается одной из самых обаятельных и интеллектуальных звезд послевоенной британской сцены.

12

Альберт Финни (р. 1936) – один из ведущих английских актеров, пятикратный номинант на премию «Оскар». В 1960‑х гг. снялся в фильмах «В субботу вечером, в воскресенье утром» (1960), «Том Джонс» (1963) и др. Впоследствии участвовал в таких известных кинолентах, как «Убийство в „Восточном экспрессе“» (1974), «Эрин Брокович» (2000), «Траффик» (2000), «Двенадцать друзей Оушена» (2004), «Ультиматум Борна» (2007) и многих других, с успехом демонстрировавшихся в российском кинопрокате.

Том Кортни (р. 1937) – британский актер, получивший известность в начале 1960‑х гг. благодаря ролям в таких фильмах, как «Одиночество бегуна на длинные дистанции» (1962), «Билли-враль» (1963) и «Доктор Живаго» (1965).

Ричард Бёртон (1925–1984) – британский актер, семикратный номинант на премию «Оскар», а также обладатель «Золотого глобуса», «Грэмми», «Тони» и премии BAFTA. На пике своей популярности в 1960‑е гг. Бёртон считался одним из самых высокооплачиваемых актеров Голливуда. В общественном сознании его до сих пор тесно связывают с его второй женой Элизабет Тейлор.

13

Имон Эндрюс (1922–1987) – популярный телеведущий; стоял у истоков жанра ток-шоу в Великобритании. Его преемником в программе «Это – ваша жизнь» стал Майкл Эспел (см. ниже).

14

…Онор и Кэти (из «Мстителей»)… – Онор Блэкмен (р. 1925) исполняла роль доктора Кэти Гейл в английском телесериале «Мстители» (1961–1969), рассказывающем о паре агентов (их роли исполняли Патрик Макни и Дайана Ригг), которым приходится распутывать самые невероятные преступления, а также сталкиваться с суперзлодеями и фантастическими порождениями разума ученых, обитающими в экстравагантном мире Лондона.

Глинис – Глинис Джонс (р. 1923) – британская актриса, обладательница премии «Тони», а также номинантка на «Оскар» в 1960 г.

Ивонн – Ивонн Митчелл (1915–1979) – британская актриса, лауреат премии BAFTA (1954) и премии «Серебряный медведь» (Берлинский кинофестиваль, 1957).

Вивьен – Вивьен Ли (1913–1967) – английская актриса, обладательница двух премий «Оскар» за роли американских красавиц: Скарлетт О’Хара («Унесенные ветром», 1939) и Бланш Дюбуа («Трамвай „Желание“», 1951).

15

«Бэбичам» – перри (грушевый сидр); производится в Великобритании с 1953 г., приобрел особую популярность в 1960‑е гг.

«Дюбонне» – французский винный биттер, используемый как аперитив или в составе коктейлей.

16

«Стептоу и сын» – культовый для британцев комедийный телесериал (1962–1974), созданный по сценарию Рэя Галтона и Алана Симпсона. Фактически с него начались британские ситкомы – сериалы комедии положений, с разным сюжетом в каждой серии. Новаторство телесериала заключалось в его жизненности, социальной заостренности и сниженной речи персонажей. Главные роли (двух старьевщиков, вынужденных всю жизнь существовать бок о бок) исполнили Гарри Корбетт и Уилфрид Брэмбелл. О них впоследствии был снят биографический телевизионный фильм «Проклятие Стептоу» с Джейсоном Айзексом и Филом Дэвисом в главных ролях (2008, реж. Майкл Сэмюэлс), который, как и роман Н. Хорнби «Смешная девчонка», показывает переплетение и взаимовлияние творческой и личной жизни участников съемочной группы. Более того, между романом «Смешная девчонка» и фильмом «Проклятие Стептоу» есть и сюжетные параллели. Так, Брэмбелл однажды был арестован по подозрению в попытке совращения юноши в общественном туалете и тяжело переживал этот случай. В целом о популярности сериала «Стептоу и сын» свидетельствует не только создание указанного биографического телефильма, но и тот факт, что его адаптации были выпущены в США, Швеции, Нидерландах и Португалии.

17

Рок Хадсон (Рой Гарольд Шерер‑мл., 1925–1985) – американский киноактер, воплотивший на экране типичный образ американского мужчины 1950‑х гг.: крупный, усмехающийся, привлекательный, уверенный в себе, не интеллектуал, но знающий жизнь.

18

…даст сто очков вперед Саймону Темплару. – Саймон Темплар – «современный Робин Гуд» по прозвищу Святой, герой ряда кинофильмов, радиоспектаклей, комиксов и телесериалов, созданных по необычайно популярным романам Лесли Чартериса, публиковавшимся с 1928 по 1963 г. (и до 1983 г. – в соавторстве). С образом Святого в первую очередь ассоциируется Роджер Мур, исполнявший его роль в телесериале 1962–1969 гг.

19

«Оглянись во гневе» (1956) – социально заостренная пьеса английского драматурга Джона Осборна, породившая литературное направление «Сердитые молодые люди».

20

…Гарольд уже будет премьером… – Гарольд Вильсон (1916–1995) – британский политик-лейборист, премьер-министр Великобритании в 1964–1970 и 1974–1976 гг.

Прекрасный новый мир – аллюзия к заглавию романа-антиутопии О. Хаксли (в русском переводе также «О дивный новый мир»), которое, в свою очередь, восходит к пьесе У. Шекспира «Буря».

21

Том Слоун. Заведующий редакцией развлекательных программ. – Том Слоун (1919–1970) – один из руководителей радио– и телевизионного вещания Би‑би‑си. Родился в семье проповедника Шотландской свободной церкви. Участник Второй мировой войны. В 1961–1970 гг. возглавлял редакцию развлекательных программ. Кавалер ордена Британской империи. Привлек видных сценаристов Р. Галтона и А. Симпсона к работе над юмористической программой «Дом комедии». Под руководством Тома Слоуна создавались популярнейшие телесериалы «Стептоу и сын», «Полчаса с Хэнкоком», «До смерти» и др. Слоун говорил: «Комедия должна отражать реальную жизнь. Только тогда она поднимается до высот жанра. Я не намерен предлагать зрителям марципановую картинку».

22

Третья программа – канал Би‑би‑си, работавший с 1946 по 1970 г., освещал вопросы культуры.

23

Сартр, Жан-Поль (1905–1980) – французский философ, представитель атеистического экзистенциализма, прозаик и драматург.

Штокхаузен, Карлхайнц (1920–2007) – немецкий композитор, дирижер, издатель, один из крупнейших новаторов музыки второй половины XX в. и лидеров музыкального авангарда.

24

Клактон (официальное название Клактон-он‑Си) – приморский курортный городок в графстве Эссекс.

25

Бритт Экланд (р. 1942) – шведская актриса и фотомодель, добившаяся успеха в Великобритании. Запомнилась публике как исполнительница роли девушки Джеймса Бонда в девятом фильме об английском суперагенте «Человек с золотым пистолетом» (1974).

26

…Селлерс в «Докторе Стрейнджлаве» вещал на разные голоса… – «Доктор Стрейнджлав» (полное название «Доктор Стрейнджлав, или Как я перестал бояться и полюбил бомбу», реж. Стэнли Кубрик, 1964) – антимилитаристская сатира на военные программы правительства США того времени и гонку вооружений в целом. Фильм снят по мотивам триллера Питера Джорджа «Красная тревога» (1958). Актер Питер Селлерс исполнил в этом фильме три главные роли.

27

«Виргинцы» – сериал, созданный в 1962–1971 гг. по мотивам одноименного романа Оуэна Уистера (The Virginian), выпущенного в 1902 г. и считающегося самым первым вестерном.

«Сыромятная плеть» (в русском переводе также «Сыромятная кожа», «Рохайд») – телесериал в жанре драматического вестерна (1959–1966), в котором одну из своих первых заметных ролей сыграл Клинт Иствуд.

28

«Длинный и короткий и высокий» – пьеса английского драматурга Уиллиса Холла, впервые поставленная в 1959 г. на сцене лондонского театра «Ройял-корт». Экранизирована в 1961 г.

29

…связался со студией «Декка» и попросил режиссера звукозаписи Шела Талми порекомендовать сессионного гитариста; Талми сказал, что у него на примете есть один паренек, зовут Джимми Пейдж. – Шел Талми (р. 1937) – американский звукорежиссер, прославившийся в середине 1960‑х гг. в Англии, где продюсировал первые хит-синглы таких групп, как The Kinks и The Who. Джимми Пейдж, прежде чем основать Led Zeppelin, был в течение 1960‑х гг. очень востребованным сессионным гитаристом, и в том числе любимым сессионным гитаристом у Шела Талми, который привлек его, среди прочего, к записи некоторых песен The Kinks и The Who.

30

…записал «Ну и что» Майлза Дэвиса. ‹…› Пусть уж лучше будет «Халявщик Фредди». ‹…› Это следующая вещь на диске. – «So What» и «Freddie Freeloader» – первая и вторая композиции со знаменитого альбома «Kind of Blue» (1959) джазового трубача Майлза Дэвиса.

31

…светского фотохудожника – Дэвида Бейли или Льюиса Морли… – Дэвид Бейли (р. 1938) прославился галереей портретов рок-музыкантов, актеров и моделей (немалый скандал вызвало включение в этот ряд братьев-близнецов Рональда и Реджинальда Крэй, заправил преступного мира Ист-Энда). Сотрудничал с журналом «Вог». Был одним из тех деятелей культуры, которые в 1960‑е гг. формировали образ «свингующего Лондона». Выступает также в качестве режиссера кино и телевидения. Льюис Морли (1925–2013) – известный летописец культурного наследия Великобритании 1960‑х гг. Сфотографировал большинство ключевых фигур в области искусства, кинематографа, журналистики и моды. Передал свой уникальный фотоархив Национальному медиамузею в Брэдфорде.

32

…когда комедия начинается с коротенького мультика… – Прием распространенный, но в первую очередь ассоциируется с циклом кинофильмов Блейка Эдвардса «Розовая пантера», главную роль в которых исполнил Питер Селлерс (инспектор Клузо); первые две картины вышли в 1963 и 1964 гг. Анимационные заставки на титрах были настолько популярны, что в конце 1960‑х гг., после выхода третьего фильма (к которому, впрочем, ни Блейк Эдвардс, ни Питер Селлерс, ни композитор Генри Манчини уже не имели отношения), дали начало мультсериалу «Розовая пантера».

33

«Биба» – один из сети магазинов дизайнерской одежды, необычайно популярных среди богемной молодежи в 1960–1970‑е гг. Магазин на Эбингдон-роуд был открыт в 1964 г. и назван по имени основательницы, Бибы (Барбары) Хуланики (р. 1936). Клиентами этого бренда были такие известные персоны, как Шер, Твигги, Йоко Оно, Миа Фэрроу и др. Вещи фирмы «Биба» не совсем вписывались в моду того времени, когда модельеры создавали одежду ярких, кричащих расцветок: «Биба» в основном предлагала платья серого, черного и коричневого цветов, которые, по мнению Барбары Хуланики, органично выглядели на дождливых улицах Лондона.

34

Ле Корбюзье (Шарль-Эдуар Жаннере-Гри, 1887–1965) – французский архитектор швейцарского происхождения, пионер архитектурного модернизма и функционализма, дизайнер, сторонник свободных, непринужденных форм.

35

Спайк Миллиган (Теренс Алан Патрик Шон Миллиган, 1918–2002) – ирландский писатель, поэт, сценарист, комик и музыкант. В России стихи Спайка Миллигана известны в переводах Г. Кружкова.

36

Фанни Хилл – героиня скандального романа Джо Клеланда «Фанни Хилл. Мемуары женщины для утех» (1747–1748), одного из наиболее ранних произведений английской эротической литературы.

37

…прочесть последнюю Маргарет Дрэббл… – Маргарет Дрэббл (р. 1939) – виднейший английский литератор, автор романов, пьес, рассказов, киносценариев и биографических произведений. В 1965 г., когда происходит данный эпизод, вышел в свет ее роман «Камень на шее».

38

«Крокфордс» – элитное казино в престижном лондонском районе Мэйфер.

39

Дин Мартин (Дино Пол Крочетти, 1917–1995) – американский эстрадно-джазовый певец и актер-комик, выступал в дуэте с Джерри Льюисом.

40

Майкл Кейн (Морис Джозеф Майклуайт, р. 1933) – прославленный британский актер, известный своей аристократической внешностью. Во время описываемых событий снялся в шпионском детективе «Досье „Ипкресс“» (1965). Блистал также в фильмах «Отпетые мошенники» (1988), «Бэтмен: начало» (2005), «Престиж» (2006), «Интерстеллар» (2014) и мн. др.

Джин Шримптон (р. 1942) – английская супермодель; своей головокружительной карьерой во многом обязана фотографу Дэвиду Бейли (см. выше), с которым случайно повстречалась в 1960 г.

41

Теренс Стэмп (р. 1939) – один из наиболее востребованных британских киноактеров 1960‑х гг., в разные годы работавший с такими режиссерами, как Уильям Уайлер, Федерико Феллини, Пьер Паоло Пазолини, Джон Шлезингер, Оливер Стоун, Джордж Лукас, Стивен Содерберг. Некоторое время снимал квартиру вместе с начинающим Майклом Кейном, который впоследствии стал его основным конкурентом.

42

Оссобуко (или оссо буко) – традиционное блюдо итальянской кухни: тушеная телячья голяшка.

43

«До смерти» (1965–1975) – телесериал, режиссером и продюсером которого выступил Деннис Мейн-Уилсон, упоминаемый в романе как ДД (Другой Деннис).

44

«Простой народ» – последнее прибежище негодяя… – Парафраз известного афоризма английского критика, лексикографа и поэта Сэмюэла Джонсона (1709–1784) «Патриотизм – это последнее прибежище негодяя».

45

«К чему вздыхать, красотки, вам?.. Мужчины – род коварный». ‹…› То есть «неверный»… – Начало шуточной песенки из комедии У. Шекспира «Много шума из ничего» (акт 2, сц. 3). Пер. Т. Щепкиной-Куперник.

46

Мег и Тони – принцесса Маргарет (1930–2002), младшая сестра королевы Елизаветы II, и ее муж, Энтони Армстронг-Джонс, фотограф, потомок мелкого валлийского дворянского рода, получивший после женитьбы на принцессе титул графа Сноудонского и виконта Линли. Этот брак продлился с 1960 по 1978 г.

47

«Шикиз» – изысканный рыбный ресторан в центре Лондона.

48

«Скотч оф Сент-Джеймс» – излюбленный клуб рок-элиты «свингующего Лондона». Открылся в 1965 г., в 1980‑е гг. закрылся, в 2012 г. был открыт снова.

49

Я – Кит из «Ярдбёрдз». – The Yardbirds – британская блюз-рок-группа, работавшая в середине – второй половине 1960‑х гг. В составе этой группы начинали свою карьеру крупнейшие рок-гитаристы: Эрик Клэптон, Джимми Пейдж (см. прим. к с. 135) и Джефф Бек. Кит Релф (1943–1976) был ведущим вокалистом группы, а также играл на губной гармонике. После распада «Ярдбёрдз» выступал в составе других групп, а в 1975 г. создал новую команду «Армагеддон». Погиб от удара электрическим током, играя дома на гитаре, которая не была должным образом заземлена.

50

Пиннер – старинный район (до начала XX в. – деревня), оказавшийся в городской черте Лондона в 1963 г. Еще в 1930‑е гг. был застроен домами в стиле ар-деко. С 1336 г. в Пиннере проходит ежегодная ярмарка, пользующаяся большой популярностью.

51

Гарольд Пинтер (1930–2008) – английский драматург-абсурдист, поэт, режиссер, актер, общественный деятель; лауреат Нобелевской премии по литературе 2005 г. Один из самых влиятельных британских драматургов своего времени. На протяжении своей полувековой карьеры создал 29 пьес, 27 сценариев, большое количество скетчей, радио– и телепостановок, стихов и др. произведений.

Н. Ф. Симпсон (Норман Фредерик Симпсон, 1919–2011) – английский драматург, автор пьес и сценариев для театра, кино, радио и телевидения. Был близок к театру абсурда. Известен также своими парадоксальными афоризмами, например: «Реальность – это иллюзия, вызванная отсутствием алкоголя». Документальная радиопередача Би‑би‑си, посвященная памяти драматурга, вышла под названием «Реальность – это иллюзия, вызванная отсутствием Н. Ф. Симпсона».

Джо Ортон (Джон Кингсли Ортон, 1933–1967) – английский актер и драматург. О творчестве и эпатажном образе жизни Джо Ортона был снят фильм «Навострите ваши уши» (1987), режиссер Стивен Фрирз, в главных ролях Гэри Олдмен и Альфред Молина.

Питер Кук (1937–1995) – английский драматург, актер кино и эстрады. В России известен по роли Шерлока Холмса в фильме «Собака Баскервилей».

Дадли Мур (1935–2002) – британский комедийный актер, композитор и музыкант.

«Прайвит ай» (Private Eye) – английский сатирический журнал, посвященный текущим событиям. Основан в 1961 г. Выходит раз в две недели.

52

Нед Шеррин (1931–2007) – актер, режиссер, сценарист, продюсер. В фильмах и сериалах нередко играл самого себя.

53

…с претворением в жизнь рекомендаций доклада Волфендена. – Сэр Джон Волфенден возглавлял специальный правительственный комитет, подготовивший в 1957 г. рекомендации (так называемый доклад Волфендена) по отмене существовавшего с 1533 г. уголовного наказания за добровольные и совершаемые в приватной обстановке гомосексуальные акты между взрослыми мужчинами. После долгих споров и проволочек британский парламент выполнил эти рекомендации в 1967 г.

54

За счет спецэффектов?.. У вас же кран подтекает, а не «Десять заповедей» переснимаются. – «Десять заповедей» (1956) – фильм режиссера Сесила Демилля (римейк одноименного немого фильма 1923 г.), получивший премию «Оскар» за лучшие спецэффекты.

55

Лорел и Харди – Стэн Лорел (1890–1955) и Оливер Харди (1892–1957) – американские актеры-комики, одна из самых популярных комедийных пар в истории кино; с 1927 г. снялись более чем в 200 фильмах, короткометражных и полнометражных.

Гарольд Ллойд (1893–1971) – американский актер и режиссер, один из самых популярных комиков немого кино; с 1913 до 1947 г. снялся примерно в 200 фильмах.

56

«Я – Спартак» – знаменитая фраза из фильма Стэнли Кубрика по роману Говарда Фаста «Спартак», снятого в 1960 г. По сюжету консул Красс обещает жизнь тому из восставших, кто выдаст Спартака. Неожиданно раздается возглас «Я – Спартак!», затем еще один, и сотни, тысячи человек подхватывают: «Я – Спартак!», так и не указав на мятежного гладиатора.

57

«And I love her» («И я люблю ее») – песня «Битлз» с альбома «A Hard Day’s Night» (1964).

58

Марсия Уильямс (р. 1932) – баронесса Фолкендер, видная деятельница Лейбористской партии, личный секретарь, затем политический секретарь-референт и глава аппарата премьер-министра Гарольда Вильсона, с которым познакомилась на обеде, устроенном в честь Н. С. Хрущева.

59

…Джордж Бест (красавец-мужчина; взял у нее телефончик)… – Джордж Бест (1946–2005) – североирландский футболист, легенда клуба «Манчестер Юнайтед». Журнал «GQ» включил Джорджа Беста в список 50 самых стильных людей за последние полвека.

60

Томми Купер (1921–1984) – британский комик и иллюзионист; скончался в прямом эфире.

Марианна Фейтфулл (р. 1946) – знаменитая британская фолк– и поп-певица, во второй половине 1960‑х гг. подруга Мика Джаггера, вместе с которым ее пытались привлечь к суду за хранение наркотиков.

Реджи Крэй (Реджинальд Крэй, 1933–2000) – один из двух гангстеров-близнецов, стоявших во главе организованной преступности лондонского Ист-Энда и приговоренных в 1968 г. к пожизненному заключению. Запечатлен светским фотографом Дэвидом Бейли (см. прим. к с. 136) на скандальном портрете вместе с братом Ронни.

61

Призрак Будущей Софи – аллюзия на Призрака Будущего Рождества из книги Чарльза Диккенса «Рождественская песнь в прозе: святочный рассказ с привидениями» (1843).

62

Платье на ней было, похоже, от «Фоул энд Таффин» – попсовое, белое, с большой трехмерной оранжевой буквой на боку… – «Фоул энд Таффин» – модный дом, созданный двумя выпускницами Королевского колледжа искусств, Мэрион Фоул и Салли Таффин. Просуществовал с 1961 по 1972 г. Дизайнеры этой фирмы делали ставку на отход от парижской моды и создание «попсовых» коллекций. Знаменитая модель платья «3D», с объемной буквой D на боку, создана в 1966 г.

63

Рэкел Уэлч (р. 1940) – американская актриса, секс-символ 1960–1970‑х гг.

64

…не взрыв, но всхлип. – Цитируется финал стихотворения Т. С. Элиота «Полые люди»: «Вот как кончится мир / Не взрыв, но всхлип» (пер. А. Сергеева).

65

…аромат Алой Розы. – Аллегорическая отсылка к северным областям Англии; алая роза – символ Ланкастеров, британской королевской династии, которая пришла к власти в ходе Войны Алой и Белой розы (1455–1485).

66

Энтони Ньюли (1931–1999) – английский актер, певец и автор-исполнитель.

67

«Звуки музыки» – популярнейший бродвейский мюзикл (1959) Р. Роджерса и О. Хаммерстайна II. Экранизирован в 1965 г. Повествует о многодетной семье овдовевшего капитана подводной лодки.

68

– А помнишь, у них когда-то было: «I love you yeah yeah yeah»?.. / – У них вроде было «She loves you»… – «She loves you yeah yeah yeah» («Она любит тебя, да, да, да») – рефрен популярной песни «Битлз» «She loves you», записанной в 1963 г.

69

Альф Рэмзи (русск. тж. Альф Рамсей, 1920–1999) – английский футболист (правый защитник), впоследствии тренер. Под его руководством сборная Англии выиграла чемпионат мира 1966 г.

70

Брайан Рикс (р. 1924) – британский актер и продюсер. Прославился постановками комедий-фарсов, особенно на сцене театра «Уайтхолл» и на телевидении Би‑би‑си.

71

…аккуратный домик где-нибудь в Хэмпстеде или Примроуз-Хилле. – Хэмпстед и Примроуз-Хилл – фешенебельные районы Лондона, где проживают многие музыканты, литераторы, политики и представители интеллектуальной элиты.

72

…с восторженным и жадным вниманием, как мальчишка, сидящий по-турецки перед домашним радиоприемником во время трансляции «Дика Бартона». – «Дик Бартон, специальный агент» – чрезвычайно популярная серия радиопередач Би‑би‑си, выходившая в эфир по будним дням с 1946 по 1951 г. и собиравшая до 15 миллионов слушателей.

73

Пикареска (также плутовской, авантюрный или пикарескный роман) – литературный жанр, содержание которого составляют похождения «пикаро», т. е. плута, жулика, авантюриста.

74

«Колони Рум» – закрытый клуб в лондонском Сохо, привлекавший богемную публику. Существовал с 1948 по 2008 г.

75

Нам заказывали комедию, а не «Опасные похождения Полины». Семью уже не спасти. – «Опасные похождения Полины» (1914) – остросюжетный 20‑серийный кинофильм производства США, причисляемый к шедеврам немого кино. Полину, дочь миллиардера, похищает и грозит убить некая шайка; в каждой серии героиня чудом спасается, но над ней тут же нависает новая опасность.

76

Деннис напомнил нам имя героини старого ситкома, добавив к нему слово «просто». Тут сам Бертран Рассел ногу сломит. – Бертран Рассел (1872–1970) – британский философ, математик, общественный деятель. В данном случае сделана отсылка к его труду «Человеческое познание: его сфера и границы» (1948) (Рус. изд.: Рассел Б. Человеческое познание / Пер. с англ. Н. Воробьева. М.: Изд‑во иностранной литературы, 1957).

77

«Свингующий Лондон» – термин, введенный в обиход журналом «Тайм» в 1966 г. и отражающий динамичный, молодежно-ориентированный, раскрепощенный характер британской культуры 1960‑х гг.

78

Деннис Прайс (1915–1973) – видный английский актер; в 1960‑е гг. – исполнитель роли дворецкого Дживса в телепостановках по произведениям П. Вудхауса.

Филлис Кальверт (1915–2002) – известная британская актриса театра, кино и телевидения, снялась более чем в 40 фильмах. Исполнительница одной из главных ролей в сериале «Чисто английские убийства» (2000).

79

«Прыщи и пострелы» – аллюзия на фразу из трагедии У. Шекспира «Гамлет»: «…терпеть пращи и стрелы яростного рока» (пер. В. Набокова).

80

…премьеру мюзикла «Волосы» в театре «Шефтсбери»… – Театр в Уэст-Энде, культурно-исторической части Лондона, был открыт в 1911 г. Рок-мюзикл «Волосы», премьера которого состоялась на сцене этого театра в 1968 г., стал первой постановкой после отмены театральной цензуры в Англии.

81

Годалминг – городок в графстве Суррей, в 50 км от Лондона.

82

Эра Водолея (Age of Aquarius) – движение в популярной культуре 1960–1970‑х гг., возвещавшее «Великое преобразование», наступление новой эпохи (New Age), которая должна прийти на смену традиционной культуре. Термин «Эра Водолея» закрепился после выхода бродвейского мюзикла «Волосы», в начале которого хор хиппи исполняет своеобразный гимн движения – «Водолей»: «Лунный путь лежит к седьмому дому / Юпитер заслоняет Марс / Планеты в мире и согласьи / И звезды любят нас / Восходит Водолей, о Водолей… / Доброта и пониманье / Красота и состраданье / Мир идет вперед и дальше / Без корысти и без фальши / О прошедшем не жалея / Всходит Эра Водолея…» (пер. А. Герасимовой, А. Чуланского, Г. Осипова и др.).

83

«Икра и чипсы» – пятый эпизод сериала «Хайн», выходившего в 1971 г.

84

…роль старшего инспектора Ричарда Джури в популярном сериале «Джури» по произведениям Марты Граймс. – Марта Граймс (р. 1931) – американская писательница, автор более чем 30 детективных романов, в том числе и цикла об инспекторе Ричарде Джури (каждая книга этого цикла названа в честь того или иного реально существующего английского паба). Единственная экранизация, сделанная в действительности, – это немецко-австрийская телепостановка 2013 г. по мотивам первого романа цикла, «Человек с грудой зла» («The Man with a Load of Mischief», 1981); фильм назывался «Мертвец в пабе («Der Tote im Pub»).

85

«Как важно быть серьезным» – комедия Оскара Уайльда, впервые поставленная 14 февраля 1895 г. в Сент-Джеймсском театре.

«Вкус меда» – пьеса англичанки Шейлы Дилени, написанная ею в 18 лет и впервые поставленная в 1958 г.

86

…пьесам Алана Эйкборна, в т. ч. «Хор неодобрения» и «Завоевания Нормана». – Алан Эйкборн (р. 1939) – популярный английский драматург, командор ордена Британской империи, автор 72 пьес; прославился фарсами на тему семейных и общественных конфликтов среди низших слоев среднего класса. «Хор неодобрения» – его пьеса 1984 г., «Завоевания Нормана» – трилогия пьес 1974‑го.

87

BAFTA – Британская академия кино– и телевизионных искусств – независимая общественно-благотворительная организация, вручающая одноименные награды за достижения в области кинематографа, телевидения, компьютерных игр и искусства для детей. Первая премия была вручена в 1948 г.

88

«Поездка в Индию» – роман английского писателя Эдварда Моргана Форстера, опубликованный в 1924 г. и в 1984 г. экранизированный Дэвидом Лином.

89

Юэн Макгрегор (р. 1971) – популярный шотландский актер, дважды лауреат премии BAFTA (1997, 2004) за роли в фильмах «На игле» и «Молодой Адам».

90

Джим Бродбент (р. 1949) – один из самых разносторонних и востребованных актеров современного британского кинематографа, неоднократный лауреат премий «Оскар», «Золотой глобус» и BAFTA.

91

Над мною властны годы. Померкло мое разнообразие навек! – Парафраз известной цитаты из трагедии У. Шекспира «Антоний и Клеопатра»: «Над ней не властны годы. Не прискучит / Ее разнообразие вовек» (акт II, сц. 2. Пер. М. Донского).

92

«Отель „Мэриголд“: лучший из экзотических» (2012) – фильм производства Великобритании, США и ОАЭ, режиссер Джон Мэдден, в главной роли Джуди Денч. Фильм повествует о группе британских пенсионеров, которые решили удалиться на покой в менее затратную и более экзотическую Индию. Хотя окружающая обстановка далека от той роскоши, которую они себе представляли, совместные приключения бесповоротно меняют каждого из них, и они осознают, что даже в преклонном возрасте можно начать жить заново и найти любовь, если отпустить прошлое.

93

«Корона» (Corona) – марка пишущей машинки производства США. Механические портативные машинки «Корона» славились тем, что были наиболее удобны для печатания вслепую.

94

«Невеста для миллионера» (англ. Millionaire Matchmaker) – американское реалити-шоу, запущенное в 2008 г. и посвященное Патти Стрейнджер. Стрейнджер основала «Клуб миллионеров» и занимается поиском спутников жизни для богатых людей.

95

Джон Миллс (1908–2005) – британский актер, на протяжении 70 лет снявшийся более чем в 120 фильмах.

Дэвид Нивен (1910–1983) – британский актер, долгое время работавший в Голливуде и специализировавшийся на ролях аристократов.

96

Майкл Паркинсон (р. 1935) – британский телеведущий. Его наиболее известный проект – ток-шоу «Паркинсон», с перерывами существовавшее с 1971 по 2007 г.

Сэмюэл Голдвин (1879–1974) – американский продюсер, один из патриархов Голливуда, создатель трех киностудий, которые продолжают свое существование по сей день. Славился специфическим чувством юмора.

97

Маккелен, Иэн (р. 1939) – британский актер, получивший признание как мастер шекспировского репертуара. В последние годы снимается в масштабных голливудских проектах. Наиболее известен по роли Гэндальфа в экранизации трилогии «Властелин Колец».

Гэмбон, Майкл (р. 1940) – британский актер, лауреат премий BAFTA, «Эмми» и «Золотой глобус». Также знаком российскому зрителю как исполнитель роли Альбуса Дамблдора в шести фильмах о Гарри Поттере.

Бен Кингсли (Кришна Пандит Бханджи, р. 1943) – британский актер, лауреат премий «Оскар» (за главную роль в фильме «Ганди», 1982), BAFTA, «Грэмми» и «Золотой глобус». Продолжает сниматься в крупнобюджетных голливудских проектах.

98

…в эпоху «Последнего танго в Париже»… Золотой век неприличных анекдотов про масло… – «Последнее танго в Париже» (1972) – философско-эротический фильм Бернардо Бертолуччи, в главных ролях Марлон Брандо и Мария Шнайдер. Самым знаменитым эпизодом фильма стала крайне откровенная «сцена с маслом», в которой герой использует сливочное масло в качестве лубриканта.

99

А с чего это крошка Тимми в пятьдесят лет впервые надумал жениться? Тоже мне Кэри Грант. – Кэри Грант (1904–1986) – англо-американский актер, дважды номинант на премию «Оскар». Считался одним из самых красивых мужчин своего времени. Впервые вступил в брак в возрасте тридцати лет, после чего был женат еще четыре раза.

100

Твигги (Лесли Хорнби, р. 1949) – английская супермодель, актриса и певица. Прозвище Твигги происходит от англ. twig («тростинка»). В 1960‑е гг. стала иконой стиля; в подражание Твигги миллионы девушек по всему миру носили короткую стрижку и худели, доводя себя до анорексии.

101

…плакаты с лордом Китченером… – Горацио Герберт Китченер (1850–1916) – министр обороны Великобритании во время Первой мировой войны. После начала военных действий значительно увеличил численный состав британских войск за счет добровольцев. В это время приобрели популярность агитационные плакаты с изображением генерала Китченера и надписью «Твоя страна нуждается в тебе!». На плакате генерал указывает пальцем прямо на зрителя. Впоследствии такой прием стал популярен в дизайне агитационных материалов – например, он использован в знаменитых советских плакатах «А ты записался добровольцем?».

Content

Ник Хорнби
Смешная девчонка

Кастинг

«Дом комедии»

Первый сезон

Второй сезон

Третий сезон

Четвертый сезон

Все любят Софи

Начиная с этого дня

Благодарности

Сноски