Волшебная лютня. Зарубежная баллада

Германия

Иоганн Вольфганг Гете

Рыбак

Волна бежит, шумит, колышет

Едва заметный поплавок.

Рыбак поник и жадно дышит

Прохладой, глядя на поток.

В нем сердце сладко замирает —

Он видит: женщина из вод,

Их рассекая, выплывает

Вся на поверхность и поет —

Поет с тоскою беспокойной:

«Зачем народ ты вольный мой

Манишь из волн на берег знойный

Приманкой хитрости людской?

Ах, если б знал ты, как привольно

Быть рыбкой в холоде речном!

Ты б не остался добровольно

С холма следить за поплавком.

Светила любят над морями

Склонясь, уйти в пучину вод;

Их, надышавшихся волнами,

Не лучезарней ли восход?

Не ярче ли лазурь трепещет

На персях шепчущей волны?

Ты сам – гляди, как лик твой блещет

В прохладе ясной глубины!»

Волна бежит, шумит, сверкает,

Рыбак поник над глубиной:

Невольный жар овладевает

В нем замирающей душой.

Она поет – рыбак несмело

Скользит к воде; его нога

Ушла в поток… Волна вскипела,

И – опустели берега.

Певец

«Что там за звуки пред крыльцом?

За гласы пред вратами?..

В высоком терему моем

Раздайся песнь пред нами!..» —

Король сказал, и паж бежит,

Вернулся паж, король гласит:

«Скорей впустите старца!..»

«Хвала вам, витязи, и честь,

Вам, дамы, обожанья!..

Как звезды в небе перечесть!

Кто знает их названья!..

Хоть взор манит сей рай чудес,

Закройся, взор – не время здесь

Вас праздно тешить, очи!»

Седой певец глаза смежил

И в струны грянул живо —

У смелых взор смелей горит,

У жен поник стыдливо.

Пленился царь его игрой

И шлет за цепью золотой —

Почтить певца седого!..

«Златой мне цепи не давай,

Награды сей не стою,

Ее ты рыцарям отдай,

Бесстрашным среди бою;

Отдай ее своим дьякам,

Прибавь к их прочим тяготам

Сие златое бремя!..

По божьей воле я пою,

Как птичка в поднебесье,

Не чая мзды за песнь свою —

Мне песнь сама возмездье!..

Просил бы милости одной,

Вели мне кубок золотой

Вином наполнить светлым!»

Он кубок взял и осушил

И слово молвил с жаром:

«Тот дом сам Бог благословил,

Где это – скудным даром!..

Свою вам милость он пошли

И вас утешь на сей земли,

Как я утешен вами!..»

Лесной царь

Кто скачет, кто мчится под хладною мглой?

Ездок запоздалый, с ним сын молодой.

К отцу, весь издрогнув, малютка приник;

Обняв, его держит и греет старик.

«Дитя, что ко мне ты так робко прильнул?»

«Родимый, лесной царь в глаза мне

сверкнул:

Он в темной короне, с густой бородой».

«О нет, то белеет туман над водой».

«Дитя, оглянися; младенец, ко мне;

Веселого много в моей стороне;

Цветы бирюзовы, жемчужны струи;

Из золота слиты чертоги мои».

«Родимый, лесной царь со мной говорит:

Он золото, перлы и радость сулит».

«О нет, мой младенец, ослышался ты:

То ветер, проснувшись, колыхнул листы».

«Ко мне, мой младенец; в дуброве моей

Узнаешь прекрасных моих дочерей:

При месяце будут играть и летать,

Играя, летая, тебя усыплять».

«Родимый, лесной царь созвал дочерей:

Мне, вижу, кивают из темных ветвей».

«О нет, все спокойно в ночной глубине:

То ветлы седые стоят в стороне».

«Дитя, я пленился твоей красотой:

Неволей иль волей, а будешь ты мой».

«Родимый, лесной царь нас хочет догнать;

Уж вот он: мне душно, мне тяжко дышать».

Ездок оробелый не скачет, летит;

Младенец тоскует, младенец кричит;

Ездок погоняет, ездок доскакал…

В руках его мертвый младенец лежал.

Коринфская невеста

Из Афин в Коринф многоколонный

Юный гость приходит, незнаком, —

Там когда-то житель благосклонный

Хлеб и соль водил с его отцом;

И детей они

В их младые дни

Нарекли невестой с женихом.

Но какой для доброго приема

От него потребуют цены?

Он – дитя языческого дома,

А они – недавно крещены!

Где за веру спор,

Там, как ветром сор,

И любовь и дружба сметены!

Вся семья давно уж отдыхает,

Только мать одна еще не спит,

Благодушно гостя принимает,

И покой отвесть ему спешит;

Лучшее вино

Ею внесено,

Хлебом стол и яствами покрыт.

И, простясь, ночник ему зажженный

Ставит мать, но ото всех тревог

Уж усталый он и полусонный,

Без еды, не раздеваясь, лег,

Как сквозь двери тьму

Движется к нему

Странный гость бесшумно на порог.

Входит дева медленно и скромно,

Вся покрыта белой пеленой;

Вкруг косы ее, густой и темной,

Блещет венчик черно-золотой.

Юношу узрев,

Стала, оробев,

С приподнятой бледною рукой.

«Видно, в доме я уже чужая, —

Так она со вздохом говорит, —

Что вошла, о госте сем не зная,

И теперь меня объемлет стыд;

Спи ж спокойным сном

На одре своем,

Я уйду опять в мой темный скит!»

«Дева, стой, – воскликнул он, – со мною

Подожди до утренней поры!

Вот, смотри, Церерой золотою,

Вакхом вот посла нные дары;

А с тобой придет

Молодой Эрот,

Им же светлы игры и пиры!»

«Отступи, о юноша, я боле

Непричастна радости земной;

Шаг свершен родительскою волей:

На одре болезни роковой

Поклялася мать

Небесам отдать

Жизнь мою, и юность, и покой!

И богов веселых рой родимый

Новой веры сила изгнала,

И теперь царит один незримый,

Одному распятому хвала!

Агнцы боле тут

Жертвой не падут,

Но людские жертвы без числа!»

И ее он взвешивает речи:

«Неужель теперь, в тиши ночной,

С женихом не чаявшая встречи,

То стоит невеста предо мной?

О, отдайся ж мне,

Будь моей вполне,

Нас венчали клятвою двойной!»

«Мне не быть твоею, отрок милый,

Ты мечты напрасной не лелей,

Скоро буду взята я могилой,

Ты ж сестре назначен уж моей;

Но в блаженном сне

Думай обо мне,

Обо мне, когда ты будешь с ней!»

«Нет, да светит пламя сей лампады

Нам Гимена факелом святым,

И тебя для жизни, для отрады

Уведу к пенатам я моим!

Верь мне, друг, о верь,

Мы вдвоем теперь

Брачный пир нежданно совершим!»

И они меняются дарами:

Цепь она спешит златую снять, —

Чашу он с узорными краями

В знак союза хочет ей отдать;

Но она к нему:

«Чаши не приму,

Лишь волос твоих возьму я прядь!»

Полночь бьет – и взор доселе хладный

Заблистал, лицо оживлено,

И уста бесцветные пьют жадно

С темной кровью схожее вино;

Хлеба ж со стола

Вовсе не взяла,

Словно ей вкушать запрещено.

И фиал она ему подносит,

Вместе с ней он ток багровый пьет,

Но ее объятий как ни просит,

Все она противится – и вот,

Тяжко огорчен,

Пал на ложе он

И в бессильной страсти слезы льет.

И она к нему, ласкаясь, села;

«Жалко мучить мне тебя, но, ах,

Моего когда коснешься тела,

Неземной тебя охватит страх:

Я как снег бледна,

Я как лед хладна,

Не согреюсь я в твоих руках!»

Но, кипящий жизненною силой,

Он ее в объятья заключил:

«Ты хотя бы вышла из могилы,

Я б согрел тебя и оживил!

О, каким вдвоем

Мы горим огнем,

Как тебя мой проникает пыл!»

Все тесней сближает их желанье,

Уж она, припав к нему на грудь,

Пьет его горячее дыханье

И уж уст не может разомкнуть.

Юноши любовь

Ей согрела кровь,

Но не бьется сердце в ней ничуть.

Между тем дозором поздним мимо

За дверьми еще проходит мать,

Слышит шум внутри необъяснимый

И его старается понять:

То любви недуг,

Поцелуев звук,

И еще, и снова, и опять!

И недвижно, притаив дыханье,

Ждет она – сомнений боле нет —

Вздохи, слезы, страсти лепетанье

И восторга бешеного бред:

«Скоро день – но вновь

Нас сведет любовь!»

«Завтра вновь!» – с лобзаньем был ответ.

Доле мать сдержать не может гнева,

Ключ она свой тайный достает:

«Разве есть такая в доме дева,

Что себя пришельцам отдает?»

Так возмущена,

Входит в дверь она —

И дитя родное узнает.

И, воспрянув, юноша с испугу

Хочет скрыть завесою окна,

Покрывалом хочет скрыть подругу;

Но, отбросив складки полотна,

С ложа, вся пряма,

Словно не сама,

Медленно подъемлется она.

«Мать, о мать, нарочно ты ужели

Отравить мою приходишь ночь?

С этой теплой ты меня постели

В мрак и холод снова гонишь прочь?

И с тебя ужель

Мало и досель,

Что свою ты схоронила дочь?

Но меня из тесноты могильной

Некий рок к живущим шлет назад,

Ваших клиров пение бессильно,

И попы напрасно мне кадят;

Молодую страсть

Никакая власть,

Ни земля, ни гроб не охладят!

Этот отрок именем Венеры

Был обещан мне от юных лет,

Ты вотще во имя новой веры

Изрекла неслыханный обет!

Чтоб его принять,

В небесах, о мать,

В небесах такого бога нет!

Знай, что смерти роковая сила

Не могла сковать мою любовь,

Я нашла того, кого любила,

И его я высосала кровь!

И, покончив с ним,

Я пойду к другим, —

Я должна идти за жизнью вновь!

Милый гость, вдали родного края

Осужден ты чахнуть и завять,

Цепь мою тебе передала я,

Но волос твоих беру я прядь.

Ты их видишь цвет?

Завтра будешь сед,

Русым там лишь явишься опять!

Мать, услышь последнее моленье,

Прикажи костер воздвигнуть нам,

Свободи меня из заточенья,

Мир в огне дай любящим сердцам!

Так из дыма тьмы

В пламе, в искрах мы

К нашим древним полетим богам!»

Бог и баядера

Индийская легенда

Магадев, земли владыка,

К нам в шестой нисходит раз,

Чтоб от мала до велика

Самому изведать нас;

Хочет в странствованье трудном

Скорбь и радость испытать,

Чтоб судьею правосудным

Нас карать и награждать.

Он, путником город обшедши усталым,

Могучих проникнув, прислушавшись

к малым,

Выходит в предместье свой путь

продолжать.

Вот стоит под воротами,

В шелк и в кольца убрана,

С насурмленными бровями,

Дева падшая одна.

«Здравствуй, дева!» – «Гость, не в меру

Честь в привете мне твоем!»

«Кто же ты?» – «Я баядера,

И любви ты видишь дом!»

Гремучие бубны привычной рукою,

Кружась, потрясает она над собою

И, стан изгибая, обходит кругом.

И, ласкаясь, увлекает

Незнакомца на порог:

«Лишь войди, и засияет

Эта хата как чертог;

Ноги я твои омою,

Дам приют от солнца стрел,

Освежу и успокою,

Ты устал и изомлел!»

И мнимым страданьям она помогает,

Бессмертный с улыбкою все примечает,

Он чистую душу в упадшей прозрел.

Как с рабынею, сурово

Обращается он с ней,

Но она, откинув ковы,

Все покорней и нежней,

И невольно, в жажде вящей

Унизительных услуг,

Чует страсти настоящей

Возрастающий недуг.

Но ведатель глубей и высей вселенной,

Пытуя, проводит ее постепенно

Чрез негу, и страх, и терзания мук.

Он касается устами

Расписных ее ланит —

И нежданными слезами

Лик наемницы облит;

Пала ниц в сердечной боли,

И не надо ей даров,

И для пляски нету воли,

И для речи нету слов.

Но солнце заходит, и мрак наступает,

Убранное ложе чету принимает,

И ночь опустила над ними покров.

На заре, в волненье странном,

Пробудившись ото сна,

Гостя мертвым, бездыханным

Видит с ужасом она.

Плач напрасный! Крик бесплодный!

Совершился рока суд,

И брамины труп холодный

К яме огненной несут.

И слышит она погребальное пенье,

И рвется, и делит толпу в исступленье…

«Кто ты? Чего хочешь, безумная, тут?»

С воплем ринулась на землю

Пред возлюбленным своим:

«Я супруга прах объемлю,

Я хочу погибнуть с ним!

Красота ли неземная

Станет пеплом и золой?

Он был мой в лобзаньях рая,

Он и в смерти будет мой!»

Но стих раздается священного хора:

«Несем мы к могиле, несем без разбора

И старость и юность с ее красотой!

Ты ж ученью Брамы веруй:

Мужем не был он твоим,

Ты зовешься баядерой,

И не связана ты с ним.

Только женам овдовелым

Честь сожженья суждена,

Только тень идет за телом,

А за мужем лишь жена.

Раздайтеся, трубы, кимвалы, гремите,

Вы в пламени юношу, боги, примите,

Примите к себе от последнего сна!»

Так, ее страданье множа,

Хор безжалостно поет,

И на лютой смерти ложе,

В ярый огнь, она падет;

Но из пламенного зева

Бог поднялся, невредим,

И в его объятьях дева

К небесам взлетает с ним.

Раскаянье грешных любимо богами,

Заблудших детей огневыми руками

Благие возносят к чертогам своим.

Фридрих Шиллер

Кубок

«Кто, рыцарь ли знатный иль латник

простой,

В ту бездну прыгнет с вышины?

Бросаю мой кубок туда золотой:

Кто сыщет во тьме глубины

Мой кубок и с ним возвратится безвредно,

Тому он и будет наградой победной».

Так царь возгласил, и с высокой скалы,

Висевшей над бездной морской,

В пучину бездонной, зияющей мглы

Он бросил свой кубок златой.

«Кто, смелый, на подвиг опасный решится?

Кто сыщет мой кубок и с ним возвратится?»

Но рыцарь и латник недвижно стоят;

Молчанье – на вызов ответ;

В молчанье на грозное море глядят;

За кубком отважного нет.

И в третий раз царь возгласил громогласно:

«Отыщется ль смелый на подвиг опасный?»

И все безответны… вдруг паж молодой

Смиренно и дерзко вперед;

Он снял епанчу, и снял пояс он свой;

Их молча на землю кладет…

И дамы и рыцари мыслят, безгласны:

«Ах! юноша, кто ты? Куда ты, прекрасный?»

И он подступает к наклону скалы

И взор устремил в глубину…

Из чрева пучины бежали валы,

Шумя и гремя, в вышину.

И волны спирались и пена кипела:

Как будто гроза, наступая, ревела.

И воет, и свищет, и бьет, и шипит,

Как влага, мешаясь с огнем,

Волна за волною; и к небу летит

Дымящимся пена столбом;

Пучина бунтует, пучина клокочет…

Не море ль из моря извергнуться хочет?

И вдруг, успокоясь, волненье легло;

И грозно из пены седой

Разинулось черною щелью жерло;

И воды обратно толпой

Помчались во глубь истощенного чрева;

И глубь застонала от грома и рева.

И он, упредя разъяренный прилив,

Спасителя-Бога призвал,

И дрогнули зрители, все возопив, —

Уж юноша в бездне пропал.

И бездна таинственно зев свой закрыла:

Его не спасет никакая уж сила.

Над бездной утихло… в ней глухо шумит…

И каждый, очей отвести

Не смея от бездны, печально твердит:

«Красавец отважный, прости!»

Все тише и тише на дне ее воет…

И сердце у всех ожиданием ноет.

«Хоть брось ты туда свой венец золотой,

Сказав: кто венец возвратит,

Тот с ним и престол мой разделит

со мной! —

Меня твой престол не прельстит.

Того, что скрывает та бездна немая,

Ничья здесь душа не расскажет живая.

Немало судов, закруженных волной,

Глотала ее глубина:

Все мелкой назад вылетали щепой

С ее неприступного дна…»

Но слышится снова в пучине глубокой

Как будто роптанье грозы недалекой.

И воет, и свищет, и бьет, и шипит,

Как влага, мешаясь с огнем,

Волна за волною; и к небу летит

Дымящимся пена столбом…

И брызнул поток с оглушительным ревом,

Извергнутый бездны зияющим зевом.

Вдруг… что-то сквозь пену седой глубины

Мелькнуло живой белизной…

Мелькнула рука и плечо из волны…

И борется, спорит с волной…

И видят – весь берег потрясся от клича —

Он левою правит, а в правой добыча.

И долго дышал он, и тяжко дышал,

И божий приветствовал свет…

И каждый с весельем: «Он жив! —

повторял. —

Чудеснее подвига нет!

Из темного гроба, из пропасти влажной

Спас душу живую красавец отважный».

Он на берег вышел; он встречен толпой;

К царевым ногам он упал;

И кубок у ног положил золотой;

И дочери царь приказал:

Дать юноше кубок с струей винограда;

И в сладость была для него та награда.

«Да здравствует царь! Кто живет на земле,

Тот жизнью земной веселись!

Но страшно в подземной таинственной

мгле…

И смертный пред Богом смирись:

И мыслью своей не желай дерзновенно

Знать тайны, им мудро от нас сокровенной.

Стрелою стремглав полетел я туда…

И вдруг мне навстречу поток;

Из трещины камня лилася вода;

И вихорь ужасный повлек

Меня в глубину с непонятною силой…

И страшно меня там кружило и било.

Но Богу молитву тогда я принес,

И он мне спасителем был:

Торчащий из мглы я увидел утес

И крепко его обхватил;

Висел там и кубок на ветви коралла:

В бездонное влага его не умчала.

И смутно все было внизу подо мной

В пурпуровом сумраке там;

Все спало для слуха в той бездне глухой;

Но виделось страшно очам,

Как двигались в ней безобразные груды,

Морской глубины несказанные чуды.

Я видел, как в черной пучине кипят,

В громадный свиваяся клуб,

И млат водяной, и уродливый скат,

И ужас морей однозуб;

И смертью грозил мне, зубами сверкая,

Мокой ненасытный, гиена морская.

И был я один с неизбежной судьбой,

От взора людей далеко;

Один меж чудовищ с любящей душой,

Во чреве земли, глубоко

Под звуком живым человечьего слова,

Меж страшных жильцов подземелья

немова.

И я содрогнулся… вдруг слышу: ползет

Стоногое грозно из мглы,

И хочет схватить, и разинуло рот…

Я в ужасе прочь от скалы!

То было спасеньем: я схвачен приливом

И выброшен вверх водомета порывом».

Чудесен рассказ показался царю:

«Мой кубок возьми золотой;

Но с ним я и перстень тебе подарю,

В котором алмаз дорогой,

Когда ты на подвиг отважишься снова

И тайны все дна перескажешь морскова».

То слыша, царевна с волненьем в груди,

Краснея, царю говорит:

«Довольно, родитель, его пощади!

Подобное кто совершит?

И если уж до лжно быть опыту снова,

То рыцаря вышли, не пажа младова».

Но царь, не внимая, свой кубок златой

В пучину швырнул с высоты:

«И будешь здесь, рыцарь любимейший мой,

Когда с ним воротишься ты;

И дочь моя, ныне твоя предо мною

Заступница, будет твоею женою».

В нем жизнью небесной душа зажжена;

Отважность сверкнула в очах;

Он видит: краснеет, бледнеет она;

Он видит: в ней жалость и страх…

Тогда, неописанной радостью полный,

На жизнь и погибель он кинулся в волны…

Утихнула бездна… и снова шумит…

И пеною снова полна…

И с трепетом в бездну царевна глядит…

И бьет за волною волна…

Приходит, уходит волна быстротечно:

А юноши нет и не будет уж вечно.

Перчатка

Повесть

Перед своим зверинцем,

С баронами, с наследным принцем,

Король Франциск сидел;

С высокого балкона он глядел

На поприще, сраженья ожидая;

За королем, обворожая

Цветущей прелестию взгляд,

Придворных дам являлся пышный ряд.

Король дал знак рукою —

Со стуком растворилась дверь,

И грозный зверь

С огромной головою,

Косматый лев

Выходит;

Кругом глаза угрюмо водит;

И вот, все оглядев,

Наморщил лоб с осанкой горделивой,

Пошевелил густою гривой,

И потянулся, и зевнул,

И лег. Король опять рукой махнул —

Затвор железной двери грянул,

И смелый тигр из-за решетки прянул;

Но видит льва, робеет и ревет,

Себя хвостом по ребрам бьет,

И крадется, косяся взглядом,

И лижет морду языком,

И, обошедши льва кругом,

Рычит и с ним ложится рядом.

И в третий раз король махнул рукой —

Два барса дружною четой

В один прыжок над тигром очутились;

Но он удар им тяжкой лапой дал,

А лев с рыканьем встал…

Они смирились,

Оскалив зубы, отошли,

И зарычали, и легли.

И гости ждут, чтоб битва началася.

Вдруг женская с балкона сорвалася

Перчатка… все глядят за ней…

Она упала меж зверей.

Тогда на рыцаря Делоржа с лицемерной

И колкою улыбкою глядит

Его красавица и говорит:

«Когда меня, мой рыцарь верный,

Ты любишь так, как говоришь,

Ты мне перчатку возвратишь».

Делорж, не отвечав ни слова,

К зверям идет,

Перчатку смело он берет

И возвращается к собранью снова.

У рыцарей и дам при дерзости такой

От страха сердце помутилось;

А витязь молодой,

Как будто ничего с ним не случилось,

Спокойно всходит на балкон;

Рукоплесканьем встречен он;

Его приветствуют красавицыны взгляды…

Но, холодно приняв привет ее очей,

В лицо перчатку ей

Он бросил и сказал: «Не требую награды».

Граф Габсбургский

Торжественным Ахен весельем шумел;

В старинных чертогах, на пире

Рудольф, император избранный, сидел

В сиянье венца и в порфире.

Там кушанья рейнский фальцграф разносил;

Богемец напитки в бокалы цедил;

И семь избирателей, чином

Устроенный древле свершая обряд,

Блистали, как звезды пред солнцем блестят,

Пред новым своим властелином.

Кругом возвышался богатый балкон,

Ликующим полный народом;

И клики, со всех прилетая сторон,

Под древним сливалися сводом.

Был кончен раздор; перестала война;

Бесцарственны, грозны прошли времена;

Судья над землею был снова;

И воля губить у меча отнята;

Не брошены слабый, вдова, сирота

Могущим во власть без покрова.

И кесарь, наполнив бокал золотой,

С приветливым взором вещает:

«Прекрасен мой пир; всё пирует со мной;

Всё царский мой дух восхищает…

Но где ж утешитель, пленитель сердец?

Придет ли мне душу растрогать певец

Игрой и благим поученьем?

Я песней был другом, как рыцарь простой,

Став кесарем, брошу ль обычай святой

Пиры услаждать песнопеньем?»

И вдруг из среды величавых гостей

Выходит, одетый таларом,

Певец в красоте поседелых кудрей,

Младым преисполненный жаром.

«В струнах золотых вдохновенье живет.

Певец о любви благодатной поет,

О всем, что святого есть в мире,

Что душу волнует, что сердце манит…

О чем же властитель воспеть повелит

Певцу на торжественном пире?»

«Не мне управлять песнопевца душой

(Певцу отвечает властитель);

Он высшую силу признал над собой;

Минута ему повелитель;

По воздуху вихорь свободно шумит;

Кто знает, откуда, куда он летит?

Из бездны поток выбегает;

Так песнь зарождает души глубина,

И темное чувство, из дивного сна

При звуках воспрянув, пылает».

И смело ударил певец по струнам,

И голос приятный раздался:

«На статном коне по горам, по полям

За серною рыцарь гонялся;

Он с ловчим одним выезжает сам-друг

Из чащи лесной на сияющий луг,

И едет он шагом кустами;

Вдруг слышат они: колокольчик гремит;

Идет из кустов пономарь и звонит;

И следом священник с дарами.

И набожный граф, умиленный душой,

Колена свои преклоняет

С сердечною верой, с горячей мольбой

Пред Тем, что живит и спасает.

Но лугом стремился кипучий ручей;

Свирепо надувшись от сильных дождей,

Он путь заграждал пешеходу;

И спутнику пастырь дары отдает;

И обувь снимает и смело идет

С священною ношею в воду.

«Куда?» – изумившийся граф вопросил.

«В село; умирающий нищий

Ждет в муках, чтоб пастырь его разрешил,

И алчет небесныя пищи.

Недавно лежал через этот поток

Сплетенный из сучьев для пеших мосток —

Его разбросало водою;

Чтоб душу святой благодатью спасти,

Я здесь неглубокий поток перейти

Спешу обнаженной стопою».

И пастырю витязь коня уступил

И подал ноге его стремя,

Чтоб он облегчить покаяньем спешил

Страдальцу греховное бремя.

И к ловчему сам на седло пересел

И весело в чащу на лов полетел;

Священник же, требу святую

Свершивши, при первом сиянии дня

Является к графу, смиренно коня

Ведя за узду золотую.

«Дерзну ли помыслить я, – граф возгласил,

Почтительно взоры склонивши, —

Чтоб конь мой ничтожной забаве служил,

Спасителю-Богу служивши?

Когда ты, отец, не приемлешь коня,

Пусть будет он даром благим от меня

Отныне тому, чье даянье

Все блага земные, и сила, и честь,

Кому не помедлю на жертву принесть

И силу, и честь, и дыханье».

«Да будет же вышний Господь над тобой

Своей благодатью святою;

Тебя да почтит он в сей жизни и в той,

Как днесь он почтён был тобою;

Гельвеция славой сияет твоей;

И шесть расцветают тебе дочерей,

Богатых дарами природы:

Да будут же (молвил пророчески он)

Уделом их шесть знаменитых корон;

Да славятся в роды и роды».

Задумавшись, голову кесарь склонил:

Минувшее в нем оживилось.

Вдруг быстрый он взор на певца устремил —

И таинство слов объяснилось:

Он пастыря видит в певце пред собой;

И слезы свои от толпы золотой

Порфирой закрыл в умиленье…

Все смолкло, на кесаря очи подняв,

И всяк догадался, кто набожный граф,

И сердцем почтил провиденье.

Поликратов перстень

На кровле он стоял высоко

И на Самос богатый око

С весельем гордым преклонял.

«Сколь щедро взыскан я богами!

Сколь счастлив я между царями!» —

Царю Египта он сказал.

«Тебе благоприятны боги;

Они к твоим врагам лишь строги

И всех их предали тебе;

Но жив один опасный мститель;

Пока он дышит… победитель,

Не доверяй своей судьбе».

Еще не кончил он ответа,

Как из союзного Милета

Явился присланный гонец:

«Победой ты украшен новой;

Да обовьет опять лавровый

Главу властителя венец;

Твой враг постигнут строгой местью;

Меня послал к вам с этой вестью

Наш полководец Полидор».

Рука гонца сосуд держала:

В сосуде голова лежала;

Врага узнал в ней царский взор.

И гость воскликнул с содроганьем:

«Страшись! Судьба очарованьем

Тебя к погибели влечет.

Неверные морские волны

Обломков корабельных полны:

Еще не в пристани твой флот».

Еще слова его звучали…

А клики брег уж оглашали,

Народ на пристани кипел;

И в пристань, царь морей крылатый,

Дарами дальних стран богатый,

Флот торжествующий влетел.

И гость, увидя то, бледнеет,

«Тебе Фортуна благодеет…

Но ты не верь, здесь хитрый ков,

Здесь тайная погибель скрыта:

Разбойники морские Крита

От здешних близко берегов».

И только выронил он слово,

Гонец вбегает с вестью новой:

«Победа, царь! Судьбе хвала!

Мы торжествуем над врагами:

Флот критский истреблен богами;

Его их буря пожрала».

Испуган гость нежданной вестью…

«Ты счастлив; но судьбины лестью

Такое счастье мнится мне:

Здесь вечны блага не бывали,

И никогда нам без печали

Не доставалися оне.

И мне все в жизни улыбалось;

Неизменяемо, казалось,

Я силой вышней был храним;

Все блага прочил я для сына…

Его, его взяла судьбина;

Я долг мой сыном заплатил.

Чтоб вечной избежать напасти,

Моли невидимые власти

Подлить печали в твой фиал.

Судьба и в милостях мздоимец:

Какой, какой ее любимец

Свой век не бедственно кончал?

Когда ж в несчастье рок откажет,

Исполни то, что друг твой скажет:

Ты призови несчастье сам.

Твои сокровища несметны:

Из них скорей, как дар заветный,

Отдай любимое богам».

Он гостю внемлет с содроганьем:

«Моим избранным достояньем

Доныне этот перстень был;

Но я готов властям незримым

Добром пожертвовать любимым…»

И перстень в море он пустил.

Наутро, только луч денницы

Озолотил верхи столицы,

К царю является рыбарь:

«Я рыбу, пойманную мною,

Чудовище величиною,

Тебе принес в подарок, царь!»

Царь изъявил благоволенье…

Вдруг царский повар в исступленье

С нежданной вестию бежит:

«Найден твой перстень драгоценный,

Огромной рыбой поглощенный,

Он в ней ножом моим открыт».

Тут гость, как пораженный громом,

Сказал: «Беда над этим домом!

Нельзя мне другом быть твоим;

На смерть ты обречен судьбою:

Бегу, чтоб здесь не пасть с тобою…»

Сказал и разлучился с ним.

Рыцарь Тогенбург

«Сладко мне твоей сестрою,

Милый рыцарь, быть;

Но любовию иною

Не могу любить;

При разлуке, при свиданье

Сердце в тишине —

И любви твоей страданье

Непонятно мне».

Он глядит с немой печалью —

Участь решена;

Руку сжал ей; крепкой сталью

Грудь обложена;

Звонкий рог созвал дружину;

Все уж на конях:

И помчались в Палестину,

Крест на раменах.

Уж в толпе врагов сверкают

Грозно шлемы их;

Уж отвагой изумляют

Чуждых и своих.

Тогенбург лишь выйдет к бою:

Сарацин бежит…

Но душа в нем все тоскою

Прежнею болит.

Год прошел без утоленья…

Нет уж сил страдать;

Не найти ему забвенья —

И покинул рать.

Зрит корабль – шумят ветрилы,

Бьет в корму волна —

Сел и по плыл в край тот милый,

Где цветет она.

Но стучится к ней напрасно

В двери пилигрим;

Ах, они с молвой ужасной

Отперлись пред ним:

«Узы вечного обета

Приняла она;

И, погибшая для света,

Богу отдана».

Пышны праотцев палаты

Бросить он спешит;

Навсегда покинул латы;

Конь навек забыт;

Власяной покрыт одеждой,

Инок в цвете лет,

Не украшенный надеждой

Он оставил свет.

И в убогой келье скрылся

Близ долины той,

Где меж темных лип светился

Монастырь святой:

Там – сияло ль утро ясно,

Вечер ли темнел —

В ожиданье, с мукой страстной,

Он один сидел.

И душе его унылой

Счастье там одно:

Дожидаться, чтоб у милой

Стукнуло окно,

Чтоб прекрасная явилась,

Чтоб от вышины

В тихий дол лицом склонилась,

Ангел тишины.

И дождавшися, на ложе

Простирался он;

И надежда: завтра то же!

Услаждала сон.

Время годы уводило…

Для него ж одно:

Ждать, как ждал он, чтоб у милой

Стукнуло окно;

Чтоб прекрасная явилась;

Чтоб от вышины

В тихий дол лицом склонилась,

Ангел тишины.

Раз – туманно утро было —

Мертв он там сидел,

Бледен ликом, и уныло

На окно глядел.

Кассандра

Всё в обители Приама

Возвещало брачный час,

Запах роз и фимиама,

Гимны дев и лирный глас.

Спит гроза минувшей брани,

Щит, и меч, и конь забыт,

Облечен в пурпурны ткани

С Поликсеною Пелид.

Девы, юноши четами

По узорчатым коврам,

Украшенные венками,

Идут веселы во храм,

Стогны дышат фимиамом:

В злато царский дом одет;

Снова счастье над Пергамом…

Для Кассандры счастья нет.

Уклонясь от лирных звонов,

Нелюдима и одна,

Дочь Приама в Аполлонов

Древний лес удалена.

Сводом лавров осененна,

Сбросив жрический покров,

Провозвестница священна

Так роптала на богов:

«Там шумят веселых волны;

Всем душа оживлена;

Мать, отец надеждой полны;

В храм сестра приведена.

Я одна мечты лишенна;

Ужас мне – что радость там;

Вижу, вижу: окрыленна

Мчится Гибель на Пергам.

Вижу факел – он светлеет

Не в Гименовых руках;

И не жертвы пламя рдеет

На сгущенных облаках;

Зрю пиров уготовленье…

Но… горе́, по небесам,

Слышно бога приближенье,

Предлетящего бедам.

И вотще мое стенанье,

И печаль моя мне стыд:

Лишь с пустынями страданье

Сердце сирое делит.

От счастливых отчужденна,

Веселящимся позор,

Я тобой всех благ лишенна,

О предведения взор!

Что Кассандре дар вещанья

В сем жилище скромных чад

Безмятежного незнанья,

И блаженных им стократ?

Ах! почто она предвидит

То, чего не отвратит?..

Неизбежное приидет

И грозящее сразит.

И спасу ль их, открывая

Близкий ужас их очам?

Лишь незнанье – жизнь прямая;

Знанье – смерть прямая нам.

Феб, возьми твой дар опасный,

Очи мне спеши затмить;

Тяжко истины ужасной

Смертною скуделью быть…

Я забыла славить радость,

Став пророчицей твоей.

Слепоты погибшей сладость,

Мирный мрак минувших дней,

С вами скрылись наслажденья!

Он мне будущее дал,

Но веселие мгновенья

Настоящего отнял.

Никогда покров венчальный

Мне главы не осенит;

Вижу факел погребальный;

Вижу: ранний гроб открыт.

Я с родными скучну младость

Всю утратила в тоске —

Ах, могла ль делить их радость,

Видя скорбь их вдалеке?

Их ласкает ожиданье;

Жизнь, любовь передо мной;

Всё окрест очарованье —

Я одна мертва душой.

Для меня весна напрасна;

Мир цветущий пуст и дик…

Ах! сколь жизнь тому ужасна,

Кто во глубь ее проник!

Сладкий жребий Поликсены!

С женихом рука с рукой,

Взор, любовью распаленный,

И гордясь сама собой,

Благ своих не постигает:

В сновидениях златых

И бессмертья не желает

За один с Пелидом миг.

И моей любви открылся

Тот, кого мы ждем душой:

Милый взор ко мне стремился,

Полный страстною тоской…

Но – для нас перед богами

Брачный гимн не возгремит;

Вижу: грозно между нами

Тень стигийская стоит.

Духи, бледною толпою

Покидая мрачный ад,

Вслед за мной и предо мною,

Неотступные, летят;

В резвы юношески лики

Вносят ужас за собой;

Внемля радостные клики,

Внемлю их надгробный вой.

Там сокрытый блеск кинжала;

Там убийцы взор горит;

Там невидимого жала

Яд погибелью грозит.

Всё предчувствуя и зная,

В страшный путь сама иду:

Ты падешь, страна родная;

Я в чужбине гроб найду…»

И слова еще звучали…

Вдруг… шумит священный лес…

И зефиры глас примчали:

«Пал великий Ахиллес!»

Машут Фурии змиями,

Боги мчатся к небесам…

И карающий громами

Грозно смотрит на Пергам.

Торжество победителей

Пал Приамов град священный;

Грудой пепла стал Пергам;

И, победой насыщенны,

К острогрудым кораблям

Собрались эллины – тризну

В честь минувшего свершить

И в желанную отчизну,

К берегам Эллады плыть.

Пойте, пойте гимн согласный:

Корабли обращены

От враждебной стороны

К нашей Греции прекрасной.

Брегом шла толпа густая

Илионских дев и жен:

Из отеческого края

Их вели в далекий плен.

И с победной песнью дикой

Их сливался тихий стон

По тебе, святой, великий,

Невозвратный Илион.

Вы, родные хо́лмы, нивы,

Нам вас боле не видать;

Будем в рабстве увядать…

О, сколь мертвые счастливы!

И с предведеньем во взгляде

Жертву сам Калхас заклал:

Грады зиждущей Палладе

И губящей (он воззвал),

Буреносцу Посидону,

Воздымателю валов,

И носящему Горгону

Богу смертных и богов!

Суд окончен; спор решился;

Прекратилася борьба;

Все исполнила Судьба:

Град великий сокрушился.

Царь народов, сын Атрея

Обозрел полков число:

Вслед за ним на брег Сигея

Много, много их пришло…

И незапный мрак печали

Отуманил царский взгляд:

Благороднейшие пали…

Мало с ним пойдет назад,

Счастлив тот, кому сиянье

Бытия сохранено,

Тот, кому вкусить дано

С милой родиной свиданье!

И не всякий насладится

Миром в свой пришедши дом:

Часто злобный ков таится

За домашним алтарем;

Часто Марсом пощаженный

Погибает от друзей

(Рек, Палладой вдохновенный,

Хитроумный Одиссей).

Счастлив тот, чей дом украшен

Скромной верностью жены!

Жены алчут новизны:

Постоянный мир им страшен.

И стоящий близ Елены

Менелай тогда сказал:

Плод губительный измены —

Ею сам изменник пал;

И погиб виной Парида

Отягченный Илион…

Неизбежен суд Кронида.

Всё блюдет с Олимпа он.

Злому злой конец бывает:

Гибнет жертвой Эвменид,

Кто безумно, как Парид,

Право гостя оскверняет.

Пусть веселый взор счастливых

(Оилеев сын сказал)

Зрит в богах богов правдивых;

Суд их часто слеп бывал:

Скольких бодрых жизнь поблёкла!

Скольких низких рок щадит!..

Нет великого Патрокла;

Жив презрительный Терсит.

Смертный, царь Зевес Фортуне

Своенравной предал нас:

Уловляй же быстрый час,

Не тревожа сердца втуне.

Лучших бой похитил ярый!

Вечно памятен нам будь,

Ты, мой брат, ты, под удары

Подставлявший твердо грудь,

Ты, который нас, пожаром

Осажденных, защитил…

Но коварнейшему даром

Щит и меч Ахиллов был.

Мир тебе во тьме Эрева!

Жизнь твою не враг отнял:

Ты своею силой пал,

Жертва гибельного гнева.

О Ахилл! о мой родитель!

(Возгласил Неоптолем)

Быстрый мира посетитель,

Жребий лучший взял ты в нем.

Жить в любви племен делами —

Благо первое земли;

Будем вечны именами

И сокрытые в пыли!

Слава дней твоих нетленна;

В песнях будет цвесть она:

Жизнь живущих неверна,

Жизнь отживших неизменна!

Смерть велит умолкнуть злобе

(Диомед провозгласил):

Слава Гектору во гробе!

Он краса Пергама был;

Он за край, где жили деды,

Веледушно пролил кровь;

Победившим – честь победы!

Охранявшему – любовь!

Кто, на суд явясь кровавый,

Славно пал за отчий дом:

Тот, почтённый и врагом,

Будет жить в преданьях славы.

Нестор, жизнью убеленный,

Нацедил вина фиал

И Гекубе сокрушенной

Дружелюбно выпить дал.

Пей страданий утоленье;

Добрый Вакхов дар вино:

И веселость и забвенье

Проливает в нас оно.

Пей, страдалица! печали

Услаждаются вином:

Боги жалостные в нем

Подкрепленье сердцу дали.

Вспомни матерь Ниобею:

Что изведала она!

Сколь ужасная над нею

Казнь была совершена!

Но и с нею, безотрадной,

Добрый Вакх недаром был:

Он струею виноградной

Вмиг тоску в ней усыпил.

Если грудь вином согрета

И в устах вино кипит:

Скорби наши быстро мчит

Их смывающая Лета.

И вперила взор Кассандра,

Вняв шепнувшим ей богам,

На пустынный брег Скамандра,

На дымящийся Пергам.

Все великое земное

Разлетается, как дым:

Ныне жребий выпал Трое,

Завтра выпадет другим…

Смертный, силе, нас гнетущей,

Покоряйся и терпи;

Спящий в гробе, мирно спи;

Жизнью пользуйся, живущий.

Людвиг Уланд

Три песни

«Споет ли мне песню веселую скальд?» —

Спросил, озираясь, могучий Освальд.

И скальд выступает на царскую речь,

Под мышкою арфа, на поясе меч.

«Три песни я знаю: в одной старина!

Тобою, могучий, забыта она;

Ты сам ее в лесе дремучем сложил;

Та песня: отца моего ты убил.

Есть песня другая: ужасна она;

И мною под бурей ночной сложена;

Пою ее ранней и поздней порой;

И песня та: бейся, убийца, со мной!»

Он в сторону арфу, и меч наголо;

И бешенство грозные лица зажгло;

Запрыгали искры по звонким мечам —

И рухнул Освальд – голова пополам.

«Раздайся ж, последняя песня моя;

Ту песню и утром и вечером я

Греметь не устану пред девой любви;

Та песня: убийца повержен в крови».

Мщение

Изменой слуга паладина убил:

Убийце завиден сан рыцаря был.

Свершилось убийство ночною порой —

И труп поглощен был глубокой рекой.

И шпоры и латы убийца надел

И в них на коня паладинова сел.

И мост на коне проскакать он спешит:

Но конь поднялся на дыбы и храпит.

Он шпоры вонзает в крутые бока:

Конь бешеный сбросил в реку седока.

Он выплыть из всех напрягается сил:

Но панцирь тяжелый его утопил.

Гаральд

Перед дружиной на коне

Гаральд, боец седой,

При свете полныя луны,

Въезжает в лес густой.

Отбиты вражьи знамена

И веют и шумят,

И гулом песней боевых

Кругом холмы гудят.

Но что порхает по кустам?

Что зыблется в листах?

Что налетает с вышины

И плещется в волнах?

Что так ласкает, так манит?

Что нежною рукой

Снимает меч, с коня влечет

И тянет за собой?

То феи… в легкий хоровод

Слетелись при луне.

Спасенья нет; уж все бойцы

В волшебной стороне.

Лишь он, бесстрашный вождь Гаральд,

Один не побежден:

В нетленный с ног до головы

Булат закован он.

Пропали спутники его;

Там брошен меч, там щит,

Там ржет осиротелый конь

И дико в лес бежит.

И едет, сумрачно-уныл,

Гаральд, боец седой,

При свете полныя луны

Один сквозь лес густой.

Но вот шумит, журчит ручей —

Гаральд с коня спрыгнул,

И снял он шлем и влаги им

Студеной зачерпнул.

Но только жажду утолил,

Вдруг обессилел он;

На камень сел, поник главой

И погрузился в сон.

И веки на утесе том,

Главу склоня, он спит:

Седые кудри, борода;

У ног копье и щит.

Когда ж гроза, и молний блеск,

И лес ревет густой, —

Сквозь сон хватается за меч

Гаральд, боец седой.

Плавание Карла Великого

Раз Карл Великий морем плыл,

И с ним двенадцать пэров плыло,

Их путь в Святую землю был;

Но море злилося и выло.

Тогда Роланд сказал друзьям:

«Деруся я на суше смело;

Но в злую бурю по волнам

Хлестать мечом плохое дело».

Датчанин Гольгер молвил: «Рад

Я веселить друзей струнами;

Но будет ли какой в них лад

Между ревущими волнами?»

А Оливьер сказал, с плеча

Взглянув на бурных волн сугробы:

«Мне жалко нового меча:

Здесь утонуть ему без пробы».

Нахмурясь, Ганелон шепнул:

«Какая адская тревога!

Но только б я не утонул!..

Они ж?.. туда им и дорога!»

«Мы все плывем к святым местам! —

Сказал, крестясь, Тюрпин-святитель. —

Явись и в пристань по волнам

Нас, грешных, проведи, Спаситель!»

«Вы, бесы! – граф Рихард вскричал, —

Мою вы ведаете службу;

Я много в ад к вам душ послал —

Явите вы теперь мне дружбу».

«Уж я ли, – вымолвил Наим, —

Не говорил: нажить нам горе?

Но слово умное глухим

Есть капля масла в бурном море».

«Беда! – сказал Риоль седой, —

Но если море не уймется,

То мне на старости в сырой

Постели нынче спать придется».

А граф Гюи вдруг начал петь,

Не тратя жалоб бесполезно:

«Когда б отсюда полететь

Я птичкой мог к своей любезной!»

«Друзья, сказать ли вам? ей-ей! —

Промолвил граф Гварин, вздыхая, —

Мне сладкое вино вкусней,

Чем горькая вода морская».

Ламберт прибавил: «Что за честь

С морскими чудами сражаться?

Гораздо лучше рыбу есть,

Чем рыбе на обед достаться».

«Что Бог велит, тому и быть! —

Сказал Годефруа. – С друзьями

Я рад добро и зло делить;

Его святая власть над нами».

А Карл молчал: он у руля

Сидел и правил. Вдруг явилась

Святая вдалеке земля,

Блеснуло солнце, буря скрылась.

Старый рыцарь

Он был весной своей

В Земле обетованной

И много славных дней

Провел в тревоге бранной.

Там ветку от святой

Оливы оторвал он;

На шлем железный свой

Ту ветку навязал он.

С неверным он врагом,

Нося ту ветку, бился

И с нею в отчий дом

Прославлен возвратился.

Ту ветку посадил

Сам в землю он родную

И часто приносил

Ей воду ключевую.

Он стал старик седой

И сила мышц пропала;

Из ветки молодой

Олива древом стала.

Под нею часто он

Сидит, уединенный,

В невыразимый сон

Душою погруженный.

Над ним, как друг, стоит,

Обняв его седины,

И ветвями шумит

Олива Палестины;

И, внемля ей во сне,

Вздыхает он глубоко

О славной старине

И о земле далекой.

Братоубийца

На скале приморской мшистой,

Там, где берег грозно дик,

Богоматери Пречистой

Чудотворный зрится лик;

С той крутой скалы на воды

Матерь Божия глядит

И пловца от непогоды

Угрожающей хранит.

Каждый вечер, лишь молебный

На скале раздастся звон,

Глас ответственный хвалебный

Восстает со всех сторон;

Пахарь пеньем освящает

Дня и всех трудов конец,

И на палубе читает

«Ave Maria» пловец.

Благодатного Успенья

Светлый праздник наступил;

Все окрестные селенья

Звон призывный огласил;

Солнце радостно и ярко,

Бездна вод светла до дна,

И природа, мнится, жаркой

Вся молитвою полна.

Все пути кипят толпами,

Все блестит вблизи, вдали;

Убралися вымпелами

Челноки и корабли;

И, в один слиявшись крестный

Богомольно-шумный ход,

Вьется лестницей небесной

По святой скале народ.

Сзади, в грубых власяницах,

Слезы тяжкие в очах,

Бледный пост на мрачных лицах,

На главе зола и прах,

Идут грешные в молчанье;

Им с другими не вступить

В храм святой; им в покаянье

Перед храмом слезы лить.

И от всех других далеко

Мертвецом бредет один:

Щеки впалы; тускло око;

Полон мрачный лоб морщин;

Из железа пояс ржавый

Тело чахлое гнетет

И, к ноге прильнув кровавой,

Злая цепь ее грызет.

Брата некогда убил он;

Изломав проклятый меч,

Сталь убийства обратил он

В пояс; латы скинул с плеч,

И в оковах, как колодник,

Бродит он с тех пор и ждет,

Что какой-нибудь угодник

Чудом цепь с него сорвет.

Бродит он, бездомный странник,

Бродит много, много лет;

Но прощения посланник

Им не встречен; чуда нет.

Смутен день, бессонны ночи,

Скорбь с людьми и без людей,

Вид небес пугает очи,

Жизнь страшна, конец страшней.

Вот, как бы дорогой терний,

Тяжко к храму всходит он;

В храме все молчат, вечерний

Внемля благовеста звон.

Стал он в страхе пред дверями:

Девы лик сквозь фимиам

Блещет, обданный лучами

Дня, сходящего к водам.

И окрест благоговенья

Распростерлась тишина:

Мнится, таинством Успенья

Вся земля еще полна,

И на облаке сияет

Возлетевшей девы след,

И она благословляет,

Исчезая, здешний свет.

Все пошли назад толпами;

Но преступник не спешит

Им вослед, перед дверями,

Бледен ликом, он стоит:

Цепи все еще вкруг тела,

Ими сжатого, лежат,

А душа уж улетела

В град свободы, в божий град.

Генрих Гейне

«Не знаю, что значит такое…»

Не знаю, что значит такое,

Что́ скорбью я смущен;

Давно не дает покою

Мне сказка старых времен.

Прохладой сумерки веют,

И Рейна тих простор;

В вечерних лучах алеют

Вершины дальних гор.

Над страшной высотою

Девушка дивной красы

Одеждой горит золотою,

Играет златом косы.

Золотым убирает гребнем

И песню поет она;

В ее чудесном пеньи

Тревога затаена.

Пловца на лодочке малой

Дикой тоской полонит;

Забывая подводные скалы,

Он только наверх глядит.

Пловец и лодочка, знаю,

Погибнут среди зыбей;

И всякий так погибает

От песен Лорелей.

Австрия

Иозеф Кристиан фон Цедлиц

Воздушный корабль

По синим волнам океана,

Лишь звезды блеснут в небесах,

Корабль одинокий несется,

Несется на всех парусах.

Не гнутся высокие мачты,

На них флюгера не шумят,

И молча в открытые люки

Чугунные пушки глядят.

Не слышно на нем капитана,

Не видно матросов на нем;

Но скалы и тайные мели,

И бури ему нипочем.

Есть остров на том океане —

Пустынный и мрачный гранит;

На острове том есть могила,

А в ней император зарыт.

Зарыт он без почестей бранных

Врагами в зыбучий песок,

Лежит на нем камень тяжелый,

Чтоб встать он из гроба не мог.

И в час его грустной кончины,

В полно́чь, как свершается год,

К высокому берегу тихо

Воздушный корабль пристает.

Из гроба тогда император,

Очнувшись, является вдруг;

На нем треугольная шляпа

И серый походный сюртук.

Скрестивши могучие руки,

Главу опустивши на грудь,

Идет, и к рулю он садится,

И быстро пускается в путь.

Несется он к Франции милой,

Где славу оставил и трон,

Оставил наследника-сына

И старую гвардию он.

И только что землю родную

Завидит во мраке ночном,

Опять его сердце трепещет

И очи пылают огнем.

На берег большими шагами

Он смело и прямо идет,

Соратников громко он кличет

И маршалов грозно зовет.

Но спят усачи-гренадеры —

В равнине, где Эльба шумит,

Под снегом холодной России,

Под знойным песком пирамид.

И маршалы зова не слышат:

Иные погибли в бою,

Другие ему изменили

И продали шпагу свою.

И, топнув о землю ногою,

Сердито он взад и вперед

По тихому берегу ходит,

И снова он громко зовет:

Зовет он любезного сына,

Опору в превратной судьбе;

Ему обещает полмира,

А Францию только себе.

Но в цвете надежды и силы

Угас его царственный сын,

И долго, его поджидая,

Стоит император один —

Стоит он и тяжко вздыхает,

Пока озарится восток,

И капают горькие слезы

Из глаз на холодный песок.

Потом на корабль свой волшебный,

Главу опустивши на грудь,

Идет и, махнувши рукою,

В обратный пускается путь.

Ночной смотр

В двенадцать часов по ночам

Из гроба встает барабанщик;

И ходит он взад и вперед,

И бьет он проворно тревогу.

И в темных гробах барабан

Могучую будит пехоту;

Встают молодцы егеря,

Встают старики гренадеры,

Встают из-под русских снегов,

С роскошных полей италийских,

Встают с африканских степей,

С горючих песков Палестины.

В двенадцать часов по ночам

Выходит трубач из могилы;

И скачет он взад и вперед,

И громко трубит он тревогу.

И в темных могилах труба

Могучую конницу будит:

Седые гусары встают,

Встают усачи кирасиры;

И с севера, с юга летят,

С востока и с запада мчатся

На легких воздушных конях

Один за другим эскадроны.

В двенадцать часов по ночам

Из гроба встает полководец;

На нем сверх мундира сюртук;

Он с маленькой шляпой и шпагой;

На старом коне боевом

Он медленно едет по фрунту;

И маршалы едут за ним,

И едут за ним адъютанты;

И армия честь отдает.

Становится он перед нею;

И с музыкой мимо его

Проходят полки за полками.

И всех генералов своих

Потом он в кружок собирает,

И ближнему на ухо сам

Он шепчет пароль свой и лозунг;

И армии всей отдают

Они и пароль тот и лозунг;

И Франция – тот их пароль,

Тот лозунг – Святая Елена.

Так к старым солдатам своим

На смотр генеральный из гроба

В двенадцать часов по ночам

Встает император усопший.

Норвегия

Хенрик Ибсен

Горный король

Горный король на далеком пути.

– Скучно в чужой стороне. —

Деву-красавицу хочет найти.

– Ты не вернешься ко мне. —

Видит усадьбу на мшистой горе.

– Скучно в чужой стороне. —

Кирстен-малютка стоит на дворе.

– Ты не вернешься ко мне. —

Он называет невестой ее.

– Скучно в чужой стороне. —

Деве дарит ожерелье свое.

– Ты не вернешься ко мне. —

Дал он ей кольца и за руку взял.

– Скучно в чужой стороне. —

Кирстен-малютку в свой замок умчал.

– Ты не вернешься ко мне. —

Годы проходят, пять лет пронеслось.

– Скучно в чужой стороне. —

Много бедняжке поплакать пришлось.

– Ты не вернешься ко мне. —

Девять и десять умчалося лет.

– Скучно в чужой стороне. —

Кирстен забыла про солнечный свет.

– Ты не вернешься ко мне. —

Где-то веселье, цветы и весна.

– Скучно в чужой стороне. —

Кирстен во мраке тоскует одна.

– Ты не вернешься ко мне. —

Англия

Давид Маллет

Эльвина и Эдвин

В излучины долины сокровенной,

Там, где блестит под рощею поток,

Стояла хижина, смиренный

Покоя уголок.

Эльвина там красавица таилась, —

В ней зрела мать подпору дряхлых дней,

И только об одном молилась:

«Все блага жизни ей».

Как лилия, была чиста душою,

И пламенел румянец на щеках —

Так разливается весною

Денница в облаках.

Всех юношей Эльвина восхищала;

Для всех подруг красой была страшна,

И, чудо прелестей, не знала

Об них одна она.

Пришел Эдвин. Без всякого искусства

Эдвинова пленяла красота:

В очах веселых пламень чувства,

А в сердце простота.

И заключен святой союз сердцами:

Душе легко в родной душе читать;

Легко, что сказано очами,

Устами досказать.

О! сладко жить, когда душа в покое

И с тем, кто мил, начав, кончаешь день;

Вдвоем и радости все вдвое…

Но ах! они как тень.

Лишь золото любил отец Эдвина;

Для жалости он сердца не имел;

Эльвине же дала судьбина

Одну красу в удел.

С холодностью смотрел старик суровый

На их любовь – на счастье двух сердец.

«Расстаньтесь!» – роковое слово

Сказал он наконец.

Увы, Эдвин! В какой борьбе в нем страсти!

И ни одной нет силы победить…

Как не признать отцовской власти?

Но как же не любить?

Прелестный вид, пленительные речи,

Восторг любви – все было только сон;

Он розно с ней; он с ней и встречи

Бояться осужден.

Лишь по утрам, чтоб видеть след Эльвины,

Он из кустов смотрел, когда она

Шла по излучине долины,

Печальна и одна;

Или, когда являя месяц роги

Туманный свет на рощи наводил,

Он, грустен, вдоль большой дороги

До полночи бродил.

Задумчивый, он часто по кладбищу

При склоне дня ходил среди крестов:

Его тоске давало пищу

Спокойствие гробов.

Знать, гроб ему предчувствие сулило!

Уже ланит румяный цвет пропал;

Их горе бледностью покрыло…

Несчастный увядал.

И не спасут его младые леты;

Вотще в слезах над ним его отец;

Вотще и вопли и обеты!..

Всему, всему конец.

И молит он: «Друзья, из сожаленья!..

Хотя бы раз мне на нее взглянуть!..

Ах! дайте, дайте от мученья

При ней мне отдохнуть».

Она пришла; но взор любви всесильный

Уже тебя, Эдвин, не воскресит:

Уже готов покров могильный,

И гроб уже открыт.

Смотри, смотри, несчастная Эльвина,

Как изменил его последний час:

Ни тени прежнего Эдвина;

Лик бледный, слабый глас.

В знак верности он подает ей руку

И на нее взор томный устремил:

Как сильно вечную разлуку

Сей взор изобразил!

И в тьме ночной, покинувши Эдвина,

Домой она вблизи кладбища шла,

Души не чувствуя, Эльвина;

Кругом густела мгла.

От севера подъемлясь, ветер хладный

Качал, свистя во мраке, дерева;

И выла на стене оградной

Полночная сова.

И вся душа в Эльвине замирала;

И взор ее во всем его встречал;

Казалось – тень его летала;

Казалось – он стонал.

Но… вот и въявь уж слышится Эльвине:

Вдали провыл уныло тяжкий звон;

Как смерти голос, по долине

Промчавшись, стихнул он.

И к матери без памяти вбежала —

Бледна, и свет в очах ее темнел.

«Прости, все кончилось! (сказала) —

Мой ангел улетел!

Благослови… зовут… иду к Эдвину…

Но для тебя мне жаль покинуть свет».

Умолкла… мать зовет Эльвину…

Эльвины больше нет.

Оливер Голдсмит

Пустынник

«Веди меня, пустыни житель,

Святой анахорет;

Близка желанная обитель;

Приветный вижу свет.

Устал я: тьма кругом густая;

Запал в глуши мой след;

Безбрежней, мнится, степь пустая,

Чем дале я вперед».

«Мой сын (в ответ пустыни житель),

Ты призраком прельщен:

Опасен твой путеводитель —

Над бездной светит он.

Здесь чадам нищеты бездомным

Отверзта дверь моя,

И скудных благ уделом скромным

Делюсь от сердца я.

Войди в гостеприимну келью;

Мой сын, перед тобой

И брашно с жесткою постелью

И сладкий мой покой.

Есть стадо… но безвинных кровью

Руки я не багрил:

Меня Творец своей любовью

Щадить их научил.

Обед снимаю непорочный

С пригорков и полей;

Деревья плод дают мне сочный;

Питье дает ручей.

Войди ж в мой дом – забот там чужды;

Нет блага в суете:

Нам малые даны здесь нужды;

На малый миг и те».

Как свежая роса денницы,

Был сладок сей привет;

И робкий гость, склоня зеницы,

Идет за старцем вслед.

В дичи глухой, непроходимой

Его таился кров —

Приют для сироты гонимой,

Для странника покров.

Непышны в хижине уборы,

Там бедность и покой;

И скрыпнули дверей растворы

Пред мирною четой.

И старец зрит гостеприимный,

Что гость его уныл,

И светлый огонек он в дымной

Печурке разложил.

Плоды и зелень предлагает

С приправой добрых слов;

Беседой скуку озлащает

Медлительных часов.

Кружится резвый кот пред ними;

В углу кричит сверчок;

Трещит меж листьями сухими

Блестящий огонек.

Но молчалив пришлец угрюмый;

Печаль в его чертах;

Душа полна прискорбной думы;

И слезы на глазах.

Ему пустынник отвечает

Сердечною тоской.

«О юный странник, что смущает

Так рано твой покой?

Иль быть убогим и бездомным

Творец тебе судил?

Иль предан другом вероломным?

Или вотще любил?

Увы! спокой себя: презренны

Утехи благ земных;

А тот, кто плачет, их лишенный,

Еще презренней их.

Приманчив дружбы взор лукавый:

Но ах! как тень, вослед

Она за счастием, за славой,

И прочь от хилых бед.

Любовь… любовь, Прелест игрою

Отрава сладких слов,

Незрима в мире; лишь порою

Живет у голубков.

Но, друг, ты робостью стыдливой

Свой неясный пол открыл».

И очи странник торопливый,

Краснея, опустил.

Краса сквозь легкий проникает

Стыдливости покров;

Так утро тихое сияет

Сквозь завес облаков.

Трепещут перси; взор склоненный;

Как роза, цвет ланит…

И деву-прелесть изумленный

Отшельник в госте зрит.

«Простишь ли, старец, дерзновенье,

Что робкою стопой

Вошла в твое уединенье,

Где Бог один с тобой?

Любовь надежд моих губитель,

Моих виновник бед;

Ищу покоя, но мучитель

Тоска за мною вслед.

Отец мой знатностию, славой

И пышностью гремел;

Я дней его была забавой;

Он все во мне имел.

И рыцари стеклись толпою;

Мне предлагали в дар

Те чистый, сходный с их душою,

А те притворный жар.

И каждый лестью вероломной

Привлечь меня мечтал…

Но в их толпе Эдвин был скромный;

Эдвин, любя, молчал.

Ему с смиренной нищетою

Судьба одно дала:

Пленять высокою душою:

И та моей была.

Роса на розе, цвет душистый

Фиалки полевой

Едва сравниться могут с чистой

Эдвиновой душой.

Но цвет с небесною росою

Живут единый миг:

Он одарен был их красою,

Я легкостию их.

Я гордой, хладною казалась;

Но мил он втайне был;

Увы! любя, я восхищалась,

Когда он слезы лил.

Несчастный! он не снес презренья;

В пустыню он помчал

Свою любовь, свои мученья —

И там в слезах увял.

Но я виновна; мне страданье;

Мне увядать в слезах;

Мне будь пустыня та изгнанье,

Где скрыт Эдвинов прах.

Над тихою его могилой

Конец свой встречу я —

И приношеньем тени милой

Пусть будет жизнь моя».

«Мальвина!» – старец восклицает,

И пал к ее ногам…

О чудо! их Эдвин лобзает;

Эдвин пред нею сам.

«Друг незабвенный, друг единый!

Опять навек я твой!

Полна душа моя Мальвиной —

И здесь дышал тобой.

Забудь о прошлом; нет разлуки;

Сам Бог вещает нам:

Всё в жизни, радости и муки,

Отныне пополам.

Ах! будь и самый час кончины

Для двух сердец один:

Да с милой жизнию Мальвины

Угаснет и Эдвин».

Роберт Бернс

Джон Ячменное Зерно

Три короля из трех сторон

Решили заодно:

– Ты должен сгинуть, юный Джон

Ячменное Зерно!

Погибни, Джон… – в дыму, в пыли

Твоя судьба темна!

И вот взрывают короли

Могилу для зерна…

Весенний дождь стучит в окно

В апрельском гуле гроз,

И Джон Ячменное Зерно

Сквозь перегной пророс…

Весенним солнцем обожжен

Набухший перегной, —

И по ветру мотает Джон

Усатой головой…

Но душной осени дано

Свой выполнить урок, —

И Джон Ячменное Зерно

От груза занемог…

Он ржавчиной покрыт сухой,

Он – в полевой пыли…

– Теперь мы справимся с тобой! —

Ликуют короли.

Косою звонкой срезан он,

Сбит с ног, повергнут в прах,

И, скрученный веревкой, Джон

Трясется на возах…

Его цепами стали бить,

Кидали вверх и вниз,

И, чтоб вернее погубить,

Подошвами прошлись…

Он в ямине с водой – и вот

Пошел на дно, на дно…

Теперь, конечно, пропадет

Ячменное Зерно!..

И плоть его сожгли сперва,

И дымом стала плоть,

И закружились жернова,

Чтоб сердце размолоть.

………………………………………

Готовьте благородный сок!

Ободьями скреплен

Бочонок, сбитый из досок, —

И в нем бунтует Джон…

Три короля из трех сторон

Собрались заодно, —

Пред ними в кружке ходит Джон

Ячменное Зерно…

Он брызжет силой дрожжевой,

Клокочет и поет,

Он ходит в чаше круговой,

Он пену на пол льет…

Пусть не осталось ничего,

И твой развеян прах,

Но кровь из сердца твоего

Живет в людских сердцах!..

Кто, горьким хмелем упоен,

Увидел в чаше дно —

Кричи:

– Вовек прославлен Джон

Ячменное Зерно!

Вальтер Скотт

Замок Смальгольм, или Иванов вечер

До рассвета поднявшись, коня оседлал

Знаменитый Смальгольмский барон;

И без отдыха гнал, меж утесов и скал,

Он коня, торопясь в Бротерстон.

Не с могучим Боклю совокупно спешил

На военное дело барон;

Не в кровавом бою переведаться мнил

За Шотландию с Англией он.

Но в железной броне он сидит на коне;

Наточил он свой меч боевой;

И покрыт он щитом, и топор за седлом

Укреплен двадцатифунтовой.

Через три дни домой возвратился барон,

Отуманен и бледен лицом;

Через силу и конь, опенен, запылен,

Под тяжелым ступал седоком.

Анкрамморския битвы барон не видал,

Где потоками кровь их лилась,

Где на Эверса грозно Боклю напирал,

Где за родину бился Дуглас;

Но железный шелом был иссечен на нем,

Был изрублен и панцирь и щит,

Был недавнею кровью топор за седлом,

Но не английской кровью покрыт.

Соскочив у часовни с коня за стеной,

Притаяся в кустах, он стоял;

И три раза он свистнул – и паж молодой

На условленный свист прибежал.

«Подойди, мой малютка, мой паж молодой,

И присядь на колена мои;

Ты младенец, но ты откровенен душой,

И слова непритворны твои.

Я в отлучке был три дни, мой паж молодой;

Мне теперь ты всю правду скажи:

Что заметил? Что было с твоей госпожой?

И кто был у твоей госпожи?»

«Госпожа по ночам к отдаленным скалам,

Где маяк, приходила тайком

(Ведь огни по горам зажжены, чтоб врагам

Не прокрасться во мраке ночном).

И на первую ночь непогода была,

И без умолку филин кричал;

И она в непогоду ночную пошла

На вершину пустынную скал.

Тихомолком подкрался я к ней в темноте;

И сидела она – я узрел:

Не стоял часовой на пустой высоте;

Одиноко маяк пламенел.

На другую же ночь – я за ней по следам

На вершину опять побежал, —

О Творец, у огня одинокого там

Мне неведомый рыцарь стоял.

Подпершися мечом, он стоял пред огнем,

И беседовал долго он с ней;

Но под шумным дождем, но при ветре

ночном

Я расслушать не мог их речей.

И последняя ночь безненастна была,

И порывистый ветер молчал;

И к мая́ку она на свиданье пошла;

У мая ка уж рыцарь стоял.

И сказала (я слышал): «В полуночный час,

Перед светлым Ивановым днем,

Приходи ты; мой муж не опасен для нас;

Он теперь на свиданье ином;

Он с могучим Боклю ополчился теперь;

Он в сраженье забыл про меня —

И тайком отопру я для милого дверь

Накануне Иванова дня».

«Я не властен прийти, я не должен прийти,

Я не смею прийти (был ответ);

Пред Ивановым днем одиноким путем

Я пойду… мне товарища нет».

«О, сомнения прочь! безмятежная ночь

Пред великим Ивановым днем

И тиха и темна, и свиданьям она

Благосклонна в молчанье своем.

Я собак привяжу, часовых уложу,

Я крыльцо пересыплю травой,

И в приюте моем, пред Ивановым днем,

Безопасен ты будешь со мной».

«Пусть собака молчит, часовой не трубит,

И трава не слышна под ногой, —

Но священник есть там; он не спит

по ночам;

Он приход мой узнает ночной».

«Он уйдет к той поре: в монастырь на горе

Панихиду он позван служить:

Кто-то был умерщвлен; по душе его он

Будет три дни поминки творить».

Он нахмурясь глядел, он как мертвый

бледнел,

Он ужасен стоял при огне.

«Пусть о том, кто убит, он поминки творит:

То, быть может, поминки по мне.

Но полуночный час благосклонен для нас:

Я приду под защитою мглы».

Он сказал… и она… я смотрю… уж одна

У мая́ка пустынной скалы».

И Смальгольмский барон, поражен,

раздражен,

И кипел, и горел, и сверкал.

«Но скажи наконец, кто ночной сей

пришлец?

Он, клянусь небесами, пропал!»

«Показалося мне при блестящем огне:

Был шелом с соколиным пером,

И палаш боевой на цепи золотой,

Три звезды на щите голубом».

«Нет, мой паж молодой, ты обманут

мечтой;

Сей полуночный мрачный пришлец

Был не властен прийти: он убит на пути;

Он в могилу зарыт, он мертвец».

«Нет! не чудилось мне; я стоял при огне,

И увидел, услышал я сам,

Как его обняла, как его назвала:

То был рыцарь Ричард Кольдингам».

И Смальгольмский барон, изумлен,

поражен,

И хладел, и бледнел, и дрожал.

«Нет! в могиле покой; он лежит под землей,

Ты неправду мне, паж мой, сказал.

Где бежит и шумит меж утесами Твид,

Где подъемлется мрачный Эльдон,

Уж три ночи, как там твой

Ричард Кольдингам

Потаенным врагом умерщвлен.

Нет! сверканье огня ослепило твой взгляд;

Оглушен был ты бурей ночной;

Уж три ночи, три дня, как поминки творят

Чернецы за его упокой».

Он идет в ворота, он уже на крыльце,

Он взошел по крутым ступеням

На площадку и видит: с печалью в лице

Одиноко-унылая, там

Молодая жена – и тиха, и бледна,

И в мечтании грустном глядит

На поля, небеса, на Мертонски леса,

На прозрачно бегущую Твид.

«Я с тобою опять, молодая жена».

«В добрый час, благородный барон.

Что расскажешь ты мне? Решена ли война?

Поразил ли Боклю иль сражен?»

«Англичанин разбит; англичанин бежит

С Анкрамморских кровавых полей;

И Боклю наблюдать мне маяк мой велит

И беречься недобрых гостей».

При ответе таком изменилась лицом

И ни слова… ни слова и он;

И пошла в свой покой с наклоненной главой

И за нею суровый барон.

Ночь покойна была, но заснуть не дала.

Он вздыхал, он с собой говорил:

«Не пробудится он; не подымется он;

Мертвецы не встают из могил».

Уж заря занялась; был таинственный час

Меж рассветом и утренней тьмой;

И глубоким он сном пред Ивановым днем

Вдруг заснул близ жены молодой.

Не спалося лишь ей, не смыкала очей…

И бродящим, открытым очам

При лампадном огне, в шишаке и броне

Вдруг явился Ричард Кольдингам.

«Воротись, удалися», – она говорит.

«Я к свиданью тобой приглашен;

Мне известно, кто здесь, неожиданный,

спит —

Не страшись, не услышит нас он.

Я во мраке ночном потаенным врагом

На дороге изменой убит;

Уж три ночи, три дня, как монахи меня

Поминают – и труп мой зарыт.

Он с тобой, он с тобой, сей убийца ночной!

И ужасный теперь ему сон!

И надолго во мгле на пустынной скале,

Где маяк, я бродить осужден;

Где видалися мы под защитою тьмы,

Там скитаюсь теперь мертвецом;

И сюда с высоты не сошел бы… но ты

Заклинала Ивановым днем».

Содрогнулась она и, смятенья полна,

Вопросила: «Но что же с тобой?

Дай один мне ответ – ты спасен или нет?..»

Он печально потряс головой.

«Выкупается кровью пролитая кровь, —

То убийце скажи моему.

Беззаконную небо карает любовь, —

Ты сама будь свидетель тому».

Он тяжелою шуйцей коснулся стола;

Ей десницею руку пожал —

И десница как острое пламя была,

И по членам огонь пробежал.

И печать роковая в столе вожжена:

Отразилися пальцы на нем;

На руке ж – но таинственно руку она

Закрывала с тех пор полотном.

Есть монахиня в древних Драйбургских

стенах:

И грустна и на свет не глядит;

Есть в Мельрозской обители мрачный

монах:

И дичится людей и молчит.

Сей монах молчаливый и мрачный —

кто он?

Та монахиня – кто же она?

То убийца, суровый Смальгольмский барон,

То его молодая жена.

Роберт Саути

Адельстан

День багрянил, померкая,

Скат лесистых берегов;

Рейн, в зареве сияя,

Пышен тек между холмов.

Он летучей влагой пены

Замок Аллен орошал;

Терема, зубчаты стены

Он в потоке отражал.

Девы красные толпою

Из растворчатых ворот

Вышли на берег – игрою

Встретить месяца восход.

Вдруг плывет, к ладье прикован,

Белый лебедь по реке,

Спит, как будто очарован,

Юный рыцарь в челноке.

Алым парусом играет

Легкокрылый ветерок,

И ко брегу приплывает

С спящим рыцарем челнок.

Белый лебедь встрепенулся,

Распустил криле свои;

Дивный плаватель проснулся —

И выходит из ладьи.

И по Реину обратно

С очарованной ладьей

Поплыл тихо лебедь статный

И сокрылся из очей.

Рыцарь в замок Аллен входит:

Все в нем прелесть – взор и стан;

В изумленье всех приводит

Красотою Адельстан.

Меж красавицами Лора

В замке Аллене была

Видом ангельским для взора,

Для души душой мила.

Графы, герцоги толпою

К ней стеклись из дальних стран —

Но умом и красотою

Всех был краше Адельстан.

Он у всех залог победы

На турнирах похищал;

Он вечерние беседы

Всех милее оживлял.

И приветны разговоры

И приятный блеск очей

Влили нежность в сердце Лоры —

Милый стал супругом ей.

Исчезает сновиденье —

Вслед за днями мчатся дни:

Их в сердечном упоенье

И не чувствуют они.

Лишь случается порою,

Что, на воды взор склонив,

Рыцарь бродит над рекою,

Одинок и молчалив.

Но при взгляде нежной Лоры

Возвращается покой;

Оживают тусклы взоры

С оживленною душой.

Невидимкой пролетает

Быстро время – наконец,

Улыбаясь, возвещает

Другу Лора: «Ты отец!»

Но безмолвно и уныло

На младенца смотрит он,

«Ах! – он мыслит, – ангел милый,

Для чего ты в свет рожден?»

И когда обряд крещенья

Патер должен был свершить,

Чтоб водою искупленья

Душу юную омыть:

Как преступник перед казнью,

Адельстан затрепетал;

Взор наполнился боязнью;

Хлад по членам пробежал.

Запинаясь, умоляет

День обряда отложить.

«Сил недуг меня лишает

С вами радость разделить!»

Солнце спряталось за гору;

Окропился луг росой;

Он зовет с собою Лору

Встретить месяц над рекой.

«Наш младенец будет с нами:

При дыханье ветерка

Тихоструйными волнами

Усыпит его река».

И пошли рука с рукою…

День на холмах догорал;

Молча, сумрачен душою

Рыцарь сына лобызал.

Вот уж поздно; солнце село;

Отуманился поток;

Черен берег опустелый;

Холодеет ветерок.

Рыцарь все молчит, печален;

Все идет вдоль по реке;

Лоре страшно; замок Аллен

С час как скрылся вдалеке.

«Поздно, милый, уж седеет

Мгла седая над рекой;

С вод холодный ветер веет;

И дрожит младенец мой».

«Тише, тише! Пусть седеет

Мгла седая над рекой;

Грудь моя младенца греет;

Сладко спит младенец мой».

«Поздно, милый; поневоле

Страх в мою теснится грудь;

Месяц бледен; сыро в поле;

Долог нам до замка путь».

Но молчит, как очарован,

Рыцарь, глядя на реку…

Лебедь там плывет, прикован

Легкой цепью к челноку.

Лебедь к берегу – и с сыном

Рыцарь сесть в челнок спешит;

Лора вслед за паладином;

Обомлела и дрожит.

И, осанясь, лебедь статный

Легкой цепию повлек

Вдоль по Реину обратно

Очарованный челнок.

Небо в Реине дрожало,

И луна из дымных – туч

На ладью сквозь парус алый

Проливала темный луч.

И плывут они, безмолвны;

За кормой струя бежит;

Тихо плещут в лодку волны;

Парус вздулся и шумит.

И на береге молчанье;

И на месяце туман;

Лора в робком ожиданье;

В смутной думе Адельстан.

Вот уж ночи половина:

Вдруг… младенец стал кричать.

«Адельстан, отдай мне сына!» —

Возопила в страхе мать.

«Тише, тише; он с тобою.

Скоро… ах! кто даст мне сил?

Я ужасною ценою

За блаженство заплатил.

Спи, невинное творенье;

Мучит душу голос твой;

Спи, дитя; еще мгновенье,

И навек тебе покой».

Лодка к брегу – рыцарь с сыном

Выйти на берег спешит;

Лора вслед за паладином,

Пуще млеет и дрожит.

Страшен берег обнаженный;

Нет ни жила, ни древес;

Черен, дик, уединенный,

В стороне стоит утес.

И пещера под скалою —

В ней не зрело око дна;

И чернеет пред луною

Страшным мраком глубина.

Сердце Лоры замирает;

Смотрит робко на утес.

Звучно к бездне восклицает

Паладин: «Я дань принес».

В бездне звуки отразились;

Отзыв грянул вдоль реки;

Вдруг… из бездны появились

Две огромные руки.

К ним приблизил рыцарь сына…

Цепенеющая мать,

Возопив, у паладина

Жертву бросилась отнять

И воскликнула: «Спаситель!..»

Глас достигнул к небесам:

Жив младенец, а губитель

Ниспровергнут в бездну сам.

Страшно, страшно застонало

В грозных, сжавшихся когтях…

Вдруг все пусто, тихо стало

В глубине и на скалах.

Варвик

Никто не зрел, как ночью бросил в волны

Эдвина злой Варвик;

И слышали одни брега безмолвны

Младенца жалкий крик.

От подданных погибшего губитель

Владыкой признан был —

И в Ирлингфор уже как повелитель

Торжественно вступил.

Стоял среди цветущия равнины

Старинный Ирлингфор,

И пышные с высот его картины

Повсюду видел взор.

Авон, шумя под древними стенами,

Их пеной орошал,

И низкий брег с лесистыми холмами

В струях его дрожал.

Там пламенел брегов на тихом склоне

Закат сквозь редкий лес;

И трепетал во дремлющем Авоне

С звездами свод небес.

Вдали, вблизи рассыпанные села

Дымились по утрам;

От резвых стад равнина вся шумела,

И вторил лес рогам.

Спешил, с пути прохожий совратяся,

На Ирлингфор взглянуть,

И, красотой картин его пленяся,

Он забывал свой путь.

Один Варвик был чужд красам природы:

Вотще в его глазах

Цветут леса, вияся блещут воды,

И радость на лугах.

И устремить, трепещущий, не смеет

Он взора на Авон:

Оттоль зефир во слух убийцы веет

Эдвинов жалкий стон.

И в тишине безмолвной полуночи

Все тот же слышен крик,

И чудятся блистающие очи

И бледный, страшный лик.

Вотще Варвик с родных брегов уходит —

Приюта в мире нет:

Страшилищем ужасным совесть бродит

Везде за ним вослед.

И он пришел опять в свою обитель:

А сладостный покой,

И бедности веселый посетитель,

В дому его чужой.

Часы стоят, окованы тоскою;

А месяцы бегут…

Бегут – и день убийства за собою

Невидимо несут.

Он наступил; со страхом провожает

Варвик ночную тень:

Дрожи! (ему глас совести вещает)

Эдвинов смертный день!

Ужасный день: от молний небо блещет;

Отвсюду вихрей стон;

Дождь ливмя льет; волнами с воем плещет

Разлившийся Авон.

Вотще Варвик, среди веселий шума,

Цеди т в бокал вино:

С ним за столом садится рядом Дума —

Питье отравлено.

Тоскующий и грозный призрак бродит

В толпе его гостей;

Везде пред ним: с лица его не сводит

Пронзительных очей.

И день угас, Варвик спешит на ложе…

Но и в тиши ночной

И на одре уединенном то же;

Там сон, а не покой.

И мнит он зреть пришельца из могилы,

Тень брата пред собой;

В чертах болезнь, лик бледный, взор унылый

И голос гробовой.

Таков он был, когда встречал кончину;

И тот же слышен глас,

Каким молил он быть отцом Эдвину

Варвика в смертный час.

«Варвик, Варвик, свершил ли данно слово?

Исполнен ли обет?

Варвик, Варвик, возмездие готово;

Готов ли твой ответ?»

Воспрянул он – глас смолкнул —

разъяренно

Один во мгле ночной

Ревел Авон, – но для души смятенной

Был сладок бури вой.

Но вдруг – и въявь средь шума и волненья

Раздался смутный крик:

«Спеши, Варвик, спастись от потопленья,

Беги, беги, Варвик!»

И к берегу он мчится – под стеною

Уже Авон кипит;

Глухая ночь; одето небо мглою;

И месяц в тучах скрыт.

И молит он с подъятыми руками:

«Спаси, спаси, Творец!»

И вдруг – мелькнул челнок между волнами;

И в челноке пловец.

Варвик зовет, Варвик манит рукою —

Не внемля шума волн,

Пловец сидит спокойно над кормою

И правит к брегу челн.

И с трепетом Варвик в челнок садится —

Стрелой помчался он…

Молчит пловец… молчит Варвик…

вот, мнится,

Им слышен тяжкий стон.

На спутника уставил кормщик очи:

«Не слышался ли крик?» —

«Нет; просвистел в твой парус ветер ночи, —

Смутясь, сказал Варвик. —

Правь, кормщик, правь, не скоро

челн домчится,

Гроза со всех сторон».

Умолкну ли… плывут… вот снова, мнится,

Им слышен тяжкий стон.

«Младенца крик! Он борется с волною;

На помощь он зовет!» —

«Правь, кормщик, правь, река покрыта мглою,

Кто там его найдет?»

«Варвик, Варвик, час смертный зреть ужасно;

Ужасно умирать;

Варвик, Варвик, младенцу ли напрасно

Тебя на помощь звать?

Во мгле ночной он бьется меж водами;

Облит он хладом волн;

Еще его не видим мы очами,

Но он… наш видит челн!»

И снова крик слабеющий, дрожащий,

И близко челнока…

Вдруг в высоте рог месяца блестящий

Прорезал облака;

И с яркими слиялася лучами,

Как дым прозрачный, мгла,

Зрят на скале дитя между волнами;

И тонет уж скала.

Пловец гребет; челнок летит стрелою;

В смятении Варвик;

И озарен младенца лик луною;

И страшно бледен лик.

Варвик дрожит – и руку, страха полный,

К младенцу протянул —

И со скалы спрыгнув младенец в волны,

К его руке прильнул.

И вмиг… дитя, челнок, пловец незримы:

В руках его мертвец;

Эдвинов труп, холодный, недвижимый,

Тяжелый, как свинец.

Утихло все – и небеса и волны:

Исчез в водах Варвик;

Лишь слышали одни брега безмолвны

Убийцы страшный крик.

Томас Кемпбелл

Уллин и его дочь

Был сильный вихорь, сильный дождь;

Кипя, ярилася пучина;

Ко брегу Рино, горный вождь,

Примчался с дочерью Уллина.

«Рыбак, прими нас в твой челнок;

Рыбак, спаси нас от погони;

Уллин с дружиной недалек:

Нам слышны крики; мчатся кони».

«Ты видишь ли, как зла вода?

Ты слышишь ли, как волны громки?

Пускаться плыть теперь беда:

Мой челн не крепок, весла ломки».

«Рыбак, рыбак, подай свой челн;

Спаси нас, сколь ни зла пучина,

Пощада может быть от волн —

Ее не будет от Уллина!»

Гроза сильней, пучина злей,

И ближе, ближе шум погони;

Им слышен тяжкий храп коней,

Им слышен стук мечей о брони.

«Садитесь, в добрый час; плывем».

И Рино сел, с ним дева села;

Рыбак отчалил; челноком

Седая бездна овладела.

И смерть отвсюду им: открыт

Пред ними зев пучины жадный;

За ними с берега грозит

Уллин, как буря беспощадный.

Уллин ко брегу прискакал;

Он видит: дочь уносят волны;

И гнев в груди отца пропал,

И он воскликнул, страха полный:

«Мое дитя, назад, назад!

Прощенье! возвратись, Мальвина!»

Но волны лишь ответ шумят

На зов отчаянный Уллина.

Ревет гроза, черна как ночь;

Летает челн между волнами;

Сквозь пену их он видит дочь

С простертыми к нему руками.

«О, возвратися, возвратись!»

Но грозно раздалась пучина,

И волны, челн пожрав, слились

При крике жалобном Уллина.

Джордж Гордон Ноэл Байрон

Видение Валтасара

Царь на троне сидит;

Перед ним и за ним

С раболепством немым

Ряд сатрапов стоит.

Драгоценный чертог

И блестит и горит,

И земной полубог

Пир устроить велит.

Золотая волна

Дорогого вина

Нежит чувства и кровь;

Звуки лир, юных дев

Сладострастный напев

Возжигают любовь.

Упоен, восхищен,

Царь на троне сидит —

И торжественный трон

И блестит и горит…

Вдруг – неведомый страх

У царя на челе

И унынье в очах,

Обращенных к стене.

Умолкает звук лир

И веселых речей,

И расстроенный пир

Видит (ужас очей!):

Огневая рука

Исполинским перстом

На стене пред царем

Начертала слова…

И никто из мужей,

И царевых гостей,

И искусных волхвов

Силы огненных слов

Изъяснить не возмог.

И земной полубог

Омрачился тоской…

И еврей молодой

К Валтасару предстал

И слова прочитал:

Мани, фекел, фарес!

Вот слова на стене,

Волю Бога с небес

Возвещают оне.

Мани значит: монарх.

Кончил царствовать ты!

Град у персов в руках —

Смысл середней черты;

Фарес – третье – гласит:

Ныне будешь убит!..

Рек – исчез… Изумлен,

Царь не верит мечте.

Но чертог окружен

И… он мертв на щите!..

Поражение Сеннахериба

1

Ассири яне шли, как на стадо волки,

В багреце их и в злате сияли полки,

И без счета их копья сверкали окрест,

Как в волнах галилейских мерцание звезд.

2

Словно листья дубравные в летние дни,

Еще вечером так красовались они;

Словно листья дубравные в вихре зимы,

Их к рассвету лежали рассеяны тьмы.

3

Ангел смерти лишь на ветер крылья простер

И дохнул им в лицо – и померкнул их взор,

И на мутные очи пал сон без конца,

И лишь раз поднялись и остыли сердца.

4

Вот расширивший ноздри повергнутый конь,

И не пышет из них гордой силы огонь,

И как хладная влага на бреге морском,

Так предсмертная пена белеет на нем.

5

Вот и всадник лежит, распростертый во прах,

На броне его ржа и роса на власах;

Безответны шатры, у знамен ни раба,

И не свищет копье, и не трубит труба.

6

И Ассирии вдов слышен плач на весь мир,

И во храме Ваала низвержен кумир,

И народ, не сраженный мечом до конца,

Весь растаял, как снег, перед блеском Творца!

Сша

Генри Уодсворт Лонгфелло

Сон негра

Измучен зноем и трудом,

Он наземь бросился ничком.

Недвижно рис над ним стоял.

Палимый зноем, он дремал…

То был ли бред, то был ли сон —

Родимый край увидел он.

Увидел он: в степи глухой

Несется Нигер голубой;

Под сенью пальм стоят шатры;

К ним караван ползет с горы,

И люди веселы кругом;

Он в том народе был царем.

Среди цветов стоит жена,

Толпой детей окружена;

И дети к ней, ласкаясь, льнут

И в лес – отца искать – зовут…

И вот – сквозь сон, горячий сон —

В бреду заплакал тихо он…

И снова чудится во сне:

На борзом мчится он коне,

Как вольный вихорь конь летит,

Взбивая прах из-под копыт,

Златою сбруею звеня, —

И сабля бьет в бока коня…

Что миг – свободней дышит грудь!

Что шаг – торжественнее путь!

Всё ближе горы. Лев рычит,

Кричит гиена, змей свистит,

И тяжело по тростникам

Идет к реке гиппопотам.

Под небом темно-голубым

Фламинго красный, перед ним

Несясь вдали, крылами бьет,

Как знамя красное, – и вот

Ему открылся кафров стан

И в очи глянул океан!

И встал он там, и слышит вдруг:

Подобный трубам, мощный звук

Поколебал и дол, и лес,

И глубь пустынь, и глубь небес…

То звал к свободе из оков

Великий дух своих сынов.

И вздрогнул он, услыша клич…

И уж не чувствовал, как бич

По нем скользнул и как ногой

Его толкнул хозяин злой,

Как он, сдавив досады вздох,

Пробормотал потом: «Издох!..»

Эдгар Аллан По

Аннабель Ли

Это было давно, это было давно,

В королевстве приморской земли:

Там жила и цвела та, что звалась всегда,

Называлась Аннабель Ли, —

Я любил, был любим, мы любили вдвоем,

Только этим мы жить и могли.

И, любовью дыша, были оба детьми

В королевстве приморской земли.

Но любили мы больше, чем любят в любви, —

Я и нежная Аннабель Ли.

И, взирая на нас, серафимы небес

Той любви нам простить не могли.

Оттого и случилось когда-то давно,

В королевстве приморской земли:

С неба ветер повеял холодный из туч,

Он повеял на Аннабель Ли;

И родные толпою печальной сошлись

И ее от меня унесли,

Чтоб навеки ее положить в саркофаг,

В королевстве приморской земли.

Половины такого блаженства узнать

Серафимы в раю не могли, —

Оттого и случилось (как ведомо всем

В королевстве приморской земли):

Ветер ночью повеял холодный из туч —

И убил мою Аннабель Ли.

Но, любя, мы любили сильней и полней

Тех, что старости бремя несли,

Тех, что мудростью нас превзошли, —

И ни ангелы неба, ни демоны тьмы

Разлучить никогда не могли,

Не могли разлучить мою душу с душой

Обольстительной Аннабель Ли.

И всегда луч луны навевает мне сны

О пленительной Аннабель Ли;

И зажжется ль звезда, вижу очи всегда

Обольстительной Аннабель Ли;

И в мерцаньи ночей я все с ней, я все с ней,

С незабвенной – с невестой —

с любовью моей, —

Рядом с ней распростерт я вдали,

В саркофаге приморской земли.

Франция

Франсуа-Огюст Паради де Монкриф

Алина и Альсим

Зачем, зачем вы разорвали

Союз сердец?

Вам розно быть! вы им сказали, —

Всему конец.

Что пользы в платье золотое

Себя рядить?

Богатство на земле прямое

Одно: любить.

Когда случится, жизни в цвете,

Сказать душой

Ему: ты будь моя на свете;

А ей: ты мой;

И вдруг придется для другого

Любовь забыть —

Что жребия страшней такого?

И льзя ли жить?

Алина матери призналась:

«Мне мил Альсим;

Давно я втайне поменялась

Душою с ним;

Давно люблю ему сказала;

Дай счастье нам». —

«Нет, дочь моя, за генерала

Тебя отдам».

И в монастырь Святой Ирины

Отвозит дочь.

Тоска-печаль в душе Алины

И день и ночь.

Три года длилося изгнанье;

Не усладил

Ни разу друг ее страданье:

Но все ей мил.

Однажды… о! как свет коварен!..

Сказала мать:

«Любовник твой неблагодарен»,

И ей читать

Она дает письмо Альсима.

Его черты:

Прости; другая мной любима;

Свободна ты.

Готово все: жених приходит;

Идут во храм;

Вокруг налоя их обводит

Священник там.

Увы! Алина, что с тобою?

Кто твой супруг?

Ты сердца не дала с рукою —

В нем прежний друг.

Как смирный агнец на закланье,

Вся убрана;

Вокруг веселье, ликованье —

Она грустна.

Алмазы, платья, ожерелья

Ей мать дарит:

Напрасно… прежнего веселья

Не возвратит.

Но как же дни свои смиренно

Ведет она!

Вся жизнь семье уединенной

Посвящена.

Алины сердце покорилось

Судьбе своей;

Супругу ж то, что сохранилось

От сердца ей.

Но все по-прежнему печали

Душа полна;

И что бы взоры ни встречали, —

Все мысль одна.

Так, безутешная, томила

Пять лет себя,

Все упрекая, что любила,

И все любя.

Разлуки жизнь воспоминанье;

Им полон свет;

Хотеть прогнать его – страданье,

А пользы нет.

Всё поневоле улетаем

К мечте своей;

Твердя: забудь! напоминаем

Душе об ней.

Однажды, приуныв, Алина

Сидела; вдруг

Купца к ней вводит армянина

Ее супруг.

«Вот цепи, дорогие шали,

Жемчуг, коралл;

Они лекарство от печали;

Я так слыхал.

На что нам деньги? На веселье.

Кому их жаль?

Купи, что хочешь: ожерелье,

Цепочку, шаль

Или жемчуг у армянина;

Вот кошелек;

Я скоро возвращусь, Алина;

Прости, дружок».

Товары перед ней открывши,

Купец молчит;

Алина, голову склонивши,

Как не глядит.

Он, взор потупя, разбирает

Жемчуг, алмаз;

Подносит молча; но вздыхает

Он каждый раз.

Блистала красота младая

В его чертах;

Но бледен; борода густая;

Печаль в глазах.

Мила для взора живость цвета,

Знак юных дней;

Но бледный цвет, тоски примета,

Еще милей.

Она не видит, не внимает —

Мысль далеко.

Но часто, часто он вздыхает,

И глубоко.

Что (мыслит) он такой унылый?

Чем огорчен?

Ах! если потерял, что мило,

Как жалок он!

«Скажи, что сделалось с тобою?

О чем печаль?

Не от любви ль?.. Ах! Всей душою

Тебя мне жаль». —

«Что пользы! Горя нам словами

Не утолить;

И невозвратного слезами

Не возвратить.

Одно сокровище бесценно

Я в мире знал;

Подобного Творец вселенной

Не создавал.

И я одно имел в предмете:

Им обладать.

За то бы рад был все на свете —

И жизнь отдать.

Как было сладко любоваться

Им в день сто раз!

И в мыслях я не мог расстаться

С ним ни на час.

Но року вздумалось лихому

Мне повредить

И счастие мое другому

С ним подарить.

Всех в жизни радостей лишенный,

С моей тоской

Я побежал, как осужденный,

На край земной:

Но ах! от сердца то, что мило,

Кто оторвет?

Что раз оно здесь полюбило,

С тем и умрет».

«Скажи же, что твоя утрата?

Златой бокал?» —

«О нет: оно милее злата». —

«Рубин, коралл?» —

«Не тяжко потерять их». – «Что же?

Царев алмаз?» —

«Нет, нет, алмазов всех дороже

Оно сто раз.

С тех пор, как я все то, что льстило,

В нем погубил,

Я сам на память образ милый

Изобразил.

И на черты его прелестны

Смотрю в слезах:

Мои все блага поднебесны

В его чертах».

Алина слушала уныло

Его рассказ.

«Могу ль на этот образ милый

Взглянуть хоть раз?»

Алине молча, как убитый,

Он подает

Парчою досканец обвитый,

Сам слезы льет.

Алина робкою рукою

Парчу сняла;

Дощечка с надписью златою;

Она прочла:

Здесь все, что я, осиротелый,

Моим зову;

Что мне от счастья уцелело;

Все, чем живу.

Дощечку с трепетом раскрыла —

И что же там?

Что новое судьба явила

Ее очам?

Дрожит, дыханье прекратилось…

Какой предмет!

И в ком бы сердце не смутилось?..

Ее портрет.

«Алина, пробудись, друг милый;

С тобою я.

Ничто души не изменило;

Она твоя.

В последний раз: люблю Алину,

Пришел сказать;

Тебя покинув, жизнь покину,

Чтоб не страдать».

Алина с горем и тоскою

Ему в ответ:

«Альсим, я верной быть женою

Дала обет.

Хоть долг и тяжкий и постылый:

Все покорись;

А ты – не умирай, мой милый;

Но… удались».

Алине руку на прощанье

Он подает:

Она берет ее в молчанье

И к сердцу жмет.

Вдруг входит муж; как в исступленье

Он задрожал

И им во грудь в одно мгновенье

Вонзил кинжал.

Альсима нет; Алина дышит:

«Невинна я

(Так говорит), Всевышний слышит

Нас судия.

За что ж рука твоя пронзила

Алине грудь?

Но Бог с тобой; я все простила;

Ты все забудь».

Убийца с той поры томится

И ночь и день:

Повсюду вслед за ним влачится

Алины тень;

Обагрена кровавым током

Вся грудь ея;

И говорит ему с упреком:

«Невинна я».

Эварист-Дезире де Парни

Прозерпина

Плещут волны Флегетона,

Своды Тартара дрожат;

Кони бледного Плутона

Быстро к нимфам Пелиона

Из Аида бога мчат.

Вдоль пустынного залива

Прозерпина вслед за ним,

Равнодушна и ревнива,

Потекла путем одним.

Пред богинею колена

Робко юноша склонил.

И богиням льстит измена:

Прозерпине смертный мил.

Ада гордая царица

Взором юношу зовет,

Обняла, и колесница

Уж к Аиду их несет;

Мчатся, облаком одеты;

Видят вечные луга,

Элизей и томной Леты

Усыпленные брега.

Там бессмертье, там забвенье, —

Там утехам нет конца.

Прозерпина в упоенье,

Без порфиры и венца,

Повинуется желаньям,

Предает его лобзаньям

Сокровенные красы,

В сладострастной неге тонет,

И молчит, и томно стонет…

Но бегут любви часы;

Плещут волны Флегетона,

Своды Тартара дрожат;

Кони бледного Плутона

Быстро мчат его назад.

И Кереры дочь уходит,

И счастливца за собой

Из Элизия выводит

Потаенною тропой;

И счастливец отпирает

Осторожною рукой

Дверь, откуда вылетает

Сновидений ложный рой.

Пьер Жан де Беранже

Тиран Сиракузский

Как Дионисия из царства

Изгнал храбрец Тимолеон,

Тиран, пройдя чрез все мытарства,

Открыл в Коринфе пансион.

Тиран от власти не отстанет:

Законы в школе издает;

Нет взрослых, так детей тиранит.

Тиран тираном и умрет.

Ведь нужно все чинить и ведать —

Он справедлив, хотя и строг:

Как подадут детя м обедать —

Сейчас с их трапезы налог.

Несут, как некогда в столицу,

Орехи, виноград и мед.

Целуйте все его десницу!

Тиран тираном и умрет.

Мальчишка, глупый, как овечка,

Последний в школе ученик,

В задачку раз ввернул словечко:

«Тиран и в бедствиях велик».

Тиран, бессмыслицу читая,

«Он далеко, – сказал, – пойдет», —

И сделал старшим негодяя.

Тиран тираном и умрет.

Потом, другой раз как-то, слышит

Он от фискала своего,

Что там в углу товарищ пишет,

Должно быть, пасквиль на него.

«Как? Пасквиль?! Это всё от воли!

Ремнем его! И чтоб вперед

Никто писать не смел бы в школе!»

Тиран тираном и умрет.

И день и ночь его страшили

Следы измены и интриг.

Раз дети на дворе дразнили

Двоих каких-то забулдыг.

Кричит: «Идите без боязни!

Им нужен чужеземный гнет.

Я им отец – им нужны казни».

Тиран тираном и умрет.

Отцы и матери озлились

На непотребный пансион

И Дионисия решились

И из Коринфа выгнать вон.

Так чтоб, как прежде, благодатно

Теснить и грабить свой народ —

В жрецы вступил он. Вот так знатно!

Тиран тираном и умрет.

Волшебная Лютня

Во дни чудесных дел и слухов

Доисторических времен

Простой бедняк от добрых духов

Был чудной лютней одарен.

Ее пленительные звуки

Дарили радость и покой

И вмиг снимали как рукой

Любви и ненависти муки.

Разнесся слух об этом чуде —

И к бедняку под мирный кров

Большие, маленькие люди

Бегут толпой со всех концов.

«Идем ко мне!» – кричит богатый;

«Идем ко мне!» – зовет бедняк.

«Внеси спокойствие в палаты!»

«Внеси забвенье на чердак!»

Внимая просьбам дедов, внуков,

Добряк на каждый зов идет.

Он знатным милостыню звуков

На лютне щедро раздает.

Где он появится в народе —

Веселье разольется там, —

Веселье бодрость даст рабам,

А бодрость – мысли о свободе.

Красавицу покинул милый —

Зовет красавица его;

Зовет его подагрик хилый

К одру страданья своего.

И возвращают вновь напевы

Веселой лютни бедняка —

Надежду счастия для девы,

Надежду жить для старика.

Идет он, братьев утешая;

Напевы дивные звучат…

И, встречу с ним благословляя,

«Как счастлив он, – все говорят. —

За ним гремят благословенья.

Он вечно слышит стройный хор

Счастливых братьев и сестер, —

Нет в мире выше наслажденья!»

А он?.. Среди ночей бессонных,

Сильней и глубже с каждым днем,

Все муки братьев, им спасенных,

Он в сердце чувствует своем.

Напрасно призраки он гонит:

Он видит слезы, видит кровь…

И слышит он, как в сердце стонет

Неоскудевшая любовь:

За лютню с трепетной заботой

Берется он… молчит она…

Порвались струны… смертной нотой

Звучит последняя струна.

Свершил он подвиг свой тяжелый,

И над могилой, где он спит,

Сияет надпись: «Здесь зарыт

Из смертных самый развеселый».

Гюстав Надо

Менестрель

С улыбкой легкой и веселой,

С гитарой звонкой за плечом

И с тонкоствольным посошком,

Минуя города и села,

Идет веселый менестрель.

Весна цветет, звенит Апрель!

Вот он пред замком очутился,

Тот замок будто в землю врос;

Страж задает ему вопрос:

«Эй, менестрель, ты с чем явился?

Какую ты имеешь цель?

Что ты несешь нам, менестрель?»

«Я знаю множество забавных

Баллад на всяческий распев

О красоте любезных дев

И о турнирах достославных,

Накройте стол, несите эль —

Все вам исполнит менестрель!»

«Нам эта песнь давно знакома,

Хотим мы слышать от певцов

Не славу дедов и отцов,

А песню мести и разгрома!

Ее для нас пропеть тебе ль?»

Шагает дальше менестрель.

Другой дорогой он пустился,

Пришел в село – там бьют набат,

С дрекольем мужики стоят —

«Эй, менестрель, ты с чем явился?

Какую ты имеешь цель?

Что ты несешь нам, менестрель?»

«Мой голос чист и песни звонки,

Мелодий много есть таких,

Что хором все подтянут вмиг

И сами в пляс пойдут девчонки!

Накройте стол, поставьте эль —

Вам все исполнит менестрель».

«Нужны нам песни не такие,

Нам ни к чему твои слова!

Мы бьемся за свои права —

Ты спой нам песню Жакерии!»

Весна цветет, зовет Апрель,

Стоит в раздумье менестрель!

Леон Дьеркс

Лазарь

И мертвый Лазарь встал на Иисусов глас,

Весь бледный, встал во тьме своей глухой

гробницы

И вышел вон, дрожа, не подымая глаз,

Один и строг, пошел по улицам столицы.

Пошел, один и строг, весь в саване; вперед

И стал бродить с тех пор, как бы ища

кого-то,

Встречая на пути приниженный народ

И сталкиваясь вновь то с торгом,

то с заботой.

Был бледен лоб его, как лоб у мертвеца,

И не было огня в его глазах; темнели

Его зрачки, храня блаженство без конца,

Которое они, за гранью дней, узрели.

Качаясь, проходил он, как дитя; угрюм,

Как сумасшедший. Все пред мертвым

расступались;

И с ним не говорил никто. Исполнен дум,

Он был подобен тем, кто в бездне

задыхались.

Пустые ропоты земного бытия

Он воспринять не мог; мечтою несказанной

Охвачен, тайну тайн в своей душе тая,

По миру проходил он, одинокий, странный.

По временам дрожал, как в лихорадке, он;

Как будто, чтоб сказать, вдруг простирал

он руку, —

Но неземным перстом был голос загражден,

И он молчал, в очах тая немую муку.

И все в Вифании, ребенок и старик,

Боялися его; он, одинокий, строгий,

Внушал всем смутный страх; его завидя лик

Таинственный, смельчак спешил сойти

с дороги.

А! кто расскажет нам страданья долгих дней

Того, кто к нам пришел из сумрака могилы!

Кто дважды жизнь познал, влача среди

полей

На бедрах саван свой торжественно-унылый!

Мертвец, изведавший червей укусы! ты

Был в силах ли принять заботы жизни

бренной!

Ты, приносивший нам из вечной темноты

То знанье, что вовек запретно для вселенной!

Лишь только отдала свою добычу смерть,

Ты странной тенью стал, сын непонятной

доли!

И шел ты меж людьми, смотря без слез

на твердь,

Не ведая в душе ни радости, ни боли.

Живя вторично, ты, бесчувствен, мрачен, нем,

Оставил меж людьми одно воспоминанье

Бесследное. Ужель ты дважды жил затем,

Чтоб дважды увидать бессмертное сиянье?

О, сколько раз в часы, когда ложится ночь,

Вдали от всех живых, в высь руки простирая,

Ты к ангелу взывал, кто нас уводит прочь

Из жизни сумрачной к великим далям рая!

Как часто ты бродил по кладбищам пустым,

Один и строг, в тоске бесплодного томленья,

Завидуя тому, под камнем гробовым

Кто безмятежно спит, не ведав воскресенья.

Чехия

Ярослав Врхлицкий

ТРИ ВСАДНИКА

Три всадника ехали мраком дубравным,

Болотом и лесом, путем многотравным.

И кровью червонною запад горит,

А первый ездок за других говорит:

«Я в бой никогда не стремился – тоскуя,

Но дома сегодня оставил сестру я.

Так юное жалко ее мне житье,

Чужой – неприятель – похитит ее».

Тут новый раскинулся сумрак на небе,

И всадник другой повествует свой жребий:

«Сестра позабудет о горе своем,

Чуть звякнет подкова, сверкнув под окном.

Но горько мне – дома оставил жену я,

Чуть вспомню – и болью я полон, горюя.

Там детки остались, и грусть тут, и страх:

Под сердцем одно, и другое в руках.

Как терпкий терновник и горек, и ранит,

Так дети, где в доме сиротском отца нет».

Не ветер повеял от скал из могил,

И третий из глуби души возопил:

«Сестра ли, жена ли, то муки живые,

Но мать я родимую бросил впервые.

О, матушка, в старость, с надрывом,

с тоской,

Как ива с надломом она над рекой.

Испьет у ней очи та кара Господня.

Впервые я с ней разлучился сегодня.

Чуть только подумаю, в сердце гроза:

Ей кто же по смерти закроет глаза?»

В затишье угрюмом, все дале и дале,

Чрез топи, чрез скалы, им те же печали.

А прежде чем месяц сверкнул на горе,

Как первый ездок позабыл о сестре.

И только что ратную песню запели,

Весь лик у второго был полон веселий.

И вот уж в пожаре весь вражеский стан,

А третий все той же тоской обуян.

И, прежде чем мгла опустилась на травы,

Уж был довоеван весь бой тот кровавый.

Орел закогтился у первого в бровь,

В росе охладилась горячая кровь.

И волк на другого накинулся в чаще,

Добычу нашел в нем и пир настоящий.

Но с знаменем третий держался, как вал,

И с именем матери наземь упал.

А в смерти – и в смерти – о ней вся

кручина,

Из тела сыновнего встала калина.

Она зеленеет, цветет в свой черед,

И белая пташка на красной поет.

Поет пред рассветом, звенит, как рыданье:

«О мать!» – «О дитя!» – «О, какое

свиданье!»

Польша

Адам Мицкевич

Романтика

Methinks, I see… Where?

In my mind’s eyes!

Shakespeare[1]

Девушка, что ты?

– И не ответит. —

Нет ни души здесь. Ну что ты?

Тихо местечко. Солнышко светит.

С кем говоришь ты в эти минуты?

Руки простерла к кому ты?

– И не ответит.

То в пустоту ненароком

Смотрит невидящим оком,

То озирается с криком,

То вдруг слезами зальется,

Что-то хватает в неистовстве диком,

Плачет и тут же смеется.

«Здесь ты, Ясенько? Вижу, что любишь,

Если пришел из могилы!

Тише! меня ты погубишь,

Мачеха дома, мой милый!

Слышит? – и ладно, пусть я в ответе!

Ты ведь не здесь – на том свете!

Умер? Как страшно в сумраке ночи!

Нет, мне не страшно, ты рядом, как прежде,

Вижу лицо твое, губы и очи!

В белой стоишь ты одежде!

Сам ты холстины белее,

Боже, как холодны эти ладони!

Дай их сюда – отогрею на лоне,

Ну поцелуй же, смелее!

Умер! Прошли две зимы и два лета!

Как холодна ты, могила!

Милый, возьми меня с этого света,

Все мне постыло.

Люди все злобою дышат,

Горько заплачу – обидят,

Заговорю я – не слышат,

То, что я вижу, не видят.

Днем не придешь ты… Не сон ли?..

Как странно!

Я тебя чувствую, трогаю даже.

Ты исчезаешь. Куда ты? Куда же?

Рано, совсем еще рано!

Боже! Запел на окраине кочет,

В окнах багряные зори.

Стой же! Уходит. Остаться не хочет.

Горе мне, горе!»

Так призывает девушка друга,

Тянется следом и плачет.

Голос печали слышит округа,

Люди толпятся, судачат.

«Богу молитесь! – твердят старожилы. —

Просит душа о помине.

Ясь неразлучен с Карусей поныне,

Верен был ей до могилы».

Я в это верю, не сомневаюсь,

Плачу, молиться пытаюсь.

«Девушка, что ты? – крикнет сквозь ропот

Старец и молвит солидно: —

Люди, поверьте, поверьте в мой опыт,

Мне ничего здесь не видно.

Духи – фантазия глупой девицы,

Что вы за темные души!

Спятила – вот и плетет небылицы,

Вы же развесили уши!»

«Девушка чует, – отвечу я сразу, —

Люди без веры – что звери.

Больше, чем разуму, больше, чем глазу,

Верю я чувству и вере.

Будет мертва твоя правда, покуда

Мертвый твой мир настоящим не станет.

Жизни не видишь – не видишь и чуда.

Было бы сердце, оно не обманет!»

Свитезянка

Баллада

Кто этот юноша скромный, прекрасный,

Рядом с ним дева кто эта,

Идут по берегу Свитези ясной

В проблесках лунного света?

Дева ему предлагает малины,

Он ей цветов предлагает;

Знать, то виновник девичьей кручины;

Видно, по ней он вздыхает.

Каждую ночь я в условную пору

Тут их под дубом встречаю.

Здешний стрелок он и рыщет по бору;

Кто эта дева – не знаю.

Скрылась – куда? И откуда? Поныне

Это никто не узнает.

Всходит она, как цветок на трясине,

Искрой ночной пропадает.

«Друг мой, скажи мне, зачем ты скрываешь?

Тайна к чему нам пустая?

Что за тропинку глухую ты знаешь?

Где твоя кровля родная?

Лето минуло, дождлива погода,

Лист пожелтел на вершинах, —

Буду ль всегда твоего я прихода

Ждать на прибрежных долинах?

Полно блуждать, словно облачко дыма,

Серной мелькать молодою,

Лучше останься ты с тем, кем любима!

Милая, следуй за мною!

Домик мой здесь недалеко; раздольно

В нем меж кустами ольшины;

Там молока и плодов с нас довольно,

Всякой довольно дичины».

«Стой! Стой! Отвечу пред гордым мужчиной,

Вспомня отцовский обычай:

В голосе вашем привет соловьиный,

В сердце же помысл лисичий.

Страшно! Любви я не верю, робею;

Хитрый обман злонамерен.

Может быть, я и была бы твоею,

Только ты будешь ли верен?»

Юноша пал на колени, хватает

Землю, клянется ей светом,

Ясной луною и адом… Кто знает,

Будет он верен обетам?

«Этим обетам будь верен, мой милый!

Кто нарушает подобный,

Здесь ему горе, и там, за могилой,

Горе душе его злобной».

Дева венок свой надела в смущенье,

Смолкла, махнула рукою

И, поклонившись стрелку, в отдаленье

Скрылась знакомой тропою.

Он ей вослед, но напрасны старанья!

Сколько стрелок ни метался,

Дева исчезла, как ветра дыханье;

Он одинокий остался.

Где он? Свернул незнакомой тропою…

Гнется трясина живая,

Тихо кругом, лишь трещит под ногою

Изредка ветка сухая.

Вот и к воде подошел он в смущенье,

Взоры блуждают без цели…

По лесу ветер завыл в отдаленье…

Волны, кипя, зашумели…

Льются и плещут, кипя и сверкая…

О, это призрак напрасный:

Чудная дева всплыла, разверзая

Влагу на Свитези ясной!

В каплях чело ее мягче сияет

Роз белоснежных завоя,

Легче тумана покров обвивает

Тело ее неземное.

«Юноша, юноша нежный, прекрасный, —

Дева взывает с упреком, —

Что ты тут бродишь у Свитези ясной

В полночь в раздумье глубоком?

Юного сердца порывы так жарки,

Ты околдован мечтою…

Может быть, речи вертлявой дикарки

Были насмешкой пустою?

Слушай и верь мне: с тоскою расставшись,

Брось этот призрак печальный:

Здесь оживешь ты; здесь будем, обнявшись,

Плавать по влаге кристальной;

Будешь, как резвая ласточка, шибко

Волн по верхам прикасаться,

Либо, доволен и весел, как рыбка,

День весь со мною плескаться.

Ночью ж, на дне серебристой купели

Под зеркалами живыми,

Нежась на мягкой лилейной постели,

Тешиться снами златыми!»

То, не касаясь до влаги стопами,

Радугой блещет лучистой,

То, погружаясь, играет с волнами,

Пеною брызжет сребристой.

Юноша к ней; но, опомнясь, с разбегу

Хочет прыгнуть и не хочет:

В ноги к нему подкатившись по брегу,

Нежно волна их щекочет.

Льнет и щекочет так сладко-игриво,

Так в нем душа замирает,

Будто бы руку ему торопливо

Милая тайно сжимает.

Вмиг позабыты душой омраченной

Клятвы пред девой лесною:

К гибели мчится стрелок ослепленный,

Новой взманен красотою…

Мчится и смотрит, и смотрит и мчится

Следом коварного тока,

Синяя бездна дрожит и кружится,

Берег остался далеко.

Рук белоснежных он ищет руками.

Очи в очах утопают.

Хочет к устам прикоснуться устами,

Волны бегут и сверкают.

Вдруг ветерок пропорхнул, разгоняя

Тучки сребристой завесу;

Юноша смотрит, черты узнавая…

Ах, это дева из лесу!

«Где же обет твой священный, мой милый?

Кто нарушает подобный,

Здесь ему горе и там, за могилой,

Горе душе его злобной.

Где тебе мчаться равниною водной,

С бездной играть голубою?

Бренное тело землею холодной,

Очи закроются тьмою.

А у знакомого дуба скитаться

Будет душа твоя злая;

Тысячу лет суждено ей терзаться,

В пламени адском сгорая!»

Слышит стрелок эти речи в смущенье,

Взоры блуждают по цели,

По лесу ветер завыл в отдаленье,

Волны, кипя, зашумели.

Мечутся волны толпой разъяренной,

Плещут, клокочут и стонут,

Пасть разверзается хляби бездонной,

Дева и юноша тонут.

Волны поныне и в брызгах, и в пене

Плещут, исполнены гнева;

Мчатся по ним две знакомые тени —

Юный стрелок то и дева!

Воевода

Поздно ночью из похода

Воротился воевода.

Он слугам велит молчать;

В спальню кинулся к постели:

Дернул полог… В самом деле!

Никого; пуста кровать.

И, мрачнее черной ночи,

Он потупил грозны очи,

Стал крутить свой сивый ус…

Рукава назад закинул,

Вышел вон, замок задвинул;

«Гей ты, – кликнул, – чертов кус!

А зачем нет у забора

Ни собаки, ни затвора?

Я вас, хамы!.. Дай ружье;

Приготовь мешок, веревку

Да сними с гвоздя винтовку.

Ну, за мною!.. я ж ее!»

Пан и хлопец под забором

Тихим крадутся дозором,

Входят в сад – и сквозь ветвей,

На скамейке у фонтана,

В белом платье, видят, панна

И мужчина перед ней.

Говорит он: «Все пропало,

Чем лишь только я, бывало,

Наслаждался, что любил:

Белой груди воздыханье,

Нежной ручки пожиманье…

Воевода все купил.

Сколько лет тобой страдал я,

Сколько лет тебя искал я!

От меня ты отперлась.

Не искал он, не страдал он,

Серебром лишь побряцал он,

И ему ты отдалась.

Я скакал во мраке ночи

Милой панны видеть очи,

Руку нежную пожать;

Пожелать для новоселья

Много лет ей и веселья

И потом навек бежать».

Панна плачет и тоскует,

Он колени ей целует,

А сквозь ветви те глядят,

Ружья наземь опустили,

По патрону откусили,

Вбили шомполом заряд.

Подступили осторожно.

«Пан мой, целить мне не можно, —

Бедный хлопец прошептал, —

Ветер, что ли, плачут очи,

Дрожь берет; в руках нет мочи,

Порох в полку не попал». —

«Тише ты, гайдучье племя!

Будешь плакать, дай мне время!

Сыпь на полку… Наводи…

Цель ей в лоб. Левее… выше.

С паном справлюсь сам. Потише;

Прежде я; ты погоди».

Выстрел по саду раздался,

Хлопец пана не дождался;

Воевода закричал,

Воевода пошатнулся…

Хлопец, видно, промахнулся:

Прямо в лоб ему попал.

Будрыс и его сыновья

Три у Будрыса сына, как и он, три литвина,

Он пришел толковать с молодцами.

«Дети! седла чините, лошадей проводите

Да точите мечи с бердышами.

Справедлива весть эта: на три стороны света

Три замышлены в Вильне похода.

Паз идет на поляков, а Ольгерд на пруссаков,

А на русских Кестут воевода.

Люди вы молодые, силачи удалые

(Да хранят вас литовские боги!),

Нынче сам я не еду, вас я шлю на победу;

Трое вас, вот и три вам дороги.

Будет всем по награде: пусть один

в Новеграде

Поживится от русских добычей.

Жены их, как в окладах, в драгоценных

нарядах,

Домы полны, богат их обычай.

А другой от пруссаков, от проклятых

крыжаков,

Может много достать дорогого,

Денег с целого света, сукон яркого цвета,

Янтаря – что песку там морского.

Третий с Пазом на ляха пусть ударит

без страха;

В Польше мало богатства и блеску,

Сабель взять там не худо; но уж, верно,

оттуда

Привезет он мне на дом невестку.

Нет на свете царицы краше польской

девицы.

Весела, что котенок у печки,

И, как роза, румяна, а бела, что сметана;

Очи светятся, будто две свечки!

Был я, дети, моложе, в Польшу съездил

я тоже

И оттуда привез себе женку;

Вот и век доживаю, а всегда вспоминаю

Про нее, как гляжу в ту сторонку».

Сыновья с ним простились и в дорогу

пустились.

Ждет-пождет их старик домовитый.

Дни за днями проводит, ни один

не приходит.

Будрыс думал: уж, видно, убиты!

Снег на землю валится, сын дорогою

мчится,

И под буркою ноша большая.

«Чем тебя наделили? что там? Ге!

не рубли ли?»

«Нет, отец мой; полячка младая».

Снег пушистый валится; всадник с ношею

мчится,

Черной буркой ее покрывая.

«Что под буркой такое? Не сукно ли

цветное?»

«Нет, отец мой; полячка младая».

Снег на землю валится, третий с ношею

мчится,

Черной буркой ее прикрывает.

Старый Будрыс хлопочет и спросить уж

не хочет,

А гостей на три свадьбы сзывает.

Примечания

1

Как будто вижу! Где?..

В очах моей души!

Шекспир (англ.).

Content

Волшебная лютня. Зарубежная баллада

Германия

Иоганн Вольфганг Гете

Рыбак

Певец

Лесной царь

Коринфская невеста

Бог и баядера Индийская легенда

Фридрих Шиллер

Кубок

Перчатка Повесть

Граф Габсбургский

Поликратов перстень

Рыцарь Тогенбург

Кассандра

Торжество победителей

Людвиг Уланд

Три песни

Мщение

Гаральд

Плавание Карла Великого

Старый рыцарь

Братоубийца

Генрих Гейне

«Не знаю, что значит такое…»

Австрия

Иозеф Кристиан фон Цедлиц

Воздушный корабль

Ночной смотр

Норвегия

Хенрик Ибсен

Горный король

Англия

Давид Маллет

Эльвина и Эдвин

Оливер Голдсмит

Пустынник

Роберт Бернс

Джон Ячменное Зерно

Вальтер Скотт

Замок Смальгольм, или Иванов вечер

Роберт Саути

Адельстан

Варвик

Томас Кемпбелл

Уллин и его дочь

Джордж Гордон Ноэл Байрон

Видение Валтасара

Поражение Сеннахериба

Сша

Генри Уодсворт Лонгфелло

Сон негра

Эдгар Аллан По

Аннабель Ли

Франция

Франсуа-Огюст Паради де Монкриф

Алина и Альсим

Эварист-Дезире де Парни

Прозерпина

Пьер Жан де Беранже

Тиран Сиракузский

Волшебная Лютня

Гюстав Надо

Менестрель

Леон Дьеркс

Лазарь

Чехия

Ярослав Врхлицкий

Польша

Адам Мицкевич

Романтика

Свитезянка Баллада

Воевода

Будрыс и его сыновья

Примечания