Наум Синдаловский

И смех, и слезы, и любовь…

Евреи и Петербург: триста лет общей истории

© Синдаловский Н. А., 2014

© ООО «Рт-СПб», 2014

© ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2014

* * *

От издателей

Предлагаемая вниманию читателей новая книга знатока петербургского городского фольклора Наума Синдаловского не похожа на другие, уже признанные и обласканные благожелательным отношением публики, труды автора. Она, помимо легенд и анекдотов, касающихся тех или иных персонажей, содержит попытку осмысления исторического процесса, истоков антисемитизма, российского и не только, места еврейской нации в жизни нашей страны.

Автор, как человек умудренный и многоопытный, сумел очень деликатно, тактично и взвешенно подойти к излагаемому материалу.

Книга получилась, с одной стороны, увлекательной, как и полагается книге о городском фольклоре, а с другой – познавательной и подталкивающей к размышлениям об истории страны, о судьбах людей в разные эпохи, о непреходящих человеческих ценностях.

Автор предстает перед нами, читателями, с неизвестной доселе стороны. Он сумел привнести в изложение некий доброжелательно-ироничный оттенок, иногда с невольными нотками грусти, так свойственный именно еврейской культуре. Сквозь смех слышатся слезы, и наоборот. Форма полностью соответствует содержанию. Наверное, в этом секрет удивительной привлекательности книги.

Первоверховные апостолы Петр и Андрей

Если верить фольклору, роман этнических евреев с будущим Петербургом начался за много веков до появления Северной столицы Российской империи на географической карте Европы. По времени начало романа самым невероятным образом совпало с зарождением христианства, государственной религии страны, столицей которой в далеком будущем станет Петербург. Более того, роман этот напрямую связан с именем одного из первых проповедников этой религии – Андрея Первозванного.

Согласно евангельской традиции, считается, что первым из двенадцати будущих апостолов поверил Иисусу Христу и пошел за ним галилейский рыбак Андрей, а уж затем он привел своего брата Петра. Вот почему обоих братьев принято называть первоверховными апостолами, а Андрея – Андреем Первозванным.

По жребию, брошенному учениками Иисуса Христа после смерти Учителя, Андрею досталась для проповеди христианства языческая Скифия, то есть все земли, которые по представлению древних римлян лежали к северу от Причерноморья, вплоть до края Ойкумены – обитаемого мира вблизи Северных морей, на территориях будущего русского государства.

Если верить фольклору, именно тогда, в первом веке христианской эры, среди аборигенов приневского края родилась легенда о появлении здесь, на топких берегах Невы, в далеком будущем столичного города. Вот как об этом рассказывается в анонимном произведении XVIII века «О зачатии и здании царствующего града Санкт-Петербурга»: «По вознесении Господнем на небеса апостол Христов святый Андрей Первозванный на пустых Киевских горах, где ныне град Киев, водрузил святый крест и предвозвестил о здании града Киева и о благочестии, а по пришествии в великий Славенск (Новгород), от великого Славенска святый апостол, следуя к стране Санктпетербургской, отшед около 60 верст <…> водрузил жезл свой в Друзино (Грузино). <…> От Друзина святый апостол Христов Андрей Первозванный имел шествие рекою Волховом и озером Невом и рекою Невою сквозь места царствующего града Санктпетербурга в Варяжское море, и в шествие оные места, где царствующий град Санктпетербург, не без благословения его апостольского, были. Ибо <…> издревле на оных местах многажды видимо было света сияние». Согласно некоторым легендам, апостол Андрей добрался до самого Валаама и там, на берегу озера, якобы водрузил еще один крест – каменный – и истребил капища местных богов Велеса и Перуна, обратив в христианство языческих жрецов.

Этот мистический сюжет через много веков получил неожиданное продолжение. Местные легенды утверждают, что в год начала Северной войны, а это всего лишь за три года до основания Петербурга, «чудесный свет, издревле игравший над островами невской дельты, необыкновенно усилился». И вновь в местном фольклоре заговорили о «столичном граде», должном появиться на месте божественного свечения.

Петр I хорошо понимал, что роль одного из двенадцати апостолов, якобы благословившего место будущего города, велика. Если верить петербургскому городскому фольклору, Петр Великий обнаруживает мощи святого Андрея Первозванного. Вот как об этом рассказывает уже цитированный нами апокриф «О зачатии и здании царствующего града Санкт-Петербурга».

«По прибытии на остров Люистранд и по освящении воды и по прочтении молитвы на основание града и по окроплении святою водою, взяв заступ, [царь] начал копать ров. Тогда орел с великим шумом парения крыл от высоты опустился и парил над оным островом. Царское величество, отошед мало, вырезал три дерна и изволил принесть ко означенному месту. В то время зачатого рва выкопано было земли около двух аршин глубины, и в нем был поставлен четвероугольный ящик, высеченный из камня, и по окроплении того ящика святою водою изволил поставить в тот ящик ковчег золотой, в нем мощи святого апостола Андрея Первозванного, и покрыть каменною накрышкою, на которой вырезано было: „По воплощении Иисус Христове 1703 маия 16 основан царствующий град Санкт-Петербург великим государем царем и великим князем Петром Алексеевичем, самодержцем Всероссийским”. И изволил на накрышку онаго ящика полагать реченные три дерна с глаголом: „Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа, аминь. Основан царствующий град Санкт-Петербург”».

Если верить фольклору, и название Каменного острова имеет непосредственное отношение как к Петру I, так и к его небесному покровителю, апостолу Петру. Напомним читателю, что Петр, или по-гречески Petros, в переводе означает «камень».

Но мы забежали вперед. Вернемся в первый век нашей эры. Согласно христианской традиции, «муж сильный святой Андрей» мученически кончил свою жизнь в греческом городе Патры. Он был распят на кресте, имевшем форму буквы «Х». Впоследствии этот косой крест стали называть Андреевским.

Андреевский крест лег в основу одного из самых известных символов России – Андреевского военно-морского флага. О русском флаге как обязательном атрибуте всякого спущенного на воду судна Петр задумывался едва ли не с первых дней создания флота. Каким должен быть этот знак принадлежности к определенному государству? Какого цвета? И какой формы? Известно, что с 1699 года, за четыре года до основания Петербурга, им стал Андреевский флаг – диагональный небесно-голубой крест на фоне прямоугольного ослепительно белого полотнища. Как известно, символ русского военно-морского флота представляет собой точную копию государственного флага Шотландии, покровителем которой, кстати, также является Андрей Первозванный. Если верить фольклору, его предложил использовать для России ближайший сподвижник Петра Яков Брюс, по происхождению шотландец.

Между тем о происхождении знаменитого флага существует любопытная петербургская легенда. Будто бы однажды Петр размышлял о флаге, находясь в собственном домике на Петербургской стороне. Размашисто шагал по покою, от окна к двери… от двери к окну. Неожиданно остановился и выглянул в окошко. А там, на земле, распласталась темная тень от оконных переплетов. Петр вздрогнул, почувствовав в этом какое-то знамение. Тень от окна напоминала Андреевский крест. Так, если верить фольклору, и было найдено решение о виде и форме Андреевского флага.

Одновременно с Андреевским флагом Петр учреждает первый российский наградной знак – орден Святого Андрея Первозванного. До этого на Руси орденов в современном понимании этого слова не было. За военные заслуги награждали гривнами и золотыми, которые вешали на шею как знак славы. Для этого мастера Оружейной палаты и московского Денежного двора изготавливали тысячи монет самых разных размеров, от награды в четверть червонца до огромных медальонов на золотой цепи. Первоначально монеты были без ушка. Награжденным самим приходилось пробивать в них дырки, чтобы повесить медаль на шею или в петлицу. Позже, для того чтобы солдаты не использовали награды в качестве денег, их стали изготавливать с ушком.

Орден и знак Андрея Первозванного

Первым кавалером нового ордена Андрея Первозванного стал генерал-фельдмаршал Федор Головин. Петр I стал шестым кавалером этого ордена. Он вместе с Александром Даниловичем Меншиковым был награжден им в 1703 году за взятие двух шведских боевых кораблей в устье Невы. Через сто лет император Павел I придал ордену династический характер. При нем вышло Постановление, согласно которому орденом Святого Андрея Первозванного награждались все без исключения новорожденные великие князья. Младенцы женского пола такой привилегией не пользовались.

К ордену полагалась лента небесно-голубого цвета, которую в особо торжественных случаях кавалеры ордена носили через плечо. Кстати, отсюда, по одной из легенд, пошел распространенный обычай перевязывать новорожденных младенцев мужского пола голубой лентой, в отличие от девочек, которым полагалась розовая.

После революции орден Святого Андрея Первозванного был упразднен. Долгое время он сохранялся Домом Романовых в эмиграции как династическая награда. Восстановлен в новой России Указом президента Ельцина в 1998 году. Причем в современной России параллельно существуют два ордена Андрея Первозванного: государственный и церковный. И оба считаются их учредителями высшими наградами.

Одновременно с введением ордена Петр задумал построить и церковь, посвященную Андрею Первозванному. Церковь предполагалось возвести на Васильевском острове, вблизи здания Двенадцати коллегий. Напомним, что в то время Петр планировал превратить стрелку Васильевского острова в административный центр Петербурга. Здесь должны были сосредоточиться все главные административные, торговые, культурные и культовые сооружения. Однако идея эта вскоре приказала долго жить, а затем умер и сам основатель Петербурга. Андреевскую церковь заложили только в 1728 году несколько западнее от предполагаемого Петром места, на углу Большого проспекта и 6-й линии Васильевского острова. В 1732 году храм освятили во имя святого апостола. Он предназначался для «торжества и праздников кавалеров Ордена Святого Андрея Первозванного».

В 1764 году от удара молнии церковь сгорела дотла. Тогда же Екатерина II приказала на месте сгоревшей церкви строить новый каменный собор. В 1780 году собор, построенный по проекту архитектора А. Ф. Виста, был освящен. Как и прежняя церковь, он был Орденским. Над его входом поместили барельефное изображение орденского знака Святого Андрея Первозванного.

Андреевский собор. 2014 год

Знак ордена Андрея Первозванного над входными дверями Андреевского собора

Одна из легенд Андреевского собора связана с несчастной судьбой несостоявшейся императрицы, невесты императора Петра II Екатерины Алексеевны Долгорукой. По чудовищному стечению обстоятельств, молодой император умер буквально накануне назначенной на 19 января 1730 года свадьбы. Екатерина пережила своего жениха на шестнадцать лет и скончалась в 1746 году, ни на один день не нарушая траура по умершему жениху. До сих пор неизвестно место ее захоронения, однако легенда утверждает, что оно находится в ограде современного Андреевского собора.

А теперь вернемся к Андрею Первозванному. Пятого мая 2004 года было принято Постановление Правительства Санкт-Петербурга об установке памятника Андрею Первозванному, святому апостолу, первым, если, конечно, верить фольклору, предвосхитившему появление стольного города Санкт-Петербурга чуть ли не за семнадцать столетий до его основания. По предложению автора памятника Альберта Чаркина, монумент должен стоять в Парке городов-героев, который раскинулся вблизи площади Победы, между Московским и Пулковским шоссе. По преданию, именно здесь проходил миссионерский путь Андрея Первозванного. Памятник давно готов и ожидает своей участи в мастерской скульптора.

Еще более значительный след в реальной истории Петербурга и его мифологии оставил родной брат Андрея – апостол Петр. Непредсказуемая Судьба распорядилась так, что в 1672 году его именем был наречен только что рожденный сын русского царя Алексея Михайловича, будущий царь и император Петр Алексеевич. Затем, в 1703 году, именем святого апостола Петра был назван заложенный на берегу Финского залива город, святым покровителем которого он стал.

История возникновения официального названия города, основанного Петром I в устье реки Невы, довольно запутанна и, вероятно, уже поэтому до сих пор питает одно из самых прекрасных заблуждений петербуржцев, которые вполне искренне считают, что их город назван по имени своего основателя. Однако это не так. Попробуем разобраться.

Петр I родился 30 мая 1672 года. Но в силу ряда обстоятельств, в том числе семейного свойства, крещен и наречен именем Петра был только через месяц, 29 июня, в день поминовения святого апостола Петра. Поэтому уже с юности Петром Алексеевичем владела идея назвать какую-нибудь русскую крепость именем своего небесного покровителя. По замыслу Петра крепость должна была стать ключевой, открывающей России выход к морю, что полностью соответствовало значению апостола Петра в христианской мифологии, где он слыл ключарем, хранителем ключей от рая. За шесть лет до основания Петербурга, в 1697 году, в случае успеха Азовского похода, такую крепость Петр собирался воздвигнуть на Дону.

Однако, похоже, результаты Азовского похода Петра не устраивали. Выйти в Европу через Азовское и Черное моря не удалось. Только через несколько лет, благодаря первым успехам в войне со Швецией, начатой Петром за выход к Балтийскому морю, 16 мая 1703 года на Заячьем острове основывается крепость, названная в честь святого апостола Петра – Санкт-Петербург. Крепость. Еще никакого города не было.

А еще через полтора месяца, опять же в день святого Петра, 29 июня 1703 года, в центре крепости закладывается собор во имя святых апостолов Христовых Петра и Павла. Согласно церковному преданию, святые первоверховные апостолы Петр и Павел приняли мученическую кончину в один день – 29 июня по юлианскому календарю. Этот поминальный день также связывают с одновременным перенесением мощей обоих апостолов, которое состоялось в Риме 29 июня 258 года. Со временем содержание этого события было утрачено, и день 29 июня стал рассматриваться как день общего мученичества святых Петра и Павла. Кстати, это единение двух святых апостолов оставило след и в русском именослове. Известно, правда, довольно редкое в обиходном употреблении имя – Петропавел.

Мы уже говорили, что, согласно одному преданию, при закладке собора Петр зарыл в его основание золотой ковчег с мощами апостола Андрея Первозванного. Только в 1712 году на месте деревянного начали возводить каменное здание собора по проекту архитектора Доменико Трезини. Закончено строительство было уже после смерти основателя Петербурга, в 1733 году.

Главным украшением собора является его многоярусная колокольня с высоким шпилем, увенчанным изображением Ангела. По семейной легенде современных потомков первого архитектора Петербурга, Трезини придал колокольне контуры, весьма схожие с образом Петра Великого, как бы создав ему тем самым своеобразный памятник. В это легко поверить, если вспомнить долговязую фигуру императора, широко шагающего на картине Валентина Серова «Петр I на строительстве Петербурга».

В городской петербургской мифологии Ангел на шпиле Петропавловского собора давно уже приобрел статус одного из символов города. И если, по одной из легенд, поднятая к небу пустая рука Ангела ждет ту самую трубу, которая, согласно Библии, возвестит свету его конец, то по другой – она сжимает незримый меч, который отражает от города нечистую силу. В 1930-х годах в чиновничьих кабинетах не то Кремля, не то Смольного возник грандиозный проект замены Ангела на шпиле Петропавловского собора скульптурой вождя всех народов Сталина. Этот чудовищный план всерьез обсуждался в партийных кругах Ленинграда, и, казалось, ничто не могло помешать его скорой реализации. Художественная общественность была в панике. Не знали, что делать. Согласно городскому преданию, выход нашел директор Эрмитажа академик И. А. Орбели: «Помилуйте, товарищи, – будто бы сказал он на одном из высоких совещаний, – Петропавловский шпиль отражается в Неве, и что же, вы хотите, чтобы товарищ Сталин оказался вниз головой?»

Колокольня Петропавловского собора. 1900-е годы

Между тем в Петербурге давно уже обратили внимание на то, что такого странного соседства захоронений, как в Петропавловском соборе, нет ни в одном городе мира. Здесь, под его сводами, бок о бок лежат в бозе почившие, торжественно погребенные и в посмертной славе пребывающие сыноубийца, мужеубийца и отцеубийца: Отец Отечества Петр I, на дыбе замучивший своего сына, наследника престола, царевича Алексея; Екатерина Великая, матушка-государыня, муж которой, император Петр III, был задушен в Ропше с ее молчаливого согласия; Александр I Благословенный, освободитель России от Наполеона, молчаливый участник заговора 1801 года и потому убийца отца своего – императора Павла I. И все это во имя великой России.

Начиная с 29 июня 1703 года, когда был заложен Петропавловский собор, собственно крепость стали называть Петропавловской, а старое ее название – Санкт-Петербург – переносится на город, к тому времени уже возникший под защитой крепости.

Кем же был человек, подаривший свое имя Санкт-Петербургу? Первоначальное имя апостола Петра – Симон. Вместе со своим братом Андреем он рыбачил на Галилейском море, когда их увидел Христос и позвал за собой, прибавив: «Я сделаю, что вы будете ловцами человеков». И в момент призвания нарек Симона Петром, что в переводе означает «камень». В Евангелии от Матфея приводятся слова Иисуса: «Ты Петр, и на сем камне я создам церковь мою».

Судьба Петра складывалась непросто. Согласно евангельским преданиям, он трижды отрекался от своего Учителя, но каждый раз каялся, и каждый раз Иисус его прощал. Так или иначе, но в памяти последующих поколений Петр так и остался любимым учеником Христа. Это мистическим образом роднит его судьбу с судьбой Петербурга, который так же трижды отрекался от своего имени, и, несмотря на это, оставался любимым городом всех россиян.

После смерти и последующего воскрешения Иисуса Христа Петр проповедовал христианство на Востоке. Крестил новообращенных, исцелял больных, помогал немощным, совершал чудеса. Однажды и сам стал объектом чуда. Петр был арестован и брошен в темницу, откуда его чудесным образом вывел ангел. Эта евангельская легенда пережила тысячелетия, дожила до наших дней и трансформировалась в петербургскую легенду об ангелах Литовского замка.

Литовским замком петербуржцы называли построенное в 1787 году на углу Крюкова канала и Офицерской, ныне Декабристов, улицы необычное для Петербурга здание, фасады которого украшали семь романтических башен. Одновременно с «Литовским» у него было и другое название: «Семибашенный замок». В начале XIX века в нем был расквартирован так называемый Литовский мушкетерский полк, а с 1823 года мрачные сырые помещения замка использовались в качестве следственной тюрьмы, которая просуществовала без малого целое столетие, вплоть до 1917 года. Помните песню беспризорников из кинофильма «Республика ШКИД»?

И пошел я по свету скитаться,

По карманам я начал шмонать,

По чужим, по буржуйским карманам,

Стал рубли и копейки сшибать.

Осторожный раз барин попался,

Меня за ухо крепко схватил,

Тут недолго судья разбирался,

И в Литовский меня засадил.

В связи со своим новым статусом замок приобрел в народе еще несколько названий: «Петербургская Бастилия», «Каменный мешок», «Дядин дом», «Дядина дача». Сохранился опубликованный в свое время в журнале «Сатирикон» анекдот: «Извозчик! К Литовскому замку». – «И обратно?» – «Можно и обратно». – «Ждать-то долго?» – «Шесть месяцев».

Литовский замок. 1900-е годы

Крышу тюремной церкви и одну из башен замка украшали фигуры ангелов с крестами в руках – этакие странные символы тюремного заведения. Эти ангелы довольно часто фигурируют в частушках того времени:

Как пойдешь по Офицерской,

Там высокий серый дом.

По бокам четыре башни

И два ангела с крестом.

Над домом вечного покоя

Стоят два ангела с крестом,

И часовые для дозора

Внизу с заряженным ружьем.

Полголовы мэне обреют

И повезут в казенный дом.

Там по углам четыре башни

И по два ангела с крестом.

Один из ангелов, согласно местным преданиям, по ночам сходил со своей башни и обходил тюремные камеры. Арестанты будто бы не раз слышали его звонкие шаги и видели блестящие крылья. Знали: если он постучит в камеру кому-то из смертников, того в эту же ночь казнят. Два раза в году, на Пасху и на Рождество, ангел являлся заключенным во сне, приносил вести от родных и благословлял. Когда заключенные впервые под охраной входили в ворота тюрьмы и обращали взоры на крышу замка, им казалось, что ангел едва выдерживает тяжесть креста, и все долгие дни и ночи заключения им верилось, что «настанет день, когда ангел уронит крест, и все выйдут на свободу».

Литовский замок. 1900-е годы

Так и случилось. В марте 1917 года толпы опьяненных запахом свободы революционных петроградцев подожгли, а затем и разрушили Литовский замок, предварительно выпустив всех заключенных на свободу. Развалины замка простояли до 1930-х годов, затем руины разобрали и на их месте построили жилые дома для рабочих Адмиралтейского завода, а Тюремному переулку присвоили имя С. М. Матвеева, рабочего этого завода, погибшего в 1918 году.

Но вернемся на две тысячи лет назад. Однажды, во время посещения Рима, Петр был схвачен и приговорен к распятию на кресте. Если верить христианскому фольклору, собор Святого Петра в Риме стоит над предполагаемой могилой святого апостола. Святой Петр является небесным покровителем не только Санкт-Петербурга, но и вечного города Рима. В обоих городах церкви, посвященные ему, считаются главными.

В Петербурге установлен памятник апостолу Петру. Он находится в Александровском парке. Бронзовая, двух с половиной метров, фигура Святого Петра, установленная на полуметровый гранитный пьедестал, выполнена скульптором Михаилом Дроновым. Апостол изображен с символическими ключами в правой руке.

А теперь о петербургском гербе. Впервые о городской геральдике в России заговорили в 1692 году. Именно этим годом датирован известный историкам документ о первом гербе, присвоенном городу Ярославлю. Однако сочинительством гербов в то время никто специально не занимался, и гербом русского города вплоть до 1730 года считался знаменный герб гвардейского полка, расквартированного в нем.

Скульптура Апостола Петра в Александровском парке

Согласно Знаменному гербовнику, по которому Оружейная палата централизованно изготовляла знамена и рассылала их в воинские подразделения, на знамени Санкт-Петербургского полка было изображено золотое пылающее сердце под золотой короной и серебряной княжеской мантией. Пылающее сердце было заимствовано из личного герба первого губернатора Санкт-Петербурга, светлейшего князя Александра Даниловича Меншикова. К знамени был придан девиз: «Тебе дан ключ». Вне всякого сомнения, этот символический знак можно считать первым гербом Петербурга. О том, что Петербург должен был стать ключевым, открывающим путь к морю, мы уже говорили.

Между тем в 1722 году Петр I основал Герольдмейстерскую контору, в обязанности которой входило составление городских гербов. Герольдмейстером назначили известного государственного деятеля петровской эпохи Степана Андреевича Колычева. В помощники ему Петр прислал итальянца, графа Франциска Санти, который и стал автором большинства русских городских гербов.

Герб Санкт-Петербурга был официально утвержден в 1730 году. Вот его описание: «Скипетр желтый, под ним герб государственный, около него два якоря серебряные: один морской, другой четырехлопастный /морская кошка/, поле красное, сверху корона имперская». Через полтора столетия для столицы устанавливается новый, несколько измененный герб – поле червленое /смесь сурика с киноварью/, на щите – скипетр, два перекрещивающихся якоря, причем морская кошка не четырех-, а трехлопастная, щит герба обрамлен золотыми дубовыми листьями, скрепленными Андреевской лентой».

С 1917 года этот герб утратил свое значение. И не только потому, что большевики после революции отменили все старые государственные символы, но и потому, что Петербург вскоре перестал быть столицей государства. О геральдике, якобы напоминавшей о дворянстве и самодержавии, старались вообще не упоминать.

В 1960-х годах, в пору пресловутой «хрущевской оттепели», разбудившей осторожные надежды советского человека на возрождение вековых традиций, прерванных революцией, появляется острый интерес к городской геральдике как одной из любопытнейших страниц отечественной истории. Постепенно большинству старых городов удалось либо вернуть старинную символику, либо создать новые гербы. К сожалению, у Ленинграда герба никогда не было. Но стихийные попытки создать новый символ города, напоминающий традиционный герб, никогда не прекращались. В большинстве случаев подобием герба служило изображение адмиралтейского кораблика или перекрещивающихся якорей на вольно трактованном геральдическом щите. Чаще всего такие псевдогеральдические знаки изображались на бумажных упаковках кондитерских, канцелярских и мелких промышленных товаров. Они и сегодня служат убедительным доказательством мифотворчества того времени.

Герб Санкт-Петербурга

С возвращением в 1991 году Ленинграду его исторического имени сам собой отпал и вопрос о новом гербе, поскольку у города по имени Санкт-Петербург он всегда был. Исторический герб вернулся одновременно с родовым именем самого города.

Нам осталось только напомнить о символике петербургского исторического герба. Точнее, о его главных элементах – двух скрещенных якорях, обращенных лапами вверх. У этого символа давняя предыстория. Во-первых, в петровское время в городской иконографии широко использовался образ столпа с двумя обязательными деталями: перекрещивающимися ключом и мечом. Так изображали совместный символ апостолов Петра и Павла. И, во-вторых, герб Петербурга, по замыслу его создателей, в точности соответствует гербу Ватикана, на котором изображены два мифических ключа, обращенных бородками вверх, один от рая, и другой – от ада. Напомним, что апостола Петра называли ключарем, хранителем ключей от рая. Из-за частого изображения Петра с большими ключами он в народе часто воспринимается как «небесный привратник».

И, наконец, по мнению большинства исследователей, характерный рисунок якорей должен напоминать вензель основателя Петербурга Петра Первого, состоящий из двух перекрещивающихся латинских литер «P», что означает по-латыни Petro Primo, или, по-русски, Петр Первый. Не забудем, что в Средние века ключи от города символизировали власть над ним. Обладатель ключей обладал городом.

В заключение сюжета о тысячелетних мифологических связях святого апостола Петра, русского императора Петра I и города святого Петра – Санкт-Петербурга – напомним малоизвестное пророчество воронежского епископа Митрофана, будто бы сделанное им в 1682 году десятилетнему Петру Алексеевичу. Митрофан, который в XIX веке был причислен к лику святых, сказал юному Петру: «Ты воздвигнешь великий город в честь святого апостола Петра. Это будет новая столица. Бог благословляет тебя на это». Заподозрить Митрофана Воронежского в незнании истории раннего христианства невозможно.

Мишель Нострадамус

Через полтора тысячелетия после северного миссионерского путешествия Андрея Первозванного, предвосхитившего появление на самом краю Ойкумены великого государя и его новой столицы, якобы то же самое предсказал знаменитый французский астролог, поэт, врач и алхимик Мишель Нострадамус.

Мишель Нострадамус родился не то 14, не то 21 декабря 1503 года в Провансе, в семье образованных и зажиточных евреев, обращенных в католичество в XV веке. Семейная легенда гласит, что предки будущего пророка служили лекарями при дворах Рене Доброго и герцога Калабрийского. Однако с достоверностью можно утверждать лишь то, что сам Мишель Нострадамус был лейб-медиком шведского короля Карла IX. Особую известность Нострадамус получил после опубликования в 1555 году книги «Столетия», в рифмованных четверостишьях /катренах/ которой содержатся «предсказания» большинства грядущих мировых событий. Он предугадал лондонский пожар 1666 года, Французскую революцию, Вторую мировую войну, приход к власти Наполеона и Гитлера, гражданскую войну в Испании 1936–1938 годов и многое другое. На мраморной плите над его могилой высечена надпись «Здесь покоятся кости знаменитого Мишеля Нострадамуса, единственного из всех смертных, который оказался достоин запечатлеть своим почти божественным пером, благодаря влиянию звезд, будущие события всего мира». К сказанному добавим, что, согласно легендам о Нострадамусе, год, день и час своей смерти он предсказал себе сам.

Предсказания Нострадамуса не обошли и русское государство. Хотя надо оговориться, что во времена Нострадамуса нашу страну в Европе Россией еще не называли, представления о ней европейцев были весьма смутными, а народы, населявшие огромные территории на востоке, именовали «северными варварами», которых просто-напросто побаивались. В этом контексте представляется исключительно важным, что, несмотря ни на что, событиям в будущей России в «Столетиях» уделено значительное внимание.

Первое упоминание о России у Нострадамуса связано с именем Ивана Грозного. Причем уже тогда, если верить, конечно, и самому Нострадамусу, и его современным толкователям, Россия ждала появления на политической арене Петра Великого:

Весь Север великого ждет человека,

Он правит наукой, трудом и войной.

Затем идут вещие строки о деяниях этого «великого человека», которого современные толкователи ассоциируют с Петром I:

Усилиями Аквилона дерзкого

И будет к океану дверь прорублена,

На острове же царство будет прибыльным,

Но Лондон задрожит, увидев парус их.

Исследователи творчества Нострадамуса склонны видеть в этом известном катрене предсказание строительства сильного флота и возникновение новой столицы /«нового царства»/ на пустынных островах дельты Невы /«на острове»/. Впоследствии этим и в самом деле всерьез будет обеспокоена «владычица морей» Британия. И образ «прорубленной двери» уж очень напоминает известное «Окно в Европу», прорубленное Петром.

Мишель Нострадамус

Предсказал Нострадамус и Северную войну, объявленную Петром I Швеции в 1700 году, войну за выход России к морю:

Люди восточные, ведомые лунной силой,

В 1700 году совершат великие походы,

Почти покорив угол Аквилона.

«Аквилон» – это поэтический термин, обозначающий страну северного ветра. В представлении средневекового человека «Аквилон» может обозначать как Швецию, так и Россию. Как известно, именно эти страны в 1700 году начали «великие походы» за обладание Балтикой.

Еще один, 56-й катрен «Столетий» посвящен эпохе Александра II и гибели императора, которая случилась в Петербурге, в марте 1881 года:

Еще до свары пал великий, казни предан.

Оплакана его безвременная гибель.

В крови плывет рожденный совершенным.

Окрашен берег у реки кровавой краской.

Кое-что в этих в стихах Нострадамуса непонятно. Скажем, что такое: «Еще до свары пал великий, казни предан»? То, что Александр II был великим императором, никто ни в России, ни в Европе не сомневался, но о какой «сваре» говорится в предсказании? Возможно, так Нострадамус мог называть революцию, которая произошла в России всего лишь спустя три с лишним десятилетия после злодейского покушения на императора.

В очередной раз в России вспомнили о пророчествах Нострадамуса в 1917 году. Толковали и перетолковывали его стихи:

Рабы станут петь песни, гимны и требовать,

Чтобы выпустить из тюрем заключенных туда

Принцами и Господами.

В будущем безголовыми идиотами

Их будут считать в божественных проповедях.

Как известно, в августе 1991 года Советская власть окончательно пала. И тогда современные знатоки Нострадамуса заговорили о том, что еще в 1555 году в известном Письме к королю Франции Генриху II именно он предсказал приход советской власти в октябре 1917 года и ее падение в 1991 году: «И в месяце октябре произойдет так, что случится новое великое перемещение, такое, что подумают было, что махина Земли потеряла свое природное направление и погрузилась в вечные потемки. До этого в весеннее время и после этого будут исключительные перемены и смены власти, великие землетрясения, с разрастанием новой Вавилонии, презренной дщери, приращенной мерзостью первого холокоста, и продержится она лишь 73 года и 7 месяцев».

Поражает точность предвиденья. Несмотря на то что большевистский переворот произошел в октябре 1917 года, юридически новая власть установилась только 19 января 1918 года, после разгона Учредительного собрания. И продержалась она до 19 августа 1991 года, когда произошел так называемый Августовский путч. Между этими двумя датами протекло ровно 73 года и семь месяцев. Даже если считать, что конец советской власти наступил после подавления этого путча, 21 августа, то ошибка Нострадамуса окажется настолько ничтожной, что ею можно пренебречь.

Заметим, что в своем предсказании Нострадамус, говоря о «весеннем времени» и «исключительных переменах и смене власти», не обошел вниманием Февральскую революцию 1917 года. Что же касается «новой Вавилонии, презренной дщери, приращенной мерзостью первого холокоста», то здесь явно речь идет о Советском союзе с его новыми территориями – западными областями Украины и Белоруссии и прибалтийскими странами, оккупированными Сталиным в полном соответствии с печально знаменитым пактом Молотова-Риббентропа. Не вызывал разночтений у просвещенных и богобоязненных современников Нострадамуса и страшный образ «новой Вавилонии», ассоциирующийся с одноименным древним государством в Месопотамии, дважды упомянутым в Апокалипсисе как «Вавилон великий, мать блудницам и мерзостям людским» и город, который «яростным вином блуда своего напоил все народы».

Отдельно следует сказать об упоминаемом в предсказании «холокосте». Современное значение этого слова, понимаемое как массовое уничтожение евреев немецкими фашистами во время Второй мировой войны, появилось только в 1942 году, когда мир узнал о чудовищных преступлениях нацистов. До этого, в том числе и во времена Нострадамуса, холокост понимался в его традиционном ветхозаветном значении, как всесожжение, то есть полное сожжение жертвы во время ритуала жертвоприношения. Поэтому Нострадамус мог говорить о холокосте только как о приношении в жертву некой политической идее огромного количества людей или, в широком смысле, как о катастрофе.

Впрочем, говоря о Нострадамусе и его пророчествах, надо не забывать об одном немаловажном обстоятельстве. Практически все его предсказания становились абсолютно понятными незадолго и даже не накануне тех или иных, якобы предсказанных им событий, а только после того, как они совершались. Но, надо признать, это обстоятельство может говорить одновременно как о дальновидности пророков, так и о близорукости их толкователей. Впрочем, в нашем контексте это не имеет значения, так как мы, по определению, находимся в области фольклора.

Первые петербургские евреи

К XVI веку в результате исторически сложившейся ситуации Польша на востоке Европы стала последним прибежищем рассеянного и гонимого еврейского народа. Казавшееся относительно прочным экономическое и политическое благополучие еврейских диаспор, на протяжении долгих веков складывавшихся на территориях стран Западной и Центральной Европы, с начала XIII века начало стремительно разрушаться. Возникшие под лозунгом освобождения Иерусалима и гроба Господня от неверных так называемые Крестовые походы начались с жесточайших преследований евреев в Европе. Были разгромлены еврейские общины Германии, Франции, Англии. В результате антиеврейской кампании в 1290 году английский король Эдуард I, ссылаясь на экономические трудности и оправдываясь религиозной нетерпимостью своих подданных, издал указ о полном изгнании евреев с Британских островов. Вся еврейская собственность была конфискована в пользу королевской казны. Тогда же впервые прозвучало обвинение евреев в ритуальном убийстве.

Английский пример оказался заразительным. В 1306 году евреи были изгнаны из Франции, затем из Венгрии, Австрии и Германии. Массовое изгнание евреев с Иберийского полуострова завершила испанская инквизиция в 1492 году. Через пять лет евреи были вынуждены покинуть Португалию.

Дальше Польши идти было некуда. Древняя Русь, раскинувшая свои огромные территории восточнее Польши, еще с античных времен представлялась тогдашней Европе краем обитаемой человеком Земли, дикой ойкуменой, непригодной для цивилизованного существования. Кроме того, русский царь Иван Васильевич Грозный специальным указом запретил всякое пребывание евреев в стране и следил за тщательным соблюдением запрета. Евреев считали колдунами и испытывали перед ними суеверный страх. Однажды Иван Грозный приказал утопить в реке всю без исключения еврейскую общину в Полоцке. В XVII веке евреев на Руси начали обвинять еще и в «богоубийстве». Этот термин широко использовался в борьбе с польским нашествием. Так, например, в официальной переписке с польским сеймом утверждалось, что Лжедмитрий II, который «задумал занять московский престол, был «жидовином» и принадлежал к роду «богоубийц».

Так или иначе, Польша для европейских евреев была не только фактической, но и юридически оправданной восточной границей средневековой Европы. Но не только. В отличие от других государств, Польша благосклонно относилась к переселению евреев на свои территории. Согласно так называемому Калишскому статуту 1264 года о привилегиях князя Болеслава V Благочестивого, евреи имели полную свободу передвижения, вероисповедания и экономической деятельности. Запрещалось притеснять еврейских купцов, требовать с них повышенную пошлину за товары, осквернять еврейские кладбища и нападать на синагоги. Подчеркивалось равноправное положение евреев по отношению к титульной нации. Например, за нанесение раны еврею налагалось такое же наказание, как за нанесение раны шляхтичу. Строго наказывалось похищение еврейских детей с целью их насильственного крещения. Начиная с XIV века евреи в Польше находились под защитой короля.

Положение евреев в Польше оказалось настолько благоприятным, что среди них появилась народная этимология еврейской модификации названия самой Польши – Полин. Хитроумными «знатоками» древнееврейское словосочетание «по лин» прочитывалось как «здесь осядем». А это, в свою очередь, истолковывалось как высшая, то есть божеская, санкция на поселение избранного народа в этих краях.

Между тем на Руси наследники Ивана Грозного на русском троне один за другим подтверждали свое негативное отношение к евреям. Царь Алексей Михайлович изгонял евреев даже из временно занятых русскими войсками литовских и белорусских городов. Это можно понять. Русские просто не знали евреев. Хотя к выкрестам, как называли крещеных евреев, перешедших в христианство, относились более чем благосклонно, а принявшие православие евреи получали за крещение крупные пожалования. Выкресты определялись на царскую службу. Среди них были медики, переводчики и даже иконописцы.

Некоторые изменения в отношении к евреям при Петре I объяснимы. Петр был первым русским государем, покинувшим пределы собственной страны ради ознакомления с заграницей. Там он впервые увидел евреев и оценил их сметливость и деловитость, умелую хватку и гибкость ума. Есть две противоречащие друг другу легенды о реакции Петра на просьбу группы голландских евреев переселиться в Россию. По одной из них, Петр будто бы ответил: «Вы знаете евреев, их характер и нравы, знаете также и русских. Я тоже знаю и тех, и других, и поверьте мне, не настало еще время соединить обе народности». По другой легенде, Петр пригласил на русскую службу еврея-врача. Тот поставил условием сохранение своего вероисповедания, на что Петр будто бы ответил: «По мне, будь крещен или обрезан – едино, лишь будь добр человек и знай дело».

Тем не менее практичный Петр привлек евреев к государственной деятельности. Крещеные евреи появились в его ближайшем окружении. Легенда о том, как однажды Петр праздновал еврейскую пасху вместе с Шафировым, Девиером и шутом Д’Акостой не имеет под собой никаких документальных подтверждений и, скорее всего, является чистым вымыслом. Но, может быть, именно она породила совсем уж невероятную старообрядческую легенду о том, что Петра во время его пребывания в Голландии подменили на еврея.

Известный государственный деятель и дипломат, вице-канцлер Петр Павлович Шафиров, или, по-еврейски, Шапиро, был одним из первых евреев среди ближайших сановников Петра. Он был сыном польского еврея из Смоленского воеводства по имени Шая Сабсаев, или Шафир, что с польского переводится как сапфир.

Если верить легендам, Шафир после взятия Смоленска русскими войсками был пленен, затем оказался в Москве и принял православие под именем Павла Филипповича Шафирова. Занимался торговлей. По другим легендам, «барон Шафиров был сыном пленного еврея, крестившегося и служившего при дворе боярина Хитрова, а потом бывшего сидельцем в лавке московского купца». Согласно старинным преданиям, однажды в лавку заглянул Петр I. Там он и приметил расторопного сына хозяина лавки, юного паренька, стоявшего за прилавком. Царь разговорился и выяснил, что молодой человек обладает недюжинными лингвистическими способностями. Вскоре он назначил его переводчиком в Посольский приказ. Так началась стремительная государственная карьера Петра Шафирова. В 1703 году он становится тайным секретарем сподвижника Петра I, первого канцлера Российской империи Гаврилы Ивановича Головкина, в 1710 – получает баронский титул, а в 1722 – назначается в сенаторы.

Петр Павлович Шафиров

Однако в 1723 году карьера Шафирова неожиданно оборвалась. Его обвинили в казнокрадстве и приговорили к смертной казни. Правда, если верить фольклору, основной причиной этого стало не мздоимство, а более тяжкий по тем временам грех. Шафирова заподозрили в тайном исповедании иудаизма.

Прилюдная казнь должна была состояться 15 февраля того же 1723 года. Шафиров взошел на эшафот и, как утверждает фольклор, прежде, чем опуститься на колени, широко перекрестился на все стоявшие вокруг православные церкви. Только затем положил голову на плаху. Трудно сказать, намеренно или чисто механически сделал он это, но, говорят, именно этот жест смягчил сердце присутствовавшего на казни Петра. В последний момент, когда топор палача был уже занесен над жертвой, он простил Шафирова и заменил казнь на ссылку. Фольклор утверждает, что палач не успел удержать топор, и тот только по чистой случайности опустился на плаху рядом с головой бывшего вице-канцлера.

После смерти Петра I Шафиров был возвращен из ссылки и призван на государственную службу. При императрице Анне Иоанновне он возглавлял коммерц-коллегию.

Шафиров оставил свой след не только в истории и фольклоре Петербурга, но и в генетическом русско-еврейском коде. У него было пять дочерей, которые породнились с такими знатными русскими фамилиями, как Гагарины, Вяземские, Евреиновы, Трубецкие, Строгановы, Чичерины, Самарины, Витте.

Память о Петре Павловиче Шафирове в Петербурге сохраняется в названии Шафировского проспекта. Этот топоним в честь сподвижника Петра I, вице-канцлера и дипломата, появился на карте города в 1903 году, когда отмечалось 200-летие Петербурга, и никогда не подвергался изменениям.

Другим евреем, приближенным Петром I к себе, был граф, генерал-лейтенант, первый обер-полицмейстер Санкт-Петербурга Антуан Эммануилович Девиер. Девиер родился в Голландии в семье крещеного португальского еврея, прибывшего в Амстердам в середине XVI столетия. Это обстоятельство внесло некоторую разноголосицу в определение географических корней Девиера. Иногда его называют португальским евреем, иногда – голландским. Небезызвестный камер-юнкер герцога Голштинского Берхгольц, современник нашего героя, оставивший любопытные записки о посещении России, вообще считает Девиера выходцем из Италии.

Антуан Эммануилович Девиер

Если верить семейным преданиям, в юности Антуан занимался пиратством, но к пятнадцати годам вроде бы остепенился и поступил на государственную службу, юнгой на голландский парусник. В это время, согласно официальной биографии Девиера, его и заметил Петр I, находившийся тогда в Голландии в составе знаменитого «Великого посольства». Молодой юнга выгодно отличился в «потешном» морском бою, устроенном голландскими властями по случаю прибытия русского государя. Петр предложил юноше службу в России, и тот с охотой согласился.

Есть, правда, легенда, которую известный бытописатель М. И. Пыляев, осторожно называя ее версией, приводит в примечаниях к своей книге «Забытое прошлое окрестностей Санкт-Петербурга». Согласно этой «версии», Петр вывез Девиера не из Голландии, а из Англии. Его «как хорошего каютного служителя» будто бы подарил ему адмирал Михель. Петр приблизил молодого человека и сделал своим денщиком. По свидетельству современников, Девиер был «смышлен, вкрадчив, бескорыстен, неутомим, обладал живым, веселым характером». К тому же он владел несколькими иностранными языками, что в то время ценилось исключительно высоко. В короткое время Девиер получает одно звание за другим. Он привлекается даже к обучению царских детей.

Понятно, что стремительное восхождение царского денщика по карьерной лестнице вызывало и уважение, и зависть одновременно. Зависти было больше. К тому же Девиер осмелился посягнуть на родство со вторым человеком в государстве – самим Александром Даниловичем Меншиковым. В 1710 году он пришел к Меньшикову и официально попросил руки его сестры Анны Даниловны. Говорят, что как раз этого и не смог простить ему всесильный герцог Курляндский. Возмущенный дерзким предложением юного нахала, Меньшиков велел своим слугам «примерно наказать» Девиера. Его избили до полусмерти и выбросили на улицу.

Но и это, если верить городскому фольклору, пошло только на пользу стройному красавцу. Он пожаловался царю на грубое поведение его любимца, и Петр принял сторону Девиера. Согласно легенде, чтобы в дальнейшем оградить Антуана от рукоприкладства невоздержанного и грубого Меншикова, он специально придумал должность обер-полицмейстера Петербурга. И назначил на нее Девиера. Кроме того, женолюбивый Петр будто бы преследовал и другую мысль, казавшуюся ему пикантной. Так, по мнению самодержца, Девиеру легче было добиться руки своей избранницы.

Между тем описываемые нами романтические события происходили в 1710 году, а должность петербургского обер-полицмейстера впервые была учреждена царским указом только в 1718-м. Но легенда оказалась настолько живучей, что со временем приобрела статус едва ли не исторического факта. Может быть, потому, что цель и в самом деле оправдала средства. Антуан Мануйлович стал-таки мужем Анны Даниловны, а Петербург приобрел нового и, судя по свидетельствам историков, весьма достойного городского хозяина.

Хотя друга в лице Данилыча Девиер так и не приобрел, а, напротив, ожесточил его против себя до такой степени, что в конце концов это сыграло самую зловещую роль в его дальнейшей судьбе. В 1727 году, как раз накануне смерти Екатерины I, Меньшикову удалось отомстить юному карьеристу. Он сумел оклеветать Девиера. Будто бы тот в пьяном виде веселился вблизи покоев смертельно больной государыни. Екатерина поверила и подписала указ о лишении обер-полицмейстера всех чинов и званий и ссылке его в Сибирь. На следующий день императрица скончалась, а по городу из уст в уста пронеслась фантастическая легенда о некой «обсахаренной груше», насквозь пропитанной смертельным ядом, которую подал Екатерине не кто иной, как Девиер. Кто был автором этой невероятной легенды, можно только догадываться.

Вернулся Девиер из ссылки через много лет, при императрице Елизавете Петровне. Она с детства помнила обходительного молодого человека, пытавшегося обучить ее иностранным языкам. В 1744 году Антон Девиер был вновь назначен обер-полицмейстером Петербурга. Если верить фольклору, то почтительный страх перед любым полицейским чином и трепетное уважение вообще к полиции, которые долгое время культивировались в дореволюционной России, велись от строгого, добросовестного и справедливого Антона Мануйловича Девиера, первого обер-полицмейстера Санкт-Петербурга, при одном имени которого будто бы «дрожали обыватели». Напомним, что круг обязанностей обер-полицмейстера, определенный лично Петром I, уже тогда мало чем отличался от обязанностей сегодняшних градоначальников. Но в первой четверти XVIII века они многократно усложнялись еще и тем, что вводились в городе впервые, а за их соблюдением наблюдал лично государь. Заслуги Девиера в их определении велики. Именно он впервые «устроил пожарную команду», следил за освещением улиц и каменным мощением дорог, организовал систематический вывоз нечистот, учредил надзор за продажей доброкачественных съестных припасов, установил регистрацию населения и строго спрашивал за «принятие на работу беспаспортных». Он лично каждый день объезжал город. И нес личную ответственность за все, что в нем происходило. Широко известен исторический анекдот о том, как Девиер однажды на себе испытал тяжесть царской дубинки только за то, что всего лишь одна доска была выломана из дощатого настила моста через Мойку, по которому Петр изволил проехать в сопровождении любимого обер-полицмейстера.

Известны в окружении Петра и другие выходцы из еврейского народа. Одним из них был придворный шут Ян д`Акоста.

Институт придворных шутов достался Петру по наследству от его предшественников на русском троне. Известны имена шутов Ивана Грозного, царя Алексея Михайловича. Должность царских шутов сохранялась вплоть до екатерининской эпохи. Шутов любили. Они выполняли важную социальную роль, служили неким клапаном для выпускания пара из кипящего котла общественного мнения. С появлением зачатков гражданского общества, которое зарождалось в аристократических салонах, надобность в шутах стала исчезать. Некоторые рудименты этого общественного института дожили до царствования Павла I, а затем полностью исчезли из российской придворной жизни.

Однако царевы шуты оставили такой яркий след в государственной жизни страны, что память о них и сами имена этих шутов сохранились в народном сознании наравне с именами их хозяев, русских императоров. Главная особенность института придворных шутов состояла в том, что они имели право безбоязненно говорить все, что им вздумается, прямо в глаза сильных мира сего. Им прощалось то, за что другие вздергивались на дыбу, клеймились каленым железом и ссылались на каторжные работы.

Ян д`Акоста происходил из португальских евреев. Ни места, ни времени его рождения историки не знают. До приезда в Россию он служил в Гамбурге, «исправляя должность адвоката». Но должность эта ему не полюбилась, и он «пристал к российскому резиденту», с которым и приехал в Петербург. По другой легенде, его привез в Россию сам Петр I, который познакомился с ним во время лечения на водах за границей. Смешного и веселого д`Акосту Петр полюбил и вскоре причислил его к придворным шутам.

Ян д`Акоста превосходно знал Святое Писание, и Петр любил вести с ним богословские споры. Однажды, проиграв царю в споре, д`Акоста принял православие. Но относился к этому довольно легко и, судя по анекдотам, любил в связи с этим подшучивать, как над собой, так и над своими вновь обретенными единоверцами. Согласно одному историческому анекдоту, через шесть месяцев после принятия христианства духовнику д`Акосты донесли, что новообращенный не выполняет никаких обрядов православия. Духовник призвал к себе д`Акосту и строго спросил, что могло послужить тому причиной. «Батюшка! – сказал шут. – Когда я сделался православным, не вы ли сами мне говорили, что я стал чист, словно переродился?» – «Правда, правда, говорил, не отрицаюсь». – «А так как тому не больше шести месяцев, как я переродился, то можно ли требовать чего-нибудь от полугодовалого младенца?» Духовник, при всей своей серьезности, не мог не рассмеяться.

Действительно, к вере д`Акоста относился весьма странным, если не сказать вольнодумным для той эпохи образом. Вот еще один из исторических анекдотов. Д`Акоста в церкви ставит две свечи: одну перед образом святого апостола Михаила, а другую перед демоном, которого архангел попирает своими ногами. К нему тут же обращается священник: «Сударь, что вы сделали? Вы же поставили свечку дьяволу». – «Ведь мы же не знаем, куда попадем, – невозмутимо ответил шут, – так что не мешает иметь друзей везде: и в раю, и в аду».

По свидетельству современников, д`Акоста отличался философским складом ума и редким жизнелюбием. Даже на смертном одре он не забывал, что был царским шутом. Вот еще один из дошедших до нас исторических анекдотов. Несмотря на свою скупость, д`Акоста был много должен и, лежа на смертном одре, сказал духовнику: «Прошу Бога продлить мою жизнь хоть на то время, пока выплачу долги». Духовник, принимая это за правду, отвечал: «Желание зело похвальное. Надеюсь, что Господь его услышит и авось исполнит». – «Ежели б Господь и впрямь явил такую милость, – шепнул д`Акоста одному из находившихся тут же своих друзей, – то я бы никогда не умер».

И еще один анекдот о смерти, приписываемый д`Акосте. Д`Акоста пускается в морское путешествие, и один из провожающих его спрашивает: «Как ты не страшишься садиться на корабль, ведь твой отец, дед и прадед погибли на море?!» – «А твои предки каким образом умерли?» – осведомился д`Акоста. «Преставились блаженною кончиною на своих постелях.» – «Так как же ты, друг мой, не боишься каждую ночь ложиться в постель?»

Д`Акоста намного пережил Петра I, дожил до глубокой старости и был придворным шутом при Анне Иоанновне.

От Екатерины I до Александра III

После смерти Петра I на протяжении практически всего XVIII столетия евреев в Петербурге, да и во всей России, если не считать отдельных далеко нехарактерных случаев, не было. Даже те, что были, согласно указу Екатерины I, который она, едва взойдя на престол, подписала, вынуждены были покинуть пределы империи. То же самое сделала ее дочь императрица Елизавета Петровна. Второго декабря 1742 года она указала: «Как то уже неоднократно предписывалось предками Нашими в разных годах, а напоследок, блаженныя и вечнодостойныя памяти, вселюбезнейшия Матери Нашей Государыни Императрицы Екатерины Алексеевны [евреям] во всей Нашей Империи… жить запрещено… какого бы звания и достоинства ни были… разве кто из них захочет быть в Христианской вере Греческого исповедания, таковых крестя в Нашей Империи, жить им позволить».

И если Петр II и Анна Иоанновна в своих указах все же разрешали евреям кратковременный въезд на ярмарки для торговли, то Елизавета Петровна даже для этих случаев не делала исключения. На одном из докладов Сената о возможности допустить евреев к торговле она написала резолюцию: «От врагов Христовых не желаю интересной прибыли». Впрочем, евреи не унывали. Склонные к юмору, они шутили, что отсутствие евреев в Петербурге предначертано Провидением, «так как в летние месяцы здесь нет ночи и, следовательно, невозможно определять время утренней и вечерней молитвы». Которая, добавим, до сих пор начинается с заходом солнца.

Отношение Екатерины II к евреям было сложным и далеко не однозначным. С одной стороны, она хорошо понимала острую необходимость развития таких областей экономики, как торговля и финансы, в которых евреи могли бы быть исключительно полезны для государства. С другой, ей не хотелось ссориться с церковью, для которой евреи были «христоубийцами» и врагами «истинной веры». Императрице православного государства приходилось считаться как с обычными предубеждениями, так и с откровенной религиозной нетерпимостью, долгими веками насаждавшимися на Руси. Этим объясняются ее осторожные формулировки в документах о заселении, например, Новороссийского края, или о массовом появлении евреев в Прибалтике. В указах на этот счет она частенько заменяла слово «евреи» на «иноземцы», «люди известной нации» и другие подобные эвфемизмы. А в письмах губернаторам этих территорий откровенно просила «держать все это в секрете».

К новой, открытой политике по отношению к евреям царское правительство вынуждено была перейти после трех, 1792, 1793 и 1795 годов, разделов Польши между Пруссией, Австрией и Россией. В результате этих разделов к Российской империи отошли Белоруссия и Правобережная Украина, с населением, в значительной степени состоявшим из евреев, численностью около миллиона человек. Если к этому добавить полмиллиона евреев, ставших русскими подданными после того, как в 1815 году в состав России было включено царство Польское, то в начале XIX века Россия оказалось страной с самым многочисленным в мире еврейским населением. Не исключено, что в значительной степени в силу именно этого обстоятельства за евреями было закреплено право проживать на прежних местах, в то время как въезд во «внутренние губернии» страны был для них запрещен. Возникла так называемая «черта оседлости». Понятно, что многих, особенно купцов, ремесленников и торговцев, это не устраивало. В Петербург отправилась первая делегация еврейских общин с ходатайством о смягчении законодательств, направленных против евреев.

Одним из самых активных просителей, прибывших в Петербург, был херсонский купец 1-й гильдии корабельный подрядчик Абрам Израилевич Перетц. В Петербурге начала XIX века он слыл одним из владельцев дома № 15 по Невскому проспекту. В столице его хорошо знали. Газеты писали, что это был «человек был ученый, знал разные иностранные языки, одевался и жил по гражданским обычаям». Наряду с судостроением, предприимчивый купец занимался торговлей солью. В этом деле он преуспел и вскоре стал едва ли не единственным крупным поставщиком соли к царскому двору. В петербургский городской фольклор Перетц вошел широко известным в свое время каламбуром, обыгрывавшим его экзотическую фамилию: «Где соль, там и Перетц».

Перетц имел обширные связи в высших кругах русского общества. Он был женат на дочери известного ученого и мецената, управляющего светлейшего князя Г. А. Потемкина, раввина Иошуи Цейтлина. Но особенно сблизился Перетц с крупнейшим общественным и государственным деятелем времени Александра I Михаилом Михайловичем Сперанским – одним из главных инициаторов и проводников общественных и политических реформ императора в первые годы его царствования, которые Пушкин охарактеризовал как «Дней Александровых прекрасное начало». Перетца даже называли «еврейским помощником Сперанского». И когда в 1802 году по инициативе Александра I в Петербурге был образован Комитет для составления законодательства о евреях, одним из немногих евреев, получивших приглашение участвовать в заседаниях комитета, был Абрам Израилевич Перетц.

Вместе с делегатами от еврейских общин вновь приобретенных западных земель в столицу прибыли их семьи и еврейская прислуга. Так в Петербурге возникла первая еврейская община, которая собиралась в доме Перетца на углу Невского и Большой Морской. Тогда же, в 1802 году, первые петербургские евреи приобрели участок под еврейское кладбище. Он находился в лютеранской части старинного Волкова кладбища. Была заведена первая общинная книга. С этого момента можно считать, что в Санкт-Петербурге «де-факто» появились первые евреи. К 1826 году их количество достигло 248 человек. В Петербурге начали прорастать ростки еврейского городского фольклора: «Что был раньше Петербург? Пустыня. Вот теперь Бердичев». Надо сказать, что в сознании евреев Бердичев имел особое значение. Этот город в Житомирской области Украины долгое время считался самым еврейским городом в мире. Например, в 1897 году евреи составляли 80 % его населения. В еврейском фольклоре репутация Бердичева была настолько высокой, что его статус сравнивался исключительно со статусом столичных городов.

Между тем 1826 год стал для петербургских евреев одним из самых драматических. Одним из первых распоряжений Николая I при восшествии на престол был указ о высылке из столицы всех евреев, кроме 29 человек, обслуживающих Министерство двора. Это были акушерки, зубные врачи и некоторые торговцы.

Но постепенно все возвращалось на круги своя. Вскоре в Петербург потянулись и другие предприимчивые представители еврейского народа. Так, в 1848 году в Северную столицу приехал немецкий книготорговец Маврикий Осипович Вольф.

Вольф родился в 1825 году в Варшаве в семье известного врача, который пользовался уважением в образованном польском обществе и был автором целого ряда медицинских монографий. Его дед был евреем-выкрестом и служил лейб-медиком у австрийского императора Иосифа II.

Маврикий Осипович Вольф

Страсть к книгам у Вольфа проявилась рано. Известно, что уже в гимназии товарищи по классу называли его «книговедом». В книжной торговле Маврикий Осипович оказался с пятнадцати лет. Работал в книжных магазинах Польши, Германии, Франции. По прибытии в Петербург, поступил в книжный магазин Я. А. Исакова заведующим французским отделом, а вскоре занялся изданием и распространением польских книг. В 1853 году он оставляет службу у Исакова и открывает собственную «универсальную книжную торговлю» и одновременно выступает как издатель русских книг.

Знак издательства и издательская марка М. О. Вольфа

Вольф владел несколькими книжными магазинами: в Гостином дворе, на Караванной улице, на Невском проспекте. Значительное место на прилавках его магазинов занимали книги, выпущенные его же издательством. Издательство Вольфа было универсальным. В круг его интересов входило все, что могло иметь покупательский спрос и коммерческий успех, от учебной и философской литературы до книг для детей. Современники особо отмечали, что на прилавках книжной лавки Вольфа можно было встретить книги на семи языках, а иностранные газеты в тогдашнем Петербурге вообще можно было приобрести только в двух книжных магазинах, один из которых принадлежал Вольфу. Один из них находился в угловом доме № 13 по Невскому проспекту, построенном в XIX веке по проекту архитектора В. И. Беретти.

В литературном Петербурге Маврикия Осиповича Вольфа называли «царем русской книги». Его книжные лавки пользовались исключительно положительной репутацией. Это о нем в старом Петербурге почтительно говорили:

В Публичную войдешь – не найдешь.

К Вольфу заглянешь – достанешь.

Дом, где находилась книжная лавка Вольфа, в литературном Петербурге известен еще и тем, что здесь, в верхних этажах, у своего приятеля, камер-юнкера, чиновника Коллегии иностранных дел, участника так называемой «четверной дуэли» из-за балерины Авдотьи Истоминой, А. П. Завадовского, одно время жил А. С. Грибоедов. Согласно петербургским преданиям, здесь он написал отдельные сцены своей бессмертной комедии «Горе от ума».

В 1824 году в Петербурге впервые появился выдающийся польский поэт Адам Мицкевич. За принадлежность к тайному молодежному обществу он был выслан царскими властями из Литвы, где в то время проживал. В столице Мицкевич ожидал определения дальнейшего места службы в отдаленных районах России.

Мицкевич родился в белорусском местечке Заосье близ Новогрудка. По отцу Мицкевич происходил из рода обедневшего шляхтича Миколая Мицкевича, служившего адвокатом. Мать поэта происходила из семьи крещеных евреев.

В Петербурге Мицкевич сблизился с А. С. Пушкиным. О первой встрече двух великих национальных поэтов сохранился забавный анекдот: Пушкин и Мицкевич очень желали познакомиться, но ни тот, ни другой не решались сделать первого шага. Раз им обоим случилось быть на балу в одном доме. Пушкин увидел Мицкевича, идущего ему навстречу под руку с дамой. «Прочь с дороги, двойка, туз идет!» – сказал Пушкин, находясь в нескольких шагах от Мицкевича, который тотчас же ему ответил: «Козырная двойка простого туза бьет». Оба поэта кинулись друг к другу в объятия и с тех пор сделались друзьями.

На самом деле Пушкин впервые встретился с Мицкевичем осенью 1826 года в Москве, на вечере, устроенном москвичами по случаю его приезда в Первопрестольную. На вечере с импровизацией выступал Мицкевич. Вдруг Пушкин вскочил с места и, восклицая: «Какой гений! Какой священный огонь! Что я рядом с ним?» – бросился Мицкевичу на шею и стал его целовать. Добавим, что Пушкин впоследствии описал эту встречу в «Египетских ночах». По утверждению специалистов, портрет импровизатора в повести «во всех подробностях соответствует внешности Мицкевича».

Но отношение Мицкевича к Петербургу было последовательно отрицательным. В этом городе он видел столицу государства, поработившего его родину и унизившего его народ.

Рим создан человеческой рукою,

Венеция богами создана,

Но каждый согласился бы со мною,

Что Петербург построил сатана.

Или:

Все скучной поражает прямотой,

В самих домах военный виден строй.

Или:

Кто видел Петербург, тот скажет, право,

Что выдумали дьяволы его!

И хотя Мицкевич хорошо понимал различие между народом и государством, свою неприязнь к Петербургу ему так и не удалось преодолеть. А вместе с Петербургом он ненавидел и Россию, которую тот олицетворял. Говорят, когда он на пароходе покидал Петербург, то, находясь уже в открытом море, «начал со злостью швырять в воду оставшиеся у него деньги с изображением ненавистного русского орла».

Адам Мицкевич

Еще более эта ненависть упрочилась после жестокого подавления польского восстания 1830–1831 годов. Пушкинское стихотворение «Клеветникам России» он расценил как предательство. В такой оценке Мицкевич был не одинок. Пушкина осудили многие его друзья. Например, Вяземский в письме к Елизавете Михайловне Хитрово писал: «Как огорчили меня эти стихи! Власть, государственный порядок часто должны исполнять печальные, кровавые обязанности; но у Поэта, слава богу, нет обязанности их воспевать». У Вяземского, вероятно, были какие-то основания так говорить. До сих пор некоторые исследователи считают, что «Клеветникам России» Пушкин «написал по предложению Николая I» и что первыми слушателями этого стихотворения были члены царской семьи.

Между тем позиция Пушкина по польскому вопросу была на редкость последовательной. Он резко осуждал польский сейм за отстранение Романовых от польского престола и, перефразируя римского сенатора Катона, который каждую свою речь заканчивал словами: «Карфаген должен быть разрушен», – говорил: «Варшава должна быть разрушена». Заканчивал Пушкин свое стихотворение обращением к полякам:

Вы грозны на словах – попробуйте на деле!

Иль старый богатырь, покойный на постеле,

Не в силах завинтить свой измаильский штык?

Иль русского царя уже бессильно слово?

Иль нам с Европой спорить ново?

Иль русский от побед отвык?

Иль мало нас? Или от Перми до Тавриды,

От финских хладных скал до пламенной Колхиды,

От потрясенного Кремля

До стен недвижного Китая,

Стальной щетиною сверкая,

Не встанет русская земля?..

Так высылайте ж нам, витии,

Своих озлобленных сынов:

Есть место им в полях России,

Среди нечуждых им гробов.

В это время Мицкевич уже жил за границей. С Пушкиным больше никогда не встречался. Однако на протяжении всей своей жизни сохранил искренне восторженное отношение к Пушкину как к великому русскому поэту.

Поэтому совершенно естественной выглядит легенда о том, что, едва узнав о трагической гибели русского поэта, Мицкевич, живший в то время в Париже, послал Дантесу вызов на дуэль, считая себя обязанным драться с убийцей своего друга. Если Дантес не трус, будто бы писал Мицкевич, то явится к нему в Париж.

Памятная доска на доме 39 по Казанской улице

Мы не знаем, чем закончилась эта история, и был ли вообще вызов, но то, что эта легенда характеризует Мицкевича как человека исключительной нравственности и порядочности – несомненно.

В 1955 году по случаю 100-летней годовщины со дня смерти польского поэта в Ленинграде, в известном «Доме каретника Иохима» по адресу Казанская улица, 39, где с апреля 1828 по май 1829 года снимал квартиру опальный поэт, была установлена мемориальная доска. Заметим кстати, что примерно в это же время в «Доме каретника Иохима» снимал квартиру русский и украинский писатель Николай Васильевич Гоголь.

В 1998 году к 200-летию со дня рождения Адама Мицкевича в Графском переулке, 8, у школы № 216 с углубленным изучением польского языка был установлен бронзовый бюст Мицкевича. Основой для бюста послужил прижизненный скульптурный портрет Мицкевича, выполненный французским скульптором Давидом де Анжером в 1845 году, в период, когда поэт жил в Петербурге. Авторами петербургского памятника стали скульптор Г. Д. Ястребенецкий и архитектор С. П. Одновалов.

В 1848 году польские банкиры еврейского происхождения Вавельберги основали семейный банк в Варшаве. Через два десятилетия они учредили отделение банка в Петербурге. Отделение находилось на Невском проспекте, 25. К началу XX века, когда руководство банкирским домом взял на себя почетный потомственный гражданин Петербурга, купец 1-й гильдии, выпускник Петербургского университета Михаил Ипполитович Вавельберг, финансовые успехи фирмы поставили ее в один ряд с крупнейшими банкирскими домами России.

В 1912 году на одном из самых престижных участков Петербурга, на углу Невского проспекта и Малой Морской улицы, по проекту модного в то время петербургского архитектора М. М. Перетятковича М. И. Вавельберг возводит специальное здание для банка. Это величественное сооружение, облицованное мощными блоками темного грубо обработанного гранита, выполнено в стиле итальянских дворцов эпохи Возрождения. В Петербурге его прозвали: «Дворец дожей», «Персидский дом» или «Денежное палаццо». Но в истории петербургской архитектуры он остался под именем своего владельца: «Дом Вавельберга».

Сохранилась легенда о том, как богатый и немногословный банкир принимал дом от строителей. Он долго водил их по многочисленным помещениям, лестницам, коридорам и переходам и, не найдя, к чему придраться, в конце концов остановился у входных дверей. Долго молча смотрел на бронзовую табличку с надписью: «Толкать от себя». Потом повернулся к строителям и назидательно проговорил: «Это не мой принцип. Переделайте на: „Тянуть к себе“».

Дом Вавельберга. Невский проспект, 7–9

О том, какой репутацией пользовался Вавельберг в Петербурге, можно судить по общественным обязанностям, которые возложило на него петербургское общество. Вавельберг был потомственным почетным гражданином Петербурга, членом Общества распространения просвещения среди евреев, членом казначейства Еврейского колонизаторского общества и попечителем дешевой столовой Римско-католического благотворительного общества.

На рубеже XVIII–XIX веков из малоизвестного западногерманского княжества Вальдек в Петербург приехали три брата еврейского происхождения. Их предками были торговые агенты Гирш и Лазарус Штейнгольцы, которые работали у Вальдекского князя. В 1803 году один из них, Людвиг, крестился, вступил в купцы 1-й гильдии и основал собственный банкирский дом. За оказанные финансовые услуги во время наполеоновских войн Людвиг был возведен в баронское достоинство и записан в петербургское купечество под фамилией Штиглиц. В 1843 году, после его смерти, банкирское дело Людвига Штиглица унаследовал его сын, Александр Людвигович.

Александр Людвигович Штиглиц

Александр Штиглиц активно занимался промышленным предпринимательством. Им основана суконная фабрика в Нарве. В Петербурге он был владельцем сахарного завода в Екатерингофе. За свой счет построил Петергофскую железную дорогу. В конце 1850-х годов Штиглиц назначается первым управляющим Государственного банка России. В Петербурге Штиглицем было основано Центральное училище технического рисования, для которого по его заказу было построено специальное здание в Соляном переулке.

Центральное училище технического рисования барона А. Л. Штиглица. Акварель Л. Н. Бенуа, Н. П. Красовского. 1880 год

С 1953 года на базе этого училища было создано Высшее художественно-промышленное училище имени В. И. Мухиной. С тех пор городской фольклор периодически пополняется фразеологией, неизменно демонстрирующей внутреннее неприятие студентами своей почетной покровительницы. Наряду с такими характерными топонимами, как «Муха», «Мухенвальд», «Мухеноиды», «Шизайнеры из Мухенвальда» и демонстративно подчеркнутым произношением вызывающей двусмысленной аббревиатуры ЛВХПУ-Й /Ленинградское высшее художественно-промышленное училище/, появилась поговорка, демонстрирующая сыновнюю любовь к отцу-основателю и ненависть к незаконной матери: «Штиглиц – наш отец, Мухина – наша мачеха».

Ныне это Санкт-Петербургская государственная художественно-промышленная академия имени А. Л. Штиглица.

Невская бумагопрядильная мануфактура. 1900-е годы

В петербургском городском фольклоре можно отыскать и другие следы, оставленные баронами Штиглицами. Так, например, при непосредственном участии Людвига Штиглица в свое время была основана Невская бумагопрядильная мануфактура. Фабрика обслуживалась собственными котельными, отработанный дым из которых уходил в петербургское небо через три высокие кирпичные трубы. В народе эти трубы получили романтические прозвища: «Вера», «Надежда», «Любовь». Со временем трубы начали разрушаться и к началу XXI века уже представляли серьезную угрозу для окружающих. Две из них пришлось разобрать. К настоящему времени ни «Веры», ни «Надежды» уже нет. Осталась только «Любовь».

В середине XVIII века в Россию занесло австрийского офицера еврейского происхождения, который в подорожном документе значился как Борман. Впрочем, если верить одной из легенд, офицер на самом деле был не Борманом, а Берманом. Его старший сын вместе со своей семьей перебрался в Петербург, где прослыл искусным фармацевтом, а его внук Георгий, или Жорж, как его называла мама, считавшая себя француженкой, стал потомственным почетным гражданином Петербурга, владельцем шоколадной и конфетной фабрики на Английском проспекте. Кондитерскому делу он учился в Германии, куда специально для этого послал его отец.

Жорж Борман

По возвращении в Россию Борман расширил шоколадное производство. История фабрики началась в 1862 году с фирмы «в весьма скромных размерах». На Невском проспекте был открыт небольшой магазин. При нем работала мастерская с ручной машиной для выделки шоколада. Петербуржцы прозвали магазин Бормана «Шоколадным домиком». Дело спорилось. За восемь лет фирма Жоржа Бормана добилась настолько серьезных успехов, что в 1870 году на Всероссийской выставке в Санкт-Петербурге ее продукция получила бронзовую медаль. Через два года уже были построены фабричные корпуса, специально для шоколадной фабрики, на Английском проспекте. А вскоре Борман открыл целую сеть специализированных кондитерских магазинов. Их адреса были хорошо известны петербуржцам. Магазины Бормана были на Невском, Английском и Забалканском проспектах, в Финском и Чернышевом переулках и на Садовой улице, в других местах города.

Магазин Бормана. Продавцы за прилавком. 1910-е годы

Известность Бормана и популярность его шоколада стремительно росли. Продукция его фабрики пользовалась неизменно высоким спросом. Особенно среди маленьких петербуржцев. Шоколад Жоржа Бормана был в старом Петербурге самым любимым лакомством детворы.

Между тем с владельцем шоколадной фабрики петербургские дети расплатились более чем сполна. Реклама его сладкого продукта звучала в каждом дворе: «Жоржик Борман нос оторван» – дразнили друг друга дети. И даже дразнилка: «Жорж Борма́н наср… в карман», – вероятно, родившаяся от ощущения расплавленных теплом ребячьих тел спрятанных в карманы шоколадных плиток, выглядела как высший знак качества. Соответствующей, хотя и более респектабельной, была реклама его продукции: «Нет лучше угощенья, чем Жоржа Бормана печенья».

Здание фабрики Ж. Бормана. Английский проспект, 14. 2014 год

Здание особняка Ж. Бормана. Английский проспект, 16. 1910-е годы

Шоколадная фабрика Жоржа Бормана находилась на Английском проспекте, 14, а рядом стоял особняк, в котором располагалось правление. В народе этот дом получил несколько названий, сохранившихся в арсенале городского фольклора до сих пор. Его называли: «Домик братьев Гримм», «Сладкий домик», «Шоколадный», «Кофейный».

После 1917 года фабрика «Жорж Борман» была национализирована, и в 1922 году ее назвали Первой государственной конфетно-шоколадной фабрикой имени революционерки Конкордии Самойловой. Предприятие успешно работает и поныне, входя в холдинг «Объединенные кондитеры».

Дальнейшая судьба Бормана, в том числе и дата его смерти, неизвестны.

При императоре Николае I еврейских мальчиков впервые начали брать в кантоны – военные школы, созданные в начале XIX века А. А. Аракчеевым. В кантонисты призывали с двенадцати лет, а иногда с семи – восьми. Император надеялся, что дети, получив соответствующее воспитание, в конце концов примут христианство. Принуждение к переходу в православие сопровождалось угрозами и наказаниями. Противившихся крещению лишали еды, сна, пороли, окунали в воду до обмороков, выставляли раздетыми на мороз. В то же время обратившимся в христианство полагались льготы. На три года они освобождались от податей, им списывали недоимки. После 25 лет службы им разрешалось жить в Петербурге. При крещении детям давали русские имена и фамилии. Как правило, это были либо фамилии крестых, либо фамилии, образованные от названия церквей, монахи которых совершали обряд крещения. По переписи 1869 года, 40 % петербургских евреев составляли бывшие кантонисты, или «Николаевские солдаты», как их называли в народе.

Военные кантонисты учебных эскадронов уланских и учебных батальонов гренадерских поселенных полков. 1821–1825 годы

О том, как набирали в кантонисты, рассказывает Владимир Гиляровский в книге «Мои скитания». Рассказ ведется от имени уже крещеного «взводного офицера из кантонистов, дослужившегося годам к пятидесяти до поручика»: «Меня в мешке из Волынской губернии принесли в учебный полк… Ездили воинские команды по деревням с фургонами и ловили по задворкам еврейских детишек, благо их много. Схватят – в мешок и в фургон. Многие помирали дорогой, а которые не помрут, привезут в казарму, окрестят, и вся недолга. Вот и кантонист».

К этому можно добавить, что родители делали все возможное, чтобы избавить малолетних детей от военной службы. Их прятали и даже калечили. Для набора кантонистов создавались специальные команды, которые «рыскали по местечкам и деревням, врывались в дома, хватали иногда десяти– и даже восьмилетних мальчиков, так как их легче было поймать». В народе их называли «хапунами» или «ловчими».

Можно ли после этого удивляться тому, что, по подсчетам одного из авторитетнейших исследователей еврейской истории, доктора филологии Парижского университета Льва Полякова, «общее число обращенных в христианство в течение только одного XIX века в России оценивается в 85 000 человек».

Но даже в таких условиях многие еврейские дети проявляли образцы духовного мужества. В казармах они тайно молились Богу своих предков. Однако верить в это императору не хотелось. Однажды он решил лично присутствовать на обряде крещения и увидел жуткую картину. Как рассказывает предание, на виду у всех целый батальон кантонистов вошел в воды залива, якобы чтобы принять крещение и… не вернулся, предпочтя добровольно умереть, чем изменить вере своих отцов.

Петербургскому фольклору известны и другие подобные случаи. Они не столь драматичны, но при этом не менее характерны. Так, однажды во время христианской Пасхи, когда весь двор присутствовал на богослужении, царь целовал собравшихся, повторяя безостановочно: «Христос Воскресе! Христос Воскресе!» Рассказывают, что, проходя мимо караула, государь с этими словами поцеловал солдата и, к своему удивлению, услышал в ответ: «Никак нет, это неправда». Оказалось, что часовой был евреем.

Постепенно центр еврейской жизни в России перемещался из средневековой Вильны и новой Одессы в Петербург. Если верить городскому фольклору, Петербург гордился своей многонациональностью. Вот только один исторический анекдот о веротерпимости в русской столице. «Вообразите, – говорил он, – что пять или шесть человек идут в воскресенье вместе и разговаривают дружески; дойдя до Невского проспекта, они расходятся все в разные стороны, уговорясь в тот день обедать или быть ввечеру вместе. Все они пошли к обедне, но только один идет в русскую церковь, другой в лютеранскую, третий в реформатскую и так далее. Все они были разных вер». И добавляет, по словам П. Свиньина, в чьем пересказе мы передаем этот исторический анекдот: «Сие согласие между разноверцами не приносит ли отличной чести русскому правительству и характеру россиян». На масленичных и пасхальных гуляньях на Марсовом поле или Адмиралтейском лугу балаганные деды, неторопливо раскручивая бумажную ленту потешной панорамы с изображениями различных городов, бойко слагали рифмованные строки, в которых евреи упоминались непременно в ряду других национальных меньшинств, населявших столицу Российской империи:

А это город Питер,

Которому еврей нос вытер.

Это город русский,

Хохол у него французский,

Рост молодецкий,

Только дух немецкий!

Да это ничего – проветрится.

Ему вторил другой балаганный затейник с накладной бородой и хитроватой улыбкой:

Черной речкой немцы завладели,

В Павловске евреи засели,

А с другой стороны чухонские иностранцы —

Господа финляндцы.

Достаточно напомнить, что, если в 1826 году, как мы уже говорили, в Петербурге насчитывалось всего 248 человек еврейской национальности, то в 1869 их было 6 654, а в 1881-м в столице насчитывалось 16 826 евреев. С годами их количество неуклонно росло, и к 1917 году составило около 50 000 человек.

Между тем процесс этот сопровождался различными, порой совершенно абсурдными ограничениями. Так, например, Сенат почти одновременно издал два взаимоисключающих указа. По одному из них, в Петербурге имели право жить фармацевты, но только до тех пор, пока не становились торговцами. По другому – евреи-торговцы могли селиться и жить в Петербурге, до тех пор пока не поменяют своей профессии. Следы этого абсурда сохранились в фольклоре. Встречаются в поезде два еврея. Оба Рабиновича. «Вас за что выслали?» – спрашивает один. «Я дантист, но мне надоело лечить зубы, и я стал торговать. А вас?» – «Мне противно стоять за прилавком, я поменял профессию, вот меня и выселяют». – «Знаете, есть комбинация». – «Какая?» – «Давайте поменяемся документами. Не все ли равно русскому правительству, какой Рабинович служит, а какой торгует».

Это было время, когда в отношении евреев царское правительство проводило так называемую политику «выборочной» интеграции. Оно делило евреев на «полезных» и всех прочих. «Полезные» евреи – это те, в услугах которых нуждались двор и государство. К ним относились врачи, финансисты, юристы, промышленники, купцы, ремесленники. Согласно статистике, извлеченной нами из книги Михаила Бейзера «Евреи Ленинграда», в 1900 году в Петербурге было 608 евреев /мужчин/ медицинских работников, 143 адвоката и ходатая по делам и 175 деятелей науки, литературы и искусства. Еще более впечатляюще эти сведения выглядят в процентах. Так, в 1913 году, когда численность евреев в Петербурге приблизилась к 40 тысячам, они составляли 22 % всех присяжных поверенных, 44 % помощников присяжных поверенных, 17 % врачей, 52 % дантистов.

Впрочем, были и те, которые не имели разрешения жить в столице, но жили, что называется, «на дворянских правах», то есть давали взятку дворнику, чтобы тот не доносил властям.

Свободно евреи стали селиться в Петербурге с начала 1860-х годов, после принятия Александром II новых законов. Впрочем, и тогда государство предписывало своим чиновникам не выпускать пребывание евреев в Петербурге из-под контроля. Например, в отчете петербургского градоначальника за 1885 год о евреях сказано: «Я весьма строго отношусь к пребыванию их в С.-Петербурге и постоянно обращаю внимание чинов полиции на самый строгий контроль за правом проживания евреев в столице». Более четверти всех евреев проживали в Петербурге в так называемом «Еврейском квартале». Он располагался позади Мариинского театра между Торговой и Офицерской улицами. Если верить статистике, большинство проживали легально.

На рубеже XIX и XX веков

Первого марта 1881 года от рук террористов погиб император Александр II. На престол вступил его сын Александр III. Уже через полтора месяца после убийства Александра II по России прокатилась чудовищная волна еврейских погромов. Ей предшествовали слухи о том, что царя убили евреи. Слухи никем не опровергались. Более того, распространялись слухи о том, что царь «разрешает бить евреев из мести за убийство его отца». Тогда-то и заклеймили Александра III антисемитом. Неслучайно, когда в 1894 году Александр III, человек огромного роста, пышущий здоровьем, еще молодой, 49-летний мужчина в расцвете сил внезапно заболевает и умирает, появляется легенда о том, что его отравили. А как же иначе, если лечащие врачи Захарьин, Лейден и Гирш были евреями?

Тогда же появилась, как пишет Александр Солженицын в своей нашумевшей книге «Двести лет вместе», «ядовитая клевета», будто Александр III в ответ на сообщение о погромах сказал: «А я, признаться, сам рад, когда бьют евреев». Оставим на совести Солженицына и саму эту якобы клевету, и степень ее «ядовитости», но при этом напомним, что, по преданию, авторство столь любимого нашими отечественными шовинистами лозунга «Россия для русских» принадлежит именно Александру III. Да и сам император очень скоро характеристику антисемита вполне оправдал.

В 1887 году был обнародован ряд антиеврейских правительственных указов и распоряжений, в том числе и беспрецедентный закон «о процентной норме» при поступлении евреев в высшие и средние учебные заведения: 10 % – в черте оседлости, 5 % – в губерниях вне черты. В Москве и Петербурге эта норма составляла 3 %. Исключение было сделано только для Консерватории, где процентная норма не применялась никогда, хотя попытки ввести ее предпринимались неоднократно. Рассказывают, как однажды премьер-министр Столыпин официально запросил директора Петербургской консерватории Александра Константиновича Глазунова, сколько евреев учится в ее стенах, на что тот будто бы без какой-либо тени дерзости спокойно ответил: «А мы не считаем». В Петербурге за этот благородный поступок Александра Глазунова прозвали «Царем Иудейским». Это он, аристократ духа Александр Константинович, «не считал», а вот сами евреи были далеко не безразличны к точным цифрам. В заметке, опубликованной в 24-м номере за 1880 год еврейской газеты «Гамелиц», что в переводе на русский язык означает «Посредник», содержится краткое сообщение о том, что в этом году из 150 человек, поступивших в Петербургскую консерваторию, 50 – евреи.

Александр Константинович Глазунов

Интересно происхождение прозвища «Царь иудейский». Вообще-то, этому словосочетанию около двух тысячелетий. Согласно христианской традиции, римский прокуратор Понтий Пилат, после того как «умыл руки», в полном соответствии с римскими законами того времени приговорил Иисуса Христа к распятию и, чтобы хоть как-то оправдать этот поступок, приказал к кресту прибить доску с издевательской надписью «Царь Иудейский». Это должно было заклеймить Иисуса в глазах современников как самозванца. Однако в обывательском сознании христиан будущих поколений это прозвище Иисуса Христа не закрепилось, скорее всего, потому, что по смыслу оно совпадало с официальным царским статусом всех правителей древней Иудеи: «иудейские цари».

Но вот в 1909 году великий князь Константин Константинович, известный в литературной среде по псевдониму «К. Р.», приступает к работе над драмой «Царь Иудейский», посвященной последним дням земной жизни Иисуса Христа. Музыку к спектаклю пишет композитор Глазунов. Премьера спектакля состоялась в 1914 году в придворном театре Эрмитажа для ограниченного круга зрителей. Однако жизнь спектакля оказалась скоротечной. Сначала против него выступил Синод, так как по церковным правилам евангельские тексты могли звучать исключительно в храме и только во время богослужений, но никак не на сцене. Нельзя было также вывести на подмостки и персонаж Иисуса Христа, по причине того, что никакой лицедей не имел права изображать Сына Божия. А затем наступили революционные события 1917 года, которые сделали евангельский сюжет, описывающий события Страстной недели, вообще неприемлемым в новой жизни.

Долгие десятилетия и сама драма, и музыка к ней были вычеркнуты из культурного обихода страны. И, пожалуй, только городской фольклор, присвоивший Александру Константиновичу Глазунову почетное прозвище «Царь Иудейский», время от времени напоминал о событиях того, теперь уже далекого, времени.

Поводов для проявления морального благородства, подобного тому, которое обнаружил Глазунов, будучи директором Консерватории, в истории петербургской культуры будет еще достаточно. В арсенале городского фольклора сохранилась легенда о главном режиссере Ленинградского академического театра имени Пушкина Леониде Сергеевиче Вивьене, которому в разгар ура-патриотической кампании по борьбе с космополитизмом и преклонением перед Западом, развернувшейся в 1950-е годы в стране, только что победившей немецкий фашизм, предложили уволить из театра людей с сомнительными фамилиями. И хоть Вивьен хорошо понимал, что имеются в виду евреи, будучи сам потомком древнего французского рода, представители которого под фамилией Вивьен де Шатобриан еще в XVIII веке эмигрировали сначала в Польшу, а затем в Россию, гордо ответил: «Я сам – Вивьен».

Но мы отвлеклись. Основателем Петербургской консерватории был видный композитор, пианист и дирижер Антон Григорьевич Рубинштейн. В Петербурге он считался одной из центральных фигур музыкальной жизни 1860–1870-х годов.

Антон Рубинштейн родился в приднестровском селе, он был третьим сыном в состоятельной еврейской семье. В 1831 году 35 членов семьи Рубинштейн приняли православие. Толчком к крещению, по воспоминаниям матери композитора, стал Указ императора Николая I о призыве детей на 25-летнюю воинскую службу кантонистами.

Современникам Рубинштейн запомнился человеком «небольшого роста, коренастым, с огромной гривой волос». Он напоминал портреты знаменитого композитора Людвига ван Бетховена. Бетховен умер в 57-летнем возрасте за два года до рождения самого Рубинштейна. Несмотря на это, в Петербурге Рубинштейна искренне считали незаконным отпрыском немецкой знаменитости. Рубинштейн не спорил. Видимо, ему, как композитору и музыкальному деятелю, льстила эта невероятно популярная легенда.

Надо сказать, у него, как и у Бетховена, и в самом деле внешний вид был демоническим. Неслучайно и его самого, и одно из самых знаменитых его произведений – оперу «Демон» – в Петербурге называли: «Демон Антонович». Это необычное прозвище имеет легендарную историю. Случилось так, что в дирекцию Императорских театров одновременно принесли две партитуры опер: «Демон» и «Тамара». Обе были написаны по поэме Лермонтова. Одну из опер сочинил Антон Григорьевич Рубинштейн, другую – известный в то время музыкальный критик и композитор-любитель барон Борис Александрович Фитингоф-Шель. Утвердили и приняли к постановке оперу Рубинштейна «Демон». Справедливости ради скажем, что в 1886 году в Мариинском театре состоялась премьера и оперы Фитингофа-Шеля «Тамара». Но в петербургском городском фольклоре с тех пор авторов этих опер стали различать по их прозвищам: Антон Григорьевич стал «Демоном Антоновичем», а Борис Александрович – «Демоном Борисовичем».

Антон Григорьевич Рубинштейн

Кажется, свою гениальность Антон Рубинштейн чувствовал с раннего возраста. Его брат Николай рассказывал, как в детстве, когда Антону было 12 лет, они несколько дней провели в доме одни, без взрослых, и очень голодали. И Антон однажды сказал ему, протягивая несколько копеек, завалявшихся в кармане: «Николаша, я знаменитый артист, и мне неудобно, сходи в лавку и купи хлеба и огурцов».

Он действительно рано стал знаменитым. Однажды, во время гастролей по России знаменитого Ференца Листа, композитору представили молодые дарования – Антона Рубинштейна и его младшего брата Николая. Листа они восхитили. Об этом стало известно всему музыкальному Петербургу, и с тех пор Антона прозвали «Листком», а Николая – «Листочком».

Среди доброжелателей Антон Григорьевич пользовался неизменным уважением и непререкаемым авторитетом. Иначе как уважительным «Антон» его не называли. Ссылка на его имя чаще всего становилась последним аргументом в спорах. «Антон сказал», «Посмотрите у Антона», «Сравните с Антоном» и прочие подобные фразеологизмы можно было услышать в коридорах и аудиториях основанной им Консерватории, в залах и за кулисами Филармонии, на заседаниях Музыкального общества и даже в салоне боготворившей его великой княгини Елены Павловны.

Рассказывают, как однажды кто-то обратился к Антону Григорьевичу с вопросом, почему он, обладая мировой славой, все же продолжает ежедневно по несколько часов в день упражняться в игре на рояле. «Это просто необходимо, – будто бы ответил композитор. – Если я не упражняюсь один день, это замечаю я сам, два дня – заметят музыканты, три – вся публика». Вот почему, если верить фольклору, благодарный призрак композитора под звуки его собственной музыки, льющейся из окон дома, где он жил, время от времени появляется на улице его имени.

Антон Рубинштейн представлял так называемое западное, то есть европейское, направление в музыке, противопоставлявшее себя квасным патриотам и откровенным националистам из лагеря апологетов «Могучей кучки». Понятно, что это не оставалось безнаказанным. Рубинштейна называли «Тупинштейном» и «Дубинштейном». Не брезговали при этом и антисемитскими выходками.

Понятно, что недоброжелателей и просто мерзавцев, хватающихся за любую возможность проявить свой антисемитский дух, хватало. Хотя в фольклоре хорошо известны примеры высокого благородства русских интеллигентов. Например, исключительной порядочностью отличался Илья Ефимович Репин. Рассказывают, как на одной из художественных выставок к нему подошли несколько антисемитов. Один из них обратился к художнику: «А что, господин Репин, вас, кажется, Илья Ефимович зовут, уж не из евреев ли вы?» – «Из евреев я, из евреев, – ответил Репин, – неужели я хуже Левитана и Антокольского?»

Прежде чем продолжить изучение еврейской темы в петербургском городском фольклоре, несколько слов о двух ярких представителях русской культуры, евреях по происхождению, с которыми позволил сравнить себя Илья Ефимович Репин. В заданных рамках этой книги мы не можем посвятить им отдельные подробные сюжеты по той причине, что один из них, к сожалению, не петербуржец, а другой – петербуржец, но, опять же, к сожалению, обойденный городским фольклором. Но при этом не забудем, что выпускник Петербургской академии художеств скульптор Марк Матвеевич Антокольский прославился, кроме всего прочего, созданием скульптурных образов таких значимых для русской истории личностей, как Нестор-летописец, Ярослав Мудрый, Иван Грозный, Ермак Тимофеевич. Кстати, по заказу Горация Гинцбурга Марк Антокольский специально для петербургской синагоги создал статую императора Александра II, и только религиозная традиция не позволила установить ее там. Напомним, что текст Второй, основополагающей Заповеди, данной еврейскому народу Богом на горе Синай: «Не сотвори себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху, и что на земле внизу, и что в воде ниже земли», – налагает категоричный запрет на всякие изображения человека в синагогах. Что же касается одного из первых отечественных мастеров «пейзажа настроения» Исаака Львовича Левитана, то махровые антисемиты называли его «ИмпресСИОНИСТОМ», не имеющим права писать на русские темы. А нам остается только напомнить этим ревнителям чистоты крови, что именно Левитан создал широко известное живописное полотно «Над вечным покоем», многими критиками заслуженно признанное «самой русской» из всех когда-либо написанных на тему России картин.

А теперь ненадолго вернемся к Антону Рубинштейну. В 1929 году имя выдающегося композитора, пианиста и дирижера было увековечено. В ознаменование столетия со дня его рождения Троицкую улицу переименовали в улицу Рубинштейна, а на доме № 38, где композитор жил с 1887 по 1891 год, была установлена мемориальная доска.

Надо сказать, что талант Рубинштейна появился в атмосфере все возрастающего интереса петербургской публики к исполнительскому искусству великих композиторов и дирижеров. В середине XIX века музыкальная жизнь Петербурга в буквальном смысле слова кипела и бурлила. Мы уже упоминали о гастролях в Петербурге венгерского пианиста Ференца Листа. К этому можно добавить, что в это время Петербург познакомился и с талантом великого австрийского композитора, скрипача и дирижера Иоганна Штрауса.

Штраус был старшим из шестерых сыновей в семье знаменитого венского композитора и дирижера. Его прадед, Иоганн Михаэль Штраус, был будапештским евреем, принявшим в свое время католичество. Судьбе было угодно, чтобы наш герой еще раз поменял веру. В 1882 году Иоганн Штраус женится в третий раз, на Адели Дойч. Она была еврейкой и не хотела переходить в христианскую веру. В католической церкви их бы не стали венчать, поэтому для оформления развода и нового брака Штраус становится протестантом-евангелистом. Но и о еврейском происхождении ни Штраусу, ни его потомкам забыть не дают. Уже после его смерти, при гитлеровском нацистском режиме, была сделана попытка обнаружить еврейские корни Иоганна Штрауса. Избежать этого удалось только с помощью фальсификации документов.

Иоганн Штраус

Штраус рано стал музицировать. Свой первый вальс он написал в шестилетнем возрасте и очень скоро превзошел своего отца в этом удивительном музыкальном жанре.

Как утверждают исследователи музыки и биографы композитора, в Петербурге Штраус оказался совершенно случайно. Однажды в 1855 году, восстанавливая силы после перенесенной болезни на водах в Бад-Гастайне, он случайно познакомился с управляющим Царскосельской железной дороги, и тот сумел уговорить композитора приехать в Петербург на гастроли.

Павловский вокзал

К тому времени уже более полутора десятилетий в России действовало регулярное движение пассажирских поездов между Петербургом и Павловском. На конечной станции, в Павловском парке по проекту архитектора А. И. Штакеншнейдера было сооружено здание вокзала, где, по выражению строителя железной дороги Ф. Герстнера, пассажиры могли не только приобрести билеты, но и получали «приятный отдых и разумное развлечение на лоне прелестной природы Павловского парка».

Вскоре для привлечения избалованной петербургской публики в вокзале, который стали называть Курзалом, то есть помещением, предназначенным не только для ожидания поезда, но и для отдыха и проведения культурно-развлекательных мероприятий, начали устраивать музыкальные концерты. Мода на них распространилась мгновенно. Поехать в Павловск «на музыку» стало признаком хорошего тона. Центр музыкальной жизни столицы переместился в Павловск. Лучшие музыканты Европы считали честью для себя выступить на подмостках павловского Курзала. Здесь побывали многие звезды европейской музыки. Целый период музыкальной культуры России конца 1830-х – начала 1840-х годов в обиходной речи получил название «Павловская музыка», а понятие «на музыку» стало идиомой, которой широко пользовались петербуржцы. Например, один из современников писал: «Однажды вечером в Павловске на музыке /разрядка – Н. С./ появился знаменитый Бальзак». По-видимому, тогда понятия «Павловский парк» и «Павловск» дистанцировались друг от друга, и в сознании петербуржцев приобрели самоценность каждое в отдельности. Интересно проследить эволюцию понятия «Павловская музыка». Как отмечает исследователь этого периода музыкальной культуры Петербурга Александр Сергеевич Розанов, сначала это была так называемая «Садовая музыка» для развлечения скучающей и не очень искушенной публики, и только потом стала исполняться «серьезная классическая музыка».

Свой первый концерт в Павловском вокзале Штраус дал 6 мая 1856 года. С тех пор в течение десяти лет, вплоть до 1865 года, композитор выступал здесь с оркестром каждое лето.

Концерты Штрауса пользовались ошеломляющим успехом. Он был кумиром публики, особенно ее женской половины. Популярность Штрауса дошла до того, что в цветочных магазинах составлялись букеты, которым присваивались названия его вальсов и маршей, в знатных домах гостей волновал аромат папирос «Штраус», парикмахеры укладывали волосы своих клиентов в прически «А-ля Штраус», а в продаже появились кольца и броши с изображением музыканта, которые мгновенно раскупались восторженными поклонницами. Штраус не оставался в долгу и одно за другим сочинял музыкальные произведения, в названиях которых навсегда сохранились яркие меты петербургских реалий: «Кадриль на стрельнинской террасе», «Прощание с Петербургом», вальс «Воспоминания о Павловске», «Полька-Нева».

Летняя жизнь Штрауса в Павловске сопровождалась легкими романтическими приключениями и страстными влюбленностями. Если верить фольклору, порою это заканчивалось маленькими светскими скандалами. Однажды его даже вызвали на дуэль. Некий офицер будто бы поставил композитору в вину, что его жена каждый день посылала музыканту роскошный букет цветов. Говорят, Штрауса спасло только его врожденное остроумие. Он пригласил молодого человека к себе в комнату, полностью заваленную цветами. «Все это мне подарили в последние два дня, – весело сказал композитор. – Я готов дать вам удовлетворение, если вы покажете букет, подаренный вашей женой». И в этом не было никакого преувеличения. Газета «Северная пчела» писала: «Штраус скоро будет в состоянии ходить от своей квартиры до эстрады по ковру, сплетенному из женских записок восторженных поклонниц».

Штраус становился героем дружеских шаржей, где его изображали играющим на скрипке в окружении пылающих сердец в кринолинах, и анекдотов, где его немецкая фамилия превращалась в русскую двусмысленность: «Посмотрите, Аннете, какие огромные яйца у этого страуса», – сказала маменька своей дочке, прогуливаясь по академическому музею. «Ах, маменька, это у того самого страуса, что играет так мило вальсы в Павловском Вокзале?» Надо напомнить, что в концертных программках и на афишах композитор представлялся как Иван Страус, а в народе его называли или «Иван Иванович», или «Танцующий Страус», по манере дирижировать, пританцовывая.

Девятнадцатого сентября 1865 года в Павловске состоялось последнее выступление «Короля вальсов», как называли Иоганна Штрауса во всем мире. Как считают специалисты, с его отъездом завершился целый период музыкальной жизни Петербурга XIX века.

Кроме евреев, перешедших в христианство, которых тем не менее среди евреев евреями определяют не по вере, но по крови, были и евреи, происхождение которых находилось в области сомнительных или маловероятных легенд. Так, например, в народе говорили о еврейском происхождении балерины Анны Павловой.

Согласно официальной историографии, легендарная балерина Мариинского театра Анна Павлова происходила из бедной семьи и была дочерью рядового солдата и обыкновенной прачки. Сама о себе она говорила более чем скупо, а об отце вообще никогда не упоминала и не любила своего якобы родового отчества «Матвеевна». Будто бы сама настаивала на варианте «Павловна», произведя его из собственной фамилии.

Из раннего детства балерины известны ее дворовое прозвище «Швабра» и легенда о том, что подлинным отцом девочки был видный еврейский банковский, промышленный и общественный деятель, московский меценат Лазарь Поляков. Так это или нет, с полной уверенностью сказать невозможно, но многие до сих пор считают, что «заслуги Лазаря Полякова перед русским балетом неоценимы». То же самое утверждают ее современники, в том числе, если, конечно, верить фольклору, двое ее единокровных братьев – В. Л. и И. Л. Поляковы.

Впрочем, в Мариинском театре бытовала и другая легенда. Она утверждала, что настоящим отцом великой балерины был уроженец Евпатории, караим по происхождению, Шабетай Шамаш, носивший в Петербурге имя Матвей. Он происходил из семьи потомственных музыкантов. Приехав в Петербург, он открыл собственное прачечное заведение. Там и познакомился с будущей матерью балерины, Любовью Федоровной Павловой. Поскольку крымских караимов, представителей одной из ветвей иудаизма, власти не жаловали, то об этом родстве говорилось шепотом. Однажды, как об этом пишет Александр Васильев, хореограф Касьян Голейзовский в разговоре с Майей Плисецкой раскрыл «великую тайну», но просил не разглашать ее.

До самой смерти Анна Павлова скрывала свое происхождение. Ее мать Любовь Федоровна родила дочь, обвенчавшись перед рождением ребенка с отставным солдатом Преображенского полка Матвеем Павловым. Между тем импресарио балерины Сол Юрок в своих мемуарах писал, что Анна Павлова разрешила ему после своей смерти огласить ее еврейское происхождение.

Есть еще одно, правда, косвенное, подтверждение еврейского происхождения балерины. Когда в январе 1914 года скончался Лазарь Поляков, в русской печати появилась небольшая заметка, где говорилось, что «после долгого отсутствия и, к сожалению, на очень короткое время прибывает в Россию по весьма печальному обстоятельству знаменитая русская балерина Анна Павлова». Никто не сомневался в том, что она приехала проститься со своим отцом.

Впервые Анна Павлова появилась на петербургской сцене в 1899 году в балете «Спящая красавица». Она исполняла маленькую, почти незаметную роль вилисы Зюльны. Однако уже тогда была отмечена публикой. Хотя и довольно странным образом. Если верить одной петербургской легенде, на том первом ее спектакле присутствовала известная в театральном мире графиня Бенкендорф. Будто бы именно тогда эта «старая ведьма», как называли престарелую графиню в балетном закулисье, напророчила будущую судьбу юной танцовщицы. «Эта от нас упорхнет, – возвестила она в антракте, – у нее крылья будут лебединые. А любовь свою она найдет через тюрьму. И судьба знаки станет ей подавать. Даже перед смертью знак будет». И действительно, все три пророчества «старой ведьмы» в конце концов сбылись.

Анна Павлова

Между тем партию Одетты в «Лебедином озере», о которой долго мечтала юная Анна, ей так и не удалось исполнить. Зато Михаил Фокин, застав однажды Анну вконец разобиженной и расстроенной, за одну ночь сочинил для нее хореографический этюд «Умирающий лебедь» на музыку Камиля Сен-Санса. Очень скоро этот номер прославил Анну Павлову на весь мир. Как и предсказывала графиня Бенкендорф, на крыльях сен-сансовского лебедя Анна «упорхнула» из России. В 1909 году по приглашению Сергея Дягилева она приняла участие в его парижских «Русских сезонах». С 1910 года Анна Павлова гастролировала во многих странах мира с собственной труппой. Так исполнилось первое предсказание старой графини.

За границей Анна неожиданно узнала, что ее давний, еще петербургский поклонник Виктор Дандре, от предложения руки и сердца которого она в свое время отказалась, арестован в России. Дандре принадлежал к старинному дворянскому роду французов-эмигрантов, занимал в Сенате очень высокий пост, был холост, имел блестящее образование, огромное состояние и неотразимую внешность. Кроме всех этих достоинств, Виктор увлекался искусством и считал очень модным и престижным покровительствовать балерине. Положение мецената и тайного любовника блестящей балерины Анны Павловой устраивало его. Но когда Анна осознала, что она вовсе не возлюбленная, а обычная содержанка и ничего другого ей не светит, женская гордость оказалась сильнее любви, и балерина порвала отношения с Дандре.

И вот, она узнает, что этого человека обвинили в крупной растрате казенных денег. Анна тут же бросила все свои дела, возвратилась в Петербург и неожиданно явилась к Дандре в тюрьму. Там, как и предсказывала петербургская ведунья, она вдруг поняла, что без Дандре жить не сможет. Анна внесла огромный залог и избавила своего возлюбленного от тюрьмы. Затем они тайно покинули Россию и, едва оказавшись за границей, будто бы так же тайно обвенчались. Так сбылось второе предсказание театральной пророчицы.

Анна Павлова в костюме лебедя

И, наконец, третье, самое странное пророчество о неких таинственных знаках, которые судьба станет подавать в конце жизни уже всемирно знаменитой балерине. Если верить преданиям, Анна Павлова «всю жизнь не любила красные розы». Она с откровенной неохотой принимала их от поклонников, осторожно обходила букеты ярких роз в цветочных магазинах, пугливо остерегалась цветущих кустов в садах и парках. Об этом хорошо знали ее друзья. Одна из ее русских подруг во Франции даже высадила в своем саду специально для Анны роскошный куст белых роз. Однажды, находясь в гостях у подруги, благодарная Анна залюбовалась прекрасными белоснежными бутонами и не заметила, как приблизилась к ним на опасно близкое расстояние. Вдруг она вскрикнула от боли. В палец вонзился шип. Ничтожная капля алой крови так поразила балерину, что она тут же вспомнила старое пророчество. «Это знак судьбы, о котором говорила графиня, – воскликнула она. – Мы теперь с этой розой одной крови». Через несколько дней подруга Анны, прогуливаясь по саду, пришла в ужас, обнаружив, что «куст белых роз покрылся белыми наростами». В тот же день ей сообщили, что во время гастролей в Гааге скончалась великая русская балерина Анна Павлова.

«Дом-сказка». Английский проспект, 21 / улица Декабристов, 60. 1910-е годы

Сохранилась легенда о том, что, умирая, Анна Павлова попросила принести ей костюм лебедя. Если это так, то остается только удивляться тому, как правы были современники, называя великую балерину «Вечно живым умирающим лебедем».

На самом деле Анна Павлова скончалась в Гааге, во время гастролей, 23 января 1931 года от пневмонии. Несмотря на желание балерины вернуться на родину, урна с ее прахом находится в закрытом колумбарии крематория Голдерс-Грин, в Лондоне. Рядом с ней покоится прах ее верного друга, мужа и импресарио Виктора Дандре.

«Дом-сказка». Английский проспект, 21 / улица Декабристов, 60. Современный вид

Кроме Мариинского театра, в котором служила Анна Павлова, память о ней сохраняет малоприметный доходный дом № 21 на Английском проспекте, построенный в 1909–1910 годах по проекту малоизвестного петербургского зодчего А. А. Бернардацци. В свое время этот дом в народе назывался «Домом-сказкой». Такое прозвище он получил за причудливое смешение различных романтических стилей – от намека на готику до псевдорусского. Сочетание яркой мозаики и природного камня в облицовке фасадов позволили архитектору создать на фоне рядовой застройки старой Коломны волшебное зрелище, напоминавшее ослепительную театральную декорацию.

Близость Мариинского театра в значительной степени определила состав первых жильцов этого примечательного дома. В основном это были театральные служащие и актеры. Здесь жила и великая русская балерина Анна Павлова, давшая дому еще одно фольклорное имя: «Дом Анны Павловой». Бывали здесь балетмейстер Михаил Фокин и поэт Самуил Маршак, крупнейшие профессора Консерватории, композиторы, актеры, режиссеры.

В блокадном 1942 году в доме произошел пожар, который за несколько дней уничтожил большую часть здания. Тушить было некому. Послевоенный ремонт свелся к возведению стен на старом фундаменте, без восстановления внешнего облика. Строгая, более чем скромная архитектура отстроенного дома уже ничем не напоминала сказочную композицию, рожденную в живом воображении зодчего. Однако воспоминания о «Доме-сказке» столь устойчивы, что и сегодня жители Коломны именно так называют ничем не примечательный дом на углу улицы Декабристов и Английского проспекта.

Дела общинные

До строительства Большой Хоральной синагоги единственным зримым напоминанием в городской архитектуре о еврейском присутствии в русской столице, как бы это парадоксально ни звучало, был православный Троицкий собор в Измайловской слободе. Его небесно-голубой купол с шестиконечными звездами буквально парил над малоэтажной Коломной.

Обратимся к истории появления собора. В царствование Екатерины II на территории между набережной Фонтанки и Обводным каналом по обе стороны современного Измайловского проспекта строится солдатская слобода для лейб-гвардии Измайловского полка, с одинаковыми полковыми домами, манежем, офицерскими квартирами и прочими необходимыми строениями. В центре слободы в 1828–1835 годах по проекту архитектора В. П. Стасова возводится полковой Троицкий собор.

По одному из преданий, собор построен на месте деревянной часовенки, в которой прошло тайное венчание Петра I и бывшей ливонской пленницы Марты Скавронской, будущей императрицы Екатерины I. Белокаменный с белоснежными колоннами объем собора венчают синие купола, украшенные многочисленными звездами. Цвет куполов, если верить одной из полковых легенд, был выбран по распоряжению самого Николая I, которое будто бы гласило: «Купол покрыть цветом светло-синим, как на воротниках мундиров Измайловского полка». Будто бы и звезды на проекте собора рисовал лично император.

В 1938 году собор был закрыт. Согласно одной из довоенных легенд, его собирались переоборудовать в крематорий. Только начавшаяся Великая Отечественная война будто бы помешала реализации этого безумного плана. Здание церкви сохранилось. Но использовалось в качестве складского помещения. После войны, в 1952–1953 и 1966–1967 годах была осуществлена реставрация внешнего вида собора. С тех пор, в течение более двух десятилетий, над огромным районом социалистического Ленинграда высился голубой центральный купол собора, украшенный советскими пятиконечными звездами, которые якобы должны были олицетворять одновременно и звездный небосвод, и торжество социалистического строя.

Между тем в 1990 году Троицкий собор был освобожден от складского хозяйства и передан русской православной церкви. Через какое-то время в соборе вновь началась реставрация, в результате которой глазам удивленных петербуржцев предстал купол собора, восстановленный по первоначальным проектным чертежам. К немалому изумлению горожан звезды на купольных сводах были теперь уже не пятиконечные, но шестиконечные.

Шестиконечная звезда, или гексаграмма, – это один из древнейших интернациональных языческих символов, который изображается наложением друг на друга двух треугольников, символизирующих симметрию как внизу, так и вверху. Гексаграмма трактуется как соединение и сочетание двух начал: мужского /треугольник с «широкими плечами», направленный вершиной вниз/ и женского /треугольник, направленный вершиной вверх/. Впрочем, существует трактовка и прямо противоположная по смыслу, согласно которой треугольник, направленный вверх, является фаллическим символом, а треугольник, направленный вниз, соответственно, символом женского лона. Еще по одной версии шестиконечная звезда символизирует божественное управление всем миром: землей, небом и четырьмя сторонами света – севером, югом, востоком и западом. Этот знак известен в Индии как Анахата, или Анахата-чакра. Он использовался там задолго до того, как появился на Ближнем Востоке и в Европе. На Среднем и Ближнем Востоке шестиконечная звезда символизировала культ богини Астарты. В древности считалось, что шестиконечная звезда олицетворяет все четыре первоосновы: треугольник, обращённый вверх, символизирует огонь и воздух, в то время как другой треугольник, обращенный вниз, символизирует воду и землю. Символическое значение имеют и все шесть углов звезды. Верхний угол треугольника, обращенного вверх, символизирует огонь, два других – воду и воздух. Углы другого треугольника, обращенного одним из углов вниз, соответственно: милость, мир и благодать.

Изначально специфически еврейским символом гексаграмма не являлась и не имела никакого отношения к иудаизму. Лишь во времена библейского царя Давида шесть концов этой звезды стали означать созданный за шесть дней мир. С тех пор шестиконечная звезда стала называться Маген Давидом, или, в переводе с иврита, щитом Давида. Будто бы щиты его воинов имели шестиугольную форму, и солдаты верили, что это надежно защитит их от неприятелей. Так Маген Давид стал щитом веры.

Лишь в конце XVIII века нашей эры звезда Давида стала изображаться на еврейских надгробиях. Примерно с этого же времени закрепляется отношение к ней как к символу еврейства. Тогда же она появляется как специфически еврейский символ в антисемитских карикатурах.

В христианской культуре Маген Давид появился едва ли не с момента возникновения новой религии. Апостол Павел в 6-й главе Послания к Ефесянам сказал: «А паче всего возьмите щит веры, которым возможете угасить все раскаленные стрелы лукавого». В православии Маген Давид стал символом соединения в Христе божественной и человеческой природы. Объясняется смысл и графического изображения звезды Давида. Оно прочитывается: «Бог становится человеком, чтобы человек стал Богом». «Бог становится человеком» – это треугольник, направленный вниз. «Человек стал Богом» – треугольник с вершиной наверху. Соединяясь, они образуют звезду Давида. В православии это символ самого богочеловека. Именно поэтому этот знак, что многие или не замечают, или о чем даже не подозревают, вписан в крест как еще один символ Христа.

Впрочем, до революции в повседневной жизни обывателя никакого сакрального смысла в звездах Давида не было. Шестиконечная звезда была олицетворением Рождественской звезды, которая в первом веке нашей эры указала волхвам путь в Вифлеем, где родился Иисус Христос. В начале XIX века, когда строился Троицкий собор, такие звезды использовались ради эстетики под влиянием европейской культуры. К выражению христианского учения это никакого отношения не имело.

Лишь в XX веке, особенно после появления на карте мира государства Израиль, на флаге которого стала изображаться звезда Давида, некоторые христианские маргиналы предпочли воспринимать шестиконечные звезды не как христианский, а исключительно как израильский символ.

Мы бы не включили в наше повествование сюжет о православном Троицком соборе, если бы не одно мистическое обстоятельство. В августе 2006 года произошло возгорание строительных лесов, установленных для реставрации купола собора. Возгорание переросло в сильный пожар. Обрушились два из пяти куполов. И этот прискорбный сам по себе факт был тут же использован для антисемитских выходок. Якобы пожар стал неизбежным Божьим наказанием за использование еврейской символики в православном храме.

Троицкий собор Измайловского полка. 1900-е годы

Но вернемся к хронологической последовательности нашего повествования. В 1869 году еврейская община получила высочайшее разрешение на строительство первой в Санкт-Петербурге Хоральной синагоги. До этого еврейские религиозные обряды отправлялись либо в частных домах богатых евреев, либо в так называемых иудейских молельнях. К концу XIX века в Петербурге их насчитывалось четыре: на Песках, в доме № 2 по современному Суворовскому проспекту; на Петербургской стороне, в доме № 23 по Малому проспекту; на Троицкой, ныне улице Рубинштейна и вблизи железнодорожной станции Обухово. Последняя была закрыта, после того как был построен молитвенный дом омовения и отпевания усопших на Преображенском еврейском кладбище.

Но оказалось, что получить разрешение на строительство Хоральной синагоги было не самым сложным. Трудно было найти подходящее место для ее возведения. Открывать еврейские молельные дома вблизи христианских церквей запрещалось. Кроме того, богатые домовладельцы всячески препятствовали строительству, опасаясь, что близость синагоги отпугнет квартиросъемщиков-христиан. В конце концов место было найдено в далекой от центра города провинциальной Коломне на Большой Мастерской улице, ныне Лермонтовском проспекте, на участке А. А. Ростовского, специально приобретенном для этого еврейской общиной.

В 1893 году Большая Хоральная синагога, построенная в мавританском стиле по проекту архитекторов И. И. Шапошникова и В. А. Шретера, была открыта. Интерьеры синагоги оформлены по эскизам Льва Исааковича Бахмана, кстати, первого еврея, окончившего Императорскую Академию художеств. Говорят, что уже в проекте будущая синагога выглядела столь роскошной, что правительство приказало переделать проект, опасаясь, что синагога по красоте будет конкурировать со стоящим неподалеку православным Никольским собором. Тем не менее и сегодня среди петербургских евреев живет легенда о том, что их синагога самая большая и самая красивая в Европе и что она построена на земле самого убежденного антисемита в Петербурге. Между прочим, выбор мавританского стиля для синагоги в процессе обсуждения проекта подсказал В. В. Стасов.

После революции 1917 года предпринимались неоднократные попытки закрыть синагогу. Иногда это удавалось. И тогда в помещениях молельного дома размещалось то овощехранилище, то Дом политпросвета, то какой-то районный клуб. Но как только ситуация менялась, в Хоральной синагоге вновь начинали проводить ежедневные молитвенные собрания. Они ни на один день не прекращались даже во время Ленинградской блокады.

Большая Хоральная синагога. 2014 год

Петербургские евреи гордятся синагогой, в стенах которой они особенно остро чувствуют свое кровное национальное единство. На протяжении всей своей истории, несмотря на внешнюю лояльность к властям предержащим, синагога являлась территорией независимости и суверенности и отстаивала эти качества даже перед лицом явной опасности. Почти как пословица «В чужой монастырь со своим уставом не суйся» выглядит охранительная формула евреев на территории синагоги: «Это же синагога, а не Зимний дворец, который вы захватили».

Большая Хоральная синагога выстроена стараниями барона Горация Евзелевича Гинцбурга. Гинцбург был видным петербургским общественным деятелем, известным покровителем искусств, банкиром и золотопромышленником. Он проживал в Петербурге с 1859 года. В 1868–1872 годах занимал почетную должность консула Гессен-Дармштадтского герцогства в русской столице. В 1874 году грамотой великого герцога Дармштадтского был возведен в баронское достоинство, которое высочайшим указом Александра II было подтверждено. При этом право пользоваться баронским званием распространялось и на сыновей Гинцбурга.

До 1892 года Гинцбург состоял гласным Петербургской городской думы. На протяжении сорока лет он был бессменным главой еврейской общины в Петербурге. Барон Гинцбург сыграл огромную роль в жизни петербургской еврейской общины. Особенно много он сделал для формирования достойного самосознания евреев. Сохранилась легенда о том, как однажды барон ехал в карете с императором Николаем II. Проходивший мимо мужик не смог сдержать удивления: «Надо же, жид с царем едет!» Мужика схватили и хотели было препроводить в кутузку за оскорбление барона. Но Гинцбург попросил не наказывать простолюдина и даже подарил ему золотой. «За что же?» – спросил его Николай. «За то, что он лишний раз напомнил мне, что я еврей».

Гинцбург скончался в 1909 году. Согласно завещанию почившего, его прах был перевезен в Париж и погребен рядом с могилой его отца. Между тем в Петербурге, на Преображенском кладбище сохранилась «внушительного вида гранитная плита, наклонно лежащая на постаменте и украшенная каменными гирляндами», которая, согласно фольклорной традиции, считается своеобразным памятником знаменитому барону, установленным еврейской общиной Петербурга в 1909 году в память об умершем.

Еврейское отделение Преображенского кладбища на проспекте Александровской фермы, где находится символический памятник барону Горацию Гинцбургу, было открыто в 1875 году. На кладбище сохранилась любопытная могила, считающаяся первым захоронением. По древнейшей еврейской традиции, это захоронение двойное. Обрекать души умерших на одиночество в загробной жизни иудаизм запрещает. Долгое время естественного повода для двойного захоронения не находилось. И только после того, как 28 февраля 1875 года на Охтинском пороховом заводе произошел взрыв, такой повод появился. Среди погибших оказались два лаборанта еврейского происхождения – Берка Бурак и Мошка Фрисна. Стараниями петербургской еврейской общины они были погребены в одной могиле. Их имена высечены на русском и еврейском языках на невысокой надгробной стене в виде скрижалей.

Надгробие М. М. Антокольского на Преображенском кладбище

На еврейском участке Преображенского кладбища отмечен городским фольклором и период Ленинградской блокады. Известно, что погибших от бомбежек и артобстрелов и умерших от голода ленинградцев хоронили в общих могилах. Однако сохранились и индивидуальные захоронения, которые родственники умерших могли приобрести только в обмен на хлеб. До сих пор в народе эти захоронения называют: «Хлебные могилы».

В петербургском городском еврейском фольклоре советского периода кладбище называлось «Линией Маннергейма», по аналогии с одноименной системой оборонительных сооружений вдоль границы Финляндии с Советским союзом, считающейся в военной истории исключительно надежной. Намек на то, что только на кладбище можно «поселиться» навеки, не опасаясь изгнания или выселения.

Накануне революций

После принятия в 1905 году первой русской конституции, продекларировавшей равенство всех народов России независимо от их религиозных убеждений и национальной принадлежности, евреи получили свободный доступ к профессиям, ранее для них закрытым. Такими профессиями стали литература, издательское дело и журналистика. Известно, что евреи – народ книжный, пишущий, и поэтому нет ничего удивительного в том, что они тут же воспользовались неожиданно предоставленным им правом. В Петербурге одно за другим открывались книжные издательства, владельцами которых или главными редакторами были евреи. Стали выходить книги еврейских авторов, газеты на языках иврит, идиш и русском, рассчитанные исключительно на еврейских читателей. Достаточно сказать, что к концу XIX столетия в России выходило около 40 русско-еврейских газет и журналов. Из них 21 издание приходилось на Петербург.

Но литературная жизнь тогдашнего Петербурга проходила не только в издательских и редакционных кабинетах. Были и другие популярные центры общения и культурной жизни Петербурга. Одним из них в те годы стало литературно-артистическое кабаре «Бродячая собака», открытое в новогоднюю ночь с 31 декабря 1911 на 1 января 1912 года в подвальном этаже дома на Михайловской площади, 5. У истоков «Бродячей собаки» стояли антрепренер, «доктор эстетики», неутомимый и деятельный выдумщик, театральный режиссер и актер Борис Константинович Пронин, которого с тех пор стали называть «Собачьим директором», режиссер Всеволод Эмильевич Мейерхольд и художники Н. Н. Сапунов и С. Ю. Судейкин. Прототипом петербургского кабаре стало известное к тому времени парижское артистическое полубогемное кафе на Монмартре «Черный кот» /Le Chat Noir/. Видимо, и название «Бродячей собаки» навеяно ассоциациями с «Черным котом». Говорят, авторство названия петербургской «Собаки» приписывали себе все, от самого Бориса Пронина до режиссера Николая Евреинова и писателя Алексея Толстого.

Как и кафе в Париже, кабаре в Петербурге стало символом авангардной культуры нового времени. И тут, и там среди посетителей кафе были наиболее яркие представители искусства обеих столиц. В Париже – Альфонс Доде, Поль Верлен, Клод Дебюсси, в Петербурге так называемые «Собачьи заседания» регулярно посещали Анна Ахматова, Константин Бальмонт, Николай Гумилев и многие другие. Правда, была и довольно существенная разница. Парижское кафе выглядело не более чем элитарным питейным заведением, и только, в то время как в «Бродячей собаке» не ограничивались приемом питья и пищи. Здесь устраивались публичные диспуты и лекции по вопросам теории и практики нового искусства, читались футуристические стихи и поэмы, разыгрывались спектакли, организовывались выставки. Постоянным посетителям присваивалось почетное звание «Друг Бродячей собаки».

Понятно, что богемные сходки не обходились без скандалов. Один из них связывают с посещением «Бродячей собаки» Владимиром Маяковским. Именно здесь он бросил в лицо присутствовавшим свое знаменитое:

Вам, проживающим за оргией оргию,

Имеющим ванную и теплый клозет!

Как вам не стыдно о представленных к Георгию

Вычитывать из столбцов газет?

В прессе поднялся невероятный шум. «Собаку» обвиняли в «разгуле безнравственности» и требовали ее закрытия. Наконец в марте 1915 года появился удобный повод. Кабаре закрыли якобы за продажу спиртного в военное время, запрещенную в рамках объявленного царским правительством так называемого «сухого закона».

Однако знамя артистических кафе-кабаре, или кабаре-театров, так эффектно поднятое создателями «Бродячей собаки», и так бесславно упавшее, через год было подхвачено. В 1916 году гостеприимно распахнуло двери новое артистическое кабаре. Оно находилось в подвале дома, построенного архитектором Д. Ф. Адамини в 1823–1827 годах на Марсовом поле вблизи реки Мойки и Екатерининского канала /ныне канал Грибоедова/. Этот образец доходного дома первой половины XIX века, выполненный в лучших традициях классицизма, в архитектурной истории Петербурга известен под именем его автора – Дом Адамини. Хорошо вписанный в архитектурное пространство, он, с одной стороны, как бы продолжает линию главного фасада Павловских казарм, с другой – являет собой совершенно самостоятельный архитектурный объем, обращенный на Марсово поле и набережную реки Мойки.

Дом Адамини. Набережная реки Мойки, 1

Дом Адамини имеет богатые культурологические традиции. В 1910-х годах здесь находилось так называемое Художественное бюро Добычиной, которое организовывало выставки художников объединения «Мир искусства». Так что кафе, названное «Привалом комедиантов», очень быстро нашло своих посетителей. Среди завсегдатаев этого кабаре были такие энтузиасты «интимного искусства», как Всеволод Мейерхольд, Георгий Иванов, Михаил Кузмин и многие другие представители петербургской художественной и артистической богемы предреволюционной поры. Известно, что «Привалу» одно время благоволил Луначарский.

А в том, что «Привал комедиантов» был, если можно так выразиться, прямым наследником и правопреемником литературно-артистического кафе «Бродячая собака», можно легко убедиться по фольклору:

В «Привале» зарыта «собака»,

Но духа ее не зарыть.

И каждый бродячий гуляка

Пусть помнит собачию прыть.

Легко уловимые исторические ассоциации поддерживались даже в советские времена. О Доме Адамини известны озорные стихи:

Не ходите, девки, в мини

Мимо Дома Адамини,

А то выскочит собачка

И укусит вас за ср…

К сожалению, и «Привал комедиантов» просуществовал недолго. В 1922 году он был закрыт. Жила, правда, в городе постоянная память о нем, и едва только рухнула советская власть, как деятельность артистического кафе под тем же названием возродилась в том же самом доме.

Одним из завсегдатаев «Бродячей собаки» был композитор Артур Сергеевич Лурье. Его настоящее имя Наум Израилевич Лурья. Он родился в Могилевской губернии в семье инженера Израиля Хацкелевича Лурьи и его жены Анны Яковлевны Лурьи, в девичестве Левитиной. С 1899 до 1909 года Лурье жил с родителями в Одессе и учился в коммерческом училище. В 1909 году поступил в Петербургскую консерваторию. В это же время принял католичество и имя Артур-Викентий Людовикович Лурье. Злые языки утверждали, что Артур – в честь одного из самых известных мыслителей Артура Шопенгауэра, а Викентий – в честь не менее известного французского художника Винсента Ван Гога. Почему Лурье выбрал отчество Людовикович, фольклору не известно, хотя можно легко предположить виновниками такого выбора и французских королей Людовиков, и всемирно знаменитого композитора Людвига ван Бетховена.

Артур Сергеевич Лурье

В 1910-е годы Артур Лурье сблизился с футуристами. Он активно участвует в художественной полемике, в издании манифестов, посвященных новому «свободному искусству». Его популярность достигает апогея. В начале века имя этого композитора и музыканта гремело не меньше, чем имена Прокофьева или Стравинского. Он был звездой кафе «Бродячая собака». Когда Артура Лурье впервые представили приехавшему из Москвы Маяковскому, тот патетично всплеснул руками и воскликнул: «Тот дурье, кто не знает Лурье!»

Если пользоваться терминологией свободной энциклопедии Википедия, Артур Лурье – российко-американский композитор и музыкальный писатель, теоретик, критик, один из крупнейших деятелей музыкального футуризма и русского музыкального авангарда XX столетия. Однако на самом деле репутация Лурье как композитора была далеко не однозначна. В то время как его поклонники утверждали, что не кто иной, как он, Артур Лурье, призван открыть собою новую эру в музыке, другие наградили его прозвищем: «Халтур Дубье». Не было общего мнения и у композиторов. Например, Игорь Стравинский называл его единственным соперником в музыке, а Сергей Прокофьев одному из своих корреспондентов тогда же писал о Лурье: «Та сволочь, которую вы так куртуазно называете Артуром Сергеевичем…»

В 1918 году Лурье назначается всероссийским комиссаром по музыкальным делам, а точнее – заведующим музыкальным отделом Народного комиссариата просвещения (Наркомпроса).

Но нам Артур Сергеевич Лурье более всего интересен тем, что он стал одним из возлюбленных Анны Андреевны Ахматовой, одним из вдохновителей ее творчества и адресатом любовной лирики. Они познакомились в «Бродячей собаке». Их роман возник мгновенно. Жили они втроем: Ахматова, Лурье и подруга Ахматовой, знаменитая балерина Ольга Глебова-Судейкина. Тогда это было модно. Но в 1922 году после смерти Блока и расстрела Гумилева, Лурье и Судейкина покидают Россию. Ахматова остается. У нее появился новый муж – друг Лурье по футуристической деятельности и Наркомпросу, искусствовед Николай Пунин.

Первоначально Лурье поселился во Франции, но затем переехал в Америку. Умер в 1966 году. По мистическому совпадению – в один год с Анной Андреевной Ахматовой.

В те же первые годы XX столетия еще одним крещеным евреем, отмеченным вниманием петербургского городского фольклора, стал поэт-сатирик Саша Черный. Подлинное имя человека, который подписывался таким псевдонимом, Александр Михайлович Гликберг. Он родился в Одессе, в еврейской семье аптечного провизора. Сохранилось семейное предание, согласно которому в семье воспитывалось пятеро детей, двое из которых почему-то носили одно имя – Саша. Один из них был светлым, другой – черненьким. И чтобы их легче было различать, блондина называли Белым, брюнета – Черным. Будто бы отсюда и литературный псевдоним.

Саша Черный

Чтобы дать ребенку возможность поступить в гимназию, родители крестили его. Однако в гимназии Александр проучился недолго. Мальчик сбежал из дома и начал бродяжничать. Атмосфера в доме была нездоровой. Неуравновешенная мать отличалась истеричным характером, отец безжалостно расправлялся с детьми за любую шалость и невинную игру. В доме постоянно слышались крики и ругань. О бездомной судьбе мальчика даже писали в местной житомирской газете. Там же появилась и первая публикация Саши за характерной подписью «Сам по себе».

В 1905 году Саша Черный приехал в Петербург и сразу же стал сотрудником одного из лучших столичных сатирических журналов «Зритель». В этом журнале впервые и появился псевдоним Саша Черный. Так было подписано сатирическое стихотворение «Чепуха». Затем печатался в знаменитом «Сатириконе» и других массовых изданиях. Был необыкновенно популярен в либеральных и демократических кругах. Одна за другой вышли две его книги сатир.

С одной стороны, популярный псевдоним Саши Черного родился из обыкновенной моды на такие фамилии. Достаточно вспомнить Андрея Белого, Максима Горького, Демьяна Бедного, Артема Веселого. Но, пожалуй, у Саши Черного на такой псевдоним были бо́льшие основания, чем у многих других. По воспоминаниям Александра Куприна, он действительно был «настоящим брюнетом с блестящими черными непослушными волосами». Между прочим, когда к пятидесяти годам он утратил эти физиологические природные особенности и стал седым, то сам отказался от своего, ставшего уже знаменитым псевдонима. «Какой же я теперь Саша Черный? Придется себя называть поневоле уже не Сашей, а Александром Черным». И стал с тех пор подписываться: А. Черный.

Революции Саша Черный не принял и даже напророчил конец советской власти через семьдесят лет после ее захвата большевиками в октябре 1917 года:

Революция – очень хорошая штука,

Почему бы и нет?

Но первые семьдесят лет —

Не жизнь, а сплошная скука.

В 1920-х годах Саша Черный уехал из советской России. С 1924 жил за границей. Умер во Франции, в собственном доме, от сердечного приступа. Был одинок. Сохранилась легенда о его собаке Микки, которой и от имени которой Саша Черный написал не одну прозаическую и поэтическую строчку.

Фокс Микки,

Собака-поэт,

Умнее которой в мире нет…

По веранде ветер дикий

Гонит листья все быстрей.

Я веселый фоксик Микки,

Самый умный из зверей!

Когда Саша Черный умер, верный пес лег ему на грудь. И лежал до тех пор, пока не умер. Говорят, тоже от разрыва сердца.

На целых сорок лет имя Саши Черного было вычеркнуто из русской культуры. О нем просто забыли. Только в 1960 году по инициативе К. И. Чуковского в исключительно популярной серии «Библиотека поэта» был издан первый при советской власти сборник его стихотворений. Впечатление, которое произвело это издание на читающую публику, было подобно взрыву. Советская интеллигенция увидела в его стихах отдушину, хоть все они и были посвящены царскому времени. Однако это был тот эзопов язык, которого так не хватало советским интеллектуалам. Стихи заучивали наизусть. Их передавали из уст в уста. В интеллигентской среде они стали своеобразным паролем в системе «свой – чужой». С ними происходило примерно то, что в свое время случилось с грибоедовским «Горем от ума». А когда Галина Вишневская исполнила ораторию Дмитрия Шостаковича на слова наиболее известных сатир Саши Черного, то в фольклоре появилась удивительная формула, отражающая отношение интеллигенции к социалистическому реализму в советской культуре: «Нет у нас ни Черных, нет у нас ни Белых – одни серые».

В 1882 году в Санкт-Петербурге родился поэт, публицист и литературный критик, переводчик и литературовед, детский писатель и журналист Корней Иванович Чуковский. Его настоящие имя и фамилия – Николай Васильевич Корнейчуков. Матерью Николая была крестьянка из Полтавской губернии Екатерина Осиповна Корнейчукова, работавшая горничной в Санкт-Петербурге в еврейском семействе Левенсонов. Она проживала в гражданском браке с сыном семейства, студентом Эммануилом Соломоновичем Левенсоном.

Корней Иванович Чуковский

Вскоре после рождения Николая студент Левенсон оставил свою незаконную семью и женился «на женщине своего круга». Кстати, в метрике у Николая, как у незаконнорожденного, отчества не было вообще. В других документах дореволюционного периода его отчество указывалось по-разному – «Васильевич», «Степанович», «Эммануилович», «Мануилович», «Емельянович». С началом литературной деятельности Корнейчуков использовал псевдоним «Корней Чуковский», к которому позже присоединилось фиктивное отчество – «Иванович». После революции сочетание «Корней Иванович Чуковский» стало его настоящим именем, отчеством и фамилией.

Детские годы Чуковский провел в Одессе, куда была вынуждена переехать Екатерина Осиповна. Литературную деятельность Чуковский начинал как издатель. Параллельно сотрудничал в журналах, где публиковал критические статьи о писателях и литературе. Но сегодня Корней Иванович Чуковский более всего известен своими произведениями для детей. Он автор таких сказок как, «Айболит», «Тараканище», «Муха-цокотуха» и многих других знаменитых детских стихов. А после появления детской сказки «Мойдодыр» его иначе как «Мой до дыр» не называли. Все эти произведения подписаны его новым именем, которое записные пародисты не могли оставить без внимания:

В своих исканиях упорен,

Идет – чем больше, тем верней,

Литературы детской корень,

А может быть, еще Корней.

В петербургский городской фольклор Чуковский навсегда вошел легендой о происхождении Бармалеевой улицы. Как известно, среди узких романтических улиц Петроградской стороны есть одна, чудом избежавшая переименования и сохранившая свое странное сказочное название «Бармалеева». Мнения исследователей по поводу происхождения этого необычного городского топонима расходятся. Одни утверждают, что он восходит к широко распространенной в Англии фамилии Бромлей, представители которой жили когда-то в Петербурге. Они-де и превратили английскую фамилию в русскую: Бармалеев. Другие ссылаются на Толковый словарь Владимира Ивановича Даля, где есть слово «бармолить» в значении «невнятно бормотать». Вполне вероятно, утверждают они, производное от него «бармалей» могло стать прозвищем человека. От него будто бы и пошло название улицы.

Однако в городе бытует легенда о том, что Бармалеевой улица названа по имени страшного разбойника-людоеда из сказки Корнея Чуковского. У этой легенды совершенно реальная биография с конкретными именами родителей и почти точной датой рождения. Корней Чуковский рассказывал, что как-то в начале 1920-х годов они с художником Мстиславом Добужинским, бродя по городу, оказались на улочке с этим смешным названием. Посыпались шуточные предположения и фантастические догадки. Вскоре сошлись на том, что улица получила имя африканского разбойника Бармалея. Тут же, на улице, Добужинский нарисовал портрет воображаемого разбойника, а у Чуковского родилась идея написать к рисункам художника стихи. Так появилась знаменитая сказка.

В 1925 году издательство «Радуга» выпустило ее отдельной книжкой и, благодаря необыкновенной популярности, как у детей, так и у взрослых, имя Бармалея стало известно всей стране. Ленинградцы не сомневались, что обращение Ванечки и Танечки к Крокодилу, проглотившему разбойника:

Если он и вправду сделался добрее,

Отпусти его, пожалуйста, назад!

Мы возьмем с собою Бармалея,

Увезем в далекий Ленинград, —

– имело конкретное продолжение, и бывший африканский людоед, – подобревший и любвеобильный – ныне проживает в одном из домов Петроградской стороны, на тихой улице своего имени.

Бармалей. Рисунок М. Добужинского

Между тем авторская сказка об африканском чудовище, сочиненная Чуковским, на самом деле имеет фольклорное происхождение. По воспоминаниям современников, в 1920-х годах в Ленинграде была широко известна уличная песенка «с примитивным текстом и разухабистой мелодией», которая начиналась запоминающимися словами: «По улицам ходила большая крокодила». Чуковский не мог не знать о ней. С ее славой и популярностью могла соперничать, разве что, песенка о жареном цыпленке, который тоже «пошел по Невскому гулять».

Другая сказка Чуковского, «Тараканище», породила фольклор иного свойства, тот, что вполне мог искалечить судьбу писателя. После появления сказки в печати по стране заговорили о том, что Чуковский в образе усатого таракана изобразил Сталина. Сам Сталин будто бы узнал себя, был разгневан, и это обстоятельство якобы явилось следствием того, что поэт долгое время находился в опале, его перестали печатать, и даже его детские, совершенно безобидные стихи исчезли с прилавков магазинов. На самом деле недоверие партийных чиновников к Чуковскому действительно существовало, но связано это было с другим. Оказывается, Чуковский никогда не был замечен в травле своих собратьев по перу. Когда его просили подписать какое-нибудь гневное осуждающее письмо, отшучивался, мол, подписывает только свои собственные произведения. Этого ему простить не могли.

Судьба детской поэзии Чуковского сложилась драматично. В феврале 1928 года в «Правде» была опубликована статья Н. К. Крупской «О „Крокодиле“ Чуковского». В статье Крупская писала: «Такая болтовня – неуважение к ребенку. Сначала его манят пряником – веселыми, невинными рифмами и комичными образами, а попутно дают глотать какую-то муть, которая не пройдет бесследно для него. Я думаю, „Крокодила“ ребятам нашим давать не надо…»

Выступление вдовы Ленина фактически означало в то время запрет на профессию, и в среде записных партийных критиков и редакторов вскоре возник уничижительный термин – «чуковщина».

В декабре 1929 года в «Литературной газете» публикуется письмо Чуковского с отречением от сказочных сюжетов в своих произведениях. И действительно, после этого он не напишет ни одной сказки.

Памятная доска на доме 6 по Манежному переулку

Но не только благодаря легенде о Бармалеевой улице и сказке «Тараканище» имя Чуковского осталось в городском фольклоре. В начале XX века петербургская фразеология обогатилась таким замечательным словом, как «Чукоккала». Так Корней Иванович обозвал знаменитый самодельный альбом, где многочисленные посетители его дачи в финском местечке Куоккале, куда он переехал в 1906 году, могли оставить свои остроумные автографы, дружеские шаржи, шутливые приветствия, искрометные эпиграммы, афоризмы – словом, все, что хотели и на что были способны. Благодаря тому, что в гости к Чуковскому сходились и съезжались лучшие и талантливейшие люди того времени, альбом превратился в уникальное собрание экспромтов. Ныне о «Чукоккале» знают все. Альбом издан отдельной книгой массовым тиражом. Но, может быть, не всем известно происхождение такого замысловатого названия. Оказывается, эта необычная грамматическая конструкция является аббревиатурой. Ее первая часть состоит из начальных букв фамилии писателя – ЧУКОвский, а вторая – из последних пяти литер исторического названия финского дачного местечка КуоККАЛА, переименованного в 1948 году в поселок Репино.

С 1938 года Чуковский жил в Москве. Однако в городе на Неве помнят адреса его проживания: в Академическом и Лештуковом переулках, на Коломенской улице и в доме № 6 по Манежному переулку. О последнем его ленинградском адресе напоминает мемориальная доска, укрепленная на фасаде здания.

В 1902 году впервые в Петербург приехал будущий поэт и переводчик Самуил Яковлевич Маршак. Здесь до 1904 года он учился в гимназии. Маршак родился в семье, принадлежащей к одному из древних еврейских родов известного раввина и талмудиста Аарона Шмуэля Кайдановера, жившего в XVII веке в городе Кайданов, недалеко от Минска. Ныне это город Дзержинск. Собственно фамилия «Маршак» является аббревиатурой, означающей на иврите «Наш учитель рабби Аарон Шмуэль Кайдановер».

Маршак с детства считался вундеркиндом. Он прекрасно знал английский язык. Его переводы английских и шотландских народных баллад, стихов Роберта Бернса, Уильяма Блей-ка и Уильяма Вордсворта считаются образцами классического перевода.

Но более всего Маршак стал известен по стихам для детей. Строчка из его стихотворения «Вот какой рассеянный с улицы Бассейной» давно уже вошла в золотой фонд петербургской фразеологии. В зависимости от обстоятельств она до сих пор выступает то в академическом статусе народной поговорки, то в роли детской дворовой дразнилки, то в качестве своеобразного топонимического памятника улице, в свое время переименованной в улицу Некрасова.

Это удивительное стихотворение имеет не менее удивительную историю. Как известно, Маршак был на редкость щедрым, доброжелательным и совестливым человеком. Сохранилось предание о том, как он встретил только что вернувшегося из ссылки и бедствовавшего поэта Владимира Пяста. Он предложил ему написать детское стихотворение для издательства «Радуга». Пяст отказался, ссылаясь на то, что никогда детские стихи не писал. Тогда Маршак выхлопотал для него в издательстве аванс под будущую книгу, а потом написал ее сам за него. Книга вышла под названием «Лев Петрович» и с именем Владимира Пяста на обложке. На самом деле, как утверждают литературоведы и знатоки творчества Маршака, это было не что иное, как самый первый вариант маршаковского стихотворения «Рассеянный с улицы Бассейной».

На его «Рассеянном с Бассейной», «Почте», «Мистере Твистере» и других широко известных детских стихах воспитывались многие поколения детворы. Неслучайно среди его фольклорных прозвищ самым известным было шутливое звание: «Маршак Советского союза». Сейчас уже трудно сказать, что первично: фольклор, использованный Михаилом Светловым в эпиграмме, или эпиграмма, подарившая Маршаку это почетное звание:

На свете множество дорог,

Где заблудиться может муза.

Но все распутья превозмог

Маршак Советского союза.

Сохранилось и другое его прозвище, придуманное для него известнейшим художественным критиком Владимиром Васильевичем Стасовым, с которым Маршак был знаком. Это прозвище было произведено Стасовым от имени поэта – Самуил. И хотя грамматически правильным производным от Самуила считается «Сэм», знаменитый критик называл молодого поэта уважительным «Сам». Прозвище прижилось и сопровождало Маршака всю его жизнь.

Самуил Яковлевич Маршак

Маршак был одним из основоположников и лидеров советской детской литературы. Его авторитет был так высок и непререкаем, что остальные детские писатели с легкостью признавали его право на монополию в этом сложном литературном жанре. Говорят, когда Алексей Толстой увлекся идеей переработать для детей сказку итальянского писателя Коллоди «Пиноккио», то сам себя поторапливал: «Надо написать, пока этого не сделал Маршак». Правда, кажущаяся при знакомстве с творчеством Маршака легкость, с которой он якобы писал, подвигла многих поэтов на эпигонство и подражание. В городском литературном фольклоре их называли «Подмаршачниками».

Одновременно с Маршаком в детской литературе успешно работал и Корней Иванович Чуковский. Понятно, что без творческого соперничества не обходилось. «Прибавьте зарплату, Самуил Яковлевич!» – попросила однажды Маршака уборщица. «Голубушка, детские писатели сами копейки получают, – отговаривался жадноватый Маршак. – Приходится по выходным подрабатывать». – «Где?» – «Да в зоопарке. Я – гориллой, Чуковский – крокодилом». – «И сколько ж за такое платят?» – «Мне – 300 рублей, а Корнею – 250». Когда эту шутку пересказали Чуковскому, он неожиданно рассердился: «Почему это у Маршака на 50 рублей больше?! Ведь крокодилом работать труднее!»

Однажды Чуковский с Маршаком поссорились всерьез. Корнею Ивановичу вернули из издательства рукопись «Одолеем Бармалея», Самуил Яковлевич на этот раз помочь отказался, сочтя сказку неудачной. «Маршак открылся предо мною как великий лицемер и лукавец!» – жаловался Чуковский. Маршак, славившийся своей обидчивостью, не здоровался с «неблагодарным Корнеем» целых 15 лет! Не эта ли ссора послужила поводом для известной в то время эпиграммы:

Уезжая на вокзал,

Он Чуковского лобзал,

А приехав на вокзал,

«Ну и сволочь», – он сказал.

Вот какой рассеянный

С улицы Бассейной.

В самые опасные годы сталинских репрессий Маршак работал в детском отделе издательства ОГИЗ, которое помещалось в здании Дома книги на Невском проспекте. Здесь было безопаснее. Детские сказки в стихах – что может быть безобиднее? Недаром однажды Чуковский написал Маршаку:

Могли погибнуть ты и я,

Но, к счастью, есть на свете

У нас могучие друзья,

Которым имя – дети.

По воспоминаниям современников, это государственное издательство иначе как «Редакцией Маршака» не называли. Но и Маршак не обманывался относительно собственного творчества, он хорошо знал себе цену. Во время войны Уолт Дисней обратился к нему с предложением сделать мультипликационную экранизацию его сказки «Двенадцать месяцев». Маршак понимал, что самостоятельно ответить на предложение американца он не может. Надо было испросить разрешение у литературных генералов. В то время он уже жил в Москве. Решение пришло сразу. Следовало обратиться в комитет по печати, который тогда возглавлял ныне всеми забытый литературный чиновник по фамилии Большаков. Маршак пришел в комитет, где его вежливо встретили и попросили подождать. Прошло полчаса, час, еще полчаса. Его поили чаем, успокаивали, просили не нервничать. Но к Большакову все никак не впускали. Наконец Маршак не выдержал, встал и, раздосадованный, ушел. Но своему литературному начальнику оставил записку:

У вас, товарищ Большаков,

Не так уж много Маршаков.

Памятная доска на доме 14 по улице Пестеля

Несмотря на то что Маршак значительную часть своей творческой жизни провел в Москве, он по праву считается петербуржцем. И не только потому, что здесь он творил, или потому, что сюжеты многих, особенно детских его стихов разворачиваются в декорациях узнаваемых ленинградских реалий, но по образу его поэтического мышления. Чего стоят строчки, сумевшие вместить в себя практически всю литературную энциклопедию Петербурга:

Давно стихами говорит Нева,

Страницей Гоголя ложится Невский,

О Блоке вспоминают Острова,

Весь Летний сад – Онегина глава,

И по Разъезжей бродит Достоевский.

Понятно, что в этих стихах нет имени самого Маршака, но петербуржцы его чтут. В доме на углу Литейного проспекта и улицы Пестеля в 1970 году установлена мемориальная доска из гранита с рельефными буквами и пальмовой ветвью, исполненная по проекту архитектора Т. Н. Милорадович. На доске надпись: «В этом доме с 1927 по 1938 год жил и работал выдающийся советский писатель Самуил Яковлевич Маршак».

С 1925 по 1934 год в Ленинграде проживал еврейский поэт, писавший на иврите, Хаим Соломонович Ленский. Он был лидером группы молодых еврейских поэтов и до сих пор считается лучшим советским поэтом, писавшим на иврите – древнем еврейском языке. Четырежды за свою сравнительно короткую жизнь в Ленинграде Ленский арестовывался. Один раз в связи с убийством Кирова. Прожил он всего 37 лет, столько же, сколько и любимый им Пушкин.

Смерть Ленского окутана тайной. По одним источникам, он умер в тюрьме, по другим – во время перемещения из одного места заключения в другое. Будто бы, когда заключенные переходили по мосту через какую-то речку, охранник просто столкнул Ленского с моста. Еще по одной легенде, Ленский в лагере был совершенно истощен и не мог выполнять норму. Зачастую он не получал даже похлебки, только 400 грамм хлеба. Можно предположить, что больной и обессилевший Ленский был «актирован», то есть попросту выброшен за ворота лагеря, где вскоре и умер от голода.

Октябрьский переворот

Драматичный для России 1917 год начался с Февральской революции. Революция была с восторгом принята петербургской общественностью, в том числе еврейской. На нее возлагались надежды. Ее воспринимали как «чудесное освобождение», ссылаясь на то, что календарно она удивительным образом совпала с ветхозаветным еврейским праздником Пурим, который в Библии трактовался как праздник освобождения. Напомним, что праздник Пурим был установлен в память об избавлении евреев от Амана, жестокого правителя, грозившего истреблением всех иудеев. Понятно, что Романовы ассоциировались с ветхозаветным Аманом. Февральскую революцию называли еще и «Революционной Пасхой». Говорили о ней как об «историческом» чуде. Причем, в повседневной речи слово «историческое» чаще всего заменяли словом «Божье». Напомним, что еврейская Пасха празднуется в память Исхода евреев из Египта и расценивается так же, как освобождение. Еврейское название праздника Пасхи – Песах – в переводе означает «проходящий мимо». Оно связано с событием, когда Бог убил в Египте всех первенцев, кроме иудейских, жилище которых он различил по условному знаку, и прошел мимо.

Впрочем, революционный восторг длился недолго. Октябрьский переворот, совершенный большевиками, и начавшийся вслед за ним красный террор, перевернувший сознание российских граждан, на значительную, особенно думающую часть из них, подействовал отрезвляюще. Среди наиболее дальновидных и трезвомыслящих оказались старейшие члены еврейской общины, умудренные многовековым опытом жизни евреев в рассеянии среди иноверцев. Во главе переворота стояли Владимир Ленин и Лев Троцкий. В этом смысле, несмотря на многочисленные публичные декларации большевистского интернационализма, еврейское происхождение и того, и другого не могло не сказаться на дальнейшей судьбе всего еврейского народа.

Хорошо известно, что после «победы социалистической революции» антисемитизм в Петрограде усилился. В первую очередь старались подчеркнуть массовое участие евреев в революции. Правда, на эту тему еще с революции 1905–1907 годов ходили анекдоты в виде сообщений с мест, якобы опубликованных в газетах: «Варшава. Расстреляно 11 анархистов. Из них 15 евреев». Тем не менее в 1917 году штаб революции, разместившийся в Смольном, называли «Центрожид», по аналогии с Центральным Комитетом Балтийского флота Центробалтом. В уголовном мире появилась новая блатная татуировка: ОРВЕА, которая расшифровывалась: «Октябрьская Революция – Величайшая Еврейская Авантюра». А появление буквенного обозначения Российской Советской Федеративной Социалистической Республики – РСФСР – объяснялось тем, что так, мол, было легче читать: слева направо – русскому Ленину, каковым в то время считали Владимира Ильича, а справа налево – очевидному еврею Троцкому. Известно, что даже более или менее осведомленный Максим Горький, борясь с антисемитизмом в послереволюционной России и выступая против тех, кто обвинял всех евреев «за грехи двух или семерых большевиков», вполне искренне заблуждаясь, называл Ленина «чистокровным русским». Хотел того Горький или нет, но даже в его словах можно уловить намек на сложность и запутанность ситуации. Более откровенным и прямолинейным оказался еврейский историк и общественный деятель, один из создателей научной истории еврейского народа Семен Дубнов, который на еврейском митинге 9 июня 1917 года, обращаясь к своим единоверцам, сказал: «Из нашей среды вышло несколько демагогов, присоединившихся к героям улицы и пророкам захвата. Они выступают под русскими псевдонимами, стыдясь своего происхождения, но скорее псевдонимами являются их еврейские имена. В нашем народе они корней не имеют».

И это правда. Как это ни удивительно, послереволюционному антисемитизму во многом способствовали сами титулованные евреи. Так, например, объективно антисемитом вполне можно считать Л. Д. Троцкого, хотя он сам искренне верил в обратное. Однажды, если верить фольклору, к нему пришли видные представители петроградской еврейской общины. Они прямо заявили, что проведением так называемого красного террора, в котором он принимает активное участие, он как еврей наносит непоправимый вред собратьям по вере. Не зря, говорили они, в Петрограде на каждом шагу можно услышать один из самых популярных куплетов того времени:

Чай Высоцкого,

Сахар Бродского,

Россия Троцкого.

Если верить фольклору, Троцкий на это ответил: «Я не еврей, я – интернационалист».

Причем, надо отметить, что ни поставщик чая Высоцкий, ни сахарозаводчик Бродский не были абсолютными монополистами в своей сфере коммерческой деятельности. Да и Россия в то время была не под Троцким, а под Лениным, считавшимся, как мы уже говорили, русским. Но по старой как мир антисемитской традиции в сознании обывателя евреем считается любой носитель отрицательных качеств, кем бы он ни был на самом деле. Например, этнический поляк террорист Игнатий Гриневицкий, бросивший бомбу в Александра II, в официальном правительственном докладе описывался как «типичный русский с круглым полным лицом и широким носом», а некоторые петербургские газеты, в том числе небезызвестное «Новое время», с издевкой писали о Гриневицком как о «человеке восточного типа с крючковатым носом». Фольклору известен пролетарский лозунг горячих предоктябрьских дней 1917 года: «Долой еврея Керенского, да здравствует товарищ Троцкий». Когда надо, и русский Керенский становился евреем. К сожалению, евреи ответили гораздо позже пословицей, которую Троцкий уже не мог услышать: «Революцию делали Троцкие, а расплачиваются Бронштейны».

В контексте нашего исследования еврейской темы петербургского городского фольклора эта пословица требует особого рассмотрения.

С формальной точки зрения происхождение Александра Федоровича Керенского не вызывает сомнений. С отцовской стороны его предки происходят из среды русского провинциального духовенства. Дед Керенского Михаил Иванович служил священником в селе Керенки Пензенской губернии. От названия этого села и происходит фамилия Керенских. Отец Керенского женился на Надежде Адлер – дочери начальника топографического бюро Казанского военного округа. По отцовской линии Н. Адлер была дворянкой русско-немецкого происхождения, а по материнской – внучкой крепостного крестьянина, который еще до отмены крепостного права сумел выкупиться на волю и впоследствии стал богатым московским купцом.

Однако, как утверждает свободная энциклопедия Википедия, слухи о еврейском происхождении Керенского по материнской линии периодически возникали в антисемитских кругах как в предреволюционный период, так и в годы Гражданской войны и в эмиграции. Особенно популярна была версия, что «Керенский, сын австрийской еврейки Адлер, бывшей замужем в первом браке за евреем Кирбисом, до крещения носившим имя Арона. Овдовев, его мать вышла второй раз замуж за учителя Керенского». Петербургская черносотенная правомонархическая газета «Гроза», издававшаяся с перерывами с 1 октября 1909 года по ноябрь 1917 года как «ежедневная литературно-политическая и общественная» газета национально-патриотической направленности, переиначив фамилию Кирбиса, писала о «жиде Куливере», ставшем во главе государства. Позднее в той же газете утверждалось, что некая Куливер, овдовев, вышла замуж за учителя Керенского, который усыновил и крестил пасынка, получившего фамилию отчима.

Насколько широкое распространение приобрели эти слухи, можно судить по дневниковой записи историка Г. А. Князева: «Про Керенского распускают самые дикие слухи. И еврей-то перекрещенный он, и пьянствует в Зимнем дворце, валяясь на кровати Александра III /хотя Александр III и не жил в этом дворце/, и развелся со своей женой, женясь на артистке Тиме, и свадьба их была в дворцовой церкви, причем над ними держали те самые венцы, которые употреблялись при царском венчании. И эти дикости повторяют всюду, и даже интеллигенты. Сегодня я слышал эти мерзости еще от людей очень правого оттенка, а на улице от заведомого большевика-рабочего слышал такую оброненную им фразу: „Это только жиду Керенскому под стать так трусить“».

Александр Федорович Керенский

Понятно, что все эти слухи не соответствуют действительности, но исключить их из истории петербургской мифологии невозможно. Тем более что и сам Керенский давал к этому многочисленные поводы. Он активно отстаивал права евреев на конституционное равноправие, категорически выступал против еврейских погромов, решительно противодействовал антисемитизму и посвятил делу Бейлиса статью, опубликованную в журнале «Северные записки».

Присяжный поверенный Александр Федорович Керенский впервые появился на политической арене Петербурга в качестве депутата 4-й Государственной думы от Саратова. Его заметили. А в 1913 году, после резкого выступления в адрес Польши, за ним закрепилась репутация крупного политического деятеля. Этому способствовал и едва не разразившийся в Думе скандал. Один из депутатов вызвал Керенского за это антипольское выступление на дуэль, но тот вызова не принял, так как был принципиальным противником дуэлей, за что целый ряд политических партий и отдельные общественные деятели выразили ему свое особое уважение. С марта 1917 года Керенский входил в состав Временного правительства, а с 8 июля того же года стал его председателем.

С этого момента судьба Керенского пришла в тесное соприкосновение с судьбой другого политического деятеля той эпохи, лидера большевиков В. И. Ленина, идеологическому и пропагандистскому натиску которого Керенский должен был противостоять по должности. Впервые линии их жизней пересеклись заочно. Отец Керенского преподавал в той же гимназии, где учился будущий вождь русского бунта. У них было много общего. Они были земляками, оба – юристы по образованию, оба мечтали о смене политического и общественного строя в России, но пути к этому видели по-разному. Конституционный демократ Керенский, даже подписав указ об аресте лидера большевиков, не смог обеспечить исполнение этого указа, в то время как вождь мирового пролетариата Ленин вообще никогда не останавливался перед выбором средств для уничтожения своих противников.

Чего только не говорили о председателе Временного правительства среди дезертировавших с фронта солдат и полуграмотных мужиков, поверивших обещаниям ленинских комиссаров! О нем сочиняли пословицы: «Керенский плут, моряков впрягал в хомут, в Питере бывал, на полу спал, как бы не упал», придумывали прозвища, самым мягким из которых было «Херенский», распевали частушки:

Я на бочке сижу,

А под бочкой виноград.

Николай пропил Россию,

А КерЕнский – Петроград.

Одним из первых распоряжений Временного правительства Керенского было освобождение из тюрем двадцати тысяч уголовников, которых тут же прозвали «Птенцами Керенского». Оказавшиеся на свободе, эти «птенцы» превратились в коршунов, наводивших панический ужас на законопослушных обывателей. Даже многие годы спустя ленинградцы помнили этих уголовников по стандартной угрозе, сохранившейся в городском фольклоре: «Жалко, не попался ты мне в семнадцатом году!» А женщин 1-го Петроградского батальона, в октябре 1917 года посланных по распоряжению Временного правительства на защиту Зимнего дворца, прозвали: «Суки Керенского».

А. Ф. Керенский на улицах Петрограда в 1917 году

Между тем сам Александр Федорович был о себе исключительно высокого мнения. На публике старался появляться с рукой, заложенной за обшлаг сюртука. Говорят, этот наполеоновский жест появился у него после того, как, ежедневно здороваясь с тысячами людей, однажды он повредил кисть и решил использовать это «счастливое» обстоятельство в своих целях. А после того, как в Петрограде родилась легенда, что председатель Временного правительства Александр Керенский заказал обеденный сервиз с монограммой «Александр IV», за ним надолго закрепилось это царское прозвище. Четвертым в народе он числился после императора Александра III.

Одновременно в Петрограде распространились легенды о том, что, перебравшись в Зимний дворец, Керенский полюбил спать на кровати императрицы. Его прозвали «Мадам Керенский» или «Александра Федоровна». Помните, у беспощадного Владимира Маяковского в поэме «Хорошо!»:

Завтра, значит. Ну, не сдобровать им!

Быть КерЕнскому биту и ободрану!

Уж мы подымем с царевой кровати

Эту Александру Федоровну.

Маяковский не был одинок в желании изменить гендерный статус Керенского. «Дедушка русской революции» Георгий Валентинович Плеханов окрестил его: «Сара Бернар из Царевококшайска», совместив в одной безжалостной метафоре ослепительную на тот момент политическую славу Александра Федоровича с его якобы провинциальным происхождением. До 1919 года Царевококшайском назывался город Йошкар-Ола. Есть и другие довольно любопытные свидетельства о бытовавшем в народе женском прозвище Керенского. Вот, например, 22 октября 1917 года группа петроградских футуристов под руководством Велимира Хлебникова выпустила манифест, в котором фамилия председателя Временного правительства дана в женском роде: «Считать Временное правительство временно несуществующим, а главнонасекомствующую А. Ф. Керенскую находящейся под строгим арестом».

На долгие годы сохранилась легенда, сделавшая Керенского в глазах победившего пролетариата жалким трусом, предателем, в самый ответственный момент покинувшим своих товарищей. Суть легенды сводилась к тому, что вместо незамедлительного принятия решительных мер по спасению страны от большевиков Керенский бежал, переодевшись в женское платье. Или, как утверждает современный детский школьный фольклор, убегая из Петрограда, «Керенский превратился в женщину».

Сбежал в униформе женской

Буржуйский холуй КерЕнский.

Частушки на эту пикантную тему распространялись в Петрограде с бешеной скоростью:

В последних числах октября

Скандал невиданный случился.

С постели бывшего царя

КерЕнский кубарем скатился.

Эта, как оказалось впоследствии, насквозь лживая легенда пережила самого Керенского, умершего в эмиграции в 1970 году. На самом деле, о чем пишет сам Керенский, он всего лишь «решил прорваться через все большевистские заставы и лично встретить» подходившие, как ему казалось, верные Временному правительству войска. И далее: «Вся привычная внешность моих ежедневных выездов была соблюдена до мелочей. Сел я, как всегда, на свое место – на правой стороне заднего сиденья в своем полувоенном костюме, к которому так привыкло население и войска».

Однако легенда оказалось исключительно живучей. Скорее всего, причиной ее возникновения стали многочисленные предвиденные и непредвиденные обстоятельства, в народном сознании слившиеся в одно целое. Во-первых, в охране Зимнего дворца стоял женский батальон, о котором мы уже знаем. Во-вторых, из Гатчины Керенский действительно вынужден был бежать с британской визой на британском судне, переодевшись то ли в форму британских матросов, то ли сербских солдат. И, наконец, в-третьих, фольклору известна легенда, скорее, похожая на анекдот, причем придуманный в более позднюю эпоху. Согласно этой легенде, или, если хотите, анекдоту, когда в октябре 1917 года толпа разгоряченных солдат и матросов ворвалась в Зимний дворец, Керенского там уже не было. Он действительно уехал в Гатчину.

Здесь следует сделать одно немаловажное отступление об этой легенде-анекдоте. В то время в Зимнем дворце размещался военный госпиталь. Он был организован в царской резиденции еще в самом начале Первой мировой войны. Известно, что в дни Февральской революции вооруженные солдаты выпытывали у медсестер, где они спрятали царских министров. Их искали под кроватями, в баках с грязным бельем и даже в спальнях самих медсестер. То же самое произошло и в октябре 1917 года. В одном из залов дворца стояли больничные койки с солдатами, раненными в головы. Целые ряды постанывающих забинтованных голов. Революционным матросам это показалось подозрительным. А не скрывается ли среди них хитрый Керенский? Недолго думая, они начали срывать бинты с несчастных раненых солдат. Поднялся страшный крик, в котором с трудом можно было разобрать только одно: «Он еще вчера переоделся медсестрой и сбежал». Видимо, и среди раненых такая молва бытовала. Остается добавить, что уже 28 октября госпиталь в Зимнем дворце вообще закрыли, а раненых начали перевозить в другие лазареты города.

Еще по одной известной нам легенде, Керенский накануне большевистского восстания спокойно покинул Зимний дворец, воспользовавшись одним из подземных ходов, который будто бы вел в дом Военного ведомства на Адмиралтейском проспекте. Там его ожидал управляющий делами Временного правительства В. Д. Набоков. Оттуда будто бы Керенский и уехал в Гатчину, надеясь привести войска для усмирения взбунтовавшегося народа.

Так или иначе, но, как иронически утверждает городской фольклор, «Прораб Керенский досрочно сдал Зимний дворец к ноябрьским праздникам».

Этот пассаж требует объяснения. Вплотную к государственному перевороту 1917 года Петербург приблизился в начале октября, когда скрывавшийся после драматических июльских событий сначала в Разливе, а затем в Финляндии Ленин вернулся в Петроград. С этого момента начинается деятельная подготовка большевиков к вооруженному восстанию. К концу октября разногласия по поводу времени начала восстания среди заговорщиков прекращаются. Точку в споре единомышленников поставила знаменитая фраза: «Вчера было рано, завтра будет поздно». Правда, если верить фольклору, Ленину, как это нам внушали в течение семидесяти лет, она не принадлежит. Согласно городской мифологии, эту фразу уже потом придумал английский писатель Джон Рид, ставший свидетелем тех событий и описавший их в своей широко известной книге с эффектным названием «Десять дней, которые потрясли мир». А что же Ленин? У фольклора на этот счет есть свой ответ: Некоторые большевики хотели сделать Октябрьскую революцию летом под предлогом того, что в это время года юнкера всегда уходили в отпуск. Но Ленин с ними не согласился. Он сказал: «Раз Октябрьская – значит осенью. А праздник будет ноябрьский».

Никто в мире так и не понял этой изощренной большевистской логики. В одном из современных анекдотов разговаривают два младших научных сотрудника. Русский и американец. «Послушай, Вась, что такое социализм?» – «Понимаешь, Джон… Это когда октябрьские праздники справляют в ноябре. И так всё».

Между тем Керенский прожил долгую жизнь. Оказавшись за границей, остановился в Париже, где ему какой-то французский пэр подарил старинный перстень, возраст которого исчислялся чуть ли не двумя тысячами лет. Перстень овеян древними легендами, согласно которым, его обладатели кончали жизнь самоубийством. Керенский посмеивался, каждый раз намекая на свой почтенный возраст. Умер он в нью-йоркской клинике в возрасте 89 лет. Последние два месяца отказывался от пищи. Врачи пытались вводить питательный раствор через капельницу, но он с маниакальной настойчивостью вырывал иглу из вены. Так что смерть бывшего председателя Временного правительства с полным основанием можно считать самоубийством.

Революцию Керенский так и не принял. За несколько лет до смерти будто бы связался с советским правительством с просьбой посетить родину. Ему поставили единственное условие: признать революцию. Керенский отказался.

О собственной роли в событиях 1917 года говорил он сам в одном из интервью. На вопрос корреспондента: «Можно ли было избежать победы большевиков в 1917 году?», – бывший первый Председатель правительства свободной России Александр Федорович Керенский ответил: «Можно было. Однако для этого надо было расстрелять одного чело века.» – «Ленина?» – «Нет, Керенского».

Но вернемся к Льву Давидовичу Троцкому. Его подлинная фамилия Бронштейн. Троцкий – революционный псевдоним. О том, как появился этот знаменитый псевдоним, сохранилась легенда. Однажды он попал в тюрьму, где надзирателем оказался однофамилец. Надзиратель Бронштейн был человеком исключительно жестоким и крайне грубым. Его все боялись и ненавидели. В тюрьме в основном сидели политические, товарищи по борьбе, и Лев Давидович Бронштейн решил, что по выходе на свободу они унесут с собой память о ненавистном надзирателе, фамилия которого будет ассоциироваться с ним. Тогда он будто бы и решил взять себе партийный псевдоним – Троцкий. По другой версии той же легенды, его покорил надзиратель Троцкий, который своим спокойствием и властностью крепко держал в узде всех заключенных.

Троцкий был одним из крупнейших политических деятелей революционной России XX столетия, наиболее яркой фигурой первых лет советской власти. Он был активным участником Октябрьской революции 1917 года, руководил Петроградским советом, возглавлял наркомат иностранных дел, занимал другие важнейшие государственные должности. Троцкий внес значительный вклад в создание Красной армии и в организацию обороны страны в Гражданскую войну. О том, какой популярностью пользовался Троцкий, говорят его прозвища: «Красный Лев», «Лев революции», «Красный фельдмаршал». Частушки, героем которых становился Троцкий, отражают все сферы деятельности этого незаурядного и неоднозначного человека:

Посмотри-кось ты на стенку,

Этта Троцкого потрет.

На носу очки сияють,

Буржуазию пугають.

Троцкий, Троцкий, где ты был?

В Бресте с немцем водку пил.

Эх, Россия, моя мать,

Продают тебя опять.

Ленин Троцкого спросил:

Для чего муку купил?

Чтоб жидам была маца.

Ламца – дрица – лам – ца – ца.

Сидит Троцкий на заборе,

Ленин выше, на ели.

До чего же вы, товарищи,

Россию довели.

До сих пор во всем мире главенствующая роль Троцкого в октябрьских событиях 1917 года не подвергается ни малейшему сомнению. Вот как ее описывают иностранные студенты, обучающиеся в русских вузах: «Троцкий гарцевал на белом коне по Иорданской лестнице. За ним бежали большевистские войска. Они хотели арестовать Керенского и набить карманы яйцами Фаберже». Напомним, что Иорданская лестница – это парадная лестница Зимнего дворца, по которой на Крещение спускался крестный ход из Большой церкви Зимнего дворца, чтобы через Иорданский подъезд выйти на Дворцовую набережную Невы, где у Иорданской проруби проходил обряд водосвятия. По одной из революционных легенд, 25 октября 1917 года по этой лестнице большевики ворвались в Зимний дворец, хотя на самом деле они проникли во дворец через неприметный боковой вход.

Впрочем, Троцкий играл ведущую роль не только в октябрьских, но и в послеоктябрьских событиях. Так, наряду с Лениным и Зиновьевым, он был инициатором и организатором реквизиции церковных ценностей «в пользу революции». Вот как расшифровывались в фольклоре фамилии этих трех крупнейших деятелей революции, превращенные в обыкновенные аббревиатуры, которыми они в целях секретности якобы пользовались в телеграммах друг другу: ТРОЦКИЙ – Ленину: «ТРудное Ограбление Церквей Кончено. Исчезаю. Исчезаю». ЗИНОВЬЕВ – Троцкому: «Зачем Исчезать. Нужно Ограбить Все, Если Возможно». ЛЕНИН – Троцкому: «Лева, Если Награбил, Исчезай Немедленно».

Высокой была популярность Троцкого и в партийных кругах. Судя по фольклору тех времен, она значительно превосходила репутацию Сталина. «Лучше быть в хвосте у льва, чем в заднице у сапожника», – говаривали умудренные опытом старые большевики, за что, кстати, потом расплачивались ссылками, тюрьмами, жизнями. Напомним, что «Сапожник» – одно из многочисленных и далеко не лицеприятных прозвищ Сталина.

Лев Давидович Троцкий

Во внутрипартийных дискуссиях Троцкий был непримирим, всегда имел собственное мнение, за что в конце концов был подвергнут острой критике, исключен из партии и выслан сначала в Алма-Ату, а в 1929 году – за границу. С легкой руки Сталина у Троцкого появились новые прозвища: «Иудушка Троцкий» и «Демон революции». В его облике, поведении, да и в биографии и в самом деле было нечто мистическое, потустороннее. Достаточно напомнить, что родился Троцкий в тот же день календаря, в который спустя 38 лет свершится большевистский октябрьский переворот – 25 октября /7 ноября/, и в один год – 1879-й – со своим будущим непримиримым соперником, Иосифом Сталиным.

Между тем в провинциальной России 1930-х годов большинство крестьян слыхом не слыхивали о Троцком, тем более не имели никакого представления о нюансах внутрипартийной борьбы. И никак не могли понять, за что их арестовывали. А арестовывали только за то, что путали труднопроизносимую фамилию с не менее трудным названием своей профессии и называли себя «Трактистами», то есть трактористами. Антонов-Овсеенко вспоминает, как на пересылках и в лагерях на вопрос, за что сидишь, эти бедолаги заученно отвечали: «Трактист я».

В 1939 году, живя в изгнании, Троцкий основал 4-й Интернационал, что в Советском Союзе было расценено как покушение на завоевания Октябрьской революции и дискредитацию большевистской партии. Троцкий превратился в опаснейшего врага партии и государства. В 1940 году в результате террористической акции, организованной и успешно проведенной тайными сотрудниками НКВД, Троцкий был убит ледорубом в личном кабинете, в собственном доме в Мексике.

Странным образом современный американский фольклор связал именем Троцкого две страны – латиноамериканскую Мексику и евроазиатскую Россию. Известно, что американцы настоятельно рекомендуют своим гражданам не пить за границей сырую воду. Это, утверждают они, может привести к серьезным желудочно-кишечным заболеваниям. Учитывая их, выходцев из Европы, многовековой опыт взаимоотношений с Мексикой, этому можно поверить. Пятьсот лет назад испанский конкистадор Кортес в ответ на гостеприимство короля ацтеков Монтесумы заключил его в тюрьму и таким образом завоевал Мексику. С тех пор разнообразные желудочные проблемы, с которыми сталкиваются туристы, непривычные к мексиканской кухне и тамошней сырой воде, американцы называют «местью Монтесумы». Этот опыт американский фольклор, как всякий фольклор, чуткий к сопоставлениям, ассоциациям и аналогиям, перенес на Россию. И не только потому, что русскую сырую воду, качество которой вызывает серьезные опасения за состояние американских желудков, они называют «Местью Троцкого», убитого в Мексике по указанию из Москвы, но еще и потому, что начальные буквы фамилии Льва Давидовича Троцкого «trots» по-английски означают «понос».

Троцкий был пламенным и талантливым оратором. На его выступления собирались тысячи слушателей. Однако к тому, что он говорил, относились с известным недоверием и подозрительностью. В 1920-х годах среди пролетарского населения советской России было широко распространено крылатое выражение «Свистит, как Троцкий». Впрочем, оно не вполне точно отражало подлинное отношение слушателей к ораторам, подобным Троцкому. В арсенале городского фольклора имеется другой вариант этого выражения, где слово «свистит» заменено более точным, хотя и вульгарным синонимом. Кстати, в Большом словаре русского жаргона фамилии Троцкий соответствует синоним «Болтун». Понятно, что к многочисленным однофамильцам того самого, конкретного Троцкого этот синоним никакого отношения не имеет.

В Петербурге с Троцким связана любопытная легенда, которая витает над одним из крупнейших универмагов города – Домом ленинградской торговли, или ДЛТ, как его привычно называют петербуржцы. История этого торгового заведения восходит к 1909 году, когда на Большой Конюшенной улице, 21–23, по проекту архитектора Э. Ф. Вирриха было построено здание для магазина Гвардейского экономического общества. В дореволюционном Петербурге его хорошо знали по обиходному названию «Гвардейская экономка». Выпускники военных училищ и офицеры гвардейских полков пользовались здесь некоторыми преимуществами.

В 1927 году в этом здании открывается универмаг ДЛК, или Дом ленинградской кооперации. Аббревиатура ДЛТ появилась в 1965 году, когда на базе нескольких магазинов по продаже промышленных товаров была организована разветвленная торговая фирма «Дом ленинградской торговли».

Между тем интригующая аббревиатура, легко сходящая за известные инициалы Льва Давидовича Троцкого, породила множество ассоциаций. Появилась легенда о том, что в середине 1920-х годов строгие ревнители русского языка вряд ли могли допустить такую лингвистическую небрежность. Уж если и называть таким образом торговое заведение, то уж никак не Дом ленинградской торговли /ДЛТ/, а Ленинградский дом торговли /ЛДТ/. Но, как назло, Лев Давидович Троцкий объявляется врагом народа и изгоняется из священных рядов большевистской партии. И если оставить безупречно правильную аббревиатуру ЛДТ, то не станет ли это невольным памятником опальному члену ЦК ВКП/б/, да еще в недавнем прошлом и председателю Петросовета? За это можно и поплатиться. И тогда, в тех непростых условиях идеологической борьбы, якобы и пошли на дешевый трюк, поступившись общепринятой логикой и обыкновенными правилами грамотного письма.

Есть в Петербурге и еще одно курьезное напоминание о Троцком. Это памятник Михаилу Ивановичу Калинину, открытый 20 ноября 1955 года на площади перед кинотеатром «Гигант». Скульптурный облик «всесоюзного старосты», как официально называли Калинина в советских средствах массовой информации, запечатленный в бронзе скульптором М. Г. Манизером, вполне соответствовал мифологическому образу этого человека, сложившемуся в народе. Его знали как крупного государственного деятеля, доброго и отзывчивого по характеру, но который решительно никакого серьезного значения в коридорах партийной власти не имел. Поэтому и фольклорные характеристики памятника так диаметрально противоположны. Его называют одновременно «Дедушка Калинин» и «Чучело старого козла».

Памятник Калинину был практически первым монументом, установленным в Ленинграде после смерти Сталина и последовавшего затем разоблачения культа его личности. Это было время, когда в обществе впервые предпринимались попытки переоценить прошлое, взглянуть на него по-другому. На этом фоне рождались самые невероятные и фантастические легенды. Говорили и о том, что памятник Калинину на самом деле – скрытый памятник Троцкому, невинно оклеветанному и жестоко уничтоженному Сталиным. И как бы это ни выглядело неправдоподобно, что-то общее в облике Троцкого и Калинина, изображенного скульптором, уловить можно.

Если с этническим происхождением Троцкого все ясно, о Ленине сказать это было нельзя. Образ Ленина, искаженный и доведенный стараниями партийных функционеров до глянцевой плакатной безликости, может быть, как никакой другой, нуждается в особом, дополнительном взгляде, ракурсе, который многие десятилетия был не просто предосудительным, но зачастую и далеко не безопасным.

Так, например, костью в горле большевиков стояла национальность вождя всемирного пролетариата. Примириться с тем, что его кровь являла собой гремучую смесь, включавшую в себя кровь нескольких национальностей, в том числе калмыцкую, чувашскую, немецкую, шведскую, советские интернационалисты просто не могли. А уж говорить о капле еврейской крови в его священных жилах было вообще запрещено. По стране ходили легенды о жертвах собственной любознательности – людях, которые позволили себе не только изучение, но и обнародование результатов исследований генеалогии Ленина. Говорили, что за это серьезно поплатилась Мариэтта Шагинян во время работы над художественной биографией вождя. Кажется, только у фольклора на этот счет не было сомнений. Встречается на том свете Карл Маркс с Лениным. «Вы какой национальности, Владимир Ильич?» – «Я русский». – «Да, да, конечно. А я немецкий». Да, уж! – добавим мы в свою очередь. «Русский», «немецкий» – какая разница, главное, что не «еврейский», а наш:

У людей великой нашей нации

Его имя вот уже давно

Будит три таких ассоциации,

Как «Аврора», кепка и бревно.

Знал бы Карл Маркс, что сон разума может породить и не таких чудовищ. В 1920-х годах в Югославии вышла книга откровенно антисемитского содержания, в которой утверждалось, что на самом деле было два Ленина. Один из них, сын каторжника, был усыновлен Ильей Николаевичем Ульяновым. Он вырос и стал агентом сразу двух охранок – русской и прусской. И когда неожиданно в 1912 году умер в Берлине, то был заменен другим агентом, необыкновенно на него похожим. Понятно, что все они были евреи.

Фольклор, связанный с еврейским происхождением Владимира Ильича Ленина, начинается с легенды о рождении его старшего брата Александра, который в 1886 году стал членом террористической фракции «Народной воли» и считается одним из активных участников подготовки покушения на императора Александра III. В связи с этим Александр Ульянов был арестован, судим, приговорен к смертной казни и повешен во внутренней тюрьме Шлиссельбургской крепости вместе с четырьмя другими участниками подготовки покушения.

Владимир Ильич Ульянов (Ленин)

Александр Ульянов стал героем петербургского городского фольклора благодаря одной из самых нетрадиционных фольклорных версий случившейся Октябрьской революции. Оказывается, его брат, Владимир Ильич Ленин, якобы задумал и осуществил революцию как месть Романовым за казненного Александра. Довольно последовательная и стройная легенда представляла собой сентиментальную историю о том, как мать Ленина, Мария Бланк, по происхождению еврейка, приняла крещение. Ее родителями были: врач-физиотерапевт Александр Дмитриевич Бланк, по разным и довольно противоречивым данным русского, еврейского, или немецкого происхождения, и его жена Анна Иоганновна Гроссшопф. Обряд крещения был совершен в 1835 году в церкви Святого Спиридония Тримифунтского в Петербурге, в Главном Адмиралтействе.

Мария Александровна Бланк (Ульянова)

Став фрейлиной великой княгини, жены будущего императора Александра III, хорошенькая Мария Бланк завела роман с наследником престола и вскоре забеременела. Во избежание скандала ее срочно отправили к родителям и «сразу выдали замуж за скромного учителя Илью Ульянова, пообещав ему рост по службе». Мария благополучно родила сына, назвав его Александром. Будто бы в честь биологического отца.

Александр Ильич Ульянов

Далее события, как и положено в легенде, развивались с легендарной скоростью. Александр, будучи студентом, узнал семейную тайну и поклялся отомстить за поруганную честь матери. Он примкнул к студенческой террористической организации и взялся бросить бомбу в царя, которым к тому времени стал его отец. В качестве участника подготовки этого покушения Александр Ульянов был судим и приговорен к смерти. Накануне казни к нему приехала мать. Перед посещением сына, согласно легенде, она встретилась с императором, который будто бы согласился простить «своего сына», если тот покается. Как мы знаем, Александр Ульянов каяться отказался и был казнен.

После этого Ленину будто бы ничего не оставалось, как мстить не только за мать, но уже и за брата.

Впрочем, если верить еще одной, столь же невероятной легенде, отцом Александра Ульянова был не император Александр III, а известный террорист Дмитрий Каракозов. Как известно, Каракозов был учеником Ильи Николаевича Ульянова. Их семьи жили в одном доме, и роман Каракозова с Марией Александровной Ульяновой в то время ни для кого не был секретом. Мальчик родился за четыре дня до выстрела Каракозова в Александра II. По рассказам современников, Илья Николаевич Ульянов его не только не любил, но даже не признавал своим сыном. Александр родился шестипалым, а это в народе считалось дьявольской метой. Кроме того, в результате падения с обрыва он стал горбатым. Есть свидетельства того, что и мать его не жаловала, и будто бы именно она однажды в порыве ненависти, сама «случайно обронила его с крутого берега». Все это не могло не сказаться на характере мальчика. В нем родились два противоположных чувства: ненависть к одному предполагаемому отцу и восхищение «подвигом» другого, впрочем, тоже предполагаемого. Такая раздвоенность и привела его к террору.

В 1922 году память о революционере-народовольце Александре Ильиче Ульянове была увековечена. Траурная улица, что проходит вблизи Охтинского кладбища, была переименована в улицу Ульянова. В 1987 году это название было уточнено. Ульяновых было много, и, дабы ни у кого не было сомнений в выборе имени для улицы, она стала называться улицей Александра Ульянова.

Между тем и увековечение памяти брата Александра Ульянова, вождя революции Владимира Ульянова / Ленина/ началось еще при его жизни. Имя Ленина присваивалось улицам и площадям, городам и местечкам, заводам и фабрикам. Но монументальные памятники ему в количестве, не поддающемся подсчету, появились только после его смерти. В одном только Петрограде, а затем в Ленинграде, их было более ста. Однако отношение к ним ленинградцев, если судить по городскому фольклору, было далеко не однозначным, если не сказать, однозначно негативным. Фольклор монументы Владимиру Ильичу не жаловал.

Памятник В. И. Ленину у Финляндского вокзала. 1950-е годы

Первым в Ленинграде был установлен памятник у Финляндского вокзала. Это произошло вскоре после смерти вождя революции, в 1924 году. Первоначально памятник воздвигли в непосредственной близости к южному фасаду Финляндского вокзала, в память о прибытии Ленина в Петроград в апреле 1917 года. В 1930 году от памятника к Неве была проложена аллея, а в 1945 году памятник перенесли на 180 метров ближе к набережной и установили на более высокий фундамент. Вокруг памятника был разбит сквер.

Памятник представляет собой ставшую с тех пор традиционной фигуру пламенного оратора с призывно вытянутой вперед рукой, выступающего с башни стилизованного броневика, – этакий запоминающийся зримый образ революции.

Монумент, созданный по проекту скульптора С. А. Евсеева и архитектора В. А. Щуко, стал объектом городского мифотворчества почти сразу после его открытия. Ленинградцы вспомнили, как после открытия, еще до революции, на Знаменской площади перед Московским вокзалом памятника Александру III, горожане, отправлявшиеся к поезду, любили крикнуть кучеру: «К пугалу!» Теперь же, после появления памятника Ленину у Финляндского вокзала, питерские извозчики, лукаво подмигивая, уточняли: «К какому, вашество? К Московскому аль к Финляндскому?» «Пугалом» в петербургском городском фольклоре называли и того, и другого.

Среди первых анекдотов о памятнике Ленину у Финляндского вокзала записан этакий образчик сравнительного анализа философствующего обывателя: «Вот как правители обустраиваются и государством управляют: Петр сидит на коне, за спиной у него Исаакиевский собор как оплот православия, с одной стороны Адмиралтейство, корабли строить, с миром торговать, с другой – Сенат и Синод, государством управлять, а рукой он указывает на Университет и Академию наук – вот куда нужно стремиться. А Ленин влез на броневик, с одной стороны у него райком партии и тюрьма „Кресты“, – неугодных сажать, с другой Артиллерийская академия, обороняться, за спиной – вокзал, чтобы, если что, сбежать, а указывает он на Большой дом – „все там будете!“» Пожалуй, главная мысль всего этого монолога: Ленин указывает в сторону, противоположную той, куда указывает Петр I.

Но особенное внимание фольклора памятник приобрел позже, когда непосредственная реакция на Октябрьскую революцию сменилась на опосредованную, когда революцию стали воспринимать либо через сомнительные достижения советской власти, либо через ее пропагандистские символы. Монументальная скульптура в этом смысле представляла собой бесценный материал. Памятники вождю революции остракизму стали подвергаться в первую очередь, поскольку они были, что называется, у всех на виду.

Это что за большевик

Лезет там на броневик?

Он большую кепку носит,

Букву «р» не произносит,

Он великий и простой.

Угадайте, кто такой.

Тот, кто первый даст ответ,

Тот получит десять лет.

Особо отметим букву «р», которую «не произносит» герой этой рифмованной загадки. Картавость среди антисемитов всегда считалась одним из главных признаков принадлежности к еврейской нации. Не потому ли среди других прозвищ Ленина достойное место занимает «Картавый».

В словаре лагерно-блатного жаргона, которым нельзя пренебрегать уже потому, что внутренняя свобода и раскованность в тюрьмах и лагерях позволяли их обитателям говорить то, о чем могли только подумать, боясь произнести вслух, по другую сторону колючей проволоки, памятник Ленину у Финляндского вокзала в Ленинграде занимал далеко не последнее место. Так, произнести подчеркнуто патриотическую речь в красном уголке называлось: «Трекнуть с броневичка», а сам памятник имел несколько прозвищ: «Трекало на броневичке», «Пугало», «Финбанское чучело», «Экспонат с клешней», «Лысый камень», «Ленин, торгующий пиджачком». Помните старый анекдот о Дзержинском, который обращается к Ленину? «„Владимир Ильич, где вы такую жилеточку достали?“ Ленин закладывает большой палец левой руки за пуговицу: „Эту?“ Затем резко выбрасывает правую руку вперед и вверх: „Там!“» Именно таким запечатлел скульптор «трибуна революции» у Финляндского вокзала.

Не повезло и памятнику Ленину у Смольного. Его открытие состоялось 6 ноября 1927 года, накануне празднования 10-й годовщины революции. Авторы памятника – скульптор В. В. Козлов и архитекторы В. А. Щуко и В. Г. Гельфрейх. В советской иерархии памятников «вождю всемирного пролетариата» этот монумент признан одним из лучших. Он стал канонизированным эталоном всех последующих памятников вождю. Его авторское повторение можно увидеть во многих городах Советского Союза. Может быть, благодаря этому Ленин с характерно вытянутой рукой оказался удобной мишенью для остроумных зубоскалов и рисковых пересмешников. С тех пор о многочисленных памятниках подобного рода стали говорить: «Сам не видит, а нам кажет», или «Мы все там будем».

Памятник В. И. Ленину у Смольного

Пригодился памятник Ленину и в эпоху пресловутой борьбы большевиков с пьянством и алкоголизмом, когда безымянные авторы знаменитой серии анекдотов «Армянское радио спросили …» умело пародировали методы войны с ветряными мельницами: «Куда указывает рука Ленина на памятнике у Смольного?» – «На одиннадцать часов – время открытия винно-водочных магазинов». И действительно, попробуйте мысленно наложить силуэт памятника на огромный часовой циферблат, и рука вождя революции укажет точно на 11 часов, когда, согласно мудрым указаниям ЦК КПСС, широко распахивались гостеприимные двери всех винно-водочных торговых точек.

В 1912–1913 годах на Кабинетной улице, 10 /ныне улица Правды/ по проекту начальника архитектурной дистанции Московско-Виндаво-Рыбинской железной дороги А. Г. Голубкова было построено здание Железнодорожного клуба. В советское время здесь находился Дом культуры работников пищевой промышленности, прозванный в Ленинграде «Ватрушкой», «Лепёшкой» или «Хлебопёшкой».

В 1937 году перед главным входом в Дом культуры по проекту скульптора С. Д. Меркурова был установлен трехметровый бетонный памятник Ленину. Несмотря на свои размеры и грубую фактуру материала, на самом деле Ленин выглядел маленьким и толстеньким человечком, еле-еле взобравшимся на невысокий пьедестал. Настоящий пищевик, говорили о нем ленинградцы. И монумент получил прозвище: «Тимоха» или «Памятник Пищевикову». В начале 1990-х годов он был демонтирован.

Памятник В. И. Ленину на Московской площади

Последний из монументов В. И. Ленину, воздвигнутых в годы советской власти в Ленинграде, находится на Московском проспекте, на одноименной площади, в створе Ленинского проспекта. Памятник установлен в 1970 году к 100-летию со дня рождения «вождя мирового пролетариата». Проект памятника исполнил скульптор М. К. Аникушин. Едва ли не сразу художественные достоинства монумента фольклор подверг традиционному критическому анализу, на который, конечно же, не в последнюю очередь повлияло общее отношение народа к идеологу и практику большевистского террора. Памятник называют одновременно и «Большое чучело», и «Балерина», и даже «Умирающий Ленин», по ассоциации с хореографической миниатюрой «Умирающий лебедь» на музыку Сен-Санса. И действительно, если смотреть на монумент из окон движущегося транспорта, Ленин очень напоминает старательного танцора, выполняющего замысловатое па. Говорят, впервые это заметил один ленинградский актер, известный в богемных кругах острослов и балагур. Проезжая однажды мимо памятника с группой туристов, он воскликнул: «Сен-Санс. Умирающий лебедь». С тех пор в городском фольклоре выстроился довольно длинный образный ряд: «Ленин в исполнении Махмуда Эсамбаева», «Ленин, танцующий лезгинку», «Па-де-де из балета „Апрельские тезисы“».

В повседневном фольклоре обитателей Средней Рогатки памятник Ленину на Московской площади вообще начисто лишен какой-либо идеологической окраски. Он просто стал обыкновенным ориентиром. Место встречи у его пьедестала называется «Под кепочкой» или «Под рукой», а продовольственный магазин на противоположной стороне Московского проспекта имеет, соответственно, точный и узнаваемый адрес: «Магазин, куда Ленин кепкой указывает».

Долгое время существовал в Ленинграде и первый топонимический памятник Ленину. В 1925 году, к годовщине со дня его смерти, Большой Казачий переулок, в котором Владимир Ильич жил чуть более одного года, был переименован в переулок Ильича, по отчеству вождя революции. Так любили называть Владимира Ильича его ближайшие соратники, старые большевики. Однако, несмотря на высокий идеологический статус, приданный переулку, его социальная репутация оставляла желать много лучшего. В переулке находятся известные в городе «Центральные» бани Егорова, которые снискали в народе недобрую славу. Их называют «Казачьими», хотя чаще всего предпочитают другое название: «Казачьи шлюхи». Да и репутация самого переулка в советские времена была сомнительной. О нем говаривали: «В переулок Ильича не ходи без кирпича».

В 1993 году переулку возвращено одно из его первоначальных имен. Он вновь стал Большим Казачьим.

Особо надо отметить своеобразную память о Владимире Ильиче Ленине, оставленную в городском фольклоре в связи с празднованием его 100-летнего юбилея в апреле 1970 года. К юбилею начали готовиться задолго. Празднование должно было превратиться во всемирное торжество ленинских идей и стать доказательством незыблемости коммунистической идеологии. Производственные подарки, творческие достижения, личные успехи – все должно было быть положено на алтарь всеобщего торжества.

Однако уже на этапе предварительной подготовки к празднику в народе началось внутреннее сопротивление, которое по мере приближения к юбилею все более и более возрастало. Первой реакцией ленинградского городского фольклора стало превратившееся в анекдот восклицание: «То пятидесятилетие Октября, то столетие со дня рождения Ленина – остоюбилеело!» Затем как из рога изобилия посыпались анекдоты о «юбилейных подарках».

Парфюмерная фабрика «Северное сияние» в розницу и комплектами начала выпуск подарочных изделий: одеколоны «Дух Ильича» и «Запах Ильича», духи «Ленин в Разливе», мыло «По ленинским местам», пудра «Прах Ильича».

Текстильная фабрика выбросила в продажу бюстгальтеры «Горки ленинские».

Ленинградский ликеро-водочный завод выпустил юбилейную водку в трех вариантах: «Ленин в Разливе», «Запах Ильича» и «Ленин в бальзаме».

Местные птицефермы продавали «Яйца Ильича».

Мебельная фабрика освоила производство трехспальной кровати для молодоженов под названием «Ленин с нами».

Фабрика «Гознак» наладила производство туалетной бумаги «По ленинским местам».

Петродворцовый часовой завод заполнил прилавки магазинов новыми ходиками с дополнительным механическим заводом. Каждый час из циферблата выезжает Ленин на броневичке и произносит: «Товагищи! Габочая и кгестьянская геволюция, о необходимости котогой все вгемя говогили большевики… ку-ку!»

Фабрика резино-технических изделий «Красный треугольник» подарила покупателям юбилейные презервативы. Один из них, в память о Ленине, представлял собой надувной бюстик Ильича и назывался «Ленин в тебе и во мне». Второй был посвящен верной и незабвенной подруге Ленина Надежде Константиновне Крупской – «Надень-ка!».

Приберег к юбилею подарок и Ленсовет. Специальным постановлением он переименовал фонтан «Самсон» в Петродворце в фонтан «Струя Ильича».

И, наконец, туристическое бюро «Спутник» объявило всесоюзный конкурс «Кто лучше знает биографию Ленина». Главный приз – путевка по Сибири с заездом в Шушенское, на три года.

Все это свидетельствовало о неизбежном и, как оказалось, ожидаемом начале конца эпохи «победившего социализма».

Практически сразу после революции, в декабре 1917 года, не без непосредственного участия Ленина, председателем Петроградского совета был назначен видный деятель революционного движения России Григорий Евсеевич Зиновьев. Несмотря на то что среди товарищей по партии он имел прозвище «Зиновьев-паника» и слыл человеком «жестоким, мстительным, но трусливым», считался одним из организаторов обороны Петрограда от войск генерала Юденича, хотя на самом деле непосредственная заслуга в отражении этих войск принадлежит Льву Троцкому.

С мая 1918 по февраль 1919 года после переезда центральных, партийных и советских органов из Петрограда в Москву в РСФСР было создано так называемое областное объединение Советов. В его состав вошли территории Петроградской, Псковской, Новгородской, Олонецкой, Вологодской, Архангельской, Северо-Двинской и Череповецкой губерний. Центр «Северной коммуны находился в Петрограде, в штабе революции – Смольном.

Председателем СНК Союза коммун Северной области, в просторечии «Начальником Северной коммуны», был назначен Зиновьев. Настоящие имя и фамилия Зиновьева – Овсей-Герш Ааронович Радомысльский, фамилия матери – Апфельбаум. Григорий Евсеевич родился в Елисаветграде, в состоятельной еврейской семье владельца молочной фермы Аарона Радомысльского. Получил домашнее образование под руководством отца.

Григорий Евсеевич Зиновьев на митинге по поводу открытия памятника Володарскому на бульваре Профсоюзов в 1919 году

Подчиненным импонировала самостоятельность и независимость их начальника от Москвы. Однако в народе Зиновьев слыл обыкновенным чиновником, не лишенным партийного чванства и высокомерия. Многие хорошо помнили, каким «худым как жердь» приехал он из эмиграции и как «откормился и ожирел в голодные годы революции». В Петрограде в связи с этим обстоятельством он даже имел уничижительное прозвище: «Ромовая бабка». Сотрудница Коминтерна А. Куусинен в своей книге «Господь низвергает своих ангелов» вспоминает: «Личность Зиновьева особого уважения не вызывала, люди из ближайшего окружения его не любили. Он был честолюбив, хитер, с людьми груб и неотесан… Это был легкомысленный женолюб, он был уверен, что неотразим. К подчиненным был излишне требователен, с начальством – подхалим».

Григорий Евсеевич Зиновьев в 1936 году

Зиновьев был личным другом Ленина, однако не раз находился в оппозиции к нему, не боясь откровенно высказываться против, как ему казалось, авантюрной политики партии большевиков. Так, в октябре 1917 года Зиновьев вместе с Каменевым резко выступил против курса большевиков на вооруженное восстание. А когда петроградские рабочие призвали в ответ на убийства М. С. Урицкого, В. Володарского, а также покушения на Ленина начать «красный террор», Зиновьев отказался. Зиновьев выступал против решения В. И. Ленина перенести столицу Советской России в Москву. Его не раз исключали из партии, но затем восстанавливали. Несколько раз он был осужден как царским, так и советским режимом.

В 1936 году Зиновьев был репрессирован по сфабрикованному делу так называемого «Троцкистско-зиновьевского террористического центра» и приговорен к расстрелу. Его обвинили в измене делу партии большевиков и приговорили к высшей мере наказания – расстрелу. Говорят, вызванный на казнь, он потерял всякое самообладание и отчаянно взывал к Сталину, в которого продолжал верить. По воспоминаниям, «перед казнью униженно молил о пощаде, целовал сапоги своим палачам, а затем от страха вообще не смог идти». Но в последний момент, будто бы рассказывал самому Сталину один из сотрудников НКВД, присутствовавший при казни, кстати, тоже еврей по происхождению, Зиновьев воздел руки и произнес еврейское традиционное молитвенное обращение: «Слушай, Израиль, наш Бог есть Бог единый».

На многие десятилетия Зиновьев был вычеркнут из списка выдающихся деятелей коммунистической партии и советского государства. А уж о том, что он был личным другом Ленина и вместе с ним летом 1917 года скрывался от Временного правительства в Разливе, упоминать было просто опасно. Кроме язвительных анекдотов, никаких иных «свидетельств» не было. Вот только два из них. Сразу после свадьбы Надежда Константиновна спрашивает Владимира Ильича: «И где мы, Володя, проведем медовый месяц?» – «В Разливе, Наденька, в шалаше. Только для конспирации со мной поедешь не ты, а товарищ Зиновьев». И второй анекдот, появившийся после выхода на экраны совместного польско-советского фильма «Ленин в Польше», снятого в 1965 году режиссером Сергеем Юткевичем. На выставке висит картина «Ленин в Польше». На картине шалаш, из которого торчат две пары ног – мужские и женские. «Это шалаш в Разливе, – объясняет гид, – ноги принадлежат Дзержинскому и Крупской…» – «А где же Ленин?» – «Ленин в Польше».

Антисемитизм

Как правило, социологи различают два вида антисемитизма – бытовой и государственный. Бытовой более древний. Его корни уходят в первобытные страхи едва ли не пещерных времен, когда человек жил во враждебной среде, среди животных, постоянно угрожавших его жизни, и чужих племен, откуда всегда исходила угроза нападения. Страх, как образно выразился один из ученых, «как стена, плотно окружал» человека. Чужак по определению был иным и потому непредсказуемым, а значит, опасным. Этот первобытный страх и лежит в основе всякого бытового антисемитизма, щедро питающего воинствующий шовинизм.

В позднеантичные времена, а особенно в Средние века, во времена рассеяния по миру еврейского народа, в роли чужаков оказались евреи. На территориях коренных наций они появлялись извне, как правило, неожиданно и в глазах местного населения выглядели «иными».

Между тем первоначально бытовой антисемитизм носил хаотичный, чаще всего ситуационный характер. Все изменилось после того, как тогда же, в Средние века, начались систематически организованные гонения христианской церкви на евреев. В конечном счете это и породило наиболее уродливую форму межвидовой ненависти – государственный антисемитизм, который теперь уже порождался не стихийным, неуправляемым страхом, а сознательно направлялся и провоцировался церковными иерархами. Создавалось впечатление, что христианская церковь при явной поддержке и сочувствии князей, королей и императоров, мстила евреям за то, что она, ныне носитель государственной религии большинства европейских стран, некогда в иудаизме считалась сектантством и жестоко преследовалась ортодоксальными иудеями. Для тех, кто запамятовал, напомним, что Иисус Христос был этническим евреем. Согласно Евангелию от Матфея, он родился в семье галилейского плотника Иосифа и его жены Марии, которая была еврейкой родом из Вифлеема Иудейского. И евангелист Лука сообщает, что Мария была родственницей Елисаветы, матери Иоанна Крестителя, а сама Елисавета происходила из рода Ааронова. Да и сам Иисус, как неоднократно утверждали все исследователи его жизни, «жил и умер как еврей, соблюдая все религиозные иудейские ритуалы». Ну а то, что его отцом считается Бог, оставим на совести христианской традиции и напомним, что все мы Божьи дети. Впрочем, евреи к этому относятся с юмором. «Ребе, что делать, если мой сын принял христианство?» – «Бог вам сочувствует, но у него те же проблемы».

В XIX веке своеобразная память об Иисусе Христе сохранялась в Петербурге в названии трактира «Капернаум», который располагался на углу Кузнечного переулка и Владимирского проспекта.

У «Капернаума» славная история. Первоначально он числился обыкновенным трактиром. Среди обывателей был известен своим фольклорным прозвищем «Давидка», по имени его владельца – Сергея Ивановича Давидова. В 1870-х годах, после того как сюда зачастили писатели и журналисты, трактир «Капернаум» резко повысил свой статус и стал известен в столице как ресторан Давидова. Но в историю петербургской бытовой культуры он вошел под своим первоначальным названием «Капернаум». В древней Иудее так называлось селение, которое часто посещал Иисус Христос. Здесь он произносил проповеди, утешая и обнадеживая бедных поселян будущей счастливой жизнью. Здесь он обрел своих апостолов – Петра и Андрея, о которых мы уже вели рассказ, а также Иоанна и Иакова.

Буквально «Капернаум» так и переводится: «село утешения». Правда, как утверждают христианские тексты, Иисусу верили далеко не все, за что он, город Капернаум, будет наказан. «До неба вознесшийся», он должен «низвергнуться в ад». Что подразумевала петербургская публика в названии своего «Капернаума» – вознесение в рай удовольствий или низвержение в ад похмелья – неизвестно, но очень скоро прозвище трактира Давидова стало нарицательным, и «капернаумами» стали называть многие кабаки, трактиры, распивочные и рестораны Петербурга, где многочисленные поклонники Бахуса находили утешение в бокале хмельного зелья.

Но вернемся в Средние века. Формальное начало государственному антисемитизму положил византийский император Константин, издав в 313 году эдикт, в котором было выражено откровенно враждебное отношение к евреям. С тех пор церковь и светские власти, преследуя евреев, действовали сообща. Так, в 1215 году все католические страны признали справедливым решение IV Латеранского собора, потребовавшего от евреев носить на одежде специальные опознавательные знаки или ходить в особых головных уборах. Затем во всех странах Европы евреям было предписано жить в гетто – особых кварталах, где они были отделены от остального населения. Первое гетто возникло в Италии. Название появилось в XVI веке, по-видимому, от итальянского «ghetta» – пушечная мастерская, около которой находился учрежденный в 1516 изолированный от внешнего мира еврейский квартал в Венеции.

Наиболее мрачной страницей в истории христианских государств и католической церкви стало учреждение инквизиции – особого церковного суда по делам о еретиках. Жертвами инквизиции стали многие евреи. Суду с применением жесточайших пыток подвергались и обращенные в христианство евреи, и христиане, нелегально обращающиеся к иудаизму, и еврейские миссионеры.

В России государственный антисемитизм в первую очередь проявился в создании пресловутой черты оседлости и издании ряда антиеврейских указов административного и экономического характера. Евреям запрещалось жить в городах, занимать государственные должности, заниматься рядом профессий, поступать в высшие учебные заведения в количестве, превышающем пресловутую процентную норму, и так далее.

Едва ли не сразу после революции 1917 года, как пишет историк Яков Басин, «проявилась двойная мораль большевиков: во всеуслышание декларируя тезис пролетарского интернационализма и борьбы с бытовым антисемитизмом, они при этом негласно проводили ставшую официальной в последующие годы политику так называемых „национальных кадров“. На деле такая политика фактически провозглашала торжество великодержавного шовинизма, а в отношении евреев – государственного антисемитизма». Формально речь шла о борьбе с религией в еврейской среде, но фактически советская власть боролась с самими евреями.

Пик советского государственного антисемитизма пришелся на послевоенные годы. Это удивительным образом совпало с появлением в политическом обиходе понятия «Пятая колонна». Термин возник во время Гражданской войны 1936–1939 годов в Испании, после того как генерал Эмилио Мола заявил по радио, что мятежники ведут наступление на Мадрид четырьмя колоннами, а пятая в решающий момент ударит с тыла. Во время Второй мировой войны пятой колонной называли нацистскую агентуру в различных странах, помогавшую захвату этих стран фашистскими войсками: сеяла панику, занималась саботажем, шпионажем и диверсиями. В настоящее время под этим термином в широком смысле понимаются любые тайные агенты врага, диверсанты, саботажники, шпионы, провокаторы, террористы, агенты влияния. Евреи, как никто другой, подходили на эту роль внутренних врагов государства. Тем более что термин «Пятая колонна» удивительным образом совпадал и по формальным признакам, и по смыслу с пресловутым Пятым пунктом всех советских официальных анкет, требующим указывать национальность.

Сигналом к всплеску антисемитизма послужила пресловутая борьба с космополитизмом и сфабрикованное затем «дело врачей-отравителей», направленное против группы видных советских врачей, обвиняемых в заговоре и убийстве ряда советских лидеров. Истоки кампании относятся к 1948 году, когда врач-кардиолог лечебно-санитарного управления Кремля Лидия Тимашук обратила внимание компетентных органов на странности в лечении одного из секретарей ЦК КПСС А. А. Жданова, якобы приведшие к смерти пациента. В тексте официального сообщения об аресте, опубликованного в январе 1953 года, было объявлено, что «большинство участников террористической группы были связаны с международной еврейской буржуазно-националистической организацией „Джойнт“, созданной американской разведкой якобы для оказания материальной помощи евреям в других странах». Из списка приведенных в сообщении фамилий – Вовси М. С., Коган Б. Б., Фельдман А. И., Гринштейн А. М., Этингер Я. Г. – советскому человеку должно было стать понятным, о ком идет речь.

Вслед за этой хорошо срежиссированной кампанией по стране прокатилась чудовищная волна антисемитизма, следы которой навсегда остались в арсеналах городского фольклора:

Хорошо, что Ю. Гагарин

Не еврей и не татарин,

Не какой-то там чучмек,

А наш, советский, человек.

От Москвы до самых до окраин,

С южных гор до северных морей

Человек проходит, как хозяин,

Если он, конечно, не еврей.

Смачные антисемитские частушки из уст в уста передавались и в Ленинграде. Чтобы все знали, кто виноват в неудачах продовольственной программы и «успехах» жилищно-коммунального хозяйства:

Если в кране нет воды,

Значит, выпили жиды.

И чтоб не было никаких сомнений в трагической неотвратимости ожидающих нас бед:

В кинотеатре «Колизей»,

Что ни зритель, то еврей.

Один из самых фешенебельных кинотеатров на Невском проспекте, «Колизей», попал в частушку не только из-за удачной рифмы, найденной талантливыми антисемитами. Благодаря невероятному мистическому совпадению, в совокупной генетической памяти евреев в этом двустишии «рифмовались» не только слова и понятия, но и тысячелетия еврейской истории. Известно, что шедевр древнеримской архитектуры Колизей начали возводить в 70 году нашей эры, вскоре после разрушения римлянами Иерусалима и окончания Иудейской войны. Победители увели в Рим 97 тысяч евреев, одну треть из которых раздали наемным солдатам в качестве жалованья, одну треть продали в рабство, а остальных заставили работать на строительстве римского Колизея.

Но если Колизей, будь то советский кинотеатр или древнеримская арена для зрелищ, – это только символ еврейского присутствия, метафора для ассоциаций и размышлений высоколобых интеллектуалов, то для обыкновенных обывателей можно предоставить и другие конкретные, а главное, петербургские адреса. Причем обойтись при этом без заумных поэтических тропов. Хоральная синагога – это «Жидовский» или «Иудин храм». Киностудия Ленфильм – «Большая еврейская кормушка». Ленинградское отделение союза писателей – «Синагога». Шахматно-шашечный клуб – «Жидовская синагога», «Синагога» или «Еврейский клуб». Ленинградский отдел виз и разрешений /ОВИР/ – «Эвакопункт за бугор». Жилой массив на проспекте Мориса Тореза в районе Сосновского парка – «Дома еврейской бедноты». Дом № 53 по Бассейной улице и дом № 46 по Московскому шоссе – «Башни Сиона». Дом № 5 по улице Белы Куна – «Еврейский дом». Дом на улице Типанова, 29 – «Дом еврейской бедноты». Безымянное кафе на углу Литейного проспекта и улицы Некрасова – «Тель-Авив». Проспект Космонавтов – «Проспект Кацманавтов», по созвучию с распространенной еврейской фамилией Кацман. Курортные пригороды Сестрорецк и Зеленогорск – соответственно «Жидорецк» и «Жидогорск». И вправду, как залп на поражение, звучит рефрен антисемитской песенки, куплеты из которой мы процитировали выше:

Евреи, евреи – кругом одни евреи.

Хитрые и пронырливые, они и в самом деле видятся всюду. И это должно быть понятно всякому и каждому. Как в анекдоте, в котором комсомолец агитирует бабушку: «Бабуля, Ленин умер, но идеи его живы». И старушка отвечает: «Вот то-то, милок, и худо, что Ленин умер, а иудеи его остались живы».

Поэт горбат,

Стихи его горбаты.

Кто виноват?

Евреи виноваты.

Видать, не зря известный борец за справедливость, великий русский писатель Александр Исаевич Солженицын, хорошо понимая, «как нам обустроить Россию», сокрушенно писал: «Рядовой фронтовик, оглядываясь с передовой себе за спину, видел, всем понятно, что участниками войны считались и 2-й и 3-й эшелоны фронта: глубокие штабы, интендантства, вся медицина от медсанбатов и выше, многие тыловые технические части, и во всех них, конечно, обслуживающий персонал, и писари, и еще вся машина армейской пропаганды, включая и переездные эстрадные ансамбли, фронтовые артистические бригады, – и всякому было наглядно: да, там евреев значительно гуще, чем на передовой». Писал о войне, а имел в виду все двести лет, которые мы вместе.

Но вернемся к современной истории антисемитизма. Откровенно антиеврейской политике предшествовали лицемерные акции, которые должны были доказать мировому общественному мнению, что в СССР нет и в помине ни национализма, ни антисемитизма. Так, в самый разгар кампании по борьбе с космополитизмом лучший друг всех евреев Иосиф Сталин неожиданно приказал издать молитвенник на иврите. В Ленинграде собрали издателей, которые, несмотря на свое еврейское происхождение, ни слова не знали на иврите. Тем не менее, согласно легенде, они достали молитвенник 1913 года и отдали его в типографию. Когда тираж был готов, оказалось, что сборник начинался молитвой за здравие царя Николая II. Тираж пустили под нож. Что стало с издателями, догадаться нетрудно.

Цветущее дерево государственного антисемитизма регулярно приносило свои горькие плоды. К сожалению, этому немало способствовали и не всегда продуманные решения городских властей по наименованию и переименованию городских объектов. В 1920-х годах многие улицы, площади, заводы, фабрики, больницы приобрели своих новых небесных покровителей. Им присвоили имена революционных деятелей, фамилии которых были явно еврейского происхождения: проспект Володарского, площадь Урицкого, фабрика Веры Слуцкой. Иногда это принимало избыточно навязчивый характер. Так, например, имя Нахимсона одновременно получили бывшие Владимирский проспект и Владимирская площадь. Неудивительно, что сразу появился анекдот о том, что и православный Владимирский собор, стоящий на этой площади, так же переименован… в собор Нахимсона.

Анекдоты ненавязчиво напоминали, кто есть кто в стране победившего социализма. Чтобы не забывали. Трамвай идет по Ленинграду. Кондуктор объявляет остановки: «Площадь Урицкого». – «Бывшая Дворцовая», – комментирует старый еврей. «Улица Гоголя». – «Бывшая Малая Морская.» – «Проспект 25-го Октября». – «Бывший Невский». – «Замолчите, наконец, товарищ еврей, бывшая жидовская морда». Анекдоту вторит частушка:

А в Америке расизм,

А в ЮАР геноцид.

А у нас, в стране советской,

Стал евреем прежний жид.

На такое неприкрытое лицемерие фольклор ответил поговоркой: «Чтоб не прослыть антисемитом, зови жида космополитом».

В октябре 1948 года немецкое название города Ораниенбаум заменили на русское Ломоносов. Нашелся и достаточно удобный повод. В 1753 году по проекту М. В. Ломоносова в Усть-Рудице вблизи Ораниенбаума была создана фабрика по производству мозаичных смальт и цветного стекла. Городской фольклор откликнулся на переименование анекдотом: «А вы знаете, что Ломоносов – еврей?» – «С чего вы взяли?» – «Настоящая его фамилия Ораниенбаум».

Наконец евреи попробовали огрызнуться. В отделе кадров: «Имя? Отчество?» – «Аркадий Исаакович». – «Еврей?» – «Нет» – «Но ведь Исаакович?» – «По-вашему, если Исаакиевский, то уже не церковь, а синагога?»

Двусмысленность ситуации, описанной в анекдоте, требует некоторого объяснения. Название Исаакиевского собора на самом деле к евреям никакого отношения не имеет. Собор посвящен малоизвестному византийскому монаху, который служил игуменом Далматской обители на территории современных республик Хорватии и Черногории. Согласно христианской традиции, он дерзновенно отговаривал римского императора Валента от арианской ереси и предсказал ему гибель. Исаакий скончался в 383 году и впоследствии был причислен к лику святых. Днем памяти Исаакия Далматского считается 30 мая. В Петербурге он почитаем исключительно благодаря тому, что в день его памяти родился Петр I и святой считался небесным покровителем основателя Петербурга.

В 1710 году в память об этом факте Петр велит построить в Петербурге деревянную Исаакиевскую церковь. Она находилась в непосредственной близости к западному фасаду Адмиралтейства. В 1717 году по проекту архитектора Георга Маттарнови на берегу Невы начали возводить каменную Исаакиевскую церковь. Но из-за досадной ошибки в расчетах грунт под фундаментом начал оседать, и церковь пришлось разобрать. Неудачным оказалось строительство и следующей Исаакиевской церкви. Нынешний Исаакиевский собор – четвертый по счету храм, посвященный византийскому монаху с библейским именем. Кроме него, известен всего один храм, посвященный этому святому – церковь-колокольня Исаакия Далматского, построенная в 1732 году в усадьбе Степановское недалеко от Москвы будто бы по заказу графа Андрея Ивановича Остермана, вице-канцлера при дворе Анны Иоанновны. Но и этот храм, насколько известно, возводился не ради прославления раннехристианского подвижника, но исключительно в напоминание потомкам о дне рождения Петра I. Так что, если не считать этого провинциального храма, пожалуй, только питерским юдофобам предоставлена счастливая возможность использовать православный кафедральный Исаакиевский собор в своих антисемитских целях. И они не заставили себя уговаривать. Появился каламбур, образованный не от названия собора, а от подчеркнуто еврейского отчества «Исаакович». И место встречи у Исаакиевского собора на их языке стало называеться: «У Исаака Киевского».

Небольшое отступление на полях нашего исследования. До революции по разным источникам в Петербурге насчитывалось от 600 до 800 христианских молельных домов, включая многочисленные домовые и ведомственные церкви, а также отдельно стоящие часовни. Все они посвящены тем или иным персонажам христианской истории, в разное время причисленным к лику святых. Большинству из них, особенно широко известным, посвящены по нескольку храмов. Но вот монаху Исаакию Далматскому – один. Но зато какой! Как нам кажется, таким образом вольно или невольно подчеркивается исключительно важное значение этого святого покровителя Петра I в истории России.

Но продолжим исследование еврейской темы петербургского городского фольклора. Накануне московских Олимпийских игр 1980 года в обмен на некоторые экономические уступки Запада был разрешен выезд евреев из Советского Союза на постоянное место жительства в Израиль. Дипломатических отношений с Израилем в то время еще не было. Выезд из Ленинграда осуществлялся рейсами Аэрофлота «Ленинград – Вена». Понятно, что не обошлось без ядовито-презрительного «Жидовоза» – Так называли самолеты этих рейсов. Тогда же «Большой дом» в Ленинграде, где размещалось Управление КГБ по Ленинграду и области, стали называть «Еврейский КПП» – аббревиатура, означающая «контрольно-пропускной пункт», естественно, за границу.

Для юных читателей напомним, что «Большим домом» в Ленинграде называли комплекс зданий на Литейном проспекте, 4, 6, построенный в 1931–1932 годах по проекту архитекторов А. И. Гегелло, Н. А. Троцкого, А. А. Оля и И. Ф. Безпалова. Решенные в монументальных формах конструктивизма, выходящие сразу на три городские магистрали, они заняли ведущее положение в окружающей архитектурной среде и давно уже стали архитектурными доминантами всего Литейного проспекта. Дома, объединенные общими переходами и коридорами, были также соединены еще с одним зданием – старинной царской тюрьмой, расположенной на участке № 25 по Шпалерной улице. Это так называемый Дом предварительного заключения /ДПЗ/, или знаменитая в свое время «Шпалерка». Это была внутренняя тюрьма, или «Глухарь» на языке заключенных, в которой сидел еще сам Владимир Ильич Ленин, и где, по местным преданиям, он неоднократно «ел чернильницу, изготовленную из хлеба и запивал чернилами из молока».

Шпалерная улица, 25

В мрачном фольклоре советского периода истории тюрьмы ее аббревиатура ДПЗ хорошо известна расшифровкой: «Домой Пойти Забудь» и пресловутыми «Шпалерными тройками» – органами из трех человек, назначаемыми от КГБ и ВКП/б/, заменявшими суды. Через эти тройки прошли десятки тысяч расстрелянных и замученных в советских тюрьмах, пересыльных лагерях и на зонах людей. О «Шпалерке» пели песни, слова которых до сих пор с содроганием вспоминают пережившие ужасы заключения питерцы:

Шпалерка, Шпалерка,

Железная дверка…

Поэтическое творчество мало чем отличалось от песенного. Темы были столь же болезненными и тягостными:

На улице Шпалерной

Стоит высокий дом.

Войдешь туда ребенком,

А выйдешь стариком.

Литейный, четыре,

Четвертый подъезд.

Здесь много хороших

Посадочных мест.

С 1932 года в помещениях всех трех зданий расположилось управление НКВД – зловещая организация, получившая в народе соответствующие прозвища: «Жандармерия», «Девятый угол», «Девятый вал», «Мусорная управа», «Черная сотня». Деятельность этого мрачного репрессивного института советской власти оставила неизгладимый след в судьбах сотен тысяч ленинградцев. Столь же характерными были фольклорные наименования всего комплекса этих сооружений. Его называли: «Большой дом», «Литейка», «Белый дом», «Серый дом», «Собор Пляса-на-крови» или «Дом на Шпалерной» – по ассоциации со старинной тюрьмой «Шпалеркой», и даже «Малой Лубянкой» – по аналогии с печально знаменитой московской Лубянкой. «Большой дом» стал страшным символом беззакония и террора, знаком беды, нависшей над городом. В 1950-х годах, когда деятельность НКВД была предана огласке, начали появляться первые оценки, которые народ формулировал в анекдотах. Приезжий, выходя из Финляндского вокзала, пытается узнать, где находится ближайшее управление государственного страхования. Он останавливает прохожего: «Скажите, пожалуйста, где здесь Госстрах?» Прохожий указывает на противоположный берег Невы: «Где Госстрах не знаю, а госужас – напротив». Согласно одной из легенд, «Большой дом» под землей имеет столько же этажей, сколько над ней. В фольклоре это легендарное обстоятельство превратилось в расхожий символ: «Какой самый высокий дом в Ленинграде?» – «Административное здание на Литейном. Из его подвалов видна Сибирь».

«Большой дом». Литейный проспект, 4

«Большой дом» в Ленинграде отмечен и характерным еврейским юмором: «Вы знаете Рабиновича, который жил напротив Большого дома? Так вот, теперь он живет напротив».

Самый зловещий период «Большого дома» закончился со смертью «отца народов» и «любимого вождя всего человечества» Иосифа Сталина, который так и не успел окончательно решить «еврейский вопрос» путем будто бы предполагаемой им депортации всех советских евреев в восточные районы страны. Сталин умер 5 марта 1953 года. И снова, по воле всесильной и непредсказуемой Судьбы, как и свержение монархического строя в феврале 1917 года, это событие совпало с радостным еврейским праздником освобождения – Пурим.

Но мы отвлеклись. Вернемся к хронологической логике нашего повествования. Поток эмиграции оказался таким мощным, что не появиться анекдотам на эту захватывающую тему было просто нельзя. И они появились: «Если эмиграция пойдет такими темпами, то в стране останутся всего два еврея: в Ленинграде Аврора Крейсер и в Москве – Мишка Талисман». Напомним для читателей, родившихся после падения советской власти: крейсер «Аврора» в то время считался символом революции, а медведь был символом московской Олимпиады 1980 года.

С завидной скрупулезностью безымянные авторы анекдотов уточняли, что если даже олимпийский мишка со временем и забудется, то затраты на проведение Игр обязательно отразятся не только на качестве жизни в Советском союзе, но и на его демографическом составе: после такой эмиграции в Ленинграде останутся всего два еврея: Аврора Крейсер и Дора Говизна. Ну, в крайнем случае, еще Мира Площадь. Правда, в скобках заметим, что на этот раз фольклор ошибся. Площади Мира вскоре вернули ее историческое название. Она вновь стала Сенной.

Между тем ситуацию с еврейской эмиграцией прокомментировал даже далекий Сыктывкар. Вот анекдот из «Обстоятельного собрания современных анекдотов», выпущенного в свет сыктывкарским издательством в 1991 году: «Ленинградский жилищно-строительный трест соревнуется с гражданами, уезжающими из СССР, – кто больше квартир сдаст государству. Евреи обгоняют». В то время частной собственности в Советском союзе не существовало. Квартиры проживающим в них не принадлежали, и при выезде за границу их следовало сдавать государству.

В конце 1980 – начале 1990-х годов благодаря известным демократическим изменениям в России положение заметно стабилизировалось. Выезд евреев из страны несколько сократился. Фольклор тут же на это отозвался. Канал Грибоедова стали называть «Суэцким каналом». Городской фольклор на это отреагировал анекдотом: «Армянское радио спросили: „Чем отличается канал Грибоедова от Суэцкого канала?“ – „Евреи на канале Грибоедова живут по обе его стороны“».

Военные успехи современного государства Израиль у советских евреев всегда пробуждали чувство национальной гордости. И, как ни странно, это легко соотносится с гордостью евреев за их участие в Великой Отечественной войне против немецко-фашистских захватчиков. Сошлемся на официальную статистику. По данным Центрального архива Министерства обороны России, в ходе войны с Германией в войсках насчитывалось около 501 тысячи евреев, в том числе 167 тысяч офицеров и 334 тысячи солдат, матросов и сержантов. Несмотря на то что существуют свидетельства о негласной директиве Главного Политического Управления, в которой говорилось: «Награждать представителей всех национальностей, но евреев – ограниченно», – количество евреев, удостоенных высоких званий за участие в войне, впечатляет: 3 дважды героя Советского союза, 145 героев Советского союза и 12 полных кавалеров ордена Славы. По количеству таких наград евреи стоят на четвертом месте после русских, украинцев и белорусов, а в процентном отношении к общему количеству населения каждой национальности – значительно обгоняют их. Еще более впечатляющими выглядят эти данные в пересчете на сто тысяч еврейского населения. Получается 6,83 имеющих звание Героя на сто тысяч. Впереди только русские – 7,66. Затем, уже после евреев, идут украинцы – 5,88 и белорусы – 4,19. Добавим к этому, что доля добровольцев-евреев, вступивших в вооруженные силы, была самой высокой среди всех народов СССР. По некоторым подсчетам, она составила 27 %.

При этом, отдавая заслуженную дань солдатам Великой войны, нельзя забывать и о миллионах граждан, мобилизованных на защиту Отечества не по воинскому долгу, но по требованию собственной гражданской совести. В контексте нашего повествования речь идет о ленинградцах в условиях жесточайшей в истории человечества Блокады. Среди блокадников были тысячи евреев. Они работали на заводах и фабриках, в учебных и воспитательных учреждениях, в больницах и госпиталях.

В годы Отечественной войны, с 1941 по 1944 год, в осажденном Ленинграде находилась поэтесса Вера Михайловна Инбер. Она прославила мужество ленинградцев-блокадников в поэме «Пулковский меридиан».

Вера Инбер родилась в Одессе. Ее отец, купец второй гильдии Моисей Филиппович Шпенцер, был владельцем типографии и одним из руководителей научного издательства «Матезис». Мать, Фанни Соломоновна, учительствовала, преподавала русский язык и заведовала казенным еврейским училищем для девочек. В их семье жил и воспитывался Лев Троцкий, приходившийся Вере Инбер двоюродным братом. Кстати, современники вспоминают, что у Веры Михайловны «всегда были испуганные глаза». На то были причины. Вдобавок к своему родству с Троцким она, как выяснилось, печаталась в еврейских изданиях, переводила с идиша, на котором говорила с детства, и успела в 1920-х годах опубликовать прозу, за которую позже вполне могла попасть в обойму безродных космополитов.

Вера Инбер

По литературной легенде, Владимир Маяковский однажды посвятил Вере Инбер, с которой они не сошлись в некоторых литературных оценках, довольно едкую эпиграмму, вульгарная двусмысленность которой особенно жестко воспринимается на слух. У этого рифмованного каламбура множество вариантов. Приводим один из них:

Ах, у Инбер, ах, у Инбер

Что за глазки, что за лоб!

Все смотрел бы, все смотрел бы,

Все смотрел бы на неё б.

Мы позволили воспроизвести эту эпиграмму исключительно потому, что по той же легенде считается, что Вера Инбер не обиделась на известного и общепризнанного озорника и шалуна Маяковского.

Стало уже общим местом упоминание об особой странице в истории Блокады, вписанной работниками легендарного блокадного Ленинградского радио. Без нее не обойтись и в нашем повествовании. С 1936 года Ленинградский радиокомитет разместился в доме бывшего Благородного собрания на Итальянской улице, 27, построенном в 1912–1914 годах по проекту архитекторов братьев Василия, Владимира и Георгия Косяковых. Студии располагались на седьмом этаже. Подниматься было трудно, лифты не работали, и с тех самых пор в арсенале городского фольклора сохранилась блокадная поговорка: «Хорош блиндаж, да жаль, что седьмой этаж».

В то страшное, или, как говорили блокадники, «Смертное время», голос Ленинградского радио ни на один день не прерывался. Этот неумирающий голос доносили до блокадников их любимые дикторы и артисты, в фольклорные имена которых ленинградцы навсегда вписали слово «блокадный». «Блокадная муза» – Ольга Берггольц, «Блокадный соловей» – артистка Галина Владимировна Скопа-Родионова, «Блокадная артистка» – Мария Григорьевна Петрова. На ленинградском радио работал диктор Михаил Наумович Меланед, лестное прозвище которого также сохранилось в городском фольклоре. По воспоминаниям блокадников, он великолепно читал тексты, и его называли «Ленинградским Левитаном». Во время блокады он в радиоэфире объявлял воздушную тревогу.

Во время блокады в Ленинграде работал выдающийся российский и советский физик, организатор науки, обыкновенно именуемый «Отцом советской физики», академик, вице-президент АН СССР Абрам Федорович Иоффе. Чтобы понять значение вклада академика Иоффе в науку, достаточно напомнить, что в сентябре 1942 года Иоффе по распоряжению И. В. Сталина дал старт советской атомной программе. В ноябре 1960 года имя А. Ф. Иоффе было присвоено основанному им Физико-техническому институту АН СССР.

Абрам Федорович Иоффе

На протяжении всей своей истории институт являлся школой для молодых ученых в области физики твердого тела и полупроводников, или «колыбелью русской физики», как высокопарно любили говорить в советских средствах массовой информации. Здесь начинали свою деятельность многие выдающиеся ученые, приобретшие со временем мировые имена: Л. А. Арцимович, А. П. Александров, Я. Б. Зельдович, И. В. Курчатов, Н. Н. Семенов, Ж. И. Алферов, Ю. Б. Харитон. За глаза и ученики, и коллеги с любовью и почтением называли Абрама Федоровича «Папа Иоффе», а Физико-технический институт, возглавляемый им: «Детский сад имени папы Иоффе».

В 1942 году за исследования в области полупроводников ему была присуждена Сталинская премия. Понятно, что он не смог не стать героем городского фольклора. «Рабинович, вы слышали, что академик Абрам Иоффе изобрел полупроводники?» – «И что это такое?» – «Похоже, это когда один проводник на два вагона». Однако ни всенародная любовь, ни заслуги перед наукой, которые в первую очередь расценивались как заслуги перед партией и правительством, не смогли уберечь ученого от изощренного государственного антисемитизма. В 1950 году, на пике кампании против космополитизма, он был снят с поста директора Физико-технического института и выведен из состава ученого совета.

Абрам Федорович Иоффе скончался в своем рабочем кабинете 14 октября 1960 года. Его прах покоится на Литераторских мостках Волкова кладбища. На его могиле установлен памятник работы М. К. Аникушина.

Именем Иоффе назван кратер на Луне и научно-исследовательское судно. В 1964 году перед зданием Физико-технического института установлен памятник А. Ф. Иоффе. Такой же бюст украшает Большой актовый зал института. На зданиях, где в разное время работал Абрам Федорович, установлены мемориальные доски. В 2001 году площади между главными зданиями ФТИ имени А. Ф. Иоффе и Политехнического университета присвоено название: площадь Академика Иоффе.

Несмотря на все то, о чем мы говорили выше, даже после окончательного снятия Блокады Ленинграда, партийная власть относилась к евреям подозрительно. По свидетельству современников, евреев, выехавших из осажденного города по Дороге жизни, обратно в Ленинград старались не пускать. Сохранился издевательский анекдот. Генерал проверяет списки эвакуантов, подлежащих возвращению. «Так… Иванов… пусть едет. Петров пусть едет. Сидоров пусть едет». Генерал ставит галочки против каждой фамилии. «Рабинович… Гм… Ну, этот и сам приедет!» И вычеркивает Рабиновича из списка.

На этом фоне продолжались антисемитские вымыслы о том, что евреи воюют на «Ташкентском фронте», с намеком, что они все эвакуировались в глубокий тыл, о том, что они трусы и не умеют ни работать, ни воевать. Евреи на это ответили анекдотом с характерным национальным юмором.

У памятника Суворову в величественной позе стоит генерал. Мимо проходит старый еврей. «Товарищ генерал, – с сильным акцентом обращается он к генералу, – это памятник Суворову?» – «Суворову, Суворову», – передразнивая и сильно картавя, отвечает генерал. «Да что же вы мне-то подражаете? Вы ему подражайте», – ответил старик.

К началу третьего тысячелетия твердыми продолжателями дела Ленина-Сталина оставались только настоящие патриоты. Их лозунг всегда был последовательным и недвусмысленным: «Октябрьская революция – это результат жидомасонского заговора… и мы никогда не отступим от ее завоеваний». А евреи улыбались и сокрушенно напоминали антисемитам: «В России осталось всего два русских патриота. В Москве – Кобзон, в Петербурге – Розенбаум».

Тлеющие угли антисемитизма время от времени вспыхивают. Понятно, что не сами. Их старательно пытаются превратить в пламя. После спектакля «Евгений Онегин» в Мариинском театре к дирижеру за кулисами подходит еврей. «Скажите, пожалуйста, Онегин – еврей?» – «Нет». – «А Татьяна?» – «Нет». – «А Ольга?» – «Нет». – «А Ленский?» – «Да», – раздражается дирижер. – «Ну вот, сразу и убили».

Если угли разгорелись недостаточно, можно подбросить еще один анекдот. «Скажите, пожалуйста, где здесь синагога?» – «Простите, а что это такое?» – «Ну это где евреи собираются, поют». – «А! Это у нас называется филармония. Так это за углом».

Поэты и писатели

Традиционно евреи играли заметную роль в русской культуре.

В 1891 году в Варшаве, в еврейской семье родился один из крупнейших поэтов серебряного века Осип Эмильевич Мандельштам. Отец Мандельштама, Эмилий Вениаминович, был мастером перчаточного дела, состоял в купцах первой гильдии. Это давало ему право жить вне черты оседлости. Мать, Флора Овсеевна Вербловская, была музыкантом. В 1897 году семья Мандельштамов переехала в Петербург. Осип получил образование в Тенишевском училище. К 1911 году дела семьи пошатнулись. Для того чтобы обойти квоту на иудеев при поступлении в Петербургский университет, Мандельштам крестится.

С детских лет Мандельштам увлекался поэзией. Начал печататься с 1910 года, а в 1913 году вышла первая книга его стихотворений «Камень». С этих пор Мандельштам прочно вошел в число лучших поэтов своего времени. Влияние его творчества было так велико, что в то время даже родился нелицеприятный термин, обозначавший неизбежное в подобных ситуациях эпигонство: «Мандельштамп».

После революции Мандельштам бедствовал, стихи дохода не приносили, жить было негде, скитался по друзьям и знакомым. У них же занимал деньги, без всякой надежды на возврат. В конце 1920-х годов с помощью Горького он сумел получить комнату в знаменитом ДИСКе – Доме Искусств для писателей на набережной Мойки. По сути, это было обыкновенное огромное общежитие, метко названное Ольгой Форш «Сумасшедшим кораблем». Жить было непросто. Тем более человеку с таким сложным, независимым и гордым характером, как у Мандельштама.

По утверждению многих биографов поэта, он был «одиноким скитальцем», «блуждающим светилом», мало подходящим для совместного проживания с людьми. Его ценили за вклад в литературу и иронизировали над его внешностью. Он был маленького роста и его называли «Птицей божьей» или «Мраморной мухой». Судя по мемуарной литературе, необычный облик Мандельштама становился притчей во языцех всех, кто с ним так или иначе соприкасался. Его имя произносили по поводу и без повода. Например, поэт Ходасевич, вспоминая жизнь в ДИСКе, пишет о комнате Мандельштама: «Обиталище Осипа Мандельштама представляло собою нечто столь же фантастическое и причудливое, как и он сам». О нем говорили: «Он даже чечевичную кашу ел так, будто вкушал божественный нектар». А по остроумному замечанию Максимилиана Волошина, «Мандельштам был нелеп, как настоящий поэт».

В литературной среде была известна поговорка о нем: «Голову забросив, шествует Иосиф». Это его родовое отличие вошло в воспоминания и письма многих современников, сохранилось в стихах, воспоминаниях и в мемуарной литературе. Вот, например, что писала Марина Цветаева, обращаясь к Мандельштаму, с которым дружила:

Ты запрокидываешь голову —

Затем, что ты гордец и враль.

Какого спутника веселого

Привел мне нынешний февраль!

Вдова Мандельштама Надежда Яковлевна вспоминает, как во время эвакуации, в Ташкенте, она встретила Валентина Катаева, хорошо знавшего Мандельштама. Катаев рассказывал, как, подъезжая к Аральску, он увидел верблюда и сразу вспомнил Мандельштама: «Как он держит голову – совсем как Осип Эмильевич». Некоторым казалось, что так неестественно держать голову можно только благодаря твердым высоким воротничкам, которые любил носить Мандельштам, и только потом выяснилось, что привычка «с аристократическим высокомерием задирать голову» была наследственной и досталась ему от предков.

Ко всему сказанному надо добавить, что Мандельштам с детства страдал зубами и, когда улыбался или разговаривал, то обнажал три или четыре золотые коронки. Одним из его прозвищ было: «Золотозубый». В то время у молодых поэтов, среди которых вращался Мандельштам, это было редкостью. Некоторые его товарищи по перу называли так Мандельштама даже в стихах, обращенных к нему. Но вкладывали в это далеко не однозначный смысл. У одних его вставные зубы вызывали насмешку и иронию, у других зависть и ненависть и только у некоторых – понимание и сочувствие. Вот, например, отрывок из парижского, 1925 года, стихотворения Владислава Ходасевича «Звезды»:

На авансцене, в полумраке,

Раскрыв золотозубый рот,

Румяный хахаль в шапокляке

О звездах песенку поет.

Характер Мандельштама был сложным. Обидчивый и капризный, гордый и высокомерный, с обостренным чувством независимости и свободы, он был абсолютно уверен в своем предназначении и искренне считал себя уж если не гением, то, без сомнения, великим поэтом, отмеченным Богом. Известно, что летом к Волошину в Коктебель съезжались многие поэты, бывал у него в гостях и Мандельштам. Но, как вспоминает одна из участниц этих многолюдных сборов, Мандельштам был особенно заметен. Может быть, потому что и там проявлялся его неуживчивый характер. Однажды он обиделся на невинные четыре строчки озорного коктебельского гимна:

Она явилась в «Бубны»,

Сидят там люди умны,

Но ей и там

Попался Мандельштам.

И хотя в «Крокодиле», как назывался этот гимн, пародировали абсолютно всех гостей хлебосольного Волошина, строки о Мандельштаме во избежание скандала пришлось заменить.

Осип Эмильевич Мандельштам

Самовлюбленность и обидчивость Мандельштама часто доводили даже самую ничтожную ситуацию до скандала. Однажды на вечеринке в Камерном театре из-за какой-то мелкой ссоры он неожиданно дал пощечину поэту Шершеневичу и сразу же вызвал его на дуэль. Трудно сказать, чем мог закончиться поединок, если бы не выдержка Шершеневича и не вмешательство друзей.

Благодаря сложному характеру Мандельштама, если верить фольклору, произошел и его первый арест. Однажды писатель С. П. Бородин, будучи у Мандельштамов, устроил скандал и ударил жену поэта. Мандельштам тут же обратился в товарищеский суд писателей, председателем которого был Алексей Толстой. Суд решил примирить своих коллег и постановил, что «виноваты обе стороны». Однако это решительно не понравилось Мандельштаму, и он ударил Толстого по щеке, заявив при этом, что «наказал палача, выдавшего ордер на избиение его жены». Толстой взорвался и начал кричать, что «закроет перед Мандельштамом все издательства, не даст ему печататься и вышлет его из Москвы». В то время Мандельштамы жили то в Петрограде, то в Москве. Слова Толстого не были пустой угрозой, связанной с эмоциональным всплеском. Он тут же выехал в Москву жаловаться Горькому. И Горький, если верить фольклору, поддержал Толстого: «Мы ему покажем, как бить русских писателей», – будто бы сказал он. Это якобы и послужило причиной первого ареста Мандельштама. На этот раз все обошлось простой ссылкой. К такому «гуманному» роду репрессий против интеллигенции все уже давно привыкли.

Впрочем, и в Северной столице «скандалиста» Мандельштама не жаловали. Рассказывали, что поэт Тихонов, возглавлявший ленинградских писателей, будто бы не раз вслух высказывался: «В Ленинграде Мандельштам жить не будет. Комнаты мы ему не дадим».

Здесь будет уместно ненадолго отвлечься и сказать об отношении Мандельштама к своему еврейскому происхождению. В 1909 году Мандельштама не приняли в университет из-за процентной нормы. В 1911 году, как мы уже говорили, он крестился, может быть, поэтому. С детства крещеной была и жена Мандельштама, Надежда Яковлевна, в девичестве Хазина. Ее отец был сыном кантониста, принявшего православие. Однако все это не помешало Мандельштаму в автобиографической книге «Шум времени» сказать: «Как крошка мускуса наполняет весь дом, так малейшее влияние иудаизма переполняет всю жизнь». Этот «мускусный» запах преследовал его всю жизнь. Он остро чувствуется во многих стихах Мандельштама. Их переполняет гордость поэта за свое еврейское происхождение. Еврейская тема – одна из сквозных в его поэзии. Порой она звучит явно, порой – вполголоса, шепотом, причудливо смешиваясь с другими темами, но она всегда присутствует.

Жил Александр Герцович,

Еврейский музыкант, —

Он Шуберта наверчивал,

Как чистый бриллиант.

И всласть, с утра до вечера,

Заученную вхруст,

Одну сонату вечную

Играл он наизусть…

Но вернемся к последовательности нашего повествования. Место ссылки, Воронеж, Мандельштам выбрал сам. Тогда это было еще можно. В Воронеже поэт в очередной раз пытается примириться с действительностью. Первый раз это случилось, когда его по командировке Союза писателей направили на строительство Беломоро-Балтийского канала. По возвращении он написал стихи, которых потом стыдился. Стыдился по двум причинам. Во-первых, потому что написал не то, что думал, а во-вторых, вспомнил, как сам издевался над писателем М. А. Зенкевичем, прилюдно назвав его «Зенкевичем-Канальским» за то, что тот посетил строительство канала и «написал похвальный стишок преобразователям природы». Теперь наступила его очередь заверить Сталина в собственной благожелательности. Мандельштам пишет верноподданническое стихотворение, которое заканчивается патетической строфой:

И промелькнет пламенных лет стая,

Прошелестит спелой грозой – Ленин,

Но на земле, что избежит тленья,

Будет будить разум и жизнь – Сталин.

Существует литературная легенда, что вместо слова «будить» у Мандельштама было первоначально другое слово – «губить», которое переворачивало весь смысл стихотворения:

Будет губить разум и жизнь – Сталин.

К сожалению, это только легенда. Трудно сказать, как отнесся сам Сталин к этому стихотворению. Доказать лояльность поэту так и не удалось. А вскоре сами собой пришли другие стихи, за которые поэту пришлось жестоко поплатиться:

Мы живем, под собою не чуя страны,

Наши речи за десять шагов не слышны,

А где хватит на полразговорца,

Там припомнят кремлёвского горца.

Его толстые пальцы, как черви, жирны,

А слова, как пудовые гири, верны,

Тараканьи смеются усища,

И сияют его голенища.

А вокруг него сброд тонкошеих вождей,

Он играет услугами полулюдей.

Кто свистит, кто мяучит, кто хнычет,

Он один лишь бабачит и тычет,

Как подкову, кует за указом указ:

Кому в пах, кому в лоб, кому в бровь, кому в глаз.

Что ни казнь у него – то малина

И широкая грудь осетина.

Как утверждает Надежда Яковлевна Мандельштам, стихи о Сталине слышали не более полутора – двух десятков человек, те, кто бывал в доме Мандельштамов и у кого бывал он. Среди них был и Борис Пастернак, который будто бы сказал Мандельштаму: «То, что вы мне прочли, не имеет никакого отношения к литературе, поэзии. Это не литературный факт, но акт самоубийства, который я не одобряю и в котором не хочу принимать участия. Вы мне ничего не читали, я ничего не слышал, и прошу вас не читать их никому другому». Но даже среди этих немногих близких людей оказался предатель, а может быть, даже и не один. Стихи сразу распространились и стали известны Ягоде, а от него – Сталину. «Изолировать, но сохранить», – коротко изрек вождь и тем самым решил судьбу поэта. На эзоповом языке советских инквизиторов это означало лагерь и каторгу. Как «десять лет без права переписки» на том же большевистском языке означало расстрел.

Дело Мандельштама вел следователь ВЧК – ОГПУ – НКВД Николай Христофорович Шиваров, отчество которого для многих литераторов было символическим. Напомним, что шефа жандармов Бенкендорфа, которому император Николай I поручил следить за жизнью, передвижением и творчеством Пушкина, звали Александром Христофоровичем. Ассоциации были более чем красноречивы и последовательны. Все шло к гибели.

Подлинные обстоятельства смерти Мандельштама неизвестны. По официальным данным, он умер от паралича сердца 27 декабря 1938 года в одном из пересыльных лагерей Дальнего Востока. Сохранилось множество легенд о последних днях поэта. По одной из них, Мандельштама видели в партии заключенных, отправлявшихся на Колыму. Но на пути туда он будто бы умер, и тело его было брошено в океан. По другой легенде, его расстреляли при попытке к бегству, по третьей – забили насмерть уголовники за то, что он украл кусок хлеба, по четвертой – он повесился, «испугавшись письма Жданова, которое каким-то образом дошло до лагерей». О каком именно письме Жданова идет речь, неизвестно. Еще по одной легенде, Мандельштам вообще не был отправлен на каторгу. Он так и остался жить в Воронеже, пока туда не пришли немцы. Они-то будто бы и расстреляли поэта. Кому было удобно свалить вину за гибель поэта на немцев, остается только догадываться.

Но существуют легенды, которые отрицают насильственную смерть поэта. Согласно этим легендам, он или отбывал новый срок в режимном лагере за уголовное преступление, или «жил с новой женой на Севере».

Надо сказать, что сквозь все лагерные легенды о Мандельштаме красной нитью проходит один знаменательный сюжет. Все они рассказывают о нем как о «семидесятилетнем безумном старике с котелком для каши, когда-то писавшем стихи, и потому прозванном Поэтом». В год трагической гибели поэту Мандельштаму было всего 47 лет.

На 8-й линии Васильевского острова в шестиэтажном доме № 31, построенном в 1910–1911 годах по проекту архитектора В. И. Ван дер Гюхта, в 1920–1930-х годах жил брат Осипа Мандельштама – Александр, у которого «в каморке над черной лестницей» поэт неоднократно останавливался, приезжая в Ленинград. Здесь он написал одно из лучших своих стихотворений, посвященное своему любимому городу. Измученный, издерганный и загнанный в угол, предчувствуя скорый конец, он признается в любви к единственной своей родине Петербургу – Петрограду – Ленинграду.

Я вернулся в мой город, знакомый до слез,

До прожилок, до детских припухлых желез.

Ты вернулся сюда, так глотай же скорей

Рыбий жир ленинградских речных фонарей,

Узнавай же скорее декабрьский денек,

Где к зловещему дегтю подмешан желток.

Петербург! Я еще не хочу умирать!

У тебя телефонов моих номера.

Петербург! У меня еще есть адреса,

По которым найду мертвецов голоса.

Я на лестнице черной живу, и в висок

Ударяет мне вырванный с мясом звонок,

И всю ночь напролет жду гостей дорогих,

Шевеля кандалами цепочек дверных.

В 1991 году на фасаде дома была установлена мемориальная доска с памятным текстом: «В этом доме в декабре 1930 года поэт Осип Мандельштам написал „Я вернулся в мой город, знакомый до слез…“»

Через два года после трагической смерти Иосифа Мандельштама, 24 мая 1940 года, в Ленинграде, в еврейской семье родился другой великий Иосиф – Иосиф Бродский. Его отец, Александр Иванович Бродский, был военным фотокорреспондентом, после войны работал фотографом и журналистом в нескольких ленинградских газетах. Мать, Мария Моисеевна Вольперт, работала бухгалтером. Стихи начал писать сравнительно поздно, но, если верить одной из семейных легенд, однажды, увидев галерею портретов лауреатов Нобелевской премии, будущий поэт будто бы воскликнул: «Я тоже буду в их числе».

В ранней юности характер Бродского отличался возрастной строптивостью, максимализмом и неуживчивостью. Дело осложнялось непростыми отношениями с родителями, особенно с отцом. Возможно, сын не мог простить отцу того, что был назван Иосифом в честь Сталина. Отец был преданным коммунистом, верным ленинцем и непримиримым борцом с вражеской идеологией. Так, например, когда Иосиф бросил школу, Александр Иванович, «желая предостеречь сына от еще более безрассудных поступков», отнес его личный дневник в Большой дом. Будто бы с этого момента мальчик был взят на заметку органами.

Бродский был исключительно категоричен не только по отношению к творчеству своих коллег по поэтическому цеху, но и в оценках их внутренних качеств. Чаще всего эти оценки были нелицеприятными и далеко не лестными. Сергей Довлатов в «Записных книжках» рассказывает, как однажды в Америке навестил Бродского в госпитале. «Вы тут болеете, а зря. Евтушенко между тем выступает против колхозов». Бродский еле слышно ответил: «Если он против, я – за».

Иосиф Александрович Бродский

Тут надо сделать необходимое отступление. Бродский, несомненно, ценил творчество раннего Евтушенко, но был нетерпим к наиболее отвратительным человеческим чертам, буквально выпиравшим из всех пор модного в шестидесятых годах поэта. Евтушенко был жаден до славы и завистлив к коллегам по творчеству. Отсюда, как утверждает городской фольклор, произрастают корни взаимной неприязни двух поэтов. Евтушенко не мог не чувствовать за своей спиной дыхание соперника. Говорят, однажды его вызвали в ЦК КПСС и напрямую спросили, талантлив ли Бродский, на что Евтушенко будто бы ответил: «Талантлив, но к русской поэзии стихи Бродского отношения не имеют».

И выдворение Бродского из страны, если верить фольклору, прошло не без участия Евгения Евтушенко. Будто бы накануне принятия окончательного решения в беседе с председателем КГБ Ю. В. Андроповым Евтушенко сказал, что для Советского союза было бы лучше не преследовать Бродского как диссидента, что может негативным образом отразиться на репутации страны в глазах Запада, а выслать его на этот самый Запад. И это якобы стало решающим аргументом в пользу высылки. Потом уже Евтушенко пытался оправдаться в глазах общественного мнения тем, что намекнуть «куда следует» о предпочтительном для него выезде за границу будто бы просил его сам Бродский. Впрочем, эту версию Бродский категорически отрицал.

«Бродский тоже не сахар», – любили говаривать его товарищи по перу. Напомним, что этот колкий каламбур, якобы придуманный художником Вагригом Бахчаняном, на самом деле имеет давнюю фольклорную предысторию. Фамилию Бродский в начале XX века носил хорошо известный в России поставщик сахара. После Февральской революции махровые антисемиты при случае любили напомнить непосвященным, что кому принадлежит в этом мире: «Чай Высоцкого, сахар Бродского, Россия Троцкого». Эту поговорку мы уже упоминали. Был ли в родстве герой нашего очерка с тем давним сахарозаводчиком, мы не знаем, но соблазн воспользоваться сходством фамилий оказался настолько велик, что фольклор не мог себе в этом отказать.

Бродский, или Рыжий Ося, как его звали в молодежных поэтических кругах Ленинграда, входил в группу поэтов, среди которых были Анатолий Найман, Евгений Рейн, Дмитрий Бобышев. Привеченные Анной Андреевной Ахматовой, они часто навещали ее в дачном домике в поселке Комарово. Об этом все в Ленинграде знали. За ними даже закрепилось коллективное прозвище: «Ахматовские сироты», особенно распространившееся в литературной среде после кончины Анны Андреевны. Правда, теперь уже молодые поэты ездили в другой ленинградский пригород – в город Пушкин, в литературное объединение, которым руководила Татьяна Григорьевна Гнедич, и их прозвище было откорректировано. Они стали «Царскосельскими сиротами».

В контексте нашего повествования следует сказать несколько слов о ленинградском поэте Евгении Борисовиче Рейне. Рейн родился в 1935 году в Ленинграде, в еврейской семье архитектора Бориса Григорьевича Рейна и преподавателя немецкого языка и литературы Марии Исааковны Зисканд. Его еврейское происхождение подчеркнуто в прозвище, присвоенном ему собратьями по перу: «ЕвРейн».

Еще в самом начале его знакомства с Иосифом Бродским Рейн высоко оценил поэзию будущего лауреата Нобелевской премии и стал почти маниакальным его почитателем и другом. «Мне скучно без Бродского и Довлатова», – не раз говорил он после вынужденной эмиграции того и другого. Впрочем, Иосиф Бродский отвечал ему тем же. Он всегда называл Евгения Рейна не только своим другом, но и учителем.

Когда стало возможно, Рейн немедленно отправился в Америку навестить своего друга. Это событие подвигло ленинградского поэта Михаила Дудина написать короткую эпиграмму, искрящуюся каскадом блестящих каламбуров:

Поэту русскому еврею

Большой в Америке почет.

И Бродский бродит по Бродвею,

И Рейн в Америку плывет.

Но вернемся к Бродскому. Как теперь хорошо известно, в 1960–1970-х годах в больницах Ленинграда по распоряжению обкома партии резервировались специальные койки для осужденных на принудительное лечение интеллигентов. По одной из легенд, в больнице для умалишенных на 15-й линии Васильевского острова такая койка передавалась по наследству. Так, художнику и музыканту Алексею Хвостенко она будто бы досталась от будущего лауреата Нобелевской премии Иосифа Бродского, чем Хвостенко впоследствии гордился.

Впрочем, несмотря на излишнюю безапелляционность в оценках коллег по профессии, сам Бродский в глазах его товарищей имел безупречную творческую репутацию. Его без тени иронии называли «Генералиссимусом русской поэзии». О нем говорили: «Бродский не первый. Он, к сожалению, единственный». Между тем в Советском союзе Бродского не издавали. Его стихи распространялись в списках. В ленинградских литературных альманахах были напечатаны всего четыре стихотворения Бродского, а первые его книги на русском языке были изданы в Нью-Йорке.

В 1972 году Иосифа Бродского, отбывшего назначенное судом наказание в виде ссылки в Архангельской области, выслали из Советского Союза и тем самым, может быть, не ведая того, избавили от судьбы другого Иосифа – Мандельштама.

Страной изгнания Бродский выбрал Америку. Встрепенулись русские антисемиты. Их явно раздражало, если не сказать бесило, что какие-то два отщепенца, два инородца, два Иосифа посмели поднять голос на их кумира, пусть тоже Иосифа, но какого Иосифа! Самого Иосифа Сталина. «С бродским приветом обратились евреи Советского союза к евреям Америки», – удовлетворенно острили они на желтых страницах комсомольских газет.

Среди стихов Бродского есть строчки, которые долгие годы многим казались провидческими:

Ни страны, ни погоста

Не хочу выбирать.

На Васильевский остров

Я приду умирать.

Умереть в Ленинграде, в Литейной части, где он жил до изгнания, или на любимом им Васильевском острове Бродскому не пришлось. Он умер в Америке, вдали от родины, которую так ни разу и не посетил после высылки. Смерть свою, похоже, предчувствовал. Бродский много курил. Знал, что курить ему нельзя, что курение его убьет. Каждый раз, прикуривая очередную сигарету, приговаривал: «Это мой Дантес». А когда врачи в категоричной форме запретили ему курить, мрачно пошутил: «Выпить утром чашку кофе и не закурить?! Тогда и просыпаться незачем!»

Но о Ленинграде Бродский, живя в Америке, никогда не забывал. С городом на Неве его связывали мистические обстоятельства, о которых он сам рассказал в очерке «Полторы комнаты». На лужайке, за окном его американского дома в Сауд-Хедли, рассказывает Бродский, поселились две вороны. Одна из них появилась сразу после смерти матери, другая – ровно через год, когда умер отец поэта.

Родственники Бродского отказали России в ее просьбе похоронить прах поэта на родине. Правда, и Америка не удостоилась чести стать местом последнего упокоения лауреата Нобелевской премии. Похоронен Бродский, согласно воле его близких, в Венеции. А в Петербурге собираются установить ему памятник. Создан экспертный совет. Будто бы уже начали поступать заявки. Первым откликнулся и предложил свой вариант памятника Зураб Церетели. Это дало повод москвичам позлорадствовать: «Не все же нам терпеть».

В ноябре 2005 года во дворе филологического факультета Санкт-Петербургского университета по проекту скульптора Константина Симуна был открыт первый в России памятник Иосифу Бродскому. А 1 декабря 2011 года во дворе дома № 19 по улице Стахановцев в Санкт-Петербурге был установлен памятный знак Иосифу Бродскому в виде огромного валуна, на котором высечены строки из стихотворения «От окраины к центру»: «Вот я вновь пробежал Малой Охтой сквозь тысячу арок».

Своеобразная память о Бродском сохранилась и в петербургской фольклорной микротопонимике, странным образом отразившись в судьбе Михайловской улицы. Это характерный пример того, как рождается городской фольклор и как мы становимся очевидцами его зарождения, в самой что ни на есть начальной, едва ли не эмбриональной стадии. Судите сами.

Как известно, Михайловская улица ведет свою историю от короткого проезда, проложенного в первой четверти XIX века от Невского проспекта к строившемуся в то время Михайловскому дворцу. В 1844 году проезд назвали улицей и присвоили соответствующее имя – Михайловская. Затем Михайловский дворец был отдан для размещения в нем коллекций русского искусства. Ныне в здании дворца расположен знаменитый на весь мир Русский музей. Казалось бы, топонимическая связь улицы с бывшим Михайловским дворцом утратилась. О священной памяти места в то время никто не думал, и в 1918 году Михайловскую улицу переименовали в улицу Лассаля, в честь организатора и руководителя Всеобщего германского рабочего союза Фердинанда Лассаля. В 1940 году ее вновь переименовали. На этот раз ей присвоили имя известного советского художника Исаака Бродского, который с 1924 года жил, работал и в 1939 году умер вблизи этой улицы, в бывшем доме Голенищева-Кутузова на площади Искусств, 3. В 1940 году на фасаде дома установлена мемориальная доска по проекту архитектора Н. Ф. Демкова.

Исаак Израилевич Бродский был крупнейшим представителем так называемого соцреализма в живописи. Он родился в селе Софиевка вблизи города Бердянска в еврейской семье торговца и землевладельца, окончил Одесское художественное училище и Петербургскую Академию художеств. Творческую деятельность начал в 1905 году, опубликовав в столичных сатирических журналах ряд острых карикатур, направленных против самодержавия. Затем обратился сначала к портретной, а потом и к жанровой живописи. После революции стал одним из виднейших советских художников. С 1934 года и вплоть до своей кончины Бродский возглавлял Всероссийскую Академию художеств.

Официальная оценка творчества Исаака Бродского в Советском Союзе была однозначно восторженной. Как писали буквально все справочники и энциклопедии, «он был активным поборником идейного реалистического искусства». Один список весьма характерных названий его художественных произведений убедительно говорит в пользу этого утверждения: «В. И. Ленин в Смольном», «Торжественное открытие II конгресса Коминтерна», «Выступление В. И. Ленина на митинге рабочих Путиловского завода», «Ударник Днепростроя», «Демонстрация», «Выступление В. И. Ленина перед частями Красной армии, отправляющимися на польский фронт» и так далее и тому подобное. Причем для создания этих шедевров соцреализма художнику было достаточно обыкновенных фотографий. Так, «на основании фотодокументов», как об этом сообщали средства массовой информации, Бродский выполнил ряд портретов Ленина. Неслучайно такой метод художественного творчества стали называть «фотореализмом». Среди ленинградских художников появился и другой довольно выразительный термин. Отдавая дань усилиям, которые прикладывал Бродский, пропагандируя советское искусство, порочный метод, которым он пользовался, стали называть «бродскизмом».

От любого зодиака

До мыса Чукотского

Знает всякий Исаака,

Исаака Бродского.

Между тем, как утверждают современники художника, в начале творческого пути Бродского его живопись обладала весьма привлекательными достоинствами, а сам он не был лишен известного художественного вкуса. Подтверждением тому служит великолепная коллекция произведений искусства, собранная им в квартире, в доме на площади Искусств, где в последние годы жизни проживал Бродский, а после его кончины был открыт музей.

В октябре 1991 года Михайловской улице вернули ее историческое название.

Дом Мурузи. Улица Пестеля, 27 / Литейный проспект, 24

И тогда началось мифотворчество. А что если когда-нибудь петербуржцы вспомнят, что поэт Иосиф Бродский, в «бурной молодости своей отдал дань» ресторанам «Крыша» и «Восточный» при гостинице «Европейская»? И ста – нут утверждать, что вот, мол, оказывается, почему улица в свое время называлась улицей Бродского, и что было бы совсем неплохо вернуть ей это замечательное имя. Понятно, что все расчеты должны строиться на предположении, что к тому времени имя художника Бродского, писавшего почти исключительно на революционные, партийные и советские темы, будет окончательно вычеркнуто из памяти петербуржцев.

А теперь продолжим рассказ о поэте Иосифе Бродском. В Ленинграде Бродский жил в знаменитом «Доме Мурузи» на Литейном проспекте, 24. В конце 1940-х годов здесь получил комнату его отец Александр Иванович Бродский.

Памятная доска на доме 27 по улице Пестеля

«Дом Мурузи» – один из признанных культовых адресов литературного Петербурга – Петрограда – Ленинграда». В середине XVIII века участок, на котором стоит этот дом, принадлежал артиллерийскому ведомству и долгое время не застраивался. Только в конце века его приобрел действительный камергер, сенатор граф Николай Петрович Резанов, который построил здесь собственный особняк. Резанов был женат на дочери основателя Российско-Американской компании купца Григория Шелехова. На собственные деньги Шелехов снарядил первую русскую морскую кругосветную экспедицию, которую Резанов возглавил. Широкую известность эта история приобрела благодаря рок-опере Алексея Рыбникова «Юнона и Авось» на стихи Андрея Вознесенского в постановке Марка Захарова на сцене Московского театра имени Ленинского комсомола.

С 1848 года владельцем дома стал сын министра внутренних дел в правительстве Александра I Василий Кочубей. В 1874 году участок приобрел внук молдавского господаря князь Александр Дмитриевич Мурузи. И в 1874–1876 годах по проекту архитекторов А. К. Серебрякова и П. И. Шестова на месте разобранного деревянного дома Кочубея строится многоэтажный доходный дом в необычной для Петербурга того времени восточной манере. «Торт в мавританском стиле», – говорил о нем один из самых знаменитых его обитателей, поэт Иосиф Бродский.

Уже в первые годы своего существования «Дом Мурузи» был окружен романтическими, или, точнее, авантюрными легендами. И благодаря не только экзотическому мавританскому стилю, в котором он был исполнен, но и необычной фамилии его владельца. Одни утверждали, что Мурузи – это богатый турок, живущий в центре Петербурга со своим многочисленным гаремом, охраняемым евнухами. Другие говорили, что владелец дома – богатый торговец чаем, сокровища которого замурованы в стенах мавританского особняка.

Архитектурный облик экзотических фасадов дома каким-то невероятным образом ассоциативно переплетался с продукцией знаменитого в Петербурге торговца русскими пряниками Николая Абрамова, магазин которого находился на первом этаже. Прилавки магазина ломились от столь же диковинных, как и сам дом, вяземских, московских, тверских, калужских и других сортов расписных пряников. Здесь можно было приобрести и другие необычные лакомства: киевский мармелад, одесскую халву. В Петербурге магазин Абрамова славился и необычной для того времени рекламой, которую, говорят, сочинял сам хозяин:

Как вкусна, дешева и мила

Абрикосовая пастила!

А впрочем, и прочее.

Убедитесь воочию!

Или еще:

От Питера самого

До Уральских гор

Пряники Абрамова

Имеют фурор!

В наше время «Дом Мурузи» широко известен другими особенностями. У него богатое литературное прошлое. Даже деловая попытка установить торговые связи с Северо-Американскими Соединенными Штатами, предпринятая некогда графом Резановым, сегодня ассоциируется с поэзией Андрея Вознесенского, пропевшего гимн трагической любви русского мореплавателя и юной калифорнийской красавицы. В особняк на Литейном Резанов так и не вернулся, скончавшись на обратном пути из Америки. Его наследники жить в доме на Литейном отказались и продали его.

Между тем литературная биография дома продолжилась. Через несколько десятилетий сюда, на этот участок, Достоевский поместил доходный дом одного из героев романа «Идиот» – генерала Епанчина. Еще через какое-то время здесь, по предположениям некоторых исследователей творчества Куприна, произошла история, положенная в основу повести «Гранатовый браслет». И это еще далеко не все. В «Доме Мурузи» снимал квартиру старший сын Александра Сергеевича Пушкина, генерал-майор А. А. Пушкин. В разное время в здесь жили известные поэты и писатели: Николай Лесков, Дмитрий Мережковский, Зинаида Гиппиус, Владимир Пяст, Даниил Гранин. Здесь в 1919 году чуть ли не в квартире того самого кондитера Абрамова находилась литературная студия «Цех поэтов», основанная и руководимая Николаем Гумилевым.

В советское время «Дом Мурузи» превратился в обыкновенный многонаселенный жилой дом с тесными коммунальными квартирами, с комнатами, разделенными дощатыми перегородками, с общими кухнями и санузлами, сварливыми хозяйками и прочими прелестями социалистического быта.

В настоящее время литературная общественность Петербурга борется за создание в комнатах, где жил поэт, музея. Экспонаты будущего музея временно хранятся в экспозиции музея Анны Ахматовой в Фонтанном доме.

Ровесником Иосифа Бродского был ленинградский писатель Сергей Довлатов. Довлатов родился в 1941 году, в эвакуации, в Уфе, в семье театрального режиссера. В жилах Сергея бурлила гремучая смесь из еврейской крови отца – Доната Исааковича Мечика – и армянской матери – Норы Сергеевны Довлатовой. Не желая отдавать предпочтения ни той, ни другой половине своего происхождения, в паспорте Сергей Донатович записался Довлатовым-Мечиком. Он был «евреем армянского разлива», как говорили о нем друзья.

А еще говорили: «Родился в эвакуации, умер в эмиграции». Довлатов жил в Ленинграде до 1978 года. Затем был изгнан из Советского союза как диссидент, творчество и общественное поведение которого не устраивало партийных руководителей Ленинграда.

Основные произведения Довлатова были написаны и впервые изданы за рубежом. Тогда же он приобрел широкую известность, в том числе и на Родине, в Ленинграде. Но ленинградцы шестидесятых его хорошо знали. Он был человеком видным, большим и красивым. Рассказывают, что, когда Довлатов выходил на улицу, за ним сразу устремлялись толпы женщин, а когда появлялся на Невском проспекте, перед ним будто бы неслась молва: «Довлатов идет! Довлатов идет!» Он был «своим человеком» в любимом им легендарном кафе «Сайгон» при ресторане «Москва» на углу Невского и Владимирского проспектов и в других заведениях подобного рода.

Сергей Донатович Довлатов

В петербургский городской фольклор Довлатов попал не столько из-за фольклора о нем самом, сколько благодаря анекдотам, автором которых он был. В скобках добавим, что фольклор далеко не всегда может похвастаться знанием авторства той или иной легенды, частушки, того или иного анекдота. Чаще всего их авторство анонимно. Но бывают редкие исключения. Одним из таких счастливых исключений и был Довлатов. Многие анекдоты, придуманные им, были опубликованы в его «Записных книжках» и других произведениях. Вот только некоторые из них.

Однажды Довлатова пригласили на заседание комиссии по работе с молодыми авторами Ленинградского отделения союза писателей. Спросили: «Чем можно вам помочь?» – «Ничем». – «Ну, а все-таки? Что нужно сделать в первую очередь?» И он не выдержал. Ответил с картавинкой, по-ленински: «В первую очередь? В первую очередь нужно захватить мосты. Затем оцепить вокзалы. Блокировать почту и телеграф…»

Памятная доска на доме 23 по улице Рубинштейна

После того как Иосиф Бродский написал стихотворение, в котором были известные строчки: «На Васильевский остров / Я приду умирать», Довлатов рассказывал придуманный им анекдот: «Не знаешь, где живет Иосиф Бродский?» – «Где живет, не знаю, но умирать ходит на Васильевский остров».

Сам Довлатов с 1944 по 1975 год жил в доме № 23 по улице Рубинштейна. В 2006 году на фасаде этого дома появилась мемориальная доска.

Одновременно с Довлатовым в Петербурге плодотворно работал известный драматург Александр Моисеевич Володин. Сведения о месте рождения Володина разнятся. По одним сведениям, он родился в Москве, по другим – в Минске, в еврейской семье служащих.

Его настоящая фамилия Лифшиц. Мальчик рано остался без родителей и с пяти лет жил в Москве у своего дяди. Детство было безрадостным, дядя часто выгонял его из дома. Тогда же начались сложные взаимоотношения с окружающим миром. В 6-м классе его исключили из пионеров за то, что в лагере над кроватью он повесил фотографию своего любимого артиста Качалова. Вожатый возмутился: «Это что еще за личность в широкополой шляпе с кольцом на руке? Повесил бы Буденного или Ворошилова!» Над ним устроили суд, на линейке сняли галстук. Начальник лагеря грозно кричал: «Мы таких в 19-м году расстреливали!» Затем его выгнали из комсомола. Бдительные товарищи засекли любовь подростка к Есенину, стихи которого он читал вслух.

С детства Александр увлекался театром, но после окончания средней школы поступил в Московский авиационный институт. Через полгода он его бросил и поступил на Серпуховские учительские курсы, по окончании которых преподавал русский язык и литературу в школе в деревне Вешки Московской области.

Интерес к сочинительству появился рано. Вместе с интересом проявились и литературные способности. Рассказывают, как при поступлении в институт кинематографии он писал сочинение. На экзамене почувствовал тошноту и сидел, «тупо уставившись в доску». Преподаватель, показывая на него, обратился к аудитории: «Вот вы все сразу схватились за ручку, а он, молодец, не спешит, сначала обдумывает». А он, еле-еле написав страничку, сдал ее и торопливо вышел из аудитории. А через несколько дней услышал: «Какой-то солдатик по фамилии Лифшиц написал потрясающий рассказ, всего на одной страничке».

О том, как у него появился псевдоним, Володин рассказал сам. Как-то он написал детский рассказ и понес его в редакцию альманаха «Молодой Ленинград». Пришел с сыном. Редактор прочитал рассказ, задумчиво посмотрел на подпись «Лифшиц» и сказал: «А вы не хотите опубликовать его под псевдонимом?» – «Нет у меня псевдонима. Не думал я об этом». – «А что тут думать? У вас прелестный сын. Мальчик, как тебя зовут?» – «Володя». – «Значит, папа твой – Володин, верно? И звучит хорошо». Так появился писатель Александр Володин.

В 1939 году Володин поступил на театроведческий факультет ГИТИСа, но через два месяца получил повестку в армию. В годы войны был связистом и сапером, участвовал в боях, дважды был ранен, награжден орденом и медалями. После демобилизации Володин не вернулся в ГИТИС, а поступил на сценарный факультет ВГИКа, который окончил в 1949 году. Это было время так называемой борьбы с космополитизмом, и Володин оказался без работы. Это побудило его переехать в Ленинград. Здесь он нашел работу редактора, а затем и сценариста на киностудии «Леннаучфильм».

В Ленинграде Володин бедствовал, ютился с женой и сыном в семиметровой комнате коммуналки в полуподвале. Как-то к нему зашел Назым Хикмет, только что вырвавшийся из турецкой тюрьмы. Огляделся и сказал: «У меня в Турции камера была лучше». Тогда же Володин заболел традиционной болезнью творческой интеллигенции начал регулярно выпивать. Однажды на день рождения жена принесла ему чекушку водки. «От такого подарка у меня появился ком в горле, – вспоминал Александр Моисеевич. – Во как пожалела меня?! А у нас в комнате и рюмок не было. И я стал пить из горла».

Оправдывался войной. Говорил, что корни этой неизлечимой болезни на фронте. Об этом его стихи:

Убитые остались там,

А мы, пока еще живые,

Все допиваем фронтовые,

Навек законные сто грамм.

С утра он шел в «свою рюмочную»: «Девушка, налейте мне сто грамм и улыбнитесь». Потом рассказывал, что «там работают разливальщицы, которых я всех люблю, каждую по-своему. Я называю этих девочек завлекалочками, потому что они завлекают хотя бы с ними пообщаться». Когда он впервые там появился, одна разливальщица спросила: «А закуска?» И Володин ответил: «Ваша улыбка». И она ему улыбнулась. Старался выпивать либо в одиночестве, либо с хорошим человеком. Говорил: «Не могу напиться с неприятными людьми».

Александр Моисеевич Володин

В этом весь Володин. Он был человеком добрым, открытым и доверчивым, совестливым и деликатным. Любил людей, и люди отвечали ему тем же. Работая над рукописями молодых писателей, говорил, что «лучше ошибиться в положительную сторону, чем кого-либо обидеть». Мог, увидев на почте немолодую женщину редкостной красоты, вручить ей бланк, на котором было написано: «Справка дана такой-то в том, что она очень красивая и обаятельная женщина и, кажется, с чувством юмора». И подпись: «Союз Кинематографистов, Союз Писателей, Союз Театральных Деятелей». Даже о своих родственниках, в доме которых ему приходилось бедствовать, он старался говорить мягко и беззлобно: «Они были хорошие люди, но время от времени выгоняли меня из дома. Я жил у них не совсем полноправным человеком».

И еще отличала Володина необыкновенная скромность в быту, в поведении, в манере одеваться. «Я не хочу быть человеком из лимузина. Я хочу быть, как будто меня из трамвая только что выкинули», – говорил он извиняющимся голосом. Неслучайно в Петербурге его называли «последним человеком стыда».

Сын Александра Володина, подаривший ему фамилию, уехал на постоянное жительство в США, звал туда и отца. Тот долго отказывался, но когда это стало возможным, поехал навестить Володю. Утром позвонили в дверь – пришла уборщица-мексиканка. Увидев в доме незнакомого мужчину, обратилась к нему: «Не правда ли, сегодня прекрасная погода?» Александр Моисеевич ничего не ответил, а его сын пояснил: «Это мой отец. Он не говорит ни по-английски, ни по-испански». – «Он что, немой?» – недоумевая, произнесла уборщица». – «Спасибо за приглашение, – сказал отец, услышав перевод вопроса. – Но я не хочу быть в Америке немым. Лучше я доживу свой век в моей России».

Памятная доска на доме 44 по Большой Пушкарской улице

Володин был драматургом поколения шестидесятников и в своих пьесах «противостоял тенденциям драматургии сталинской эпохи, в которой положительный герой всегда отстаивал коллективные интересы, вступать же в конфликт с коллективом мог только отрицательный персонаж». Его первая значительная пьеса «Фабричная девчонка» появилась в 1956 году. Пьесу взял Товстоногов, и тут же их с Володиным вызвали на ковер в обком партии. «Почему у вас женщина одинокая? Да, к тому же поет какую-то непонятную песню: „Миленький ты мой, возьми меня с собой”. Это что – социалистический реализм? У нас такого быть не может». С тех пор все последующие пьесы Володина выходили с оговорками: «только для Товстоногова в БДТ», «только для Ефремова в “Современнике”». В то время Олег Ефремов говорил Володину: «Если посадят меня – ты будешь носить передачи; если тебя – носить буду я». В те времена эти два театра пользовались некоторым, хотя и строго дозированным правом критиковать социалистический строй.

Александр Володин – автор многочисленных пьес и киносценариев, среди которых такие широко известные, как «Пять вечеров», «Назначение», «Дульсинея Тобосская», «Осенний марафон», «Прошлым летом», «Звонят, откройте дверь». Многие реплики его героев разошлись на цитаты, стали пословицами и поговорками. Некоторые из них вполне можно считать программными как для их автора, так и для нас, читателей: «Стыдно быть несчастливым», «С любимыми не расставайтесь», «Никогда не толпиться в толпе».

Умер Александр Моисеевич Володин 17 декабря 2001 года. Похоронен на Комаровском кладбище.

На стене дома по адресу Большая Пушкарская улица, 44, в котором жил Володин, в 2004 году открыта мемориальная доска, созданная по проекту скульптора Григория Ястребенецкого и архитектора Татьяны Милорадович. Обсуждается вопрос об установке памятника А. М. Володину в Матвеевском сквере. Ежегодно в Петербурге проводится театральный фестиваль «Пять вечеров», посвященный памяти А. М. Володина.

Актеры, композиторы, исполнители

Узкие рамки заданной нами темы заставляют ограничиваться рассказами исключительно о тех персонажах петербургской истории, к которым было обращено внимание городского фольклора. Но даже этот небольшой по количеству список имен может дать представление о роли евреев в развитии русской музыкальной, исполнительской и театральной культуры.

В 1970 году ушла из жизни известная пианистка Мария Вениаминовна Юдина. Юдина окончила Петроградскую консерваторию и некоторое время преподавала в ней. Затем занялась концертной деятельностью. О ее неслыханной популярности можно судить хотя бы по тому, что в свое время сам Шостакович считал Юдину, наряду с Владимиром Софроницким, своим серьезным соперником. У Юдиной была примечательная внешность. Она всегда ходила и выступала в черном длинном платье с широкими, так называемыми «поповскими», рукавами. Если верить фольклору, то на сцену она вообще выходила в рясе, под которой скрывались вериги. Этому можно поверить, если вспомнить одну ее запись в дневнике: «Я знаю только один путь к Богу – через искусство».

Мария Вениаминовна Юдина

Еще более необычной была биография великой пианистки. Еврейка по национальности, дочь единственного на весь город Невель врача и судмедэксперта, она в свое время крестилась и стала фанатичной православной христианкой. Все свое свободное время, недюжинную энергию и немалые средства от концертной деятельности она отдавала церковным делам. Такого советское государство не могло простить даже гениальной Юдиной. Ее выгнали из Консерватории, запретили гастрольные поездки за границу, не раз отказывали в выступлениях на отечественной сцене. Но, как это ни странно, Юдина ни разу не была арестована. Сохранилась даже легенда о том, как Сталин, якобы услышав однажды выступление Марии Юдиной по радио, потребовал запись этого исполнения себе. Никто не решился сказать вождю, что концерт транслировался в прямом эфире и никакой записи нет. Запись концерта в единственном экземпляре будто бы сделали в ту же ночь, срочно вызвав пианистку на студию. Говорят, Сталин, прослушав концерт Моцарта в исполнении Юдиной, прислал ей крупную сумму денег.

Юдина ответила Сталину письмом, в котором благодарила за деньги и писала, что жертвует их на церковь. В конце письма Юдина сообщила Сталину, что будет молиться за то, чтобы Бог простил ему тяжкие преступления перед народом. Что могла ждать Юдина в ответ на такое дерзкое письмо, можно только догадываться. Однако и на этот раз ничего не произошло. То ли письмо просто до него не дошло. То ли он вспомнил о своем семинарском прошлом. То ли даже Сталин не смог поднять руку на такого святого человека. Но, согласно одной из кремлевских легенд, когда он умер, на столике рядом с его кроватью на диске проигрывателя стояла пластинка с концертом Моцарта в исполнении Марии Юдиной.

Крупнейший советский мастер массовой песни, который, если верить семейному фольклору, начал подбирать музыку очень рано, еще в 4-летнем возрасте, едва дотягиваясь пальцами до клавиш, Исаак Осипович Дунаевский, был всего на один год младше Юдиной. Основные свои произведения, прославившие его как композитора, Дунаевский создал в так называемый ленинградский период творчества. Здесь он написал музыку к кинофильмам «Веселые ребята», «Вратарь», «Цирк», «Дети капитана Гранта», «Волга-Волга», хотя все они и ставились на Мосфильме. Песни к этим фильмам, едва прозвучав с экрана, становились поистине народными. Их можно было услышать на улице, в парке, во дворе. Они неслись буквально изо всех распахнутых настежь окон квартир. В Ленинграде Дунаевского помнят и как главного дирижера Мюзик-холла, и как создателя и художественного руководителя Ансамбля песни и пляски Дворца пионеров. В 1937 году Дунаевский был избран председателем ленинградского отделения союза композиторов.

Исаак Осипович Дунаевский

С 1941 года композитор жил в Москве. Мы бы не акцентировали внимание читателей именно на этом факте, если бы не фольклор о нем, который, как это ни удивительно, связан именно с московским периодом жизни и творчества Дунаевского – Дуни или Великого Дуни, как его называли в узком кругу друзей и родственников. Появились завистники, которые стали обвинять композитора то в избыточном употреблении в своих произведениях музыкальных цитат, то в откровенном плагиате, а то и вовсе в том, что он наполнил советские песни еврейскими мелодиями. Будто бы у Дунаевского один из близких родственников, «то ли дядя, то ли двоюродный дедушка был кантором» в местной синагоге, и будущий композитор с детства запомнил мелодии псалмов и народных еврейских песен, которые оставалось только умело использовать.

А вскоре вообще заговорили о том, что творческий потенциал, отпущенный Дунаевскому Богом, вообще исчерпан. Московская молва нанесла композитору обидную и несправедливую оплеуху: «С миру по нотке – Дунаевскому орден», а с легкой руки ядовитого Никиты Богословского пошли гулять по Москве новые прозвища композитора: «Исаак Иссякович» или «Иссяк Осипович».

Памятная доска на доме 4 по Гороховой улице

Даже отъезд композитора из Ленинграда ставили ему в вину. Будто бы Дунаевский – обыкновенный трус и из Ленинграда просто сбежал, боясь прихода немцев. Хотя на самом деле Дунаевский уехал из Ленинграда чуть ли не за месяц до начала войны, 25 мая, когда о войне, а тем более о сдаче фашистам города Ленина вообще никто еще даже не думал.

В то же время многих раздражало повышенное внимание, которое постоянно оказывали композитору партия и правительство. Награды и поощрения, действительно, сыпались на него как из рога изобилия. Вопреки официальному прозвищу композитора, «Красный Моцарт», за глаза его называли «Сталинским соловьем». Между тем, среди музыкантов бытует легенда о том, как Сталин слушал пластинку с записью «Песни о Сталине», написанную Дунаевским. Кто-то из приближенных подсунул эту пластинку, предварив прослушивание словами о том, что «вот, дескать, наш знаменитый композитор приложил весь свой замечательный талант, чтобы создать достойную песню о товарище Сталине». Сталин задумался, а потом сказал, попыхивая трубкой: «Да, товарищ Дунаевский действительно приложил весь свой замечательный талант, чтобы эту песню о товарище Сталине никто не пел».

Дунаевский покончил жизнь самоубийством. По одной из легенд, из-за сына, который якобы совершил какой-то неблаговидный поступок.

В Петербурге, в доме № 4 по Гороховой улице, где композитор жил с 1936 по 1941 год, установлена мемориальная доска.

В конце 1920-х – начале 1930-х годов с Дунаевским в Ленинградском мюзик-холле сотрудничал Леонид Осипович Утесов.

Настоящие имя и фамилия Утесова – Лазарь Вайсбейн. Будущий артист родился в Одессе, в многодетной еврейской семье не то мелкого коммерсанта, не то экспедитора одесского порта. Учился в одесском коммерческом училище, но был отчислен, по версии самого Утесова, за то, что в отместку за какое-то обидное замечание вымазал мелом и чернилами одежду учителя Закона Божьего. Другая легенда утверждает, что «юный Вайсбейн избил городского раввина – преподавателя Закона Божьего».

Знаменитый псевдоним «Утесов» появился в 1912 году, когда одесский артист Скавронский пригласил Вайсбейна в свою миниатюру. Но при этом поставил одно-единственное условие: изменить фамилию. «Никаких Вайсбейнов!» – будто бы решительно заявил он.

Леонид Осипович Утесов

О мучительных раздумьях, связанных с выбором сценического имени, рассказал в своих воспоминаниях сам Утесов: «Я решил взять себе такую фамилию, какой никогда еще ни у кого не было, то есть просто изобрести новую. Естественно, что все мои мысли вертелись около возвышенности. Я бы охотно стал Скаловым, но в Одессе уже был актер Скалов. Тогда, может быть, стать Горским? Но был в Одессе и Горский. Были и Горев, и Горин – чего только не было в Одессе! Но, кроме гор и скал, должны же быть в природе какие-нибудь другие возвышенности. Холм, например. Может быть, сделаться Холмским или Холмовым? Нет, в этом есть что-то грустное, кладбищенское – могильный холм… „Что же есть на земле еще выдающееся? – мучительно думал я, стоя на Ланжероне и глядя на утес с рыбачьей хижиной. – Боже мой, – подумал я, – утесы, есть же еще утесы!“ Я стал вертеть это слово так и этак. Утесин? – Не годится – в окончании есть что-то простоватое, мелкое, незначительное… – Утесов? – мелькнуло у меня в голове… Да, да! Утесов! Именно Утесов!»

Памятная доска на доме 21 по улице Маяковского

Еврейское происхождение Утесова не давало покоя истинным русским патриотам. Как-то раз один генерал после концерта покровительственно похлопал Утесова по плечу и заметил: «Хотелось бы, Леонид Осипович, чтобы вы исполняли побольше русских народных песен». И услышал незамедлительный ответ: «Вы, товарищ генерал, наверное, спутали меня с Руслановой».

Сохранилась легенда и о том, как на одном из концертов Утесова за кулисы зашел зритель и долго убеждал певца, что когда-то он работал с его братом Ванькой Утесовым. Утесов вежливо ответил, что никакого брата Ваньки у него нет. Но тот не отставал. И тогда раздраженный Леонид Осипович не выдержал: «Послушайте, Утесов – мой псевдоним. Моя настоящая фамилия Вайсбейн. Я – еврей». И услышал в ответ: «Леонид Осипович, зачем же вы на себя наговариваете?»

Не раз острый и несдержанный язык артиста чуть не доводил его до беды. Однажды Утесова пригласили принять участие в большом кремлевском концерте. Он вышел на сцену и начал: «Мы сегодня очень волнуемся, потому что впервые выступаем против правительства». И осекся, поняв всю двусмысленность сказанного. Напротив, в первом ряду, сидели все члены советского правительства во главе со Сталиным. Но, видимо, у «отца народов» в тот день было хорошее настроение, и это спасло артиста.

В другой раз ему пришлось выступать на концерте, посвященном юбилею НКВД. Утесов вышел на сцену и увидел перед собой зал, заполненный людьми в погонах. В первом ряду сидели руководители органов во главе с самим Лаврентием Берия. Утесов подошел к рампе, улыбнулся своей очаровательной улыбкой и громко сказал: «Я очень рад, что я стою, а вы все сидите». В зале воцарилась мертвая тишина. Только Берия зловеще улыбнулся, сверкнув своим знаменитым пенсне. Но и на этот раз все обошлось.

К 100-летию со дня рождения Леонида Осиповича Утесова в доме № 21 по улице Маяковского, где с 1928 по 1937 год жил выдающийся артист эстрады, была установлена гранитная мемориальная доска, выполненная по проекту архитектора В. С. Васильковского и скульптора Г. Д. Ястребенецкого.

Выдающийся эстрадный актер, создавший незабываемую яркую галерею остросатирических портретов современников, Аркадий Исаакович Райкин родился в 1911 году в Риге в еврейской семье портового служащего Исаака Владимировича Райкина и его жены Леи, урожденной Гуревич, работавшей акушеркой. После рождения некоторое время жил в Рыбинске. После революции семья Райкиных переехала в Ленинград. В 1929 году Райкин работал лаборантом на Охтинском химическом заводе. В 1935 году окончил Ленинградский техникум сценических искусств, ныне Санкт-Петербургская государственная академия театрального искусства, куда, кстати, поступил вопреки желанию родителей. Отец считал, что Аркадий «губит себя и позорит семью». Единственное, что может спасти его репутацию, это профессия врача, юриста или, как утверждал он, «любая другая уважаемая специальность».

Аркадий Исаакович Райкин

Между тем молодой актер вскоре стал лауреатом 1-го Все – союзного конкурса артистов эстрады. Впервые на ленинградских театральных афишах имя Райкина появилось осенью 1939 года. Тогда это был молодой конферансье, вступивший в невольное соперничество с такими маститыми бесспорными корифеями этого популярного в то время эстрадного жанра, как Николай Смирнов-Сокольский, Михаил Гаркави, Петр Муравский. В том же году вместе с группой артистов Райкин основал Театр миниатюр. С 1942 года на многие десятилетия Аркадий Исаакович становится его бессменным руководителем. В народе этот театр иначе как «Театром одного актера» или «Театром Райкина» не называли. «Идти на Райкина» или «Идти к Райкину» стало в Ленинграде синонимом понятия «идти в Театр миниатюр», а выражение «Райкин нашего двора» давно превратилось в расхожую оценку таланта, с высшей степенью похвалы, хотя и с оттенком легкой иронии. Сам Райкин полушутя называл свой театр: «МХЭТ», по ассоциации с МХАТом. Расшифровывали эту аббревиатуру по-разному: и «Миниатюрный Художественный Эстрадный Театр», и «Мой Художественный Эстрадный Театр». Из нее же Аркадий Исаакович образовал собирательное прозвище своих актеров: «Мхеты».

Фольклора об Аркадии Исааковиче до обидного мало. Может быть, не в последнюю очередь потому, что многие поколения ленинградцев-петербуржцев с успехом пользуются бессмертными репликами героев многочисленных эстрадных миниатюр в его исполнении: «Товарищ не понимает», «В греческом зале, в греческом зале», «Девцит», «Женщина тоже человек», «Ты меня уважаешь, я тебя уважаю, мы с тобой уважаемые люди», «Конечно, я выражаюсь научно, но каждый меня понять может», «Это было в 19… страшно сказать, в каком году», «Соображать надо», «Атмосфера была мерзопакостная», «Это я сказал, это я предупреждал», «Вкус спесифический». Несмотря на то что все эти литературные шедевры являются плодом творчества конкретных писателей, работавших с актером, в арсенал городского фольклора они вошли исключительно благодаря исполнительскому мастерству и таланту Аркадия Райкина. Кстати, знаменитое «авоська» тоже впервые прозвучало из уст Аркадия Исааковича. В одно мгновение это слово приобрело поистине всенародную известность. Именно так, с легкой руки любимого актера, стали называть продовольственную сетчатую сумку, без которой в послевоенные голодные годы не решался выйти из дома ни один советский человек. Авось что-нибудь да удастся достать в магазине.

Между тем актерская и личная судьба Аркадия Исааковича была далеко не безоблачной. Отстаивая свое право на тот или иной спектакль, а порой даже на ту или иную реплику, он не раз выходил из высоких кабинетов, держась за сердце. О Райкине злословили, сочиняли ядовитые анекдоты и распространяли самые невероятные слухи. В злоязычной Москве до сих пор живет легенда о том, что «во время арабо-израильской войны Аркадий Райкин, Элина Быстрицкая и Сергей Образцов передали Израилю по одному килограмму золота». И чуть ли не всерьез утверждали, будто бы однажды актер переправил золото и драгоценности, вложив их в гроб своей матери, хотя всем хорошо известно, что тело ее покоится на еврейском участке Преображенского кладбища в Петербурге.

В отличие от власть предержащих, народ Райкина любил. В городском фольклоре есть две любопытные лексические формулы. Одна из них считается высшей похвалой: «Райкин нашего двора». С помощью другой легко дать ироническую оценку любой попытке «работать под Райкина»: «Вчерашняя хохма уже не хохма, товарищ Райкин». Но как это часто бывает, одновременно эта же формула является и высокой оценкой творчества самого Аркадия Исааковича Райкина – великого артиста, выступления которого были всегда злободневными и актуальными и никогда не были ни сиюминутными, ни суетными. До сих пор можно услышать характерный зачин перед употреблением какого-нибудь острого словца или выражения: «Как сказал Аркадий Райкин…» Это его роднит с другим великим ленинградцем – Михаилом Зощенко.

Памятная доска на доме 17 по Каменноостровскому проспекту

О популярности Аркадия Райкина и сегодня слагают анекдоты. Один из них бытует в Эрмитаже. «Вы знаете, что он наделал своими выступлениями?! – искренне возмущаются служительницы. – К нам подходят с одним и тем же вопросом: „А где тут у вас Греческий зал?“»

В последние годы жизни актера отношения Райкина с партийными властями Ленинграда стали ухудшаться. Особенно неприязненными они сложились у Райкина с первым секретарем Ленинградского обкома КПСС Григорием Васильевичем Романовым. Как говорили в Ленинграде: «Райкин знал, что Романов его не любит. Романов знал, что Райкин это знает». Наконец Аркадий Исаакович не выдержал и обратился к прямо к Леониду Ильичу Брежневу с просьбой перебраться вместе с театром в Москву. В 1982 году театр Аркадия Райкина переехал в столицу и был переименован в Государственный театр миниатюр, а в апреле 1987 года получил имя «Сатирикон». Руководителем театра после смерти артиста стал сын Аркадия Исааковича – Константин Аркадьевич Райкин.

А в современном Петербурге бывший Театр эстрады на Большой Конюшенной улице теперь называется Санкт-Петербургский государственный театр эстрады имени Аркадия Райкина. Посвящена Аркадию Исааковичу и мемориальная доска, установленная на фасаде дома № 17 по Каменноостровскому проспекту, исполненная в 1994 году, с памятным текстом: «Здесь жил с 1956 по 1986 гг. выдающийся артист Аркадий Райкин».

В советском Ленинграде широкой известностью пользовался актер театра и кино Ефим Захарович Копелян. Ефим Копелян родился в 1912 году в местечке Речице /ныне – Гомельская область, Белоруссия/. Он был одним из шестерых сыновей в еврейской семье лесозаготовителя и специалиста по сортировке пород деревьев Залмана Давидовича Копеляна и Маши Мордуховны Копелян, урожденной Френкель.

Вся творческая жизнь Ефима Копеляна связана с Большом драматическом театром, где он работал с 1935 года, после окончания театральной студии. «Наш русский Жан Габен» – так, согласно одной из театральных легенд, назвал Копеляна главный режиссер театра Георгий Александрович Товстоногов.

Ефим Захарович Копелян

Пьесы, в которых особенно ярко проявился незаурядный талант актера, давно уже стали театральной классикой. А такие роли, как Илларион в спектакле «Я, бабушка, Илико и Илларион» или Свидригайлов в кинофильме «Преступление и наказание», блестяще сыгранные Копеляном, навсегда останутся в памяти ленинградцев.

Копелян покорял редким обаянием и завораживающим тембром голоса. Всем памятен голос актера за кадром в телесериале «Семнадцать мгновений весны». На всем протяжении телефильма он ни разу не появился в кадре, но каждый раз его виртуальное «появление» за экраном с замиранием сердца ожидали миллионы телезрителей. Именно тогда у Копеляна появилось новое, народное имя, которое, надо полагать, навсегда сохранится в арсенале петербургского городского фольклора: «Ефим Закадрович».

Памятная доска на доме 47 по Бассейной улице

Похоронен Копелян на Актерской дорожке Литераторских мостков Волкова кладбища. На памятнике в виде надмогильного пилона изображена театральная маска. На фасаде дома № 47 по Бассейной улице, где в 1962–1975 годах жил Ефим Захарович Копелян, установлена мемориальная доска.

Известный актер театра и кино Сергей Юрский родился в Ленинграде в артистической семье. Его отец Юрий Сергеевич работал художественным руководителем цирка. О своем происхождении Юрский сказал сам: «Во мне есть еврейская кровь. Но я человек русский и всегда себя считал русским. Будучи и наследственно православным, и постепенно сам придя к православию как религии родителей. Еврейские корни есть и со стороны матери, но и там это были крещеные евреи». В театральных кругах живет легенда, что Юрский – это псевдоним Сергея Юрьевича. На самом деле это псевдоним его отца – Юрия Сергеевича Жихарева, взятый им еще в ранней юности во время выступлений в гимназических спектаклях и являющийся простым производным от его имени – Юрий.

Сергей Юрьевич Юрский

Если верить семейным легендам, маленький Сережа все свое свободное время проводил в цирке и во время репетиций бегал по манежу. Артисты любили пророчить ему цирковое будущее, на что мальчик отвечал одним и тем же категорическим «нет!» и каждый раз будто бы добавлял: «Буду театральным артистом».

Творческую карьеру Юрский начинал в Большом драматическом театре имени А. М. Горького. Сыграл много замечательных ролей, в том числе две, ставшие знаменитыми не только в Ленинграде: Эзопа в пьесе «Лиса и виноград» и Чацкого в спектакле Товстоногова «Горе от ума». В то время ленинградцы любили говорить: «В Ленинграде есть три достопримечательности: белые ночи, Медный всадник и Сергей Юрский».

Однако отношения Юрского с власть предержащими не сложились. В Ленинграде он был неугоден. Со сцены он позволял себе читать рассказы Зощенко и стихи Бродского, вел себя вызывающе, отпускал шутки, граничащие с политическим хулиганством.

Достаточно напомнить о его выступлении на одном из открытых капустников: «Вчера состоялось открытие дермопровода Москва – Ленинград, – торжественно объявил Юрский. – Первый секретарь Обкома КПСС Толстиков перерезал красную ленточку, и первые тонны московского дерьма хлынули в Ленинград». Такое не прощают. Начались интриги. Его будущей жене, актрисе Наталье Теняковой, не раз откровенно намекали, зачем она связалась «с этим диссидентом». Посыпались «письма возмущенных школьных учителей». Они с ужасом писали, что Чацкий в исполнении Юрского борется не с царским режимом, а «с нашей советской властью».

Да и отношения с Товстоноговым оставляли желать лучшего. Юрский был чересчур независимым. После 26 лет работы в БДТ, он покинул Ленинград и уехал в Москву.

В Санкт-Петербурге есть своеобразный памятник Сергею Юрскому. Бронзовая скульптура Остапа Бендера, что установлена у фасада одного из домов на Итальянской улице, как две капли воды похожа на великого комбинатора, каким изобразил его Юрский в кинофильме «Двенадцать стульев».

Алла Яковлевна Шелест. Портрет работы В. М. Орешникова

В это же время на сцене Театра оперы и балета имени С. М. Кирова блистала одна из выдающихся балерин XX века, талантливая ученица А. Я. Вагановой, еврейка по происхождению, легендарная Алла Яковлевна Шелест. В театре она служила с 1937 года, после окончания хореографического училища. Исполнила запоминающиеся партии Параши и Царицы Бала в балете Р. М. Глиера «Медный всадник». До сих пор восхищают ее партии в балетах «Спартак», «Пламя Парижа», «Маскарад». Она вполне заслужила подлинную любовь ленинградцев. В народе ее нежно называли одним воздушным именем: «ШелестАлла». Ей посвящали столь же прекрасные каламбуры:

Оттепель настала,

Ало тало стало.

Ее называли «самой романтической фигурой в русском балете середины XX века».

Особенно ярко проявился талант Аллы Шелест в постановках выдающегося советского балетмейстера Леонида Якобсона. В его хореографических миниатюрах она представала то сдержанно-страстной в «Вечном идоле», то поэтичной в «Поцелуе», то щемяще-трогательной в «Слепой». Все эти миниатюры поставлены по мотивам скульптур Огюста Родена.

Такой же ожившей скульптурой великого французского скульптора предстает и памятник прима-балерине Алле Яковлевне Шелест, установленный в 2001 году над ее могилой на Волковом кладбище. Памятник выполнен из каррарского мрамора на пьедестале из красного гранита. Автор памятника – А. Г. Дёма.

Оставила свой след в ленинградском городском фольклоре и московская актриса Фаина Георгиевна Раневская, урожденная Фанни Гиршевна Фельдман.

О происхождении своего знаменитого псевдонима рассказывает сама Раневская. Однажды, гуляя со своим другом, она зашла в банк, чтобы получить деньги, присланные матерью. «Когда мы вышли из массивных банковских дверей, рассказывает актриса, – то порыв ветра вырвал у меня из рук купюры – всю сумму. Я остановилась и, следя за улетающими банкнотами, сказала: „Как грустно, когда они улетают!“ – „Да ведь вы Раневская! – воскликнул спутник. – Только она могла так сказать!“ Когда мне позже пришлось выбирать псевдоним, я решила взять фамилию чеховской героини».

Фаина Георгиевна Раневская

В фольклор Фаина Раневская попала благодаря своему неиссякаемому искрящемуся остроумию. Многие ее высказывания, едва сорвавшись с ее уст, мгновенно превращались в крылатые выражения, попадали в анекдоты, становились достоянием фольклора. Некоторые из них отмечены узнаваемой петербургской метой. Так, например, однажды Фаина Георгиевна провела свой отпуск в одном из санаториев под Ленинградом, в пригородном дачном поселке Репино. На следующее утро после приезда, вспоминает актриса, ее подруга, разбуженная шумом проходившей электрички, постучалась к ней в номер: «Как отдыхали, Фаина Георгиевна?» – «Танечка, как называется этот дом отдыха?» – «Имени Яблочкиной». – «Почему не имени Анны Карениной? Я всю ночь спала под поездом».

В другой раз она резко высказалась в адрес художественного руководителя Драматического театра имени Пушкина – Игоря Горбачева. Горбачев был одним из любимейших актеров советских партийных бонз. Награды сыпались на него как золотой дождь. Остроумнейшей Фаине Георгиевне Раневской петербургская молва приписывает слова, оброненные ею по случаю очередного награждения Игоря Олеговича: «За создание в искусстве образа довольного человека».

По воспоминаниям Раневской, «у них с Анной Андреевной Ахматовой была общая страсть – Пушкин». Она любила его читать со сцены. Впрочем, не обошлось без анекдотов. В одном из них, который не то пересказала, не то придумала неистощимая Фаина Раневская, мальчик сказал: «Я сержусь на Пушкина, няня ему рассказала сказки, а он их записал и выдал за свои».

Театральная жизнь Раневской складывалась странно. Несмотря на безусловный талант актрисы, и в театре, и в кино ей доставались исключительно маленькие роли второго плана. Однажды обида выплеснулась наружу. «Да что же это такое?! Почему вы не видите меня в главных ролях?» – воскликнула она в лицо главному режиссеру Театра имени Моссовета, где она служила, Завадскому. «Фаина Георгиевна, да что вы можете сыграть из главных ролей?» – вопросом на вопрос ответил Юрий Александрович. «Я все могу, – отпарировала Раневская, – кроме Ленина. Боюсь упасть с броневика».

Литературные объединения

Отдельного разговора заслуживает такое заметное в Ленинграде 1950–1970-х годов культурологическое явление, как молодежные литературные объединения, стихийно сплотившие самодеятельную творческую молодежь города в тесные кружки по неожиданно вспыхнувшему интересу к литературе вообще и к поэзии в особенности. Всего в Ленинграде, по некоторым подсчетам, действовало около пятидесяти литературных объединений. Особую популярность у молодежи приобрели ЛИТО Технологического института имени Ленсовета, позже названное искусствоведами «технологической школой», Горного института – «геологической школой» и филологического факультета университета – «филологической школой». Самым известным среди них было ЛИТО Горного института.

Но все по порядку. На Васильевском острове, в самом конце набережной Лейтенанта Шмидта, высится величественное здание Горного института, построенное в 1806–1811 годах по проекту архитектора А. Н. Воронихина. Выбор места был неслучаен. Здесь еще в XVIII веке находилась Берг-коллегия, при которой в 1773 году было основано Горное училище, преобразованное в 1804 году в Горный кадетский корпус. В Ленинграде Горный институт считался одним из самых престижных вузов. Сюда стремились попасть в основном интеллектуально развитые молодые люди из интеллигентных, в том числе еврейских, семей. Это, как ни странно, если и не поощрялось партийными властями, то, во всяком случае, не сдерживалось. Вероятно, это связано с тем, что уровень секретности преподаваемых предметов здесь был значительно ниже, чем во всех остальных технических вузах, в основном ориентированных на военно-промышленный комплекс. Это обстоятельство внушало партийным чиновникам некоторое спокойствие за сохранность военных секретов Советского союза. Среди студентов Горного института было много подростков с бесспорными литературными способностями. Поэтому, когда в эпоху знаменитой «хрущевской оттепели» в Ленинграде как грибы после дождя стремительно стали возникать литературные кружки, одним из первых открылся кружок в Горном институте. В отличие от широко распространенных в стране самодеятельных технических кружков, литературные стали называться объединениями. По неизлечимой в то время привычке превращать любое официальное многословное название в короткую, звучную, запоминающуюся аббревиатуру литературные объединения стали называться: ЛИТО.

Очень скоро занятия в ЛИТО превратились в одну из самых распространенных и наиболее доступных форм вне-вузовской неофициальной литературной учебы. Первым литературным объединением, появившимся в послевоенном Ленинграде, считается литературная студия во Дворце пионеров имени Жданова. Студией, или «Лицеем», как с претензией на родовую связь с Пушкиным называли ее сами студийцы, руководили писатель Давид Яковлевич Дар и поэт Глеб Сергеевич Семенов. Юными студийцами при Дворце пионеров начинали свою творческую карьеру такие известные впоследствии ленинградские поэты, как Нина Королева, Лев Куклин, Владимир Британишский, Александр Городницкий. До сих пор в литературных кругах их называют поэтами «первого глебовского разлива».

В 1950–1970 годах многочисленные литературные поэтические объединения успешно функционировали при редакциях практически всех крупных городских журналов и газет, при библиотеках, дворцах и домах культуры, в институтах, на заводах и фабриках. Ими руководили известные в свое время поэты и писатели.

Как мы уже говорили, особенно заметным среди поэтической молодежи Ленинграда было ЛИТО в Горном институте. Его руководителем стал Глеб Сергеевич Семенов. Занятия его объединения в Ленинграде назывались «Собраниями ГЛЕБгвардии СЕМЕНОВского полка». Со слов участника этих собраний поэта Владимира Британишского стала известна легенда о том, как появилось это крылатое выражение. В ту пору в Горном институте учился один из членов семеновского ЛИТО Александр Городницкий. Будто бы однажды, впервые встретив его в новенькой горняцкой форме, которую в то время только что ввели для студентов, Семенов воскликнул: «А ты, брат, выглядишь как поручик!» – «Глеб-гвардии Семеновского полка!» – с готовностью отозвался начинающий поэт и весело щелкнул каблуками.

Пользовались популярностью среди литературной молодежи и другие ЛИТО. Известны были встречи «Литовцев», или, как они сами себя называли, «Гопников», при газете «Смена». Самоназвание было неслучайным. Руководил занятиями поэт Герман Борисович Гоппе. Хорошо зарекомендовали себя поэтические собрания во дворце культуры имени Ленсовета, во главе которых стояла Елена Рывина; занятия при Союзе писателей у Вадима Шефнера; в редакции газеты «На страже Родины» у Всеволода Азарова и многие другие.

Александр Моисеевич Городницкий

Закат ленинградских литературных объединений пришелся на конец «хрущевской оттепели». В 1964 году Хрущева на посту первого секретаря ЦК КПСС сменил Брежнев. Постепенно, одну за другой, творческая интеллигенция начинала сдавать едва завоеванные территории, а после показательной порки, устроенной в лучших традициях чекистов в Горном институте, литературные объединения как-то незаметно, сами по себе перестали быть центрами свободной творческой мысли ленинградской молодежи. По одной из версий, это случилось, когда по распоряжению КГБ был уничтожен второй ротапринтный малотиражный сборник стихов поэтов Горного института. Вот как об этом через много лет вспоминал Александр Городницкий:

Наш студенческий сборник сожгли

в институтском дворе,

В допотопной котельной, согласно

решенью парткома.

Александр Моисеевич Городницкий в научных кругах известен как учёный-геофизик, доктор геолого-минералогических наук, профессор, член Российской академии естественных наук. Одновременно он приобрел широкую известность как поэт и бард. Городницкий считается одним из основоположников авторской песни.

Городницкий родился 20 марта 1933 года в Ленинграде в еврейской семье служащих Моисея Афроимовича и Рахили Моисеевны Городницких. С сентября 1941 года по апрель 1942 года находился в блокадном Ленинграде.

Особое место в творчестве Городницкого занимает Санкт-Петербург. Одна из известнейших его песен начинается словами:

Когда на сердце тяжесть

И холодно в груди,

К ступеням Эрмитажа

Ты в сумерки приди,

Где без питья и хлеба,

Забытые в веках,

Атланты держат небо

На каменных руках.

И заканчивается:

И жить еще надежде

До той поры, пока

Атланты небо держат

На каменных руках.

Атланты небо держат

На каменных руках.

По другой версии, горняцкое ЛИТО было разогнано из-за стихотворения Лидии Гладкой, посвященного венгерским событиям 1956 года, когда советские войска вошли на территорию суверенной республики:

Там красная кровь – на черный асфальт,

Там русское «Стой!» – как немецкое «Halt!»

«Каховку» поют на чужом языке,

И наш умирает на нашем штыке.

Незаметно стали закрываться и другие литературные объединения. Дольше всех продержались заводские и фабричные ЛИТО. Но они составляли наиболее ортодоксальную, официальную часть молодой поэзии Ленинграда.

Короткая эпоха литературных объединений возродила в Ленинграде необыкновенно популярную в начале XX века, но давно забытую форму непосредственных встреч поэтов со своими читателями. Достаточно вспомнить о таких кабаре, как «Бродячая собака» и «Привал комедиантов», о чем было рассказано выше. Первое в Ленинграде знаменитое в шестидесятые годы поэтическое кафе появилось на Полтавской улице. Раз в неделю, по субботам, здесь «как бы реанимировался в допустимых дозах вольный воздух серебряного века», как вспоминал об этом поэт Виктор Кривулин. В то время это была обыкновенная безымянная городская общепитовская столовая с дежурными обеденными блюдами. Но по вечерам она преображалась. Ее заполняла ленинградская творческая и студенческая молодежь. Поочередно здесь выступали члены самых разных городских литобъединений. Никаких предварительных согласований на этот счет не требовалось. Хотя всем было ясно, что среди посетителей находились и сотрудники «Большого дома». Через два года кафе на Полтавской улице свое существование прекратило, но в памяти ленинградцев оно так и осталось под неофициальным названием «Кафе поэтов».

Архитекторы и градостроители

Когда мы говорим о следах, оставленных в истории теми или иными политическими, общественными или культурными деятелями, то чаще всего имеем в виду их деятельность вообще, деятельность, не имеющую явно выраженного предметного характера. Эту деятельность нельзя очертить взглядом, и уж тем более нельзя обойти вокруг, потрогать руками или измерить метрическим способом. Исключение составляют, пожалуй, только три вида «знатнейших искусств» – живопись, скульптура и архитектура. В меньшей степени живопись. В большей – скульптура. О ней мы уже говорили. Но особенно архитектура, потому что она сосуществует с нами в нашем повседневном бытии. Кроме того, следы, оставленные архитекторами, несмываемы, если, конечно, не случается стихийных бедствий, космических катаклизмов или человеческого безумия. Поэтому архитекторы чаще всего попадают в поле зрения фольклора и становятся персонажами городской мифологии, в том числе петербургской.

Дворец культуры им. Ленсовета. Арх. Е. А. Левинсон

Крупнейшим довоенным архитектором Ленинграда считается Евгений Адольфович Левинсон. Левинсон родился в 1894 году в Одессе, в еврейской семье. Десятилетним мальчиком его привезли в Петербург и определили в училище-пансион «Приют принца Ольденбургского». В приюте царила строжайшая дисциплина, и рассеянного, «витавшего в облаках» подростка часто наказывали – отправляли в карцер и ставили на колени на мешок с горохом. От этого мучительного наказания у Левинсона началось воспаление коленных суставов, которое он так и не смог вылечить до конца жизни. В дальнейшем это позволило Евгению Адольфовичу, обладавшему хорошим чувством юмора, говорить, что теперь «никто и никогда не сможет поставить меня на колени».

Эту стойкую привычку к независимости не раз отмечали товарищи и коллеги зодчего по профессии:

Известный да русский, да зодчий

Евгений Адольфич Левинсон.

Он пива и водки не кушал,

Зато обожал закусон.

Напротив, его помоганцы

Прожить не могли без вина.

Так выпьем же, выпьем же, братцы,

За зодчего ЛевинсонА.

Среди архитектурных проектов Левинсона, реализованных в Ленинграде, особо выделяются здания Дворца культуры имени Ленсовета, администрации Невского района и гостиницы «Советской».

«Азимут Отель Санкт-Петербург». Арх. Е. А. Левинсон

Девятнадцатиэтажное, сверкающее стеклом и алюминием здание гостиницы задумывалось в расчете на то, чтобы заменить утраченную вертикаль взорванного в те годы Успенского собора на Сенной площади, вертикаль, так необходимую в однообразной панораме малоэтажной застройки Коломны. В первоначальном варианте гостиница должна была быть еще на несколько этажей выше, нежели было реализовано при строительстве. Не то 22, не то 26 этажей. Понизили ее уже в процессе возведения. Будто бы высота гостиницы была уменьшена по прямому указанию КГБ. Якобы сделано это было в интересах безопасности страны, потому что из окон верхних этажей легко просматривались стапеля Адмиралтейского завода, в цехах которого в то время создавался атомный подводный флот Советского Союза. Но в народе были убеждены, что агентам иностранных разведок и девятнадцати этажей было вполне достаточно, чтобы, не выходя из гостиничного номера, понять, чем занимаются на прославленных судостроительных верфях. Недаром еще с тех времен гостиницу в обиходной речи петербуржцев называют: «Антисоветская».

В 2005 году гостиницу переименовали. Теперь это «Азимут Отель Санкт-Петербург».

Значительный след в ленинградском градостроении 1930-х годов оставил архитектор Ной Абрамович Троцкий.

Троцкий родился в еврейской семье наборщика типографии. Окончил Академию Художеств и Политехнический институт. Строил в Ленинграде общественные и промышленные сооружения, жилые дома в духе модного в то время стиля конструктивизма. Среди многочисленных зданий, построенных по его проектам, Василеостровский дворец культуры имени С. М. Кирова, здание Кировского райсовета, Дом советов на Московском проспекте, Мясокомбинат имени С. М. Кирова на Московском шоссе, здание НКВД на Литейном проспекте, 4, известное среди ленинградцев как «Большой дом».

Дворец культуры им. С. М. Кирова. Арх. Н. А. Троцкий

Многие из этих сооружений приобретали широкую известность благодаря городскому фольклору. Например, здание Кировского райсовета вошло в золотой фонд петербургской фразеологии. Построенное в первой половине 1930-х годов на проспекте Стачек, 18, оно придало площади, названной также Кировской, законченный вид городского административного центра. Высокая башня, исполненная в традициях европейских городских ратушных домов, хорошо акцентировала продолговатый вытянутый объем собственно административного здания. Между тем это было всего лишь одно из многочисленных бюрократических учреждений советской власти, ставших ненавистными символами партийного чванства и чиновничьего произвола. Многие хорошо помнят, с какими душевными муками были сопряжены посещения подобных административных органов власти. Среди печальной памяти шуточных адресов советского периода истории в арсенале городского фольклора есть два, навсегда прославившие пресловутые «коридоры власти», ходить по которым считалось болезненной необходимостью. Оба они связаны с Кировским исполкомом. Оба абсолютно точны и узнаваемы: «Улица Стачек, дом собачек, квартира кошек, восемь окошек» и «Проспект Стачек, дом собачек, третья конура слева».

А «Большой дом», о котором мы уже говорили, и Мясокомбинат попали в убийственно-язвительные стихи, посвященные их создателю, архитектору Ною Абрамовичу Троцкому:

Его наследие богато.

Во славу классовых идей

Воздвиг два мясокомбината.

Там били скот, а тут людей.

Надо отдать должное Ною Абрамовичу. В отличие от многих других общественных и творческих деятелей, изменивших свою фамилию после опалы Льва Троцкого и ставших Троицкими, он остался верен фамилии своего отца, наборщика типографии Абрама Троцкого.

Одним из ведущих архитекторов в послевоенном Ленинграде был Александр Владимирович Жук. Жук родился в 1917 году в Киеве, в еврейской семье бухгалтера. В 1930 году семья переехала в Ленинград. В 1934 году Жук окончил Петришуле – школу при лютеранском приходе Святых Апостолов Петра и Павла – и поступил на архитектурный факультет института живописи, скульптуры и архитектуры имени И. Е. Репина, который закончил в 1940 году, получив звание «архитектор-художник». Во время Великой Отечественной войны воевал, был ранен, попал в плен, смог бежать и перебраться на сторону наших войск.

В Ленинграде по проекту Жука построены два заметных архитектурных сооружения, овеянных городскими легендами. Одно из них – это концертный зал «Октябрьский» на Лиговском проспекте. По законам фольклорного жанра, который ради яркой и выразительной персонификации тех или иных событий может пренебречь точностью дат или хронологией событий, история появление этого сооружения приписывает первому секретарю Ленинградского обкома КПСС Романову, хотя на самом деле это событие имело место при его предшественнике. Воспроизводим легенду так, как она бытует в петербургской мифологии.

Большой концертный зал «Октябрьский». Арх. А. В. Жук

Возведением нового концертного зала было решено отметить 50-летие Октябрьской революции. Курировал проектирование здания лично первый секретарь. Когда проект был уже готов и времени для его реализации оставалось мало, выяснилось, что место для строительства вообще не определено. Исполнители нервничали, постоянно напоминая об этом Григорию Васильевичу. Однажды, как рассказывает легенда, такой разговор зашел в машине по пути от Московского вокзала в Смольный. Романову давно уже надоели эти разговоры, он не выдержал и махнул рукой: «Вот здесь и стройте!» Машина в это время проезжала мимо Греческой церкви, построенной в свое время усилиями греческой общины Санкт-Петербурга вблизи греческого посольства. Так, если верить легенде, была решена судьба церкви. Она была снесена, и на ее месте действительно в 1967 году был открыт новый концертный зал, названный громко и символично – «Октябрьский». Во всяком случае, именно этим поспешным и, по всей видимости, случайным решением первого секретаря можно объяснить поразительную недостаточность пространства, в которое буквально втиснут архитектурный объем здания. Говорят, архитектор Жук был возмущен таким решением, но ничего сделать не мог. Против первого секретаря приемов нет.

Аэропорт «Пулково-1». Арх. А. В. Жук

Память о Греческой церкви и о том, что появилось на ее месте, сохранилась в поэзии Бродского:

Теперь так мало греков в Ленинграде,

что мы сломали Греческую церковь,

дабы построить на свободном месте

концертный зал. В такой архитектуре

есть что-то безнадежное. А впрочем,

концертный зал на тыщу с лишним мест

не так уж безнадежен: это – храм,

и храм искусства. Кто же виноват,

что мастерство вокальное дает

сбор больший, чем знамена веры?

Жаль только, что теперь издалека

мы будем видеть не нормальный купол,

а безобразно плоскую черту.

Но что до безобразия пропорций,

то человек зависит не от них,

а чаще от пропорций безобразья.

Другим сооружением, построенным по проекту архитектора Александра Жука, был комплекс современного на то время аэропорта «Пулково», сданный в эксплуатацию в 1973 году. Необычный внешний облик здания аэровокзала с впечатляющими мощными световыми фонарями центрального зала будил воображение и порождал мифологию. В Ленинграде родилась легенда, согласно которой архитектор А. В. Жук, которому неожиданно достался выгодный и престижный государственный заказ, собрал близких друзей и закатил грандиозную пьянку. Наутро, едва проснувшись, он увидел посреди комнаты перевернутый деревянный ящик из-под водки и на нем – стоящие в ряд пустые граненые стаканы. Этот образ так врезался в сознание архитектора, что он реализовал его в проекте здания нового аэровокзала, необычные световые фонари которого вот уже более 30 лет напоминают друзьям зодчего о празднике по случаю получения правительственного заказа. А аэропорт «Пулково» с тех пор называют «Пять стаканов».

Леонид Тарасюк

В скандальной мифологии брежневской эпохи застоя особое место занимают нашумевшие легенды о роскошной свадьбе дочери первого секретаря Ленинградского обкома КПСС Григория Васильевича Романова, устроенной им будто бы в Таврическом дворце, среди великолепных интерьеров блестящего екатерининского фаворита. Мало того, для свадебного стола хозяин Ленинграда будто бы приказал взять из Эрмитажа царский парадный сервиз на сто сорок четыре персоны.

Среди сотрудников Эрмитажа до сих пор бытует забавное предание о том, как происходила эта экспроприация. Передаем его в сокращенном изложении художественно оформленной версии писателя Михаила Веллера. На неожиданный звонок из Смольного директор Эрмитажа Борис Борисович Пиотровский будто бы решительно заявил: «Только через мой труп». Но когда услышал в ответ, что это не является серьезным препятствием, сказался больным и отправился домой. Через короткое время у парадного подъезда Эрмитажа остановилась машина, из которой вышли решительные мальчики в одинаковых черных костюмах. В сопровождении испуганного заместителя Пиотровского они направились за сервизом. Восстал против такого партийного хамства только один человек. Им оказался научный сотрудник Эрмитажа крупнейший знаток средневекового оружия Леонид Ильич Тарасюк.

Ученый-историк Леонид Ильич Тарасюк в то время слыл среди коллег мировой знаменитостью и крупнейшим авторитетом по средневековому оружию. Он был хранителем самой большой в мире коллекции русского, европейского и американского оружия и доспехов знаменитого Эрмитажа.

Тарасюки приехали в Ленинград из Одессы. Пережили блокаду. Отец Леонида работал скорняком, мать, Софья Израилевна, служила в блокадной администрации. Страстная любовь к оружию зародилась у Тарасюка рано, сразу после того, как он прочитал роман Александра Дюма «Три мушкетера». Еще в школьные годы, для того чтобы читать знаменитый роман в подлиннике, он выучил французский язык – язык своих любимых героев. Затем последовали итальянский, немецкий, английский… Занялся фехтованием, стал чемпионом университета, участвовал в различных соревнованиях, был судьей республиканской категории. Достиг в этом виде спорта такого уровня, что его приглашали ставить шпажные поединки на съемках таких фильмов, как «Двенадцатая ночь» и «Гамлет».

Тарасюка долго не брали на работу в Эрмитаж из-за пресловутого пятого пункта в анкете. Он был еврей. Но, поступив на работу, он в одночасье признается специалистом номер один в своей области, а вскоре становится первым советским ученым, избранным в действительные члены туринской Академии Марчиано, объединяющей крупнейших специалистов по изучению старинного оружия.

В Ленинграде у Тарасюка появляется прозвище: «Ленинградский д’Артаньян». В одной из парадных дома на Невском, 100, где жил Леонид Тарасюк, друзья написали: «Здесь живет наш лучший друг д’Артаньян де Тарасюк».

По свидетельству очевидцев, Тарасюк был «гением эпатажа с каким-то невероятным мушкетерским чувством юмора». Так, например, 31 декабря, накануне нового 1947 года, он вышел на Невский проспект в мушкетерской шляпе с пером. Он шел на новогодний карнавал в Академию художеств, где потом еще и выстреливал конфетти из настоящего кремниевого седельного пистолета.

Частенько со своим приятелем Владимиром Ильичом Райцисом они разыгрывали пассажиров метро громким диалогом, фривольная пикантность которого заключалась в их знаменитых именах-отчествах. Одно из них принадлежало Ленину, другое – Брежневу. Приятели шли друг за другом и разговаривали. Начинал Леонид Ильич Тарасюк: «Владимир Ильич, Владимир Ильич, ну куда же вы? Я не успеваю за вами, подождите, я вас сейчас буду догонять». Владимир Ильич Райцис отвечал: «Леонид Ильич, догоняйте, догоняйте, Леонид Ильич, догоняйте». Так они беседовали, пока их не останавливал милиционер.

Работники Эрмитажа вспоминали, как в так называемом малом подъезде на щите с объявлениями, где вывешивались печальные извещения под портретами в траурных рамках о тех, кто уходил из жизни, однажды Леонид Тарасюк повесил свою собственную фотографию в черной рамке и написал, что он скоропостижно скончался после автокатастрофы. Рассчитано это было на то, что те, кто придет рано утром, начнут собирать деньги на его похороны, а тут он живой и явится, ошарашив возбужденных коллег.

Кто знал, что этот невинный фарс однажды обернется страшной трагедией. Непредсказуемой судьбе было угодно, чтобы «Ленинградский д’Артаньян» погиб именно в автомобильной катастрофе, да еще на родине бессмертных героев Александра Дюма. Это случилось во время путешествия по Франции 11 сентября 1990 года.

Но вернемся к детективной истории с легендарной свадьбой дочери Романова. Как только Тарасюк понял, что пришли за сервизом, он спешно надел на себя металлические средневековые доспехи и, размахивая всамделишным музейным мечом, «грохоча стальными сапогами и позванивая звездчатыми шпорами», двинулся на широкоплечих сотрудников обкома КПСС. Похолодевшие от ужаса экспроприаторы бросились было бежать, но тут случилось непредвиденное.

К полуночи в эрмитажные залы выпускают сторожевых собак. С лаем и воем они бросились на железного рыцаря и вцепились в неприкрытый спасительными доспехами зад несчастного Тарасюка. Оказывается, доспехи, взятые второпях Тарасюком, предназначались для верховой езды, и зад, соответственно, должен был оставаться свободным от металла. Этого научный сотрудник Эрмитажа, один из авторитетнейших ленинградских специалистов по оружию, в спешке не учел. К счастью, успели подбежать собаководы, и Тарасюк был спасен. Однако из Эрмитажа его уволили, и над его бедной головой «засиял нимб мученика-диссидента». Драгоценный сервиз со всеми предосторожностями, приличествующими случаю, был якобы доставлен в Таврический дворец.

Однако его драматическая роль в судьбе Григория Васильевича не закончилась. Одна московская легенда утверждает, что с этим злосчастным эрмитажным сервизом связана неожиданная отставка и последующая опала первого секретаря Ленинградского обкома КПСС. Романов оказался будто бы одной из первых жертв возглавлявшего в то время КГБ Ю. В. Андропова, который методично и последовательно расчищал для себя ступени к вершине власти. Пострадал Романов, утверждает эта кремлевская легенда, из-за того что на свадьбе его дочери подвыпившие гости, среди которых было немало сотрудников КГБ, разбили тот знаменитый эрмитажный сервиз. Остается только гадать – правда ли это, использованная многоопытным Андроповым, или искусная легенда, выношенная в утробе КГБ и рожденная для устранения одного из главных конкурентов на высший партийный пост.

Спортивные игры

Согласно ортодоксальным религиозным представлениям евреев, спортивные соревнования в древности воспринимались как составная часть идолопоклоннических культов, а спорт – как грех. Евреи, занимавшиеся спортом, считались вероотступниками. Ортодоксальные раввины напоминали верующим иудеям, что Олимпийские игры древние греки посвящали языческим богам, а это категорическим образом противоречило представлениям евреев о единобожии. Исключение составляли, пожалуй, только шахматы, игра в которые считалась не спортом, а развлечением. Серьезные изменения в отношении к спорту произошли в Средние века, когда к физическим упражнениям начали относиться как к средству укрепления здоровья и развития силы и ловкости.

Однако тысячелетняя традиция не могла не наложить определенный отпечаток на отношение к спорту, в силу чего шахматы у евреев до сих пор остаются приоритетным видом спортивных упражнений. Среди чемпионов мира по шахматам евреи занимают наиболее почетные места. Известно, что из 14 чемпионов мира восемь шахматистов – еврейского происхождения. Среди них много русских евреев. Доказывать это нет смысла. Достаточно назвать имена Михаила Ботвинника, Михаила Таля, Бориса Спасского, Гарри Каспарова, Владимира Крамника. И это только чемпионы мира, не говоря о других великих шахматистах, обладателях не менее почетных титулов чемпионов СССР. Часто свои звания они отстаивали в поединках друг с другом. Неслучайно их битвы в фольклоре называют «Иудейской войной во славу русского народа». Кстати, первыми чемпионами мира в истории всего советского спорта также стали евреи. Напомним их славные имена: в шахматах – Михаил Моисеевич Ботвинник и в тяжелой атлетике – Григорий /Гиршл/ Ирмович Новак.

Михаил Моисеевич Ботвинник родился в 1911 году в петербургском дачном поселке Куоккала в еврейской семье зубного техника Моисея Гиршовича Ботвинника и зубного врача Шифры Самойловны Рабинович. В шахматы начал играть в 12-летнем возрасте, а в 14 лет уже получил 1-й раз – ряд по шахматам. Тогда же, в ноябре 1925 года, выиграл партию у чемпиона мира Капабланки. Любители статистики приводят любопытные цифры из спортивной биографии Ботвинника. Всего он выступал в 59 турнирах. Первое место занял в 33, разделил первое и второе место – в 6, второе и третье – в 14.

К своему еврейскому происхождению Ботвинник относился с присущим ему юмором. По одной из легенд, однажды он пожурил Гарри Каспарова за то, что тот отказался от фамилии отца Вайнштейн и взял себе фамилию матери, чтобы облегчить себе карьеру в Советском союзе. «Вот я, – добавил гордо Ботвинник, – не сделал этого. Проявил характер». – «А какая фамилия была у вашей мамы?» – спросили его. «Рабинович», – улыбнулся Ботвинник.

Кстати, бойцовский характер Ботвинника просматривается и в его «победительном» юморе, следы которого сохранились в легендах и преданиях о нем. Однажды на банкете, устроенном после окончания одного из матчей, Ботвиннику довелось танцевать с самой Галиной Улановой. Когда потом его спросили об этом, Ботвинник, пожав плечами, ответил: «Слабовато танцевала».

Михаил Моисеевич Ботвинник

Ботвинник был патриархом ленинградской шахматной школы. Среди шахматистов и многочисленных любителей этой древней игры его называли: «Железный Ботвинник». Об успехах этой школы, выросшей из шахматной секции Ленинградского дворца пионеров, достаточно красноречиво говорят фамилии ее воспитанников: Марк Тайманов, Василий Смыслов, Виктор Корчной, Борис Спасский. Вдохновителем и руководителем этой школы был Михаил Ботвинник. Но главной гордостью Ботвинника считается Гарри Каспаров. Многократный чемпион мира в его школе занимался пять лет. Победы этих великих шахматистов на международных и союзных соревнованиях иначе как «матом по-ленинградски» не называли.

Гарри Кимович Каспаров родился 13 апреля 1963 года в городе Баку. Отец – Вайнштейн Ким Моисеевич, по специальности инженер-энергетик. Мать – Каспарова Клара Шагеновна, по профессии – инженер, специалист по автоматике и телемеханике. В шахматы Гарри Каспаров научился играть уже в пятилетнем возрасте, наблюдая за игрой своих родителей. В 1976 году, когда Гарри было 12 лет, его мать – армянка Клара Шагеновна Каспарян – сменила его еврейскую фамилию с отцовской Вайнштейн на Каспаров. В своей армянской фамилии в русифицированном варианте она заменила армянское окончание «-ян» на русское «-ов». Это было сделано «с согласия родственников для облегчения дальнейшей шахматной карьеры юного, но подающего серьезные надежды шахматиста».

Гарри Каспаров не петербуржец, но любопытный след в петербургской мифологии оставить сумел. В Петербурге есть река Карповка. Она пересекает Петроградскую сторону. Ее старинное название к известному шахматисту и чемпиону мира по шахматам Анатолию Карпову никакого отношения не имеет. Оно восходит к финскому Korpi, что переводится, по одним источникам, как «Лесная речка», по другим – «Воронья речка». Это будто бы хорошо укладывается в логику наименований старинных географических объектов древними финнами. Однако русские предпочитают связывать Карповку с неким подлинным Карпом или Карповым. В повести исторического писателя первой половины XIX века К. П. Масальского «Быль 1703 года» рассказывается захватывающая история любви юной шведской красавицы Христины и русского боевого офицера Карпова. После падения Ниеншанца Христина, ссылаясь на приказ первого генерал-губернатора только что основанного Петербурга А. Д. Меншикова о защите и покровительстве местного населения, не уходит вместе со шведским гарнизоном, а остается в завоеванном русскими крае. Она выходит замуж за подполковника Карпова, и влюбленные поселяются на собственной мызе невесты на берегу безвестной глухой речки. Если верить этой романтической истории, то речка именно с тех пор и называется Карповкой.

Гарри Кимович Каспаров

Неожиданным образом желание связать название реки с конкретной фамилией нашло продолжение в современном городском фольклоре. В 1986 году, сразу после окончания памятного для многих ленинградцев матча-реванша по шахматам между небезызвестными антиподами Анатолием Карповым и Гарри Каспаровым, когда симпатии ленинградцев заметно склонялись в сторону последнего, молниеносно родилась и разнеслась по всему городу искрометная шутка: «Ленгорисполком постановил переименовать речку Карповку в Каспаровку».

Всеобщий интерес к ленинградскому спорту подогревался не только многодневными шахматными баталиями, но и успехами футбольной команды «Зенит». Ленинградский футбол в высшей лиге страны «Зенит» представляет с 1931 года. Дважды, в 1944 и 1999 годах, «Зенит» становился счастливым обладателем Кубка страны. В 1984 году «Зениту» удалось стать даже чемпионом страны, наспех согреться в лучах славы и на какое-то время гальванизировать в душах болельщиков самые невероятные надежды и ожидания. Счастливым для «Зенита» стало начало XXI века. Это была единственная команда, выигрывавшая все высшие футбольные трофеи России: чемпионат 2007, 2010 и 2011/2012 годов, Кубок 1998/99 и 2009/10 годов, Суперкубок 2008 и 2011 годов и Кубок Премьер-Лиги. «Зенит» является обладателем Кубка УЕФА 2007/08 года и Суперкубка УЕФА 2008 года. По некоторым оценкам, в 2008 году «Зенит» вообще входил в десятку самых популярных клубов Европы. Но, как это обычно бывает в спорте, «Зенит» частенько преследовали и неудачи. И тогда восторг после каждой победы своего любимого клуба немедленно сменялся разочарованием:

Ленинградский наш «Зенит»

Был когда-то знаменит.

А теперь игра в «Зените»

Не игра, а… извините.

Единым дыханьем дышал стадион,

Болел горячо и открыто.

Пусть кто-то не верил, что кубок возьмем,

Мы верили в подвиг «Зенита».

Между тем отношение питерских болельщиков, или «зенитчиков», как их называют в народе, к своей футбольной команде отличается исключительным постоянством. Изредка ею восхищаются, то и дело ее поругивают, но всегда любят и на нее надеются.

Борис Яковлевич Левин-Коган в составе команды «Зенит» (четвертый слева)

Но, как это обычно бывает, ругают тренеров и команду вообще, а конкретных игроков, как правило, хвалят. Среди безоговорочных любимцев ленинградских футбольных фанатов в 1950-х годах был нападающий «Зенита» Борис Яковлевич Левин-Коган.

Левин-Коган родился 31 декабря 1918 года в Петрограде. Начал играть в 1932 году в клубной команде Краснопутиловского, ныне Кировского, завода на позиции правого крайнего нападающего. Затем стал игроком «Зенита». Футбольную карьеру завершил в 1951 году. Тогда же стал детским тренером.

Героем ленинградского городского фольклора он стал благодаря своему внешнему виду и необычной двойной фамилии. Среди других футболистов Левин-Коган выделялся абсолютно голым черепом. В детстве он перенес заболевание корью, после чего у него выпали все волосы. За это его прозвали: «Босая голова». А за фамилию – «Дважды еврей Советского союза».

Эпоха перемен

В 1989 году, в разгар Перестройки, народным депутатом СССР от Ленинграда был избран Анатолий Александрович Собчак. На первом съезде он вошел в состав Верховного Совета СССР. В апреле 1990 он избирается депутатом Ленсовета, а 23 мая того же года – председателем Ленсовета. В 1991 году Собчак становится первым всенародно избранным прямым голосованием мэром Санкт-Петербурга. По его инициативе в городе проводится референдум о возвращении Ленинграду его исторического имени – Санкт-Петербург. Началась эпоха подлинного возрождения Петербурга, которая в городском фольклоре своеобразно и исключительно метко характеризовалась сначала: «Еще не Одесса, но уже не Ленинград», – а затем: «Уже не Одесса, но еще не Петербург».

Между тем до того малоизвестный доцент юридического факультета ЛГУ, доктор юридических наук и профессор того же факультета Анатолий Александрович Собчак становится публичным политиком, имя которого известно каждому петербуржцу. Одновременно с именем мэра у всех на слуху появляется имя его жены – Людмилы Борисовны Нарусовой.

Людмила Борисовна родилась в 1951 году в Брянске. Отец Нарусовой, еврей по происхождению, Борис Моисеевич Нарусов /Нарусович/ работал директором Дома культуры, потом закончил исторический и дефектологический факультеты и стал директором школы для глухих. Мать, Валентина Владимировна Нарусова, в девичестве Хлебосолова, работала в брянском кинотеатре «Октябрь» администратором, потом – директором.

В Петербурге Нарусову называли не иначе как «Наша Раиса Максимовна», сравнивая ее с Раисой Максимовной Горбачевой – супругой первого президента СССР Михаила Сергеевича Горбачева, принимавшей активное участие в делах мужа. Нарусова и в самом деле на публике позиционировала себя важной персоной, от которой, как ей казалось, зависит не только судьба ее мужа, но и судьба всего города. Кстати, этот присвоенный ею самой себе статус она неоднократно подтверждала и после смерти Анатолия Александровича: «Вдова Собчака – для меня высшая должность» – любила повторять она при каждом удобном случае.

В городском фольклоре ее окрестили «Собчаковной» и «Собчачкой», а их вместе называли: «Мэр Собчак и его жена Новорусова». Каламбур отсылал к появлению в общественной жизни России так называемых «новых русских», как называли представителей нового социального слоя, сделавших себе имя, карьеру и состояние в 1990-е годы, после распада Советского Союза.

В петербургскую городскую мифологию Людмила Борисовна Нарусова вошла в образе некоего печального вестника смерти. В иудаизме это ангел, которого Бог посылает на землю, чтобы забрать жизнь человека, обреченного на смерть.

С ее именем фольклор связывает смерть митрополита Петербургского и Ладожского Иоанна, поразившую Петербург как гром среди ясного неба. Митрополит умер на глазах у сотен людей во время торжественной презентации нового отеля «Северная корона», что строился тогда на Карповке. Скудные газетные сообщения сводились к драматической истории, согласно которой в разгар праздника к митрополиту подошел мэр Петербурга Анатолий Александрович Собчак, чтобы справиться о самочувствии главы Санкт-Петербургской епархии. Со словами, что тот «довольно хорошо выглядит», Собчак отошел в сторону. Вслед за ним к митрополиту подошла его супруга Людмила Борисовна Нарусова. Иоанн осенил ее крестом… и при этом начал крениться, а через мгновение упал на пол. Через два дня Иоанна похоронили на Никольском кладбище Александро-Невской лавры.

Не менее драматично складывалась в последние годы и жизнь мужа Людмилы Борисовны – Анатолия Александровича Собчака. После того как на перевыборах мэра он проиграл своему заместителю Владимиру Яковлеву, чья сомнительная избирательная кампания, по слухам, поддерживалась Москвой, Собчак подвергся неслыханной травле, не последняя роль в организации которой принадлежала Федеральной службе безопасности /ФСБ/. Он был неудобен во власти и тем более опасен вне ее. Его безуспешно пытались обвинить в коррупции и в каких-то махинациях с квартирами. Обстановка была накалена до такой степени, что он был вынужден на какое-то время покинуть страну. Но как только политическая ситуация в России изменилась, Собчак тут же вернулся в Петербург и активно включился в общественную жизнь страны. Но не выдержало сердце.

Девятнадцатого февраля 2000 года, находясь в гостях у калининградского губернатора, первый мэр Петербурга скоропостижно скончался. Как утверждает фольклор, накануне в петербургской квартире Собчака у его супруги Людмилы Нарусовой разбилось маленькое карманное зеркальце. Придала ли в тот момент Людмила Борисовна какое-то значение этому мистическому факту, сказать с полной достоверностью невозможно. Но на выставке под символическим названием «Угадавший время», организованной в Музее политической истории России в годовщину смерти «последнего романтика в политике», как стали называть Собчака позже, это расколотое зеркальце заняло подобающее место.

Людмила Борисовна Нарусова

Много позже в квартире Собчака его близкие обнаружили и другое пророчество, якобы предшествовавшее смерти Анатолия Александровича. Оно также было непосредственно связано с Людмилой Борисовной. За пять лет до его кончины художник Илья Глазунов написал два парных портрета. Поясной – Собчак со сложенными руками на фоне Исаакиевского собора, и другой – портрет Людмилы Нарусовой. На нем изображена сидящая на стуле дама в черном костюме и черной шляпке со сложенными на коленях руками. Точь-в-точь скорбящая девушка, или, по словам дочери бывшего мэра, «мама в образе вдовы за пять лет до смерти отца».

Пик популярности Анатолия Александровича Собчака совпал с пиком общественной активности петербуржцев, подогреваемой непреодолимым желанием вернуться к традиционным ценностям, отвергнутым большевиками в 1917 году. Вслед за возвращением исторического имени Санкт-Петербургу начала стремительно меняться топонимическая карта города. С адресных табличек на фасадах зданий исчезли имена террористов, цареубийц и экспроприаторов: Андрея Желябова, Софьи Перовской, Степана Халтурина, Ивана Каляева и прочих. Затем дошла очередь до основоположников теории и практики коммунизма. Был переименован проспект Карла Маркса, он снова стал Сампсониевским. Прозрачный намек на его прежнее название сохранился, пожалуй, только в фольклоре. Маршрут с проспекта Карла Маркса к памятнику Ленину у Финляндского вокзала среди ленинградских таксистов и сейчас называется: «С бороды на лысину».

Заметно изменилось отношение и к самому «немецкому еврею» Карлу Марксу. Вот анекдот, появившийся в рассматриваемое нами время. Объявление по радио: «Дорогие товарищи, приглашаем вас в Дом культуры имени Первого мая на Карла Маркса, 37, на кинофестиваль „Израиль сегодня“. За два часа вы побываете в Израиле, приятно отдохнете, встретитесь с хорошими людьми». – «Простите, но при чем там Карл Маркс?» – «Карл Маркс там ни при чем. Карл Маркс там – проспект».

Площадь Ленина и Ленинский проспект пока еще сохраняют советские названия, хотя они давно уже утратили свой первоначальный идейно-политический смысл. Старушка спрашивает у молодого человека: «Сынок, как найти площадь Ленина?» Молодой человек долго думает, чешет затылок, потом вспоминает: «А это очень просто, бабуля. Надо длину Ленина умножить на его ширину». И Ленинский проспект на молодежном сленге называется «Ленновским», осознанно или бессознательно перепутывая имена вождя всемирного пролетариата и британского рок-музыканта, певца, поэта и композитора, одного из основателей и участника группы «The Beatles» Джона Леннона.

Как все

В 1911 году в статье «Вместо апологии» основатель и идеолог сионизма, писатель, поэт, публицист, журналист и переводчик Владимир Жаботинский писал: «Мы народ, как все народы; не имеем никакого притязания быть лучше. В качестве одного из главных условий равноправия евреев мы требуем признания нашего права иметь своих мерзавцев, как их имеют и другие народы». Оставим в стороне специфически конкретный словарный спектр значений слова «мерзавец», которые характеризуют «подлого, мерзкого человека, негодяя», и поговорим просто о евреях с сомнительной, неоднозначной биографией, бросающей некоторую тревожную тень на всю нацию. Тем более что за тысячи лет изощренного антисемитизма евреи привыкли к тому, что если Иванов украл, то Иванов – вор, а если Рабинович украл – то все евреи воры.

В 1846 году родилась известная по прозвищу «Сонька – Золотая Ручка» знаменитая варшавско-одесско-петербургская воровка Софья Блювштейн, она же Рубинштейн, она же Школьник, она же Бреннер, а в девичестве – Шейндли Сура Лейбовна Соломоник. В полицейских картотеках большинства крупных европейских городов она известна также по фамилии одного из своих мужей как Софья Сан Данато. Если верить фольклору, о месте ее рождения до сих пор спорят два города: Варшава и Одесса. Петербург был одним из мест приложения ее воровского таланта. Сонмы легенд вокруг ее имени в основном сводятся к тому, что она была иностранной шпионкой, жила в турецком гареме и основала школу преступников в Лондоне. Сонька и в самом деле в Европе считалась главой русских уголовников, благодаря чему газеты того времени приписывали ей все самые знаменитые ограбления, хотя, если следовать официальной статистике, большинство из них произошли в годы, когда Сонька отбывала ссылку в Сибири.

Была лихая Сонька, ручка золотая,

Но судьба-злодейка снова вбила клин.

Брошенная всеми, такая молодая,

Везли ее этапами на остров Сахалин.

По легендам, Сонька дважды бежала с каторги, будто бы только затем, чтобы повидать своих малолетних детей, которых у нее, по одним сведениям было двое, по другим – четверо. Сонька умерла на Сахалине, где отбывала свой последний срок. Там же будто бы и похоронена. Однако в Москве живет легенда о том, что могила Соньки находится на московском Ваганьковском кладбище. Могилу украшает привезенный из Италии памятник – женская беломраморная фигура под огромными черными пальмами. На могиле всегда живые цветы и россыпи монет. Пьедестал памятника покрыт надписями: «Соня, научи жить», «Солнцевская братва тебя не забудет», «Мать, дай счастья жигану», «Соня, помоги», «Соня, научи». Памятник будто бы заказан на деньги одесских, неаполитанских, лондонских, питерских или прочих мошенников.

Имя Соньки Золотой Ручки приобрело такую популярность в преступном мире, что превратилось в метафору удачливости, везения. Так, еще до революции одну везучую, или, на воровском жаргоне, фартовую, питерскую воровку, промышлявшую в меховых лавках Гостиного двора, называли: «Сонька Меховая Ручка». А в Одессе «Бронзовой Рукой» называли ее сына Мордуха, такого же афериста, как и мать.

В 1920-х годах головокружительные успехи массовой коллективизации сельского хозяйства, достигнутые Советским союзом, подвигли Сталина на внедрение таких же принципов коллективной организации труда в творческих профессиях. Прекращалась деятельность разрозненных неофициальных и полуофициальных художественных и литературных групп, кружков и объединений, а всех свободных художников, композиторов, писателей приглашали «добровольно» вступить в творческие союзы. Они должны были подчиняться единому уставу, общей дисциплине, одному начальнику и нести коллективную ответственность за все, что происходит в их среде. Так было легче руководить и проще контролировать. Взамен им были обещаны социальные привилегии и забота партии и правительства о творческом благополучии. Издание книг, творческие командировки, дома отдыха, дачи, премии, продовольственные наборы и прочие блага, включая письменные принадлежности, нотную бумагу, холсты и краски, преимущественно предоставлялись только членам союза.

Одним из таких объединений стал созданный в 1934 году в Москве Союз советских писателей с отделениями во всех крупных городах и столицах союзных республик. В распоряжение Ленинградского отделения был отдан особняк графа Шереметева на бывшей Шпалерной, а в то время улице Воинова, который вскоре назвали Домом писателей имени В. В. Маяковского. Гипсовый бюст пролетарского поэта встречал посетителей в вестибюле. Говорят, ему не однажды отламывали голову, но каждый раз ее вновь водружали на могучие плечи трибуна революции.

В кулуарах Дома писателей любили рассказывать легенду о бывшей хозяйке особняка, выжившей из ума старухе Шереметевой. Будто бы она, большая любительница бездомных кошек, умирая, завещала особняк своей последней питомице, которая долгие годы встречала посетителей дома писателей с гордым достоинством хозяйки. Среди писателей эту местную мурлыкающую достопримечательность прозвали Графинюшкой и чуть ли не целовали ей лапку.

Нравственная атмосфера среди писателей была душной. Творческая критика на заседаниях секций в основном сводились к проработкам, а по сути к травле писателей. Доставалось всем, но особенно неординарным, талантливым и одаренным. Блестящих писателей-фантастов братьев Аркадия и Бориса Стругацких с легкой руки известного острослова Михаила Светлова даже прозвали Братьями Ругацкими, так часто под видом дружеских обсуждений произведений их унижали и втаптывали в грязь. Поводом для проработок могли послужить самые невинные строчки, показавшиеся бдительным идеологическим стражам излишне ассоциативными, а потому предосудительными. Сохранился анекдот о том, как это происходило. Однажды на заседании секции поэзии подвергли критике даровитого поэта Геннадия Григорьева за то, что он в одном из своих стихотворений позволил себе сказать: «Пусть Саша гуляет вдоль Мойки, // Мы Сашу с собой не берем». «Разве можно так о Пушкине», – с обидой за «наше все» возмутился председатель секции Семен Ботвинник. «Нет, нет, – возразил с места Александр Семенович Кушнер, которого недоброжелатели называли Скушнером – это не про Пушкина, это про меня!» Рассказывают, будто Геннадий Григорьев после этого приходил на собрания союза в противогазе, всем своим видом демонстрируя, что здесь «дурно пахнет».

И действительно, здесь происходили самые позорные события в жизни ленинградского писательского сообщества. Бурно приветствовали бесчеловечные погромные постановления ВКП/б/ 1946 и 1948 годов. Единогласно голосовали за лишение членства в союзе писателей Анны Ахматовой и Михаила Зощенко, осуждали Бориса Пастернака и Александра Солженицына за их принципиальную позицию по отношению к советской власти. Клеймили Иосифа Бродского, позорно обвиненного в тунеядстве. Подвергали невиданному остракизму писателей, уезжавших за границу на постоянное место жительства, как самостоятельно, по собственной инициативе, так и насильно изгнанных из страны.

У ленинградской общественности большой счет к союзу советских писателей. Если верить городскому фольклору, между Домом писателей на улице Воинова и «Большим домом» на Литейном проспекте существовал подземный ход. Сотрудники в форме с Литейного и сотрудники в штатском из Дома писателей регулярно пользовались им для решения неотложных вопросов по сохранению в девственной чистоте и неприкосновенности советской идеологической системы.

Иногда цинизм и тех и других достигал наивысшей степени хамства и наглости. Известно, что ленинградские писатели, еще совсем недавно единогласно проголосовавшие за исключение Зощенко из писательского союза, после смерти писателя спохватились и решили оригинальным образом повиниться перед коллегой, устроив ему почетные посмертные проводы в Доме писателей. Это вызвало невиданный переполох в «Большом доме». Как отнестись к всенародным проводам опального писателя, они не знали. На всякий случай к Дому писателей стянули сотни сотрудников в парадной милицейской форме. Оскорбленный таким поведением работников КГБ, директор Дома писателей будто бы позвонил в отделение милиции: «В чем дело, товарищ начальник? Мы не привыкли хоронить писателей с милиционерами в форме». И услышал в ответ: «Так-так. Не привыкли в форме? Ну, в таком случае мы их переоденем в штатское». И переодели. Так, в сопровождении сотрудников в штатском тело писателя было доставлено в Сестрорецк, где он последнее время жил и работал и где на местном погосте был предан земле.

Что можно было ожидать от такого «творческого союза», хорошо известно. Впрочем, сами писатели это понимали.

Живет в Москве литературный дядя,

Я имени его не назову.

Одно скажу: был праздник в Ленинграде,

Когда его перевели в Москву.

Ужель дерьмом бедна столица,

Что Питер должен с ней делиться?

В городском фольклоре Дом писателей не жаловали. Его оскорбительно называли: «Дом макулатуры» и уничижительно: «Писдом». С самим зданием Дома писателей судьба распорядилась по-своему. Осенью 1993 года в особняке Шереметева случился пожар. Пикантность ситуации подчеркивалась тем, что граф Шереметев был основателем пожарного дела в Петербурге. Пожары в его особняке случались и раньше. Первый произошел еще при его жизни. Трижды горел особняк в советское время. В результате последнего пожара выгорело все внутреннее убранство и обрушилась кровля.

Со временем и союз писателей распался, разделившись на две конфликтующие организации. Только совсем недавно была предпринята попытка объединить петербургских литераторов под одной крышей. Что из этого выйдет – сказать трудно, но Дом петербургских писателей находится теперь уже на новом месте в другом районе города.

Недобрую память о себе оставил в петербургском городском фольклоре член Союза писателей, советский литературовед Лев Абрамович Плоткин. Это о его даче на Озерной улице дачного поселка Комарово, которую писатели называли «Дача-на-крови», Анна Андреевна Ахматова, каждый раз проходя мимо, говорила: «О, этот фундамент замешан и на моих капельках крови». Частица «и» в этой фразе вовсе не случайна. Известно отношение к Плоткину и других ленинградских писателей. Так, Михаил Зощенко в разговоре с одним из своих влиятельных приятелей как-то проговорился: «А знаете, каким я вижу вас в своем воображении?.. Я сижу в саду, в летнем ресторанчике, и попиваю пиво, и вдруг вижу: вдалеке клубится пыль, и вы на белом коне подъезжаете и кладете мне на стол отрубленную голову Плоткина».

Надгробие над прахом Плоткина на Комаровском кладбище представляет собой композицию из трех мощных, монументальных, вырубленных из красного гранита, стилизованных книжных томов критических трудов Плоткина. При жизни он был одним из самых яростных «проработчиков» и гонителей Михаила Зощенко и Анны Ахматовой. Знатоки утверждают, что каменные книги – это именно те три тома пасквилей, которые долгие годы отравляли жизнь великой поэтессы. Но справедливость восторжествовала, и каждому дано по заслугам его. Слава Ахматовой преумножилась, а сам Плоткин не выдержал тяжести облыжных каменных книг. И они навеки погребли под собой ныне всеми забытого советского литературного деятеля.

Там же, на Комаровском кладбище, покоится прах другого советского литературоведа – Бориса Соломоновича Мейлаха, известного среди коллег по литературному цеху широким использованием всевозможных цитат из классиков марксизма-ленинизма. Его дача в Комарово называлась «ЦИТАдель Мейлаха» или «Спас-на-цитатах». Известно, что в первую очередь вожделенные дачи получали те, кто активно и беззаветно сотрудничал с советской властью, кто доказывал ей свою верность и преданность, порою ценой лжи и предательства своих же товарищей по перу. Такие дачи были хорошо известны. Их, по аналогии с известным собором на Екатерининском канале, называли: «Спас-на-крови».

Хорошо известен петербургскому фольклору и советский литературовед Лев Васильевич Пумпянский, который до перехода в православие в 1911 году был Лейбом Мееровичем Пумпяном. По рассказам сына Анны Ахматовой и Николая Гумилева Льва, или ГумиЛевушки, как его называли близкие, он трижды подвергался аресту. Первый раз был доставлен в «Кресты» прямо с занятий на историческом факультете Ленинградского университета в 1935 году. Вторично был арестован в 1938 году. Затем – в 1949-м.

Как горько шутил сам Гумилев, первый раз его посадили за себя, второй – за папу, третий – за маму. И действительно, первый арест был случайным. Он оказался в доме одного из знакомых в тот момент, когда туда нагрянули с обыском. Через несколько дней ни в чем не подозреваемого Гумилева отпустили. Об аресте 1938 года Гумилев также рассказывал в частных беседах. На одной из лекций в Ленинградском университете известный советский историк литературы Пумпянский стал издеваться над стихами Николая Степановича Гумилева: «Поэт писал про Абиссинию, а сам не был дальше Алжира. Вот он, пример отечественного Тартарена!» Не выдержав, Лев Гумилев крикнул с места: «Нет, он был не в Алжире, а в Абиссинии!» Пумпянский снисходительно парировал: «Кому лучше знать – вам или мне?» И услышал в ответ: «Конечно, мне». Аудитория разразилась хохотом. В отличие от профессора, студенты знали, чьим сыном был их сокурсник. Видимо, этот смех так подействовал на Пумпянского, что он прервал лекцию и побежал жаловаться. Гумилева судили и отправили в лагерь за Полярным кругом. Там он и отсидел свой первый срок – «за папу».

Дважды – в 1945–1948 и 1955–1965 годах – первым секретарем ленинградского отделения Союза писателей избирался поэт Александр Прокофьев. В служебной биографии Александра Прокофьева есть немало позорных страниц. На его счету не одна поломанная творческая судьба. В 1946 году на совещание редакторов литературных журналов в ЦК среди прочих был вызван и Прокофьев. Присутствовал Сталин. Зашел разговор об Ахматовой. «Зачем вытащили эту старуху?» – спросил вождь. И хотя вопрос был адресован не ему, Прокофьев не удержался. «Ее не переделаешь», – с досадой сказал он, будто бы оправдываясь.

Прокофьев был одним из главных вдохновителей позорного суда над Иосифом Бродским в 1964 году. Будто бы Прокофьеву, или Прокопу, как его за глаза называли писатели, подсунули какую-то эпиграмму в его адрес. В ней беззастенчиво рифмовалось его прозвище с задней частью тучного тела первого секретаря. Эпиграмма была безымянной, но услужливые лизоблюды подсказали своему литературному начальнику фамилию Бродского. Этого было достаточно, чтобы делу о тунеядце Бродском дали зеленый свет. Как выяснилось впоследствии, автором эпиграммы был другой достаточно известный поэт, но к тому времени судьба будущего лауреата Нобелевской премии была уже решена.

Инструментом в руках Прокофьева в фабрикации дела Бродского стал завхоз проектного института Гипрошахт, член народной дружины Дзержинского района Ленинграда, некий жулик, проходимец, авантюрист и записной антисемит еврейского происхождения Яков Михайлович Лернер, которого впоследствии Бродский назовет своим «Черным крестником».

Двадцать девятого ноября 1963 года в газете «Вечерний Ленинград» за подписями Лернера и еще двух активных борцов за социалистический быт, штатных сотрудников газеты Медведева и Ионина, была опубликована статья-донос «Окололитературный трутень». В статье Бродский был назван «пигмеем, самоуверенно карабкающимся на Парнас», которому «неважно, каким путем вскарабкаться на Парнас», что он «не может отделаться от мысли о Парнасе, на который хочет забраться любым, даже самым нечистоплотным путем». Клеймили его даже за то, что он желает «карабкаться на Парнас единолично». Многократное повторение слова «карабкаться», видимо, имеет отношение не столько к Бродскому, сколько к художественному вкусу авторов доноса. Но именно эта статья и дала зеленый свет дальнейшим событиям в судьбе Бродского.

Если бы знал Прокофьев, каким грязным инструментом он пользовался в борьбе с Бродским! Уже после высылки Бродского за границу Лернер был отдан под суд за подделку орденских документов и осужден на три года лагерей. Как вспоминал знавший его поэт Евгений Рейн: «На пиджаке его всегда красовалось несколько орденских колодок. Он охотно рассказывал о своих военных подвигах. Как он прокладывал Дорогу жизни по Ладожскому озеру во время блокады, как вылавливал немецких диверсантов, как к его советам прибегали маршалы Жуков, Говоров, Рокоссовский. Говорилось все это буднично, без нажима. Дескать, это все было, было… Маршалы и генералы могут подтвердить». Как потом оказалось, «все его ордена и медали – фальшивки. Он где-то раздобыл чистые наградные листы и попросту заполнял их на свое имя. Он даже наградил себя орденом Ушакова I степени, который присуждался за победы на флоте. К Дороге жизни через Ладогу он тоже не имел никакого отношения».

Довлатов рассказывает, как ленинградский искусствовед Герасимов, присутствовавший на суде над Иосифом Бродским, услышав приговор, встал и громко, с нескрываемым удовлетворением выкрикнул: «Бродский – в Мичигане, Лернер – в Магадане!»

Сложным и противоречивым является отношение городского фольклора к личности подруги Владимира Маяковского Лили Юрьевны Брик.

Любимая женщина и муза Владимира Маяковского Лиля Брик родилась в еврейской семье. Она была дочерью Урия Александровича Кагана, присяжного поверенного при Московской судебной палате, и рижанки Елены Юрьевны Берман. Окончила Московскую консерваторию. После окончания гимназии, в 1909 году, поступила на математические курсы Герье, затем перешла на Архитектурные курсы. С 1911 года училась лепке в Мюнхене в студии Швегреле. Еще в гимназии Лиля познакомилась с Осипом Бриком. В 1912 году они поженились.

С Маяковским Лиля впервые встретилась в июле 1915 года в Петрограде. Ее сестра Эльза привела поэта в квартиру Бриков на улице Жуковского. Маяковский прочитал новую поэму «Облако в штанах» и тут же посвятил ее Лиле. Вскоре последовал бурный роман, нашедший отражение во многих стихах и поэмах Маяковского.

Известно, что личная жизнь Маяковского переплетена не только с жизнью Лили, но и с жизнью ее официального мужа Осипа, фамилию которого она носила. Их странная и непонятая многими современниками семейная жизнь втроем наложила неизгладимый отпечаток на всю личную и творческую жизнь поэта, а по некоторым свидетельствам, стала одной из причин его самоубийства. Страстно влюбленному Маяковскому приходилось выслушивать от любимой женщины проповеди свободной любви и признания в том, что с Маяковским ей хорошо, но любит она только своего законного мужа Осипа. При этом Осип Брик мог стоять тут же, у дверей спальни, откуда только что вышли Лиля и Маяковский, и снисходительно выслушивать откровения своей супруги.

Впрочем, в богемной среде мода на «брак втроем» была довольно распространенной еще с начала XX века. Ее приверженцами были Дмитрий Мережковский и Зинаида Гиппиус, Вячеслав Иванов и многие другие. Они утверждали, что «брак вдвоем» – ветхозаветный общественный институт, который отменен Новым заветом. После революции эта «религиозная» система взглядов на брак была заменена революционной теорией «стакана воды», согласно которой удовлетворение страсти приравнивалось к утолению жажды. «И если у тебя просят стакан воды, то имеешь ли ты моральное право отказать в этом?» – вопрошали апологеты этой теории.

После революции активной проповедницей новых половых отношений была известная русская революционная деятельница Александра Михайловна Коллонтай. С тех пор в фольклоре сохранилась даже поговорка: «По примеру Коллонтай ты жене свободу дай!» Особенно пылко она пропагандировала «крылатого эроса революции», который должен был способствовать скорейшему появлению все новых и новых строителей коммунизма. Чему же удивляться, если на суде комсомольский вожак Константин Кочергин, обвиняемый в организации группового изнасилования в Чубаровом, ныне Транспортном, переулке, которое произошло 10 сентября 1935 года, мог наивно воскликнуть в адрес жертвы насилия: «Она же наш товарищ по классу и должна была помочь нашему половому удовлетворению».

Так что к бытовому поведению Маяковского общество относилось снисходительно и терпимо. Об этом можно судить по шуточному завещанию, якобы оставленному поэтом после смерти. Завещание умело пародировало стиль Маяковского, и было видно, что составили его ироничные, но вовсе не безжалостные остроумцы того времени:

Товарищ правительство!

Покорми мою маму,

Ольгу согрей и другую сестру.

Заодно и согрей уж гулящую Лилю,

А я себе спокойненько умру.

Хватит волноваться,

Счастливо оставаться.

В Петербурге Брики жили на улице Жуковского, рядом с домом Маяковского на Надеждинской улице. Осип Брик считался теоретиком литературы, часто выступал с лекциями и докладами по стихосложению. Но не только. Однажды на дверях их дома кто-то написал: «Здесь живет не исследователь стиха, а следователь ЧК». Среди творческой интеллигенции в то время ходила эпиграмма, авторство которой приписывали Есенину:

Вы думаете, что Ося Брик —

Исследователь русского стиха?

А на самом деле он шпик

И следователь ЧК.

Насколько осведомлены были современники, стало ясно только позднее, когда в архивах ЧК обнаружились удостоверения сотрудников этой организации. Среди них числились и друзья Маяковского. Если верить газетным сообщениям на эту тему, удостоверение Лили Брик имело номер 15073, Осипа – 25541. Впрочем, это было время, когда вся страна усилиями пресловутых органов госбезопасности опутывалась тайной сетью доносчиков и осведомителей, и был ли вовлечен в эту опасную пляску жизни и смерти сам Владимир Маяковский, можно только предполагать. Так или иначе, но по стране ходила легенда о том, что Маяковский был убит «в результате чекистского заговора, во главе которого стояла Лиля Брик».

Впрочем, если не прямая, то косвенная вина Лили Брик в гибели поэта для многих исследователей жизни Маяковского была очевидна. Но если даже это и так, то Лиля Брик сполна расплатилась с Маяковским. По некоторым сведениям, знаменитая фраза Сталина о том, что «Маяковский был и остается величайшим поэтом советской эпохи», принадлежит ей. Как известно, некоторое время после трагической гибели поэта имя Маяковского было вычеркнуто из жизни страны. Его мало упоминали в прессе, на него редко ссылались, мало цитировали. И тогда Лиля решила обратиться с личным письмом к Сталину. Там-то она и напомнила «вождю всего прогрессивного человечества», что сделал своим творчеством Маяковский для партии Ленина-Сталина. Формула понравилась. Оставалось только присвоить ее себе и донести до сознания советского народа.

По отношению к Лиле Маяковский всегда оставался верным и преданным влюбленным, или Щеном, как он сам себя называл в письмах к ней. И не раз это доказывал на деле. Однажды Лиля потребовала от него, казалось, невозможного: добыть для нее автограф самого Блока. Футурист Маяковский, совсем еще недавно призывавший «сбросить Пушкина с корабля современности», не представлял себе, как он сможет обратиться с такой просьбой к последователю Пушкина, Тютчева и Фета, символисту Блоку, холодное, а то и неприязненное отношение которого к авангардистской поэзии было общеизвестно. Однако ослушаться всемогущей Лили он не мог. И он выпросил-таки у Блока автограф для нее.

Между тем нельзя забывать и об известном цинизме, который позволяла себе Лиля по отношению к Маяковскому. Она не раз говаривала друзьям и знакомым: «Вы себе представляете, Володя такой скучный, он даже устраивает сцены ревности». Мало трогало Лилю, избалованную мужским вниманием, и преувеличенно восторженное внимание Маяковского к ней. В его любовных переживаниях она видела даже своеобразную пользу. «Страдать Володе полезно, он помучается и напишет хорошие стихи», – говорила она.

Нам же хотелось добавить, что, несмотря ни на что, до конца своих дней Лиля Юрьевна Брик, которая скончалась в 1978 году, пережив влюбленного поэта более чем на 30 лет, не снимала золотое кольцо, подаренное ей Маяковским. На кольце были выгравированы три заглавные буквы ее инициалов: ЛЮБ. Следовавшие друг за другом без каких бы то ни было пробелов или знаков препинания, они составляли бесконечно повторяющееся одно-единственное слово «ЛЮ-БЛЮБЛЮБЛЮБ…»

Имя

Название древнееврейского языка «иврит» и принятое во всем мире название одного из древнейших народов мира «еврей» происходят из одного и того же корня, который в переводе означает «та сторона». В незапамятные ветхозаветные времена «той стороной» слыл другой берег реки Евфрат. Из этого можно сделать вывод, что в древности евреями считались люди «заречные», «потусторонние», то есть «пришельцы с той стороны». И хотя современные евреи называют себя иудеями, то есть людьми Иудейского царства, впервые слово «еврей» появилось в первой книге Ветхого завета – Книге Бытия. Так называли скитальца Авраама, который пришел на Землю обетованную из-за Евфрата. В древности такая практика идентификации и самоидентификации народа по географическому принципу была явлением обыкновенным и общепринятым. Кстати, из того же корня происходит и название современной науки гебраистики, изучающей еврейский язык, историю евреев и все, что так или иначе связано с этими понятиями. А гебраизмами называются слова, заимствованные русской языковой практикой из древнееврейского иврита и из более современного еврейского языка идиш. Их много. Это и эдем /сад Адама/, и махлевать /подрезать; разбавлять вино/, и малахольный /ангел/, и ксива /писание/, и суббота /покоиться, прекращаться, воздерживаться/, и бегемот /нильский гиппопотам, водяной бык/, и манна /хлеб, который Господь дал вам в пищу/, и мессия /помазанник/, и серафим /пылающий, огненный/, и фраер /свободный/, и сатана /враг/, и аминь /исполнитель/, и шабаш /суббота/, и хохма /мудрость/, и параша /кал/, и блат /тайное/ и мусор /доносчик/ в значении «милиционер», и шухер /черный/ и многие, многие другие.

Наиболее часто напоминают о еврейском присутствии в русской культуре имена библейского происхождения. В современных словарях русских имен их около ста. Причем, большинство взято из православных святцев, широко используемых священниками и родителями при крещении младенцев. Среди них есть и такие, которые неподготовленному читателю даже не приходит в голову называть инородными по этимологии, так привычно, по-русски, они звучат. Вот только некоторые из них.

Мария – происходит от древнееврейского имени Мириам, что, по одной версии, идет от корня, означающего «отвергнутая», по другой – от слова «печальная», хотя православная традиция переводит имя как «госпожа». Так звали мать Иисуса Христа.

Иван – в переводе с древнееврейского: «будет помилован» или «Яхве /Бог/ помиловал. Наиболее известный евангельский персонаж с этим именем – Иоанн Креститель. Женский вариант этого имени – Жанна.

Михаил – буквально переводится с древнееврейского как «Кто подобен Богу?» в значении «никто не равен Богу». Иногда значение имени Михаил толкуется в невопросительной форме: «Кто как Бог» или «Тот, Кто как Бог». Так звали одного из архангелов.

Елисей – имя древнееврейского происхождения, в оригинале – Элиша, означающее «Мой Бог – спасение».

Гаврила – еврейское значение «Сильный, как Бог». Известен один из архангелов с этим именем.

Авдей – происходит от древнееврейского «служитель Бога Яхве».

Матвей – древнееврейское имя, означающее «дарованный Богом». Имя одного из четырех евангелистов.

Анна – женское древнееврейское имя, переводится как «расположение, благосклонность, благоволение». Анной звали мать Девы Марии.

Отдельного разговора в связи с петербургско-еврейской темой нашего повествования заслуживают имена Адам и Самсон. Сегодня они не так часто используются, и более всего о них напоминают не сами имена, а фамилии, от них образованные: Адамов и Самсонов. Не забудем, что, в отличие от имен, фамилии по мужской линии переходят из поколения в поколение, оставаясь при этом неизменными.

Мужское имя Адам является одним из самых знаменитых в мире. Оно широко распространено и одинаково почитается во всех авраамических религиях – иудейской, мусульманской и христианской. Ведь так, согласно Ветхому Завету, звали первого человека, созданного Богом. Именно Адам стал прародителем человеческого рода. На древнееврейском языке иврит «Адам» означает «человек, сотворенный из красной глины» или «земли». Во всяком случае, слова «Адам», «земля» и «красный» являются однокоренными.

Камень в Старом Петергофе

В петербургской мифологии Адам в первую очередь связан с одним из самых ранних по происхождению ближних пригородов Петербурга – Старым Петергофом. Среди его жителей издавна бытует удивительная легенда о необыкновенном валуне, с незапамятных времен намертво вросшем в землю. В свое время какой-то неизвестный умелец превратил этот памятник Ледникового периода в человеческую голову – некий символ вечной мудрости и невозмутимого покоя. В народе этот «очеловеченный» камень получил несколько прозвищ, в том числе «Старик», «Голова» и, что особенно важно в нашем контексте, – «Адам».

Известно, что в славянской мифологии библейский Адам представляется гигантом, в черепе которого «помещается чуть ли не триста человек», и что «голова Адама была размером с гору». Известно и то, что в некоторых местах в Сибири и на севере России большие окаменелые деревья называют «костями Адама». Неслучайно людей необычно большого роста и сегодня называют: «Адамище» или «Адамина». В одном из старинных духовных стихов поется о том же самом:

У нас мир – народ от Адамия;

Кости крепкие от камения;

Телеса наши от сырой земли;

Кровь – руда наша от черна моря.

Как утверждают обыватели, старопетергофская «Голова» постепенно уходит в землю, становится все меньше и меньше, но происходит это так неуловимо медленно, а голова столь велика, что жители полны несокрушимой уверенности, что их городу ничто не угрожает, пока эта чудесная скульптура видна над поверхностью земли.

А теперь вернемся из Старого Петергофа в Петербург. В 1815 году, с окончанием строительства Биржи, оформляя площадь перед ней на Стрелке Васильевского острова, архитектор Тома де Томон устанавливает два мощных маяка – Ростральные колонны, украшенные носовыми частями кораблей – рострами. Колонны должны были олицетворять морское могущество России. У подножий колонн попарно восседают могучие женские и мужские фигуры из пудостского камня, изваянные артелью каменотесов во главе с каменных дел мастером Самсоном Сухановым. По традиции принято считать, что это аллегории русских рек Волги, Невы, Днепра и Волхова. Однако известный петербургский историк Е. В. Анисимов утверждает, что «никто точно не знает, кого изображают фигуры у подножий Ростральных колонн». Между тем в народе у этих скульптур есть и другие имена. Одни считают их памятниками легендарным Василию и Василисе, первым островным жителям, по именам которых назван и сам остров, другие – полагают, что это изваяния бога морей Нептуна и римской богини искусств и ремесел Минервы, а третьи видят в мощных каменных изваяниях скульптурные изображения наших прародителей Адама и Евы. В русской интерпретации они иногда выступают как «Адам и Дева» или «Иван и Ева».

Мужская фигура у основания Ростральной колонны. 2014 год

Но и это еще не все. Восточная оконечность Стрелки Васильевского острова, на которой установлены Ростральные колонны, оформлена изящными гранитными спусками к Неве с причальной стенкой и поразительными по совершенству каменными шарами на постаментах. Согласно легендам, огромные гранитные шары вырубил знаменитый Самсон Суханов без единого измерительного инструмента, на глаз. В советские времена в Ленинграде зародилась и живет до сих пор традиция. Молодожены приходят на Стрелку, торжественно, в сопровождении гостей спускаются к Неве и разбивают о причальную стенку бутылку шампанского. На счастье. Потом в торжественном молчании опускают на невские воды цветы – в знак предстоящего долгого и счастливого совместного плавания. Напомним, что традиция разбивать на свадьбе тарелку, бокалы или бутылку с вином впервые зародилась среди евреев еще в I веке нашей эры. Первоначально она служила символом разрушения Иерусалимского Храма и напоминанием о том, что даже в разгар праздничного веселья евреи не забывают о трагических страницах своей истории.

Еще более заметный след в петербургской мифологии оставило другое библейское имя – Самсон. Так звали ветхозаветного героя, прославившегося своими подвигами в борьбе с филистимлянами. Из Книги Судей о Самсоне известно, что однажды «сошел на него Дух Господень, и он растерзал льва, как козленка; а в руке у него ничего не было». Этот героический сюжет был использован при оформлении Большого каскада в Нижнем парке Петергофа. В представлении склонного к символам и аллегориям человека XVIII столетия каскад олицетворял выход России к морю – идею, реализации которой посвятил всю свою недолгую жизнь Петр I. Семнадцать водопадных ступеней Большого каскада и канал, который идет от него к морю, украшены сорока одной бронзовой статуей, двадцатью девятью барельефами, четырьмя бюстами, семью маскаронами и ста сорока двумя струями бьющей в небо хрустальной воды. В центре всей этой грандиозной композиции высится фигура библейского героя Самсона, олицетворяющего новую Россию.

Первоначально вызолоченную свинцовую фигуру «Самсона, раздирающего пасть льва», исполненную по модели скульптора Бартоломео Карла Растрелли, установили на Большом каскаде в 1734 году, в 25-ю годовщину Полтавской битвы, хотя сохранилась легенда, согласно которой Самсон был установлен гораздо раньше, еще при Екатерине I в 1725 году. Будто бы именно она, едва став императрицей, задумала увековечить великую битву в виде аллегорических фигур – Самсона и льва. Библейский герой символизировал Россию, а лев, изображение которого является частью шведского герба, – побежденную Швецию. Впрочем, есть предание, согласно которому Самсон установлен еще раньше. Будто бы сам Петр посвятил его памяти Гангутского сражения – первой крупной морской победе русского флота над шведским.

Со временем свинцовая фигура «Самсона» оплыла. В 1802 году ее заменили бронзовой отливкой, выполненной по модели скульптора М. И. Козловского. Во время Великой Отечественной войны скульптура Самсона была похищена немецкими оккупантами и вывезена в Германию. Найти ее не удалось. В 1947 году по модели скульптора В. Л. Симонова, сделанной на основе сохранившихся фотографий, она была воссоздана. Впрочем, бытует на этот счет одна любопытная легенда. Будто бы в начале войны скульптуру «Самсона» закопали в землю, но свидетелей не осталось. В машину с рабочими попала бомба, и все до одного погибли.

В XIX и тем более в XX веках яркий и образный язык символов, которым прекрасно владели в XVIII веке, был забыт, а затем и вовсе исчез из привычного обихода. Некогда грандиозные художественные аллегории превратились в обыкновенные скульптурные украшения. Такая судьба постигла и знаменитый фонтан «Самсон». В связи со столетием со дня рождения В. И. Ленина фонтан в народе получил название «Струя Ильича». Еще через два десятилетия на страну обрушилась эпидемия телевизионного знахарства. С утра до вечера два телегероя тех незабываемых лет, Кашпировский и Чумак, заряжали своей целительной энергией бутылки с водопроводной водой и останавливали кровь при полостных операциях на расстоянии тысяч километров. Их «подвиги» во благо человечества не остались незамеченными в ленинградском городском фольклоре. Фонтан «Самсон» в народе получил характерное прозвище: «Кашпировский, разрывающий пасть Чумаку». Оба телевизионных экстрасенса и в самом деле были непримиримыми врагами. Затем, когда имена телезнахарей стали выветриваться из памяти неизлеченных обывателей, «Самсон» превратился в обыкновенный «Памятник стоматологу». Эпоха победного наступления капиталистических отношений на социалистическую систему хозяйствования наложила свой отпечаток и на современный фольклор. Вот и в композиции «Самсона» острословы разглядели символ превосходства капиталистической экономики Южной Кореи над безнадежными социалистическими экспериментами Северной и окрестили петергофский фонтан: «Самсунг, разрывающий пасть Ким Ир Сену». «Самсунг» – это название одного из крупнейших промышленных концернов в Южной Корее, который оказался не по зубам даже Ким Ир Сену – основателю и первому руководителю северокорейского государства.

Отметим одну особенность, замеченную проницательным фольклором. Из Ветхого Завета известно, что Самсон носил длинные волосы, служившие источником его необычайного могущества, и что с их утратой силы его иссякнут. Но однажды Самсон поддался страсти к коварной филистимлянке Далиле, обещавшей своим соотечественникам за вознаграждение выведать, в чем сила Самсона. После трех неудачных попыток ей удалось узнать секрет его жизненной силы. «И усыпила его на коленях своих, и призвала человека, и велела ему остричь семь кос головы его. И начал он ослабевать, и отступила от него сила его».

Так погиб библейский Самсон. Что не грозит, как уверяет городской фольклор, русскому Самсону, так как в петергофской скульптуре он изображен с короткими волосами.

Между тем в еврейской истории, особенно в эпоху рассеяния евреев по миру, архаичная этимология имен и названий мистическим образом сыграла с ними недобрую шутку. Уничижительное клеймо «пришельцев», а значит «чужаков», следовало за евреями повсюду, не давая забывать, кто есть кто в стране их пребывания, будь то в первом, втором, пятом или в более отдаленных от первого поколениях. Причем напоминания о том, что евреи чужаки, приобретали все более и более изощренные, уродливые формы, эволюционируя от первых итальянских еврейских гетто, русской черты оседлости и первых немецких концентрационных лагерей до последующих фашистских лагерей уничтожения. В этих сложнейших обстоятельствах рассеяния по миру История поставила перед евреями вопрос не только о собственном физическом выживании, но и о сохранения нации, народа, веры. Сегодня мы знаем, что даже в таких порой нечеловеческих условиях евреи выжили, сохранили и Народ, и Нацию, и Веру.

Но при этом имеем ли мы моральное право с высоты нашего современного знания и социального устройства судить тех, кто ради выживания был вынужден пойти на принудительную или даже добровольную духовную ассимиляцию? Тем более когда речь идет о культурной ассимиляции, позволяющей собственной производительной, общественной или творческой деятельностью обогатить культуру титульной нации, среди которой живешь, и при этом сохранить в себе этнические и духовные ценности родного еврейского народа, независимо от того, сменили ли твои предки или ты сам вероисповедание и какое количество еврейской крови течет в твоих жилах. Как утверждает доктор исторических наук Елена Носенко-Штейн в статье, опубликованной в книге «Евреи России. Неизвестное об известном», по «свидетельствам статистики», «доля людей, рожденных в смешанных браках, в которых только один из родителей еврей, – в полтора или даже в два раза превышает долю людей, у которых оба родителя евреи». Понятно, продолжает она, «называть таких „половинок“ евреями не всегда корректно, если не восклицать вслед за персонажем фильма Никиты Михалкова «12»: „Евреев наполовину не бывает!“» И это правда. Мы в своей книге следовали исключительно этому принципу.

И последнее. Петербургу всего чуть более трехсот лет. Столько же лет петербургскому городскому фольклору. Однако его систематизация и исследование как самостоятельного и самодостаточного жанра городской культуры начались поздно. Первая книга о петербургском городском фольклоре, отмеченном петербургской исторической, географической, топонимической, архитектурной или какой-либо иной специфической метой, появилась только в конце 1994 года. Это произошло по разным причинам. В XVIII веке региональной историей вообще не интересовались. В XIX – среди петербуржцев сложилось убеждение, что, поскольку их город непростительно молод, возник на пустом месте, не имеет ни корней, ни истории, то по определению не может иметь собственного фольклора. В XX столетии, особенно в советский период его истории, фольклор, по-своему комментирующий и объясняющий события, происходящие вокруг, считался чуть ли не диссидентством. Он противоречил официальной, канонизированной на всех этапах всеобуча коммунистической идеологии государственной истории и потому был опасен. Достаточно напомнить, что даже за рассказ анекдота с едва заметным политическим подтекстом можно было поплатиться карьерой, свободой, а то и жизнью.

Серьезное систематическое и свободное изучение городского фольклора стало возможным только с падением советской власти. И тогда, к немалому удивлению самих исследователей и их читателей, выяснилось, что его много. Только в нашем собрании насчитывается около двенадцати тысяч единиц петербургского городского фольклора. Это легенды и предания, пословицы и поговорки, стихи и песни, анекдоты и частушки, аббревиатуры, неофициальные названия, прозвища и многое другое, имеющее отношение к устному народному творчеству.

Среди всего этого богатства не последнее место занимает многочисленный фольклор со специфическими метами национальных меньшинств, издавна населяющих или посещающих Петербург. Финны, немцы, татары, голландцы и другие народы оставили свой след в городском фольклоре. Евреи в этом смысле исключения не составляли. Более того, количество фольклора, героями и персонажами которого были этнические евреи, оказалось достаточным, чтобы сквозь его призму посмотреть на всю трехсотлетнюю историю еврейского присутствия в Петербурге. Этому и посвящена книга, которую автор выносит на суд читателя.

В книге рассказано о 74 этнических евреях, обессмертивших свои имена, в том числе уже и тем, что оставили несмываемые следы в арсенале петербургского городского фольклора. Это легендарные персонажи всеобщей мировой истории и известные реальные общественные и политические деятели России, банкиры и предприниматели, поэты и писатели, художники и композиторы, актеры и научные работники, скульпторы и архитекторы, спортсмены, обыкновенные обыватели и просто горожане. Имена многих из них, что называется, у всех на слуху, имена других – менее знамениты, а некоторые вообще неизвестны широкому читателю. Но всех их объединяет одно немаловажное обстоятельство. Они стали героями или персонажами петербургской городской мифологии, а значит, являются безусловной частью более чем 300-летней истории Петербурга, его повседневной жизни и героической биографии. Не знать мозаичные фрагменты этой истории – значит разорвать цепь, удерживающую нас в едином всемирном историческом процессе, гарантирующем наше общее существование во времени и пространстве. А это не только опасно, но и, что гораздо важнее, непростительно.

Литературные источники фольклора

Аксенов В. Московская сага. – Юность, 1991.

Американский кабинет Иосифа Бродского. СПб., 2006.

Анекдот как феномен культуры. СПб., 2002.

Анненков Ю. Дневник моих встреч. М., 1991.

Бахтиаров А. Брюхо Петербурга. СПб., 1888.

Башуцкий А. П. Панорама Петербурга. СПб., 1834.

Бейзер М. Евреи в Петербурге. Иерусалим, 1989.

Бейзер М. Евреи Ленинграда. 1917–1939. Национальная жизнь и советизация. М. – Иерусалим, 1999.

Бердников Л. Шуты и острословы. Герои былых времен. М., 2009.

Беседер, журнал /Израиль/. 1992, № 44.

Беспятых Ю. Н. Петербург Петра I в иностранных описаниях. Л., 1991.

Битов А. Пушкинский дом. М., 1989.

Богдканов И. А. Гостиный двор. Л., 1900.

Большой словарь русского жаргона. СПб., 2000.

Бореев Ю. История государства советского в преданиях и анекдотах. М., 1999.

Быков Д. Борис Пастернак. М., 2007.

Веллер М. И. Легенды Невского проспекта. СПб., 1994.

Васильева Л. Дети Кремля. Интернет.

Васильева Л. Кремлевские жены. М., 1992.

Ваш тайный советникъ. 1999, № 1.

Вересаев В. В. Пушкин в жизни. Минск, 1986.

Волков С. История культуры Санкт-Петербурга от основания до наших дней. М., 2001.

Воспоминания о Михаиле Зощенко. СПб., 1995.

Гиппиус З. Живые лица. Тбилиси, 1991.

Голованов К. «Аврора» – крейсер революции. Л., 1987.

Довлатов С. Записные книжки. Л., 1992.

Довлатов С. Ремесло. СПб., 2008.

Дайджест /Израиль/. 2006, 21 декабря.

Евреи России. Неизвестное об известном. М., 2012.

Еврейская газета. 2005, № 5; 2008, №№ 23–24, 25–26.

Еврейское слово. 2003, № 17.

Живая старина. 1995, № 1.

Зингер Исаак Башевис. Шоша. СПб., 2007.

Звезда. 1999, № 1.

Иванов Г. Петербургские зимы. СПб., 2000.

Исторические кладбища Петербурга. СПб., 1993.

История Петербурга. 2005, № 3.

История СССР в анекдотах. Рига, 1991.

Калейдоскоп. 1996, № 3; 1997, № 19.

Караван историй. 2003, апрель; 2004, май.

Квартальный надзиратель /Приложение к журналу «Собака. RU»/. 2006, № 39.

Клепикова Е. Отсрочка казни. М., 2008.

Кобак А., Лурье Л. Дом Мурузи. Л., 1990.

Коровушкин В. П. Словарь русского военного фольклора. Екатеринбург, 2000.

Крестовский В. В. Петербургские трущобы. М.—Л., 1936.

Курбатов В. Я. Петербург. СПб., 1913.

Курганов Е. Анекдот как жанр. СПб., 1997.

Лапин В. В. Запахи и звуки. СПб., 2009.

Ласкин А. Время, назад! М., 2008.

Ленинградский еврейский альманах, Иерусалим, 1988.

Лехаим /журнал/. 1998, № 12.

Лурье С. Успехи ясновидения. СПб., 2002.

Мандельштам Н. Я. Воспоминания – Юность, 1988.

Мандельштам О. Э. Шум времени. Л., 1925.

Масси С. Павловск. Жизнь русского дворца. СПб., 1993.

Мелихов А. Тень отца. М., 2011.

Народ мой. 1992, №№ 17; 2008, №№ 14; 2009, № 24.

Невское время. 1993, № 252; 2006, № 196.

Новый мир. 1988, №№ 1.

Об Анне Ахматовой. Стихи. Эссе. Воспоминания. Письма. Л., 1990.

Обстоятельное собрание современных анекдотов. Сыктывкар, 1991.

Огонек. 1988, №№ 30, 47; 1989, № 44.

Петербургский дневник. 2011, № 30.

Петербургский час пик /Час пик/, 1991, №№ 14; 1994, № 16; 1999, №№ 27, 36; 2001, № 6; 2002, № 13.

Панорама Невского проспекта Садовникова. Л., 1974.

Петровский М. Книги нашего детства. СПб., 2006.

Под воронихинскими сводами. СПб., 2003.

Поляков Л. История антисемитизма. Эпоха знаний. М. – Иерусалим, 1998.

Попов И. Энциклопедия весельчака, СПб., 1872.

Пыляев М. И. Забытое прошлое окрестностей Петербурга. СПб., 1994.

Рагимов О. Былые небылицы. М., 1994.

Раскин И. Энциклопедия хулиганствующего ортодокса. Опыт словаря с анекдотами, частушками, песнями, поэзией, плагиатом и некоторым псевдотворчеством самого автора. М., 1994.

Родина. 1995, № 8; 1997, № 10; 1999, № 10; 2002. № 4–5.

Розанов А. С. Музыкальный Павловск. Л., 1978.

Ротиков К. К. Другой Петербург. СПб., 1998.

Рубина Д. Наш китайский бизнес. Роман и рассказы. М., 2004.

Русский мат /Антология/. М., 1994.

Русский литературный анекдот конца XVIII – начала XIX века. М., 1990.

Санкт-Петербургская панорама /Ленинградская панорама/. 1989, № 2; 1992, №№ 3.

Санкт-Петербургские ведомости. 1994, № 246; 2005, №№ 14.

Сатирикон. 1912, №№ 14.

Свиньин П. П. Достопамятности Санктпетербурга и его окрестностей. СПб., 1817–1821.

Словарь тюремно-лагерно-блатного жаргона. М., 1992.

Смена. 1991, №№ 283; 1992, № 131.

Собака RU. 2003, № 2.

Спивак Д. Л. Северная столица. Метафизика Петербурга. СПб., 1998.

Стереоскоп. СПб, 1992.

Страхов Н. Мои петербургские сумерки. СПб., 1810.

Трубецкой В. Записки кирасира. М., 1991.

Успенский Л. В. Записки старого петербуржца. Л., 1970.

Утро Петербурга. 2006, №№ 49.

Хесед Шалом /газета/. 2006, № 25.

Хренков Д. Анна Ахматова в Петербурге – Петрограде – Ленинграде. Л., 1989.

Частушки. М., 1957.

Чуковский К. И. Современники. Этюды и портреты. М… 1963.

Шагал М. Моя жизнь. СПб., 2003.

Щуплов А. Жаргон-энциклопедия современной тусовки. М., 1998.

Южин В. Нострадамус о России. М., 1999.

Юность. 1987, №№ 2, 11; 1989, № 2; 1990, № 9; 1991, № 5.

Яцевич А. Г. Пушкинский Петербург. Л., 1931. 24 часа. 2007, № 18. Ex libris Н Г. 2001, № 32.

Кроме перечисленных литературных источников, в работе над книгой автор широко пользовался и другими источниками фольклора. Среди них значительное место занимают средства массовой информации – передачи радио и телевидения, Интернет. Особенно ценным материалом являются сведения, полученные автором непосредственно от носителей городского фольклора – петербуржцев, за что он выражает им всем искреннюю признательность и благодарность.

Именной указатель

А

Абрамов Н., владелец магазина

Авраам, библейский персонаж

Адамини Д. Ф., архитектор

Адам, первый человек, согласно Библии

Адлер Н., мать А. Ф. Керенского

Азаров В. Б., поэт

Александр I, император

Александр II, император

Александр III, император

Александров А. П., ученый

Алексей Михайлович, царь

Алексей Петрович, царевич

Алферов Ж. И., ученый

Аман, библейский персонаж

Андрей Первозванный, апостол

Андропов Ю. В., государственный деятель

Анжер Д., скульптор

Аникушин М. К., скульптор

Анисимов Е. А., историк

Анна Даниловна, сестра А. Д. Меншикова

Анна Иоанновна, императрица

Антокольский М. М., скульптор

Антонов-Овсеенко А. В., советский диссидент

Апфельбаум, мать Г. Е. Зиновьева

Аракчеев А. А., государственный деятель

Арцимович Л. А., ученый

Астарта, богиня любви

Ахматова А. А., поэтесса

Б

Бальзак О., писатель

Бальмонт К. Д., поэт

Басин Я., историк

Бахман Л. И., художник

Бахус, бог виноделия

Бахчанян В. А., художник

Бедный Д., поэт

Безпалов И. Ф., архитектор

Бейзер М., писатель

Бейлис М. М., обвиняемый в ритуальном убийстве

Бенкендорф А. Х., шеф жандармов

Бенкендорф, графиня

Берггольц О. Ф., поэтесса

Беретти В. И., архитектор

Берия Л. П., государственный деятель

Берман Е. Ю., мать Л. Ю. Брик

Бернардацци А. А., архитектор

Бернар С., актриса

Бернс Р., поэт

Берхгольц, камер-юнкер

Бетховен Л., композитор

Бланк А. Д., отец М. А. Бланк

Бланк М. А., мать В. И. Ленина

Блейк У., поэт

Блок А. А., поэт

Бобышев Д. В., поэт

Богословский Н. В., композитор

Болеслав V Благочестивый, король Польши

Большаков, чиновник

Борман Ж., предприниматель

Бородин С. П., писатель

Ботвинник М. Г., отец М. М. Ботвинника

Ботвинник М. М., шахматист

Ботвинник С. В., поэт

Брежнев Л. И., государственный деятель

Брик Л. Ю., подруга В. В. Маяковского

Брик О. М., муж Л. Ю. Брик

Брик Э. Ю., сестра Л. Ю. Брик

Британишский В. Л., поэт

Бродский А. И., отец И. А. Бродского

Бродский И. А., поэт

Бродский И. И., художник

Бродский, сахарозаводчик

Бромлей, англичанин

Бронзовая Рука, аферист

Бронштейн, тюремный надзиратель

Бурак Б., лаборант

Быстрицкая Э. А., актриса

В

Вавельберг М. И., банкир

Вайнштейн К. М., отец Г. К. Каспарова

Валент, римский император

Ван Гог В., художник

Ван дер Гюхт В. И., архитектор

Васильев А. А., историк моды

Васильковский В., архитектор

Веллер М. О., писатель

Вербловская Ф. О., мать О. Э. Мандельштама

Верлен П., поэт

Веселый А., писатель

Вивьен Л. С., режиссер

Виррих Э. Ф., архитектор

Вист А. Ф., архитектор

Витте, дворянский род

Вишневская Г. П., певица

Вовси М. С., врач

Вознесенский А. А., поэт

Володин А. М., драматург

Волошин М. А., поэт

Вольперт М. М., мать И.А. Бродского

Вольф М. О., книготорговец

Воронихин А. Н., архитектор

Высоцкий, чаеторговец

Вяземские, княжеский род

Вяземский П. А., поэт, государственный деятель

Г

Гагарины, княжеский род

Гагарин Ю. А., первый космонавт

Гаркави М. Н., актер

Гегелло А. И., архитектор

Гельфрейх В. Г., архитектор

Генрих II, король Франции

Герасимов, искусствовед

Герстнер В., инженер

Гиляровский В. А., писатель

Гинцбург Г. Е., барон

Гиппиус З. Н., поэтесса

Гирш, придворный врач

Гитлер А., фюрер и канцлер Третьего рейха

Гладкая Л., поэтесса

Глазунов А. К., композитор

Глазунов И. С., художник

Глебова-Судейкина О. А., балерина

Глиер Р. М., композитор

Гнедич Т. Г., поэтесса

Говоров Л. А., маршал

Гоголь Н. В., писатель

Голейзовский К. Я., артист балета

Головин Ф. А., генерал-адмирал

Головкин Г. И., канцлер

Голубков А. Г., инженер

Гоппе Г. Б., поэт

Горбачева Р. М., жена М. С. Горбачева

Горбачев И. О., актер

Горбачев М. С., первый президент СССР

Городницкая Р. М., мать А. М. Городницкого

Городницкий А. М., поэт

Городницкий М. А., отец А. М. Городницкого

Горький М., писатель

Гранин Д. А., писатель

Грибоедов А. С., поэт

Григорьев Г., поэт

Гриневицкий И. И., террорист

Гринштейн А. М., врач

Гроссшопф А. И., мать М. А. Бланк

Гумилев Л. Н., ученый

Гумилев Н. С., поэт

Гуревич Л., мать А. И. Райкина

Д

Давидов С. И., трактирщик

Давид, царь Израиля

Д`Акоста Я., придворный шут

Далила, библейский персонаж

Даль В. И., писатель

Дандре В. Э., муж А. Павловой

Дантес Ж., убийца А. С. Пушкина

Дар Д. Я., литературовед

Дебюсси К., композитор

Девиер А. Э., оберполицмейстер Петербурга

Дёма А. Г., скульптор

Дзержинский Ф. Э., государственный деятель

Дисней У., художник-мультипликатор

Добужинский М. В., художник

Добычина Н. Е., художественный деятель

Довлатова Н. С., мать С. Довлатова

Довлатов С. Д., писатель

Дойч А., жена И. Штрауса

Долгорукая Е. А., невеста Петра II

Достоевский Ф. М., писатель

Дронов М., скульптор

Дубнов С. М., историк

Дудин М. А., поэт

Дунаевский И. О., композитор

Дюма А., писатель

Дягилев С. П., антрепренер

Е

Ева, библейский персонаж

Евреинов Н. Н., режиссер

Евреиновы, дворянский род

Евсеев С. А., скульптор

Евтушенко Е. А., поэт

Екатерина II, императрица

Екатерина I, императрица

Елена Павловна, великая княгиня

Елизавета Петровна, императрица

Елисавета, мать Иоанна Крестителя

Ельцин Б. Н., государственный деятель

Ермак Тимофеевич, атаман

Есенин С. А., поэт

Ж

Жданов А. А., государственный и партийный деятель

Желябов А. И., террорист

Жук В. А., архитектор

Жуков Г. К., маршал

З

Завадовский П. В., камергер

Завадский Ю. А., режиссер

Захаров М. А., режиссер

Захарьин, врач

Зельдович Я. Б., ученый

Зенкевич М. А., писатель

Зиновьев Г. Е., государственный и партийный деятель

Зисканд М. И., мать Е. Б. Рейна

Зощенко М. М., писатель

И

Иван Грозный, царь

Иванов В.И, поэт

Иванов Г. В., поэт

Инбер В. М., поэтесса

Иоанн, митрополит

Ионин, сотрудник газеты

Иосиф II, австрийский император

Иосиф, муж Марии, матери Иисуса Христа

Иоффе А. Ф., ученый

Иохим, каретник

Исаакий Далматский, монах

Исаков Я. А., книготорговец

Исаков Я. И., книготорговец

Истомина А. И., балерина

К

Каган У. А., отец Л. Ю. Брик

Кайдановер, раввин

Калинин М. И., государственный деятель

Каляев И. П., террорист

Капабланка Х. Р., шахматист

Каракозов Д. В., террорист

Карл IX, король Швеции

Каспарова К. Ш., мать Г. К. Каспарова

Каспаров Г. К., шахматист

Катаев В. П., писатель

Катон, римский император

Кашпировский А. М., психотерапевт

Керенский А. Ф., государственный деятель

Ким Ир Сен, основатель северокорейского государства

Киров С. М., государственный деятель

Кобзон И. Д., певец

Коган Б. Б., врач

Козловский М. И., скульптор

Коллонтай А. М., государственный деятель

Колычев С. А., герольдмейстер

Константин, византийский император

Константин Константинович, великий князь

Копелян Е. З., актер

Копелян З. Д., отец Е. З. Копеляна

Копелян М. М., мать Е. З. Копеляна

Корнейчукова Е. О., мать К. И. Чуковского

Королева Н., поэтесса

Кортес, конкистадор

Корчной В. Л., шахматист

Косяковы, братья, архитекторы

Кочергин К., уголовник

Кочубей В. П., министр

Крамник В. Б., шахматист

Кривулин В. Б., поэт

Крупская Н. К., государственный деятель

Кузмин М. А., поэт

Куклин Л. В., поэт

Куприн А. И., писатель

Курчатов И. В., ученый

Куусинен А., деятель Коминтерна

Кушнер А. С., поэт

Л

Лассаль Ф., деятель германского рабочего движения

Левенсон Э. С., отец К. И. Чуковского

Левин-Коган Б. Я., футболист

Левинсон Е. А., архитектор

Левитан И. Л., художник

Левитан Ю. Б., диктор радио

Лейден, придворный врач

Ленин В. И., основатель советского государства

Леннон Дж., музыкант

Ленский Х. С., поэт

Лернер Я. М., член народной дружины

Лесков Н. С., писатель

Лжедмитрий II, самозванец

Лист Ф., композитор

Ломоносов М. В., ученый

Лука, евангелист

Луначарский А. В., государственный деятель

Лурье А. С., композитор

Лурья А. Я., мать А. С. Лурье

Лурья И. Х., отец А. С. Лурье

М

Мандельштам А. Э., брат О. Э. Мандельштама

Мандельштам Н. Я., жена О. Э. Мандельштама

Мандельштам О. Э., поэт

Мандельштам Э. В., отец О. Э. Мандельштама

Манизер М. Г., скульптор

Маркс К., теоретик коммунизма

Маршак С. Я., поэт

Масальский К. П., писатель

Матвеев С. М., рабочий

Маттарнови Г., архитектор

Маяковск

Маяковский В. В., поэт

Медведев, сотрудник газеты

Мейерхольд В. Э., режиссер

Мейлах Б. С., литературовед

Меланед М. Н., диктор радио

Меншиков А. Д., первый губернатор Петербурга

Мережковский Д. С., писатель

Меркуров С. Д., скульптор

Мечик Д. И., отец С. Д. Довлатова

Милорадович Т. Н., архитектор

Митрофан Воронежский, епископ

Михалков Н. С., режиссер

Михель, британский адмирал

Мицкевич А., поэт

Мицкевич М., отец А. Мицкевича

Молотов В. М., государственный деятель

Монтесума, король атцеков

Моцарт В., композитор

Муравский П. Л., конферансье

Мурузи А. Д., князь

Мухина В. И., скульптор

Н

Набоков В. Д., управляющий делами Временного правительства

Найман А. Г., поэт

Наполеон, император Франции

Нарусова В. В., мать Л. Б. Нарусовой

Нарусова Л. Б., жена А. А. Собчака

Нарусов Б. М., отец Л. Б. Нарусовой

Нестор, летописец

Николай II, император

Николай I, император

Новак Г. И., тяжелоатлет

Носенко-Штейн Е., историк

Нострадамус М., астролог

О

Образцов С. В., актер

Одновалов С. П., архитектор

Оль А. А., архитектор

Орбели И. А., директор Эрмитажа

Остерман А. И., граф

П

Павел I, император

Павел, апостол

Павлова А. М., балерина

Павлова Л. Ф., мать А. М. Павловой

Павлов М. предполагаемый отец А. М. Павловой

Пастернак Б. Л., поэт

Перетц А. И., купец

Перетяткович М. М., архитектор

Перовская С. Л., террористка

Петр III, император

Петр II, император

Петр I, император

Петр, апостол

Петрова М. Г., актриса

Пиотровский Б. Б., директор Эрмитажа

Плоткин Л. А., литературовед

Поляков Л. В., историк

Поляков Л. С., предприниматель

Поляковы В. Л., И. Л., братья А. Павловой

Понтий Пилат, прокуратор Иудеи

Потемкин Г. А., князь

Прокофьев А. А., поэт

Прокофьев С. С., композитор

Пронин Б. К., актер

Пумпянский Л. В., литературовед

Пунин Н. Н., искусствовед

Пушкин А. А., сын А. С. Пушкина

Пушкин А. С., поэт

Пыляев М. И., бытописатель

Пяст В. А., поэт

Р

Рабинович Ш. С., мать М. М. Ботвинника

Радомысльский А., отец Г. Е. Зиновьева

Райкин А. И., актер

Райкин И. В., отец А. И. Райкина

Райкин К. А., актер

Райцис В. И., приятель Л. И. Тарасюка

Раневская Ф. Г., актриса

Растрелли Б. К., скульптор

Резанов Н. П., граф

Рейн Е. Б., поэт

Рене Добрый, герцог

Репин И. Е., художник

Риббентроп И., государственный деятель Германии

Рид Дж., писатель

Роден О., скульптор

Розанов А. С., музыковед

Розенбаум А. Я., певец

Рокоссовский К. К., маршал

Романов Г. В., государственный и партийный деятель

Ростовский А. А., домовладелец

Рубинштейн А. Г., композитор

Рубинштейн Н. Г., пианист

Русланова Л. А., певица

Рыбников А. Л., композитор

Рывина Е. И., поэтесса

С

Сабсаев Ш… См Шафир Самарины, дворянский род

Самсон, библейский герой

Санти Ф., граф, герольдмейстер

Сапунов Н. Н., художник

Саша Черный, поэт

Светлов М. А., поэт

Свиньин П. П., бытописатель

Семенов Г. С., поэт

Семенов Н. Н., ученый

Сен-Санс К., композитор

Серебряков А. К., архитектор

Серов В. А., художник

Симонов В. Л., скульптор

Симун К. М., скульптор

Скавронский, актер

Скопа-Родионова Г. В., актриса

Смирнов-Сокольский Н. П., актер

Смыслов В. В., шахматист

Собчак А. А., мэр Санкт-Петербурга

Солженицын А. И., писатель

Сонька Золотая Ручка, аферистка

Сонька Меховая Ручка, воровка

Софроницкий В. В., пианист

Спасский Б. В., шахматист

Сперанский М. М., государственный деятель

Сталин И. В., государственный деятель

Стасов В. В., художественный критик

Стасов В. П., архитектор

Столыпин П. А., премьер-министр

Стравинский И. Ф., композитор

Строгановы, графский род

Стругацкие, братья, писатели

Судейкин С. Ю., художник

Суханов С. К., каменотес

Т

Тайманов М. Е., шахматист

Таль М. Н., шахматист

Тарасюк Л. И., научный сотрудник

Тарасюк С. И., мать Л. И. Тарасюка

Тенякова Н. М., актриса

Тимашук Л. Ф., врач

Товстоногов Г. А., режиссер

Толстой А. Н., писатель

Тома де Томон Ж., архитектор

Трезини Д., архитектор

Троцкий Л. Д., государственный и партий деятель

Троцкий Н. А., архитектор

Трубецкие, княжеский род

У

Уланова Г. С., балерина

Ульянов А. И., брат В. И. Ленина

Ульянов И. Н., отец В. И. Ленина

Урицкий М. С., государственный деятель

Утесов Л. О., певец

Ф

Фаберже К., ювелир

Фельдман А. И., врач

Фитингоф-Шель Б. А., композитор

Фокин М. М., артист балета

Форш О. Д., писатель

Фрисна М., лаборант

Х

Халтурин С. Н., террорист

Харитон Ю. Б., ученый

Хвостенко А. Л., поэт

Хикмет Назым, поэт

Хитров, боярин

Хитрово Е. М., графиня

Хлебников В. В., поэт

Ходасевич В. Ф., поэт

Хрущев Н. С., государственный и партийный деятель

Ц

Цветаева М. И., поэтесса

Цейтлин И., раввин

Церетели З. К., скульптор, художник

Ч

Чаркин А. С., скульптор

Чичерины, дворянский род

Чуковский К. И., литератор

Чумак А. В., психотерапевт

Ш

Шагинян М. С., писатель

Шамаш Ш., караим

Шапошников И. И., архитектор

Шафиров П. П., государственный деятель

Шафир, отец П. П. Шафирова

Шелест А. Я., балерина

Шелехов Г. И., купец

Шершеневич В. Г., поэт

Шестов П. И., архитектор

Шефнер В. С., поэт, писатель

Шопенгауэр А., философ

Шостакович Д. Д., композитор

Шпенцер М. Ф., отец В. М. Инбер

Шпенцер Ф. С., мать В. М. Инбер

Шретер В. А., архитектор

Штакеншнейдер А. И., архитектор

Штейнгольцы, торговые агенты

Штиглиц А. Л., банкир, предприниматель

Штиглиц Л., отец А. Л. Штиглица

Штраус И., композитор

Штраус И. М., прадед И. Штрауса

Щ

Щуко В. А., архитектор

Э

Эдуард I, король Англии

Эсамбаев М., танцор

Этингер Я. Г., врач

Ю

Юденич Н. Н., генерал

Юдина М. В., пианистка

Юрок С., импресарио

Юрский С. Ю., актер

Юрский Ю. С., отец С. Ю. Юрского

Юткевич С. И., режиссер

Я

Якобсон Л. В., балетмейстер

Ярослав Мудрый, князь

Ястребенецкий Г. Д., скульптор

Content

Наум Синдаловский
И смех, и слезы, и любовь…
Евреи и Петербург: триста лет общей истории

От издателей

Первоверховные апостолы Петр и Андрей

Мишель Нострадамус

Первые петербургские евреи

От Екатерины I до Александра III

На рубеже XIX и XX веков

Дела общинные

Накануне революций

Октябрьский переворот

Антисемитизм

Поэты и писатели

Актеры, композиторы, исполнители

Литературные объединения

Архитекторы и градостроители

Леонид Тарасюк

Спортивные игры

Эпоха перемен

Как все

Имя

Литературные источники фольклора

Именной указатель