Джон Апдайк

A&P

John Updike 'A&P'

Перевод рассказа Джона Апдайка, опубликованного в журнале "The New Yorker", 22 июля, 1961, стр. 22

Перевод Барабановой Анны.

И тут входят три девицы, на которых нет ничего, кроме купальников. Я стою за третьей кассой, спиной к двери, поэтому не заметил, пока они не подошли к хлебу. Первой бросилась в глаза та, что в зеленом клетчатом раздельном купальнике. Она была коренастой малышкой с хорошим загаром и прелестной большой мягкой задницей, под которой виднелись две белые дуги на ляжках, будто солнце никогда не касалось этих мест. Я стоял там, держа пачку крекеров «HiHo» в руке и пытаясь вспомнить, пробил я их или нет. Я считаю их еще раз и получаю по первое число. Она одна из тех постоянных покупателей, ведьма около пятидесяти с румянами на скулах, без бровей, и я знаю, что после устроенной мне взбучки ее день прошел не зря. Она наблюдает за кассирами вот уже сорок лет, и вероятно ее никогда не обсчитывали.

Как только я ее успокоил и сложил товары в пакет, женщина фыркает в мою сторону и удаляется. Эту ведьму подожгли бы в Сэлеме, родись она в нужное время. Пока она уходила, девчонки покружили вокруг хлеба и без тележки шли обратно в мою сторону по проходу между кассами и винными бочками. На них даже не было обуви. Среди девушек была эта коренастая в раздельном купальнике — он был ярко-зеленый, и швы на бюстгальтере все еще бросались в глаза, а живот был еще достаточного бледный, из-за чего я решил, что она его только что купила (купальник). У нее было такое типичное щекастое круглое лицо, губы, сплюснутые под носом. Другая — высокая с черными волосами, неровными кудряшками, кожей под глазами, сгоревшей на солнце, и очень вытянутым подбородком. Знаете, она одна из тех, кого другие девушки считают «броскими», «привлекательными», но которые на самом деле никогда не составят им конкуренции, чем всем и нравятся. Затем третья — не такая высокая. Она была королевой, вела за собой оставшихся двух, глазеющих по сторонам и сутулящихся. Она не оглядывалась, ведь это не присуще таким особам. Она прямо медленно ступала белыми ногами, как у примадонны. Девушка достаточно тяжело приземлялась на пятки, словно никогда столько не ходила босиком, ставила их и перемещала вес дальше на стопу, как будто исследовала пол каждым шажком, делая небольшие размеренные движения. Никогда точно не знаешь, как работают девичьи умы (вы правда думаете, что там какой-то рассудок или это просто жужжание, как у пчелы в кувшине?), но закрадывается подозрение, что она уговорила двух остальных пойти с ней, а сейчас показывала, как нужно это делать — медленно идти и ровно себя держать.

На ней был грязно-розовый — бежевый, может, я не знаю — купальник с маленькими бугорками на нем, но что меня зацепило это опущенные лямки. Они были не на плечах, свободно болтались вокруг холодных рук, кажется, из-за этого купальник немного соскользнул, и виднелся сияющий краешек кожи поверх ее одеяния. Если бы его не было, никто бы и не узнал, что может быть что-то белее, чем ее плечи. Со снятыми лямочками между линией купальника и верхушкой головы не было ничего, кроме ее самой, этой обнаженной поверхности от плеч до груди, как неровный лист металла, раскаленный на солнце. Я имею в виду, это было более чем красиво.

У нее были такие вот древесные волосы, отбеленные солнцем и солью, собранные в уже разваливающийся пучок, и важное лицо. Только подобное выражение лица можно иметь, заходя в магазин «A&P» с опущенными лямками. Она держала голову высоко, шея, продолжающаяся белыми плечами выглядела довольно вытянутой, но мне было плевать. Чем длиннее была шея, тем больше было этой девушки.

Должно быть краем глаза она заметила, как я и Стокси позади, за второй кассой, пялились на нее, но не показала виду. Только не эта королева. Ее взгляд проскользил по полкам и остановился, затем она повернулась так медленно, что мне натерло живот фартуком, прощебетала что-то двум остальным, которые столпились, чтобы помочь, и все три двинулись по проходу мимо еды для кошек-собак-круп-на-завтрак-макарон-риса-винограда-сезонных-овощей-маргарина-спагетти-напитков-разливных-аппаратов-печенья. Из-за третьей кассы был хорошо виден этот путь к мясному прилавку, благодаря чему я мог наблюдать за ними. Толстая с загаром вертела в руках печенье, но еще раз подумав, поставила пачку обратно. Овцы, толкающие тележки по проходу — девчата шли против привычного движения (но не то что бы у нас были знаки одностороннего движения) — выглядели довольно забавно. Можно было заметить, что когда белые плечи Королевны осветили их, застигли врасплох, сбили с толку, они все же снова погрузились в свои корзинки и двинулись вперед. Могу поспорить, если подорвать в «A&P» динамит, люди по большому счету продолжали бы идти и вычеркивать свою овсянку из списка, бормоча: «Так, посмотрим, было еще что-то после буквы ‘С’, спаржа, нет, пюре яблочное, вот оно» или что они там еще говорят. Но без сомнения это их хорошенько удивило. Несколько домашних рабынь в бигудях даже оглянулись, отодвинув свои тележки, чтобы убедиться в том, что увиденное было правдой.

Знаете, одно дело, когда девушка в купальнике лежит на пляже, где из-за яркого солнца все равно никто особо не смотрит друг на друга; совсем же другое, когда она в нем ходит под флуоресцентными лампами холодного «A&P» мимо всех этих сложенных пачек, скользя обнаженными ногами по резиновой зелено-кремовой шахматной плитке.

«О боже, — сказал стоящий позади Стокси. — Голова закружилась».

«Приятель, — говорю, — держись за меня». Стокси женат, к тому же с двумя детьми на борту, но насколько могу судить, это единственное, что нас отличает. Ему двадцать два, а мне в апреле исполнилось девятнадцать.

«Ты тоже это видел?» — спросил он — надежный женатый человек — слабым голосом. Я забыл упомянуть, он думает, что станет управляющим в один прекрасный день, может, в 1990 году, когда наш магазин будет называться чем-то похожим на «Чайную компанию Александрова и Петрушкина».

Сказанным он имел в виду, что наша местность расположена в пяти милях от пляжа у дачного поселка Поинт, но мы в середине города, где, как правило, женщины надевают блузки или шорты или хоть что-то прежде, чем выйти из машины на улицу. Все-таки это обычно дамы с шестью детьми и ногами, усеянными варикозными венами, и всем, включая их, все безразлично. Как я сказал, мы в центре города, а если стоять у наших входных дверей, то можно увидеть два банка, конгрегационалистскую церковь, газетный киоск, три агенства недвижимости и около двадцати семи шабашников, раскапывающих центральную улицу, потому что опять прорвало канализацию. И вроде мы живем не в Кейптауне; мы севернее Бостона, где люди двадцать лет не видели океана.

Девушки дошли до мясного прилавка и что-то спрашивали у Макмейена. Он указал, они тоже что-то прожестикулировали и пропали из поля зрения, скрывшись за пирамидой из персиков «Diet delight». Нам оставалось только смотреть на старого Макмейена, потирающего губы и рассматривающего ножки уходящих девушек. Бедняжки, я начал им сочувствовать, они ничего не могли поделать с этим.

А сейчас наступает грустная часть истории, по крайней мере, так считает моя семья, но по мне, это не так. Магазин опустел, вечер четверга, поэтому особо нечего было делать, кроме как наклониться над кассой и ждать появления девушек. Весь «A&P» напоминал автомат пинбола, и я не знал, откуда могут появиться девчонки. Через некоторое время они вышли из дальнего прохода около лампочек, уцененных пластинок Карибской шестерки или Тони Мартина или подобного старья, на которое зачем-то тратится воск, упаковки батончиков, пластиковых игрушек, завернутых в целлофан, которые разваливаются при одном взгляде ребенка на них. Подходят они, Королевна по-прежнему идет впереди и держит серую банку в руках. Третья и седьмая кассы закрыты, и я вижу, как она выбирает между мной и Стокси. Поскольку тот, как обычно, обслуживает какого-то старикашку в мешковатых серых штанах, который притащился с четырьмя огромными упаковками ананасового сока (часто задаю себе вопрос, что эти проходимцы вообще делают с ананасовым соком), девушки подходят ко мне. Королевна кладет банку, я беру ее в руки совершенно ледяную. Селедка «Kingfish Fancy Herring Snacks» в натуральной сметане: 49 центов. Ее руки пусты: ни кольца, ни браслета, обнаженные, какими их создал Бог. Мне интересно, откуда она достанет деньги. С прежним важным видом девушка вытаскивает сложенный доллар из впадинки в середине ее бугристого купальника. Банка стала невыносимо тяжелой. На самом деле, это было очень мило.

Следом все веселье закончилось. Зашел Ленджил, только что повздоривший с водителем грузовика, набитого партией капусты, и тут же был готов скрыться за дверью с табличкой «управляющий», где он прячется весь день, но его взор привлекли девушки. Он довольно унылый, преподает в воскресной школе и все такое, но на месте отсутствует не часто. Ленджил подходит и говорит: «Дамы, здесь не пляж».

Королевна краснеет, хотя может быть это след от загара, который я вижу сейчас первый раз, когда она так близко. «Мама попросила прикупить банку рыбной закуски». Ее голос удивил меня. Так бывает, когда сначала видишь людей, а потом слышишь, как однотонно, безжизненно, но в то же время утонченно воспроизводится «прикупить» и «закуски». Неожиданно этот голос перенес меня в ее гостиную. Отец девушки и другие мужчины, стоящие в плащах цвета мороженого и бабочках, женщины в сандалиях, берущие рыбные закуски на зубочистках с большой тарелки. Все они держат прозрачные напитки с оливками и листочками мяты. Когда к моим родителям кто-то приходил, они наливали лимонад, а если это был действительно неординарный случай, выставляли пиво в высоких кружках со сказкой «мы делаем так каждый раз», как на заевшей пластинке.

«Все понятно, — ответил Ленджил, — но это не пляж». Такое повторение дико меня насмешило, будто он только что это осознал, а всю жизнь думал, что «A&P» это большая дюна, и он главный спасатель. Ленджилу не понравилась моя улыбка — как я сказал, он нечасто отсутствует на месте — и управляющий переключает внимание на девушек, чтобы посмотреть на них своим печально-воскресно-школьно-директорским взглядом.

Румянец Королевны уже не кажется загаром, и та пухленькая в клетчатом, которая мне больше нравилась сзади — действительно милый задок — заговорила: «Мы здесь не за большими покупками, просто пришли за одной вещью».

«Какая разница», — возразил Ленджил, и я заметил по тому, куда опустился его взгляд, что он до этого момента не обращал внимания на ее раздельный купальник. «Мы хотим, чтобы вы были подобающе одеты, когда приходите сюда».

«Мы прилично одеты», — неожиданно сказала Королевна, закусив нижнюю губу и раздражаясь, поскольку она помнит, откуда она — из места, в котором люди, основавшие «A&P», должно быть, выглядят довольно убогими. Банка рыбной закуски отражалась в ее необычайно голубых глазах.

«Девушки, я не хочу с вами спорить. В следующий раз приходите с закрытыми плечами. Это наши правила». Он поворачивается спиной. Эти правила для тебя. Их хотят деловые люди. Остальные хотят их нарушать.

Все это время мелькали посетители со своими тележками, знаете, овцы, сбежавшиеся посмотреть. Они столпились около Стокси, который осторожно открывал пакет, будто он чистил персик, и желал уловить каждое словечко. В этом молчании чувствовалось нарастающее напряжение, особенно Ленджила. Он спросил: «Сэмми, ты пробил эту покупку?»

Кажется, я сказал «нет», думал я совершенно о другом. Я стучу по кнопкам 4, 9, тин, бом — это гораздо сложнее, чем вы думаете, но если привыкнуть, то все превращается в одну маленькую песню со словами в моем случае: «Добрый день (динь), всее-го (бам) вам доб-ро-го (чик)» — этот «чик» означает, что вылетает чек. Я расправляю купюру со всей вообразимой аккуратностью, ведь ее только что достали из впадинки между двух наикрасивейших шариков ванильного мороженного, которые мне доводилось видеть, кладу полтора пенни в узкую розовую ладошку, складываю селедку в пакет, немного подгибаю его и передаю, при этом все время думая.

Девушки в спешке покидают магазин, и я заявляю Ленджилу: «Ухожу!», надеясь, что девчонки услышат, остановятся и посмотрят на меня — внезапного героя. Они же продолжают идти прямо к открывающимся автоматическим дверям, и вот уже Королевна, Клетчатая и Верзила (не то что бы из нее нельзя было сделать чего-то стоящего) упорхнули, оставив меня наедине с Ленджилом и его изогнутыми бровями.

— Ты что-то сказал, Сэмми?

— Сказал, что я ухожу.

— Я так и понял.

— Вам не нужно было их смущать.

— Это они смущали нас.

Затем я начал нести какую-то «чушь собачью» — так говорила моя бабушка, она была бы польщена.

«Думаю, ты совсем не понимаешь, что сейчас сказал», — ответил Ленджил.

«Это вы не понимаете», — ответил я и потянул за бабочку сзади на рубашке, стряхивая фартук с плеч. Пара покупателей, стоявших в мою кассу, засуетились, как тараканы, и начали сталкиваться.

Ленджил вздохнул, вид у него был серый, взрослый и снисходительный. Много лет уже он дружил с моими родителями. «Сэмми, ты же не хочешь так поступить с мамой и папой», — уверяет меня. И правда. Не хочу. Но считаю, раз начал делать что-то, непременно нужно довести до конца. Складываю фартук — на кармашке красным вышито «Сэмми» — кладу его на кассу, бабочку кидаю сверху (она тоже принадлежит им, если вам интересно). «Ты будешь жалеть до конца жизни», — сказал Ленджил, и я знаю, что это будет именно так. В то же время мысль о том, как он опозорил девушек, скребется изнутри. Я бью по клавише, аппарат жужжит «пипл», и выпрыгивает чек. Хорошо, что сейчас лето, и я могу покончить со всем без неуклюжести, сопутствующей надеванию галош и плащей. Я просто неторопливо иду к выходу в белой рубашке, которую прошлым вечером погладила мама, двери широко раздвигаются, и солнце разливается по асфальту.

Оглядываюсь, высматривая своих девушек, но они уже ушли, конечно. На улице ни души, кроме молодых родителей, перекрикивающихся со своими детьми из-за конфет, не купленных около зеленовато-голубого вагона станции Фэлкон. Глядя назад через пакеты удобрений и сложенной на тротуаре садовой мебели, я вижу Ленджила за моей кассой, он пробивает овцам покупки. Лицо управляющего такое темно-серое, а спина угловатая, что, кажется, будто его накачали железом. У меня же прихватило живот, в предчувствии, как немилостив ко мне будет мир с этого момента.

Content

Джон Апдайк
A&P