Русалка. Русская баллада

Василий Андреевич ЖУКОВСКИЙ

Светлана

А. А. Воейковой

Раз в крещенский вечерок

Девушки гадали:

За ворота башмачок,

Сняв с ноги, бросали;

Снег пололи; под окном

Слушали; кормили

Счетным курицу зерном;

Ярый воск топили;

В чашу с чистою водой

Клали перстень золотой,

Серьги изумрудны;

Расстилали белый плат

И над чашей пели в лад

Песенки подблюдны.

Тускло светится луна

В сумраке тумана —

Молчалива и грустна

Милая Светлана.

«Что, подруженька, с тобой?

Вымолви словечко;

Слушай песни круговой;

Вынь себе колечко.

Пой, красавица: “Кузнец,

Скуй мне злат и нов венец,

Скуй кольцо златое;

Мне венчаться тем венцом,

Обручаться тем кольцом

При святом налое”».

«Как могу, подружки, петь?

Милый друг далёко;

Мне судьбина умереть

В грусти одинокой.

Год промчался – вести нет;

Он ко мне не пишет;

Ах! а им лишь красен свет,

Им лишь сердце дышит…

Иль не вспомнишь обо мне?

Где, в какой ты стороне?

Где твоя обитель?

Я молюсь и слезы лью!

Утоли печаль мою,

Ангел-утешитель».

Вот в светлице стол накрыт

Белой пеленою;

И на том столе стоит

Зеркало с свечою;

Два прибора на столе.

«Загадай, Светлана;

В чистом зеркала стекле

В полночь, без обмана

Ты узнаешь жребий свой:

Стукнет в двери милый твой

Легкою рукою;

Упадет с дверей запор;

Сядет он за свой прибор

Ужинать с тобою».

Вот красавица одна;

К зеркалу садится;

С тайной робостью она

В зеркало глядится;

Тёмно в зеркале; кругом

Мертвое молчанье;

Свечка трепетным огнем

Чуть лиет сиянье…

Робость в ней волнует грудь,

Страшно ей назад взглянуть,

Страх туманит очи…

С треском пыхнул огонек,

Крикнул жалобно сверчок,

Вестник полуночи.

Подпершися локотком,

Чуть Светлана дышит…

Вот… легохонько замком

Кто-то стукнул, слышит;

Робко в зеркало глядит:

За ее плечами

Кто-то, чудилось, блестит

Яркими глазами…

Занялся от страха дух…

Вдруг в ее влетает слух

Тихий, легкий шепот:

«Я с тобой, моя краса;

Укротились небеса;

Твой услышан ропот!»

Оглянулась… милый к ней

Простирает руки.

«Радость, свет моих очей,

Нет для нас разлуки.

Едем! Поп уж в церкви ждет

С дьяконом, дьячками;

Хор венчальну песнь поет;

Храм блестит свечами».

Был в ответ умильный взор;

Идут на широкий двор,

В ворота тесовы;

У ворот их санки ждут;

С нетерпеньем кони рвут

Повода шелковы.

Сели… кони с места враз;

Пышут дым ноздрями;

От копыт их поднялась

Вьюга над санями.

Скачут… пусто все вокруг,

Степь в очах Светланы:

На луне туманный круг;

Чуть блестят поляны.

Сердце вещее дрожит;

Робко дева говорит:

«Что ты смолкнул, милый?»

Ни полслова ей в ответ:

Он глядит на лунный свет,

Бледен и унылый.

Кони мчатся по буграм;

Топчут снег глубокий…

Вот в сторонке божий храм

Виден одинокий;

Двери вихорь отворил;

Тьма людей во храме;

Яркий свет паникадил

Тускнет в фимиаме;

На средине черный гроб;

И гласит протяжно поп:

«Буди взят могилой!»

Пуще девица дрожит,

Кони мимо; друг молчит,

Бледен и унылый.

Вдруг метелица кругом;

Снег валит клоками;

Черный вран, свистя крылом,

Вьется над санями;

Ворон каркает: печаль!

Кони торопливы

Чутко смотрят в черну даль,

Подымая гривы;

Брезжит в поле огонек;

Виден мирный уголок,

Хижинка под снегом.

Кони борзые быстрей,

Снег взрывая, прямо к ней

Мчатся дружным бегом.

Вот примчалися… и вмиг

Из очей пропали:

Кони, сани и жених

Будто не бывали.

Одинокая, впотьмах,

Брошена от друга,

В страшных девица местах;

Вкруг метель и вьюга.

Возвратиться – следу нет…

Виден ей в избушке свет:

Вот перекрестилась;

В дверь с молитвою стучит…

Дверь шатнулася… скрыпит…

Тихо растворилась.

Что ж? В избушке гроб; накрыт

Белою запоной;

Спасов лик в ногах стоит;

Свечка пред иконой…

Ах! Светлана, что с тобой?

В чью зашла обитель?

Страшен хижины пустой

Безответный житель.

Входит с трепетом, в слезах;

Пред иконой пала в прах,

Спасу помолилась;

И с крестом своим в руке

Под святыми в уголке

Робко притаилась.

Все утихло… вьюги нет…

Слабо свечка тлится,

То прольет дрожащий свет,

То опять затмится…

Все в глубоком, мертвом сне,

Страшное молчанье…

Чу, Светлана!.. в тишине

Легкое журчанье…

Вот глядит: к ней в уголок

Белоснежный голубок

С светлыми глазами,

Тихо вея, прилетел,

К ней на перси тихо сел,

Обнял их крылами.

Смолкло все опять кругом…

Вот Светлане мнится,

Что под белым полотном

Мертвый шевелится…

Сорвался покров; мертвец

(Лик мрачнее ночи)

Виден весь – на лбу венец,

Затворёны очи.

Вдруг… в устах сомкнутых стон;

Силится раздвинуть он

Руки охладелы…

Что же девица?.. Дрожит…

Гибель близко… но не спит

Голубочек белый.

Встрепенулся, развернул

Легкие он крилы;

К мертвецу на грудь вспорхнул…

Всей лишенный силы,

Простонав, заскрежетал

Страшно он зубами

И на деву засверкал

Грозными очами…

Снова бледность на устах;

В закатившихся глазах

Смерть изобразилась…

Глядь, Светлана… о Творец!

Милый друг ее – мертвец!

Ах!.. и пробудилась.

Где ж?.. У зеркала, одна

Посреди светлицы;

В тонкий занавес окна

Светит луч денницы;

Шумным бьет крылом петух,

День встречая пеньем;

Все блестит… Светланин дух

Смутен сновиденьем.

«Ах! ужасный, грозный сон!

Не добро вещает он —

Горькую судьбину;

Тайный мрак грядущих дней,

Что сулишь душе моей,

Радость иль кручину?»

Села (тяжко ноет грудь)

Под окном Светлана;

Из окна широкий путь

Виден сквозь тумана;

Снег на солнышке блестит,

Пар алеет тонкий…

Чу!.. в дали пустой гремит

Колокольчик звонкий;

На дороге снежный прах;

Мчат, как будто на крылах,

Санки кони рьяны;

Ближе; вот уж у ворот;

Статный гость к крыльцу идет…

Кто?.. Жених Светланы.

Что же твой, Светлана, сон,

Прорицатель муки?

Друг с тобой; все тот же он

В опыте разлуки;

Та ж любовь в его очах,

Те ж приятны взоры;

Те ж на сладостных устах

Милы разговоры.

Отворяйся ж, божий храм;

Вы летите к небесам,

Верные обеты;

Соберитесь, стар и млад;

Сдвинув звонки чаши, в лад

Пойте: многи леты!

……………………….

Улыбнись, моя краса,

На мою балладу;

В ней большие чудеса,

Очень мало складу.

Взором счастливый твоим,

Не хочу и славы;

Слава – нас учили – дым;

Свет – судья лукавый.

Вот баллады толк моей:

«Лучший друг нам в жизни сей

Вера в провиденье.

Благ зиждителя закон:

Здесь несчастье – лживый сон;

Счастье – пробужденье».

О! не знай сих страшных снов

Ты, моя Светлана…

Будь, Создатель, ей покров!

Ни печали рана,

Ни минутной грусти тень

К ней да не коснется;

В ней душа как ясный день;

Ах! да пронесется

Мимо – бедствия рука;

Как приятный ручейка

Блеск на лоне луга,

Будь вся жизнь ее светла,

Будь веселость, как была,

Дней ее подруга.

Узник

«За днями дни идут, идут…

Напрасно;

Они свободы не несут

Прекрасной;

Об ней тоскую и молюсь,

Ее зову, не дозовусь.

Смотрю в высокое окно

Темницы:

Все небо светом зажжено

Денницы;

На свежих крыльях ветерка

Летают вольны облака.

И так все блага заменить

Могилой;

И бросить свет, когда в нем жить

Так мило;

Ах! дайте в свете подышать;

Еще мне рано умирать.

Лишь миг весенним бытием

Жила я;

Лишь миг на празднике земном

Была я;

Душа готовилась любить…

И все покинуть, все забыть!»

Так голос заунывный пел

В темнице…

И сердцем юноша летел

К певице.

Но он в неволе, как она;

Меж ними хладная стена.

И тщетно с ней он разлучен

Стеною:

Невидимую знает он

Душою;

И мысль об ней и день и ночь

От сердца не отходит прочь.

Все видит он: во тьме она

Тюрёмной

Сидит, раздумью предана,

Взор томный;

Младенчески прекрасен вид;

И слезы падают с ланит.

И ночью, забывая сон,

В мечтанье

Ее подслушивает он

Дыханье;

И на устах его горит

Огонь ее младых ланит.

Таясь, страдания одне

Делить с ней,

В одной темничной глубине

Молить с ней

Согласной думой и тоской

От неба участи одной —

Вот жизнь его: другой не ждет

Он доли;

Он, равнодушный, не зовет

И воли:

С ней розно в свете жизни нет;

Прекрасен только ею свет.

«Не ты ль, – он мнит, – давно была

Любима?

И не тебя ль душа звала,

Томима

Желанья смутного тоской,

Волненьем жизни молодой?

Тебя в пророчественном сне

Видал я;

Тобою в пламенной весне

Дышал я;

Ты мне цвела в живых цветах;

Твой образ веял в облаках.

Когда же сердце ясный взор

Твой встретит?

Когда, разрушив сей затвор,

Осветит

Свобода жизнь вдвоем для нас?

Лети, лети, желанный час».

Напрасно; час не прилетел

Желанный;

Другой Создателем удел

Избранный

Достался узнице младой —

Небесно-тайный, не земной.

Раз слышит он: затворов гром,

Рыданье,

Звук цепи, голоса́… потом

Молчанье…

И ужас грудь его томит —

И тщетно ждет он… все молчит.

Увы! удел его решен…

Угрюмый,

Навек грядущего лишен,

Все думы

За ней он в гроб переселил

И молит рок, чтоб поспешил.

Однажды – только занялась

Денница —

Его со стуком расперлась

Темница.

«О радость! (мнит он) скоро к ней!»

И что ж?.. Свобода у дверей.

Но хладно принял он привет

Свободы:

Прекрасного уж в мире нет;

Дни, годы

Напрасно будут проходить…

Погибшего не возвратить.

Ах! слово милое об ней

Кто скажет?

Кто след ее забытых дней

Укажет?

Кто знает, где она цвела?

Где тот, кого своим звала?

И нет ему в семье родной

Услады;

Задумчив, грустию немой

Он взгляды

Сердечные встречает их;

Он в людстве сумрачен и тих.

Настанет день – ни с места он;

Безгласный,

Душой в мечтанье погружен,

Взор страстный

Исполнен смутного огня,

Стоит он, голову склоня.

Но тихо в сумраке ночей

Он бродит

И с неба темного очей

Не сводит;

Звезда знакомая там есть;

Она к нему приносит весть…

О милом весть и в мир иной

Призванье…

И делит с тайной он звездой

Страданье;

Ее краса оживлена:

Ему в ней светится она.

Он таял, гаснул и угас…

И мнилось,

Что вдруг пред ним в последний час

Явилось

Все то, чего душа ждала,

И жизнь в улыбке отошла.

Иван Иванович

Иван Иванович Козлов

Умирающий гейдук

Иллирийская баллада

«Орел ты мой белый! спустися на дол,

Слети с поднебесья, мой белый орел!

Взгляни: я Заремба, в крови пред тобой,

Бывало, ты помнишь, в боях удалой,

Телами пандуров тебя я кормил;

Прошу, чтобы службу ты мне сослужил.

Потом пусть добычей орлятам твоим

С кровавым, с отважным и сердцем моим.

Пустую лядунку мою ты схвати

И к брату Рамейке скорее лети.

Двенадцать зарядов с собой я носил,

Двенадцать пандуров я ими убил.

Но с ними таился Бенаки-злодей;

Бездушный, боялся он сабли моей, —

Булат неизменный лишь выхватил я,

Он сзади кинжалом ударил меня.

Лети – и родимый за брата отмстит.

И вот еще перстень – в нем яхонт горит —

И шитый узорно платок мой цветной,

Отдай их вернее Милене младой;

И станет мой перстень она целовать,

А слезы узорным платком отирать».

И мчит орел белый в безмолвьи ночном

Лядунку и перстень с узорным платком.

И к брату Рамейке орел прилетел;

Рамейко с друзьями в похмелье сидел,

О брате убитом едва потужил,

Пустую лядунку откинул и пил.

К прелестной Милене помчался орел,

И деву младую он в церкви нашел;

И к ней он явился с заветным кольцом, —

Милена с Бенаки стоит под венцом.

Тайна

В лесу прибит на дубе вековом

Булатный щит, свидетель грозных сеч;

На том щите видна звезда с крестом,

А близ щита сверкает острый меч.

И свежую могилу осеняет

Тенистый дуб, и тайны роковой

Ужасен мрак: никто, никто не знает,

Кто погребен в лесу при тьме ночной.

Промчался день, опять порой урочной

Ночь темная дубраву облегла;

Безмолвно все, и медь уж час полночный

На башне бьет соседнего села.

И никогда страшнее не темнела

Осення ночь: она сырою мглой

Дремучий лес, реку и холм одела —

Везде покров чернеет гробовой.

Но меж дерев багровый блеск мелькает,

И хрупкий лист шумит невдалеке,

И факел дуб вблизи уж озаряет:

Его чернец в дрожащей нес руке.

К могиле шел отшельник престарелый,

И вместе с ним безвестно кто, в слезах,

Идет, бледней своей одежды белой;

Печаль любви горит в ее очах.

И пел чернец по мертвом панихиду,

Но кто он был – чернец не поминал;

Отпел, вдали сокрылся он из виду,

Но факел всё в тени густой мерцал.

На свежий дерн прекрасная упала

И, белую откинув пелену,

Потоки слез по мертвом проливала,

Могильную тревожа тишину;

И вне себя, вдруг очи голубые

На щит она внезапно подняла

И, локоны отрезав золотые,

Кровавый меч их шелком обвила;

Безумья яд зажегся в мутном взоре,

Сердечный вопль немеет на устах.

Она ушла, и лишь в дремучем боре

Таинственный один остался страх;

И меж дерев уж факел не мерцает,

Не шепчет лист, и тайны роковой

Ужасен мрак: никто, никто не знает,

Кто погребен в лесу при тьме ночной.

Федор Николаевич Глинка

Клятва

(Баллада)

Раз весенним вечерком

Лиза с милым шла дружком,

А луна светила…

«В небе век горит луна;

Буду век тебе верна!» —

Лиза говорила.

В небе все горит луна;

Лиза другу неверна:

Друга разлюбила.

И печален, грустен он,

Позабыл и грусть и сон:

Грусть его убила.

А неверная с другим

Счастьем хвалится своим,

О былом забыла.

Но случилось вечерком

Тем же ей идти лужком,

А луна светила…

На нее глядит луна,

Будто жизнию полна —

В ней душа заныла…

Кто-то в сумраке мелькнул,

Кто-то ей шепнул:

«За обман – могила!»

И с тех пор, всё день за день,

Лиза сохнет… Лиза – тень!

Младость погубила!..

И, печальная, конца

Как невеста ждет венца:

Так бледна, уныла.

Он настал – ее конец!

Саван белый – под венец,

Брачный одр – могила!

И, вздохнув, прохожий стал,

Надпись гробную читал:

«За обман – могила!..»

Кондратий Федорович Рылеев

Смерть Ермака

Ревела буря, дождь шумел;

Во мраке молнии летали;

Бесперерывно гром гремел,

И ветры в дебрях бушевали…

Ко славе страстию дыша,

В стране суровой и угрюмой,

На диком бреге Иртыша

Сидел Ермак, объятый думой.

Товарищи его трудов,

Побед и громозвучной славы,

Среди раскинутых шатров

Беспечно спали близ дубравы.

«О, спите, спите, – мнил герой, —

Друзья, под бурею ревущей;

С рассветом глас раздастся мой,

На славу иль на смерть зовущий!

Вам нужен отдых; сладкий сон

И в бурю храбрых успокоит;

В мечтах напомнит славу он

И силы ратников удвоит.

Кто жизни не щадил своей,

В разбоях злато добывая,

Тот думать будет ли о ней,

За Русь святую погибая?

Своей и вражьей кровью смыв

Все преступленья буйной жизни

И за победы заслужив

Благословения отчизны —

Нам смерть не может быть страшна,

Свое мы дело совершили:

Сибирь царю покорена,

И мы – не праздно в мире жили!»

Но роковой его удел

Уже сидел с героем рядом

И с сожалением глядел

На жертву любопытным взглядом.

Ревела буря, дождь шумел;

Во мраке молнии летали;

Бесперерывно гром гремел,

И ветры в дебрях бушевали.

Иртыш кипел в крутых брегах,

Вздымалися седые волны,

И рассыпались с ревом в прах,

Бия о брег, казачьи челны.

С вождем покой в объятьях сна

Дружина храбрая вкушала;

С Кучумом буря лишь одна

На их погибель не дремала!

Страшась вступить с героем в бой,

Кучум к шатрам, как тать презренный,

Прокрался тайною тропой,

Татар толпами окруженный.

Мечи сверкнули в их руках —

И окровавилась долина,

И пала грозная в боях,

Не обнажив мечей, дружина…

Ермак воспрянул ото сна

И, гибель зря, стремится в волны.

Душа отвагою полна,

Но далеко от брега челны!

Иртыш волнуется сильней —

Ермак все силы напрягает

И мощною рукой своей

Валы седые рассекает…

Плывет… уж близко челнока, —

Но сила року уступила,

И, закипев страшней, река

Героя с шумом поглотила.

Лишивши сил богатыря

Бороться с ярою волною,

Тяжелый панцирь – дар царя —

Стал гибели его виною.

Ревела буря… вдруг луной

Иртыш кипящий осребрился,

И труп, извергнутый волной,

В броне медяной озарился.

Носились тучи, дождь шумел,

И молнии еще сверкали,

И гром вдали еще гремел,

И ветры в дебрях бушевали.

Антон Антонович Дельвиг

Романс

«Проснися, рыцарь, путь далек

До царского турнира,

Луч солнца жарок, взнуздан конь,

Нас ждет владыка мира!»

– «Оставь меня! Пусть долог путь

До царского турнира,

Пусть солнце жжет, пусть ждет иных

К себе владыка мира».

– «Проснися, рыцарь, пробудись!

Сон по трудам услада;

Спеши к столице! Царска дочь

Храбрейшему награда!»

– «Что мне до дочери царя?

Мне почестей не надо!

Пусть их лишусь, оставь мне сон,

Мне только в нем отрада!

Имел я друга – друга нет,

Имел супругу – тоже!

Их взял Создатель! Я ж молюсь:

К ним и меня, мой Боже!

Ложусь в молитве, сон едва

Глаза покроет – что же?

Они со мной, всю ночь мое

Не покидают ложе.

Меня ласкают, говорят

О Царстве Божьем, нежно

Мне улыбаются, манят

Меня рукою снежной!

Куда? За ними! Но привстать

Нет сил! Что сплю я, знаю!

Но с ними жить и в сне я рад

И в сне их зреть желаю!»

Александр Сергеевич Пушкин

Сраженный рыцарь

Последним сияньем за лесом горя,

Вечерняя тихо потухла заря.

Безмолвна долина глухая;

В тумане пустынном клубится река,

Ленивой грядою идут облака,

Меж ими луна золотая.

Чугунные латы на холме лежат,

Копье раздробленно, в перчатке булат,

И щит под шеломом заржавым,

Вонзилися шпоры в увлаженный мох:

Лежат неподвижно, и месяца рог

Над ними в блистанье кровавом.

Вкруг холма обходит друг сильного – конь;

В очах горделивых померкнул огонь,

Он бранную голову клонит.

Беспечным копытом бьет камень долин —

И смотрит на латы – конь верный один

И дико трепещет и стонет.

Во тьме, заблудившись, пришелец идет,

С надеждою робость он в сердце несет —

Склонясь над дорожной клюкою,

На холм он взобрался, и в тусклую даль

Он смотрит и сходит – и звонкую сталь

Толкает усталой ногою.

Хладеет пришелец, кольчуги звучат.

Погибшего грозно в них кости стучат,

По камням шелом покатился,

Скрывался в нем череп… при звуке глухом

Заржал конь ретивый, скок лётом на холм —

Взглянул… и главою склонился.

Уж путник далече в тьме бродит ночной,

Всё мнится, что кости хрустят под ногой…

Но утро денница выводит —

Сраженный во брани на холме лежит,

И латы недвижны, и шлем не стучит,

И конь вкруг погибшего ходит.

Песнь о вещем Олеге

Как ныне сбирается вещий Олег

Отмстить неразумным хозарам:

Их села и нивы за буйный набег

Обрек он мечам и пожарам;

С дружиной своей, в цареградской броне,

Князь по полю едет на верном коне.

Из темного леса навстречу ему

Идет вдохновенный кудесник,

Покорный Перуну старик одному,

Заветов грядущего вестник,

В мольбах и гаданьях проведший весь век.

И к мудрому старцу подъехал Олег.

«Скажи мне, кудесник, любимец богов,

Что сбудется в жизни со мною?

И скоро ль, на радость соседей-врагов,

Могильной засыплюсь землею?

Открой мне всю правду, не бойся меня:

В награду любого возьмешь ты коня».

«Волхвы не боятся могучих владык,

А княжеский дар им не нужен;

Правдив и свободен их вещий язык

И с волей небесною дружен.

Грядущие годы таятся во мгле;

Но вижу твой жребий на светлом челе.

Запомни же ныне ты слово мое:

Воителю слава – отрада;

Победой прославлено имя твое:

Твой щит на вратах Цареграда;

И волны и суша покорны тебе;

Завидует недруг столь дивной судьбе.

И синего моря обманчивый вал

В часы роковой непогоды,

И пращ, и стрела, и лукавый кинжал

Щадят победителя годы…

Под грозной броней ты не ведаешь ран;

Незримый хранитель могущему дан.

Твой конь не боится опасных трудов;

Он, чуя господскую волю,

То смирный стоит под стрелами врагов,

То мчится по бранному полю,

И холод и сеча ему ничего.

Но примешь ты смерть от коня своего».

Олег усмехнулся – однако чело

И взор омрачилися думой.

В молчанье, рукой опершись на седло,

С коня он слезает угрюмый;

И верного друга прощальной рукой

И гладит и треплет по шее крутой.

«Прощай, мой товарищ, мой верный слуга,

Расстаться настало нам время:

Теперь отдыхай! уж не ступит нога

В твое позлащенное стремя.

Прощай, утешайся – да помни меня.

Вы, отроки-други, возьмите коня!

Покройте попоной, мохнатым ковром;

В мой луг под уздцы отведите;

Купайте, кормите отборным зерном;

Водой ключевою поите».

И отроки тотчас с конем отошли,

А князю другого коня подвели.

Пирует с дружиною вещий Олег

При звоне веселом стакана.

И кудри их белы, как утренний снег

Над славной главою кургана…

Они поминают минувшие дни

И битвы, где вместе рубились они…

«А где мой товарищ? – промолвил Олег, —

Скажите, где конь мой ретивый?

Здоров ли? всё так же ль лего́к его бег?

Всё тот же ль он бурный, игривый?»

И внемлет ответу: на холме крутом

Давно уж почил непробудным он сном.

Могучий Олег головою поник

И думает: «Что же гаданье?

Кудесник, ты лживый, безумный старик!

Презреть бы твое предсказанье!

Мой конь и доныне носил бы меня».

И хочет увидеть он кости коня.

Вот едет могучий Олег со двора,

С ним Игорь и старые гости,

И видят: на холме, у брега Днепра,

Лежат благородные кости;

Их моют дожди, засыпает их пыль,

И ветер волнует над ними ковыль.

Князь тихо на череп коня наступил

И молвил: «Спи, друг одинокий!

Твой старый хозяин тебя пережил:

На тризне, уже недалекой,

Не ты под секирой ковыль обагришь

И жаркою кровью мой прах напоишь!

Так вот где таилась погибель моя!

Мне смертию кость угрожала!»

Из мертвой главы гробовая змия

Шипя между тем выползала;

Как черная лента, вкруг ног обвилась:

И вскрикнул внезапно ужаленный князь.

Ковши круговые, запенясь, шипят

На тризне плачевной Олега:

Князь Игорь и Ольга на холме сидят;

Дружина пирует у брега;

Бойцы поминают минувшие дни

И битвы, где вместе рубились они.

Утопленник

Простонародная сказка

Прибежали в избу дети,

Второпях зовут отца:

«Тятя! тятя! наши сети

Притащили мертвеца».

«Врите, врите, бесенята, —

Заворчал на них отец; —

Ох, уж эти мне ребята!

Будет вам ужо мертвец!

Суд наедет, отвечай-ка;

С ним я ввек не разберусь;

Делать нечего; хозяйка,

Дай кафтан: уж поплетусь…

Где ж мертвец?» – «Вон, тятя, э-вот!»

В самом деле, при реке,

Где разостлан мокрый невод,

Мертвый виден на песке.

Безобразно труп ужасный

Посинел и весь распух.

Горемыка ли несчастный

Погубил свой грешный дух,

Рыболов ли взят волнами,

Али хмельный молодец,

Аль ограбленный ворами

Недогадливый купец?

Мужику какое дело?

Озираясь, он спешит;

Он потопленное тело

В воду за ноги тащит,

И от берега крутого

Оттолкнул его веслом,

И мертвец вниз поплыл снова

За могилой и крестом.

Долго мертвый меж волнами

Плыл качаясь, как живой;

Проводив его глазами,

Наш мужик пошел домой.

«Вы, щенки! за мной ступайте!

Будет вам по калачу,

Да смотрите ж, не болтайте,

А не то поколочу».

В ночь погода зашумела,

Взволновалася река.

Уж лучина догорела

В дымной хате мужика,

Дети спят, хозяйка дремлет,

На полатях муж лежит,

Буря воет; вдруг он внемлет:

Кто-то там в окно стучит.

«Кто там?» – «Эй, впусти, хозяин!» —

«Ну, какая там беда?

Что ты ночью бродишь, Каин?

Черт занес тебя сюда;

Где возиться мне с тобою?

Дома тесно и темно».

И ленивою рукою

Подымает он окно.

Из-за туч луна катится —

Что же? голый перед ним:

С бороды вода струится,

Взор открыт и недвижим,

Всё в нем страшно онемело,

Опустились руки вниз,

И в распухнувшее тело

Раки черные впились.

И мужик окно захлопнул:

Гостя голого узнав,

Так и обмер: «Чтоб ты лопнул!» —

Прошептал он, задрожав.

Страшно мысли в нем мешались,

Трясся ночь он напролет,

И до утра всё стучались

Под окном и у ворот.

Есть в народе слух ужасный:

Говорят, что каждый год

С той поры мужик несчастный

В день урочный гостя ждет;

Уж с утра погода злится,

Ночью буря настает,

И утопленник стучится

Под окном и у ворот.

«Жил на свете рыцарь бедный…»

Жил на свете рыцарь бедный,

Молчаливый и простой,

С виду сумрачный и бледный,

Духом смелый и прямой.

Он имел одно виденье,

Непостижное уму,

И глубоко впечатленье

В сердце врезалось ему.

Путешествуя в Женеву,

На дороге у креста

Видел он Марию Деву,

Матерь Господа Христа.

С той поры, сгорев душою,

Он на женщин не смотрел,

И до гроба ни с одною

Молвить слова не хотел.

С той поры стальной решетки

Он с лица не подымал

И себе на шею четки

Вместо шарфа привязал.

Несть мольбы Отцу, ни Сыну,

Ни Святому Духу ввек

Не случилось паладину,

Странный был он человек.

Проводил он целы ночи

Перед ликом пресвятой,

Устремив к ней скорбны очи,

Тихо слезы лья рекой.

Полон верой и любовью,

Верен набожной мечте,

Ave, Mater Dei[1] кровью

Написал он на щите.

Между тем как паладины

В встречу трепетным врагам

По равнинам Палестины

Мчались, именуя дам,

«Lumen coeli, sancta rosa![2]» —

Восклицал в восторге он,

И гнала его угроза

Мусульман со всех сторон.

Возвратясь в свой замок дальный,

Жил он строго заключен,

Всё безмолвный, всё печальный,

Без причастья умер он.

Между тем как он кончался,

Дух лукавый подоспел,

Душу рыцаря сбирался

Бес тащить уж в свой предел:

Он-де Богу не молился,

Он не ведал-де поста,

Не путем-де волочился

Он за матушкой Христа.

Но Пречистая, конечно,

Заступилась за него

И впустила в царство вечно

Паладина своего.

Евгений Абрамович Баратынский

Мадонна

В Италии где-то, но в поле пустом

(Не зрелось жилья на полмили кругом)

Меж древних развалин стояла лачужка,

С молоденькой дочкой жила в ней старушка.

С рассвета до ночи за тяжким трудом,

А все-таки голод им часто знаком.

И дочка порою душой унывала;

Терпеньем скудея, на Бога роптала.

«Не плачь, не кручинься ты, солнце мое! —

Тогда утешала старушка ее. —

Не плачь, переменится доля крутая:

Придет к нам на помощь Мадонна святая.

Да лик ее веру в тебе укрепит,

Смотри, как приветно с холста он глядит!»

Старушка смиренная с речью такою,

Бывало, крестилась дрожащей рукою,

И с теплою верою в сердце простом

Она с умиленным и кротким лицом

На живопись темную взор поднимала,

Что угол в лачужке без рам занимала.

Но больше и больше нужда их теснит;

Дочь плачет и ропщет, старушка молчит.

С утра по руинам бродил любопытный:

Забылся, красе их дивясь, ненасытный.

Кров нужен ему от полдневных лучей:

Стучится к старушке, и входит он к ней.

На лавку садился пришлец утомленный,

Но вспрянул, картиною вдруг пораженный.

«Божественный образ! чья кисть это, чья?

О, как не узнать мне! Корреджий, твоя!

И в хижине этой творенье таится,

Которым и царский дворец возгордится!

Старушка, продай мне картину свою,

Тебе за нее я сто пиастров даю».

– Синьор, я бедна, но душой не торгую;

Продать не могу я икону святую. —

«Я двести даю, согласися продать».

– Синьор, синьор! бедность грешно

искушать. —

Упрямства не мог победить он в старушке,

Осталась картина в убогой лачужке.

Но вскоре потом по Италии всей

Летучая весть разнеслася о ней.

К старушке моей гость за гостем стучится,

И дверь отворяя, старушка дивится.

За вход она малую плату берет

И с дочкой своею безбедно живет.

Так, веру и гений в едино сливая,

Равно оправдала их Дева Святая.

Николай Михайлович Языков

Олег

Не лес завывает, не волны кипят

Под сильным крылом непогоды;

То люди выходят из киевских врат:

Князь Игорь, его воеводы,

Дружина, свои и чужие народы

На берег днепровский в долину спешат,

Могильным общественным пиром

Отправить Олегу почетный обряд,

Великому бранью и миром.

Пришли – и широко бойцов и граждан

Толпы́ обступили густыя

То место, где черный восстанет курган,

Да Вещего помнит Россия;

Где князь бездыханный, в доспехах златых,

Лежал средь зеленого луга,

И бурный товарищ трудов боевых —

Конь белый – стоял изукрашен и тих

У ног своего господина и друга.

Все, малый и старый, отрадой своей,

Отцом опочившего звали,

Горючие слезы текли из очей,

Носилися вопли печали;

И долго, и долго вопил и стенал

Народ, покрывавший долину;

Но вот на средине булат засверкал,

И бранному в честь властелину

Конь белый, булатом сраженный, упал

Без жизни к ногам своему господину,

Всё стихло… руками бойцов и граждан

Подвигнулись глыбы земныя…

И вон на долине огромный курган,

Да Вещего помнит Россия!

Волнуясь, могилу народ окружал,

Как волны морские несметный;

Там праздник надгробный сам князь начинал:

В стакан золотой и заветный

Он мед наливал искрометный,

Он в память Олегу его выпивал;

И вновь наполняемый медом,

Из рук молодого владыки славян,

С конца до конца, меж народом

Ходил золотой и заветный стакан.

Тогда торопливо, по данному знаку,

Откинув доспех боевой,

Свершить на могиле потешную драку

Воители строятся в строй;

Могучи, отваги исполнены жаром,

От разных выходят сторон,

Сошлися – и бьются… удар за ударом,

Ударом удар отражен!

Сверкают их очи; десницы высокой

И ловок и меток размах;

Увертливы станом и грудью широкой

И тверды бойцы на ногах!

Расходятся, сходятся… сшибка другая —

И пала одна сторона!

И громко народ зашумел, повторяя

Счастливых бойцов имена.

Тут с поприща боя их речью приветной

Князь Игорь к себе подзывал;

В стакан золотой и заветный

Он мед наливал искрометный,

Он сам его бодрым борцам подавал;

И вновь наполняемый медом,

Из рук молодого владыки славян,

С конца до конца, меж народом

Ходил золотой и заветный стакан.

Вдруг – словно мятеж усмиряется шумный

И чинно дорогу дает,

Когда поседелый в добре и разумный

Боярин на вече идет, —

Толпы́ расступились, и стал среди схода

С гусля́ми в руках славянин.

Кто он? Он не князь и не княжеский сын,

Не старец, советник народа,

Не славный дружин воевода,

Не славный соратник дружин;

Но все его знают, он людям знаком

Красой вдохновенного гласа…

Он стал среди схода – молчанье кругом,

И звучная песнь раздалася!

Он пел, как премудр и как мужествен был

Правитель полночной державы;

Как первый он громом войны огласил

Древлян вековые дубравы;

Как дружно сбирались в далекий поход

Народы по слову Олега;

Как шли чрез пороги, под грохотом вод,

По высям днепровского брега;

Как по морю бурному ветер носил

Проворные русские челны;

Летела, шумела станица ветрил,

И прыгали челны чрез волны!

Как после, водима любимым вождем,

Сражалась, гуляла дружина

По градам и селам, с мечом и с огнем

До града царя Константина;

Как там победитель к воротам прибил

Свой щит, знаменитый во брани,

И как он дружину свою оделил

Богатствами греческой дани!

Умолк он – и радостным криком похвал

Народ отзывался несметный,

И братски баяна сам князь обнимал;

В стакан золотой и заветный

Он мед наливал искрометный

И с ласковым словом ему подавал;

И вновь наполняемый медом,

Из рук молодого владыки славян,

С конца до конца, меж народом,

Ходил золотой и заветный стакан.

Михаил Юрьевич Лермонтов

Три пальмы

(Восточное сказание)

В песчаных степях аравийской земли

Три гордые пальмы высоко росли.

Родник между ними из почвы бесплодной,

Журча, пробивался волною холодной,

Хранимый, под сенью зеленых листов,

От знойных лучей и летучих песков.

И многие годы неслышно прошли;

Но странник усталый из чуждой земли

Пылающей грудью ко влаге студеной

Еще не склонялся под кущей зеленой,

И стали уж сохнуть от знойных лучей

Роскошные листья и звучный ручей.

И стали три пальмы на Бога роптать:

«На то ль мы родились, чтоб здесь увядать?

Без пользы в пустыне росли и цвели мы,

Колеблемы вихрем и зноем палимы,

Ничей благосклонный не радуя взор?..

Не прав твой, о небо, святой приговор!»

И только замолкли – в дали голубой

Столбом уж крутился песок золотой,

Звонков раздавались нестройные звуки,

Пестрели коврами покрытые вьюки,

И шел, колыхаясь, как в море челнок,

Верблюд за верблюдом, взрывая песок.

Мотаясь, висели меж твердых горбов

Узорные полы походных шатров;

Их смуглые ручки порой подымали,

И черные очи оттуда сверкали…

И, стан худощавый к луке наклоня,

Араб горячил вороного коня.

И конь на дыбы подымался порой,

И прыгал, как барс, пораженный стрелой;

И белой одежды красивые складки

По плечам фариса вились в беспорядке;

И, с криком и свистом несясь по песку,

Бросал и ловил он копье на скаку.

Вот к пальмам подходит, шумя, караван:

В тени их веселый раскинулся стан.

Кувшины звуча налилися водою,

И, гордо кивая махровой главою,

Приветствуют пальмы нежданных гостей,

И щедро поит их студеный ручей.

Но только что сумрак на землю упал,

По корням упругим топор застучал,

И пали без жизни питомцы столетий!

Одежду их сорвали малые дети,

Изрублены были тела их потом,

И медленно жгли их до утра огнем.

Когда же на запад умчался туман,

Урочный свой путь совершал караван;

И следом печальным на почве бесплодной

Виднелся лишь пепел седой и холодный;

И солнце остатки сухие дожгло,

А ветром их в степи потом разнесло.

И ныне все дико и пусто кругом —

Не шепчутся листья с гремучим ключом:

Напрасно пророка о тени он просит —

Его лишь песок раскаленный заносит

Да коршун хохлатый, степной нелюдим,

Добычу терзает и щиплет над ним.

Дары Терека

Терек воет, дик и злобен,

Меж утесистых громад,

Буре плач его подобен,

Слезы брызгами летят.

Но, по степи разбегаясь,

Он лукавый принял вид

И, приветливо ласкаясь,

Морю Каспию журчит:

«Расступись, о старец море,

Дай приют моей волне!

Погулял я на просторе,

Отдохнуть пора бы мне.

Я родился у Казбека,

Вскормлен грудью облаков,

С чуждой властью человека

Вечно спорить был готов.

Я, сынам твоим в забаву,

Разорил родной Дарьял

И валунов им, на славу,

Стадо целое пригнал».

Но, склонясь на мягкий берег,

Каспий стихнул, будто спит,

И опять, ласкаясь, Терек

Старцу на ухо журчит:

«Я привез тебе гостинец!

То гостинец не простой:

С поля битвы кабардинец,

Кабардинец удалой.

Он в кольчуге драгоценной,

В налокотниках стальных:

Из Корана стих священный

Писан золотом на них.

Он угрюмо сдвинул брови,

И усов его края

Обагрила знойной крови

Благородная струя;

Взор открытый, безответный,

Полон старою враждой;

По затылку чуб заветный

Вьется черною космой».

Но, склонясь на мягкий берег,

Каспий дремлет и молчит:

И, волнуясь, буйный Терек

Старцу снова говорит:

«Слушай, дядя: дар бесценный!

Что другие все дары?

Но его от всей вселенной

Я таил до сей поры.

Я примчу к тебе с волнами

Труп казачки молодой,

С темно-бледными плечами,

С светло-русою косой.

Грустен лик ее туманный,

Взор так тихо, сладко спит,

А на грудь из малой раны

Струйка алая бежит.

По красотке молодице

Не тоскует над рекой

Лишь один во всей станице

Казачина гребенской.

Оседлал он вороного

И в горах, в ночном бою,

На кинжал чеченца злого

Сложит голову свою».

Замолчал поток сердитый,

И над ним, как снег бела,

Голова с косой размытой,

Колыхаяся, всплыла.

И старик во блеске власти

Встал, могучий, как гроза,

И оделись влагой страсти

Темно-синие глаза.

Он взыграл, веселья полный, —

И в объятия свои

Набегающие волны

Принял с ропотом любви.

Любовь мертвеца

Пускай холодною землею

Засыпан я,

О друг, всегда, везде с тобою

Душа моя.

Любви безумного томленья,

Жилец могил,

В стране покоя и забвенья

Я не забыл.

Без страха в час последней муки

Покинув свет,

Отрады ждал я от разлуки —

Разлуки нет.

Я видел прелесть бестелесных

И тосковал,

Что образ твой в чертах небесных

Не узнавал.

Что мне сиянье Божьей власти

И рай святой?

Я перенес земные страсти

Туда с собой.

Ласкаю я мечту родную

Везде одну:

Желаю, плачу и ревную

Как в старину.

Коснется ль чуждое дыханье

Твоих ланит,

Моя душа в немом страданье

Вся задрожит.

Случится ль, шепчешь засыпая

Ты о другом,

Твои слова текут пылая

По мне огнем.

Ты не должна любить другого,

Нет, не должна,

Ты мертвецу, святыней слова,

Обручена,

Увы, твой страх, твои моленья,

К чему оне?

Ты знаешь, мира и забвенья

Не надо мне!

Спор

Как-то раз перед толпою

Соплеменных гор

У Казбека с Шат-горою[3]

Был великий спор.

«Берегись! – сказал Казбеку

Седовласый Шат, —

Покорился человеку

Ты недаром, брат!

Он настроит дымных келий

По уступам гор;

В глубине твоих ущелий

Загремит топор;

И железная лопата

В каменную грудь,

Добывая медь и злато,

Врежет страшный путь.

Уж проходят караваны

Через те скалы,

Где носились лишь туманы

Да цари-орлы.

Люди хитры! Хоть и труден

Первый был скачок,

Берегися! многолюден

И могуч Восток!»

«Не боюся я Востока! —

Отвечал Казбек, —

Род людской там спит глубоко

Уж девятый век.

Посмотри: в тени чинары

Пену сладких вин

На узорные шальвары

Сонный льет грузин;

И склонясь в дыму кальяна

На цветной диван,

У жемчужного фонтана

Дремлет Тегеран.

Вот у ног Ерусалима,

Богом сожжена,

Безглагольна, недвижима

Мертвая страна;

Дальше, вечно чуждый тени,

Моет желтый Нил

Раскаленные ступени

Царственных могил.

Бедуин забыл наезды

Для цветных шатров

И поет, считая звезды,

Про дела отцов.

Все, что здесь доступно оку,

Спит, покой ценя…

Нет, не дряхлому Востоку

Покорить меня!»

«Не хвались еще заране! —

Молвил старый Шат, —

Вот на севере в тумане

Что-то видно, брат!»

Тайно был Казбек огромный

Вестью той смущен;

И, смутясь, на север темный

Взоры кинул он;

И туда в недоуменье

Смотрит, полный дум:

Видит странное движенье,

Слышит звон и шум.

От Урала до Дуная,

До большой реки,

Колыхаясь и сверкая,

Движутся полки;

Веют белые султаны,

Как степной ковыль,

Мчатся пестрые уланы,

Подымая пыль;

Боевые батальоны

Тесно в ряд идут,

Впереди несут знамена,

В барабаны бьют;

Батареи медным строем

Скачут и гремят,

И, дымясь, как перед боем,

Фитили горят.

И, испытанный трудами

Бури боевой,

Их ведет, грозя очами,

Генерал седой.

Идут все полки могучи,

Шумны, как поток,

Страшно медленны, как тучи,

Прямо на восток.

И томим зловещей думой,

Полный черных снов,

Стал считать Казбек угрюмый —

И не счел врагов.

Грустным взором он окинул

Племя гор своих,

Шапку[4] на брови надвинул —

И навек затих.

Тамара

В глубокой теснине Дарьяла,

Где роется Терек во мгле,

Старинная башня стояла,

Чернея на черной скале.

В той башне высокой и тесной

Царица Тамара жила:

Прекрасна, как ангел небесный,

Как демон, коварна и зла.

И там сквозь туман полуночи

Блистал огонек золотой,

Кидался он путнику в очи,

Манил он на отдых ночной.

И слышался голос Тамары:

Он весь был желанье и страсть,

В нем были всесильные чары,

Была непонятная власть.

На голос невидимой пери

Шел воин, купец и пастух:

Пред ним отворялися двери,

Встречал его мрачный евнух.

На мягкой пуховой постели,

В парчу и жемчу́г убрана,

Ждала она гостя… Шипели

Пред нею два кубка вина.

Сплетались горячие руки,

Уста прилипали к устам,

И странные, дикие звуки

Всю ночь раздавалися там.

Как будто в ту башню пустую

Сто юношей пылких и жен

Сошлися на свадьбу ночную,

На тризну больших похорон.

Но только что утра сиянье

Кидало свой луч по горам,

Мгновенно и мрак и молчанье

Опять воцарялися там.

Лишь Терек в теснине Дарьяла,

Гремя, нарушал тишину;

Волна на волну набегала,

Волна погоняла волну;

И с плачем безгласное тело

Спешили они унести;

В окне тогда что-то белело,

Звучало оттуда: прости.

И было так нежно прощанье,

Так сладко тот голос звучал,

Как будто восторги свиданья

И ласки любви обещал.

Морская царевна

В море царевич купает коня;

Слышит: «Царевич! взгляни на меня!»

Фыркает конь и ушами прядет,

Брызжет и плещет и дале плывет.

Слышит царевич: «Я царская дочь!

Хочешь провесть ты с царевною ночь?»

Вот показалась рука из воды,

Ловит за кисти шелко́вой узды.

Вышла младая потом голова,

В косу вплелася морская трава.

Синие очи любовью горят;

Брызги на шее, как жемчуг, дрожат.

Мыслит царевич: «Добро же! постой!»

За косу ловко схватил он рукой.

Держит, рука боевая сильна:

Плачет и молит и бьется она.

К берегу витязь отважно плывет:

Выплыл; товарищей громко зовет:

«Эй вы! сходитесь, лихие друзья!

Гляньте, как бьется добыча моя…

Что ж вы стоите смущенной толпой?

Али красы не видали такой?»

Вот оглянулся царевич назад:

Ахнул! померк торжествующий взгляд.

Видит, лежит на песке золотом

Чудо морское с зеленым хвостом;

Хвост чешуею змеиной покрыт,

Весь замирая, свиваясь, дрожит;

Пена струями сбегает с чела,

Очи одела смертельная мгла.

Бледные руки хватают песок;

Шепчут уста непонятный упрек…

Едет царевич задумчиво прочь.

Будет он помнить про царскую дочь!

Баллада

Над морем красавица дева сидит

И, к другу ласкаяся, так говорит:

«Достань ожерелье, спустися на дно;

Сегодня в пучину упало оно!

Ты этим докажешь свою мне любовь!»

Вскипела лихая у юноши кровь,

И ум его обнял невольный недуг,

Он в пенную бездну кидается вдруг.

Из бездны перловые брызги летят,

И волны теснятся, и мчатся назад,

И снова приходят и о берег бьют,

Вот милого друга они принесут.

О счастье! он жив, он скалу ухватил,

В руке ожерелье, но мрачен он был.

Он верить боится усталым ногам,

И влажные кудри бегут по плечам…

«Скажи, не люблю иль люблю я тебя,

Для перлов прекрасной и жизнь не щадя,

По слову спустился на черное дно,

В коралловом гроте лежало оно.

Возьми!» – и печальный он взор устремил

На то, что дороже он жизни любил.

Ответ был: «О милый, о юноша мой!

Достань, если любишь, коралл дорогой».

С душой безнадежной младой удалец

Прыгнул, чтоб найти иль коралл, иль конец.

Из бездны перловые брызги летят,

И волны теснятся, и мчатся назад,

И снова приходят и о берег бьют,

Но милого друга они не несут.

Баллада

В избушке позднею порою

Славянка юная сидит.

Вдали багровой полосою

На небе зарево горит…

И, люльку детскую качая,

Поет славянка молодая…

«Не плачь, не плачь! иль сердцем чуешь,

Дитя, ты близкую беду!..

О, полно, рано ты тоскуешь:

Я от тебя не отойду.

Скорее мужа я утрачу.

Дитя, не плачь! и я заплачу!

Отец твой стал за честь и Бога

В ряду бойцов против татар,

Кровавый след ему дорога,

Его булат блестит, как жар.

Взгляни, там зарево краснеет:

То битва семя смерти сеет.

Как рада я, что ты не в силах

Понять опасности своей,

Не плачут дети на могилах;

Им чужд и стыд и страх цепей;

Их жребий зависти достоин…»

Вдруг шум – и в двери входит воин.

Брада в крови, избиты латы.

«Свершилось! – восклицает он, —

Свершилось! торжествуй, проклятый!..

Наш милый край порабощен,

Татар мечи не удержали —

Орда взяла, и наши пали».

И он упал – и умирает

Кровавой смертию бойца.

Жена ребенка поднимает

Над бледной головой отца:

«Смотри, как умирают люди,

И мстить учись у женской груди!..»

Два великана

В шапке золота литого

Старый русский великан

Поджидал к себе другого

Из далеких чуждых стран.

За горами, за долами

Уж гремел об нем рассказ,

И помериться главами

Захотелось им хоть раз.

И пришел с грозой военной

Трехнедельный удалец, —

И рукою дерзновенной

Хвать за вражеский венец.

Но улыбкой роковою

Русский витязь отвечал:

Посмотрел – тряхнул главою…

Ахнул дерзкий – и упал!

Но упал он в дальнем море

На неведомый гранит,

Там, где буря на просторе

Над пучиною шумит.

Тростник

Сидел рыбак веселый

На берегу реки,

И перед ним по ветру

Качались тростники.

Сухой тростник он срезал

И скважины проткнул,

Один конец зажал он,

В другой конец подул.

И будто оживленный,

Тростник заговорил —

То голос человека

И голос ветра был.

И пел тростник печально:

«Оставь, оставь меня!

Рыбак, рыбак прекрасный,

Терзаешь ты меня!

И я была девицей,

Красавица была,

У мачехи в темнице

Я некогда цвела,

И много слез горючих

Невинно я лила;

И раннюю могилу

Безбожно я звала.

И был сынок любимец

У мачехи моей,

Обманывал красавиц,

Пугал честных людей.

И раз пошли под вечер

Мы на берег крутой

Смотреть на сини волны,

На запад золотой.

Моей любви просил он, —

Любить я не могла,

И деньги мне дарил он, —

Я денег не брала;

Несчастную сгубил он,

Ударив в грудь ножом,

И здесь мой труп зарыл он

На берегу крутом;

И над моей могилой

Взошел тростник большой,

И в нем живут печали

Души моей младой.

Рыбак, рыбак прекрасный,

Оставь же свой тростник,

Ты мне помочь не в силах,

А плакать не привык».

Русалка

1

Русалка плыла по реке голубой,

Озаряема полной луной;

И старалась она доплеснуть до луны

Серебристую пену волны.

2

И, шумя и крутясь, колебала река

Отраженные в ней облака;

И пела русалка – и звук ее слов

Долетал до крутых берегов.

3

И пела русалка: «На дне у меня

Играет мерцание дня;

Там рыбок златые гуляют стада;

Там хрустальные есть города;

4

И там на подушке из ярких песков

Под тенью густых тростников

Спит витязь, добыча ревнивой волны,

Спит витязь чужой стороны.

5

Расчесывать кольца шелковых кудрей

Мы любим во мраке ночей,

И в чело и в уста мы в полуденный час

Целовали красавца не раз.

6

Но к страстным лобзаньям, не знаю зачем,

Остается он хладен и нем;

Он спит – и, склонившись на перси ко мне,

Он не дышит, не шепчет во сне!..»

7

Так пела русалка над синей рекой,

Полна непонятной тоской;

И, шумно катясь, колебала река

Отраженные в ней облака.

Алексей Константинович Толстой

Курган

В степи, на равнине открытой,

Курган одинокий стоит;

Под ним богатырь знаменитый

В минувшие веки зарыт.

В честь витязя тризну свершали,

Дружина дралася три дня,

Жрецы ему разом заклали

Всех жен и любимца коня.

Когда же его схоронили

И шум на могиле затих,

Певцы ему славу сулили,

На гуслях гремя золотых:

«О витязь! делами твоими

Гордится великий народ,

Твое громоносное имя

Столетия все перейдет!

И если курган твой высокий

Сровнялся бы с полем пустым,

То слава, разлившись далеко,

Была бы курганом твоим!»

И вот миновалися годы,

Столетия вслед протекли,

Народы сменили народы,

Лицо изменилось земли.

Курган же с высокой главою,

Где витязь могучий зарыт,

Еще не сровнялся с землею,

По-прежнему гордо стоит.

А витязя славное имя

До наших времен не дошло…

Кто был он? венцами какими

Свое он украсил чело?

Чью кровь проливал он рекою?

Какие он жег города?

И смертью погиб он какою?

И в землю опущен когда?

Безмолвен курган одинокий…

Наездник державный забыт,

И тризны в пустыне широкой

Никто уж ему не свершит!

Лишь мимо кургана мелькает

Сайгак, через поле скача,

Иль вдруг на него налетает,

Крилами треща, саранча.

Порой журавлиная стая,

Окончив подоблачный путь,

К кургану шумит подлетая,

Садится на нем отдохнуть.

Тушканчик порою проскачет

По нем при мерцании дня,

Иль всадник высоко маячит

На нем удалого коня.

А слезы прольют разве тучи,

Над степью плывя в небесах,

Да ветер лишь свеет летучий

С кургана забытого прах…

Василий Шибанов

Князь Курбский от царского гнева бежал,

С ним Васька Шибанов, стремянный.

Дороден был князь. Конь измученный пал.

Как быть среди ночи туманной?

Но рабскую верность Шибанов храня,

Свого отдает воеводе коня:

«Скачи, князь, до вражьего стану,

Авось я пешой не отстану».

И князь доскакал. Под литовским шатром

Опальный сидит воевода,

Стоят в изумленье литовцы кругом,

Без шапок толпятся у входа,

Всяк русскому витязю честь воздает;

Недаром дивится литовский народ,

И ходят их головы кругом:

«Князь Курбский нам сделался другом».

Но князя не радует новая честь,

Исполнен он желчи и злобы;

Готовится Курбский царю перечесть

Души оскорбленной зазнобы:

«Что долго в себе я таю и ношу,

То все я пространно к царю напишу,

Скажу напрямик, без изгиба,

За все его ласки спасибо».

И пишет боярин всю ночь напролет,

Перо его местию дышит,

Прочтет, улыбнется, и снова прочтет,

И снова без отдыха пишет,

И злыми словами язвит он царя,

И вот уж, когда занялася заря,

Поспело ему на отраду

Послание, полное яду.

Но кто ж дерзновенные князя слова

Отвезть Иоанну возьмется?

Кому не люба на плечах голова,

Чье сердце в груди не сожмется?

Невольно сомненья на князя нашли…

Вдруг входит Шибанов в поту и в пыли:

«Князь, служба моя не нужна ли?

Вишь, наши меня не догнали!»

И в радости князь посылает раба,

Торопит его в нетерпенье:

«Ты телом здоров, и душа не слаба,

А вот и рубли в награжденье!»

Шибанов в ответ господину: «Добро!

Тебе здесь нужнее твое серебро,

А я передам и за муки

Письмо твое в царские руки».

Звон медный несется, гудит над Москвой;

Царь в смирной одежде трезвонит;

Зовет ли обратно он прежний покой

Иль совесть навеки хоронит?

Но часто и мерно он в колокол бьет,

И звону внимает московский народ,

И молится, полный боязни,

Чтоб день миновался без казни.

В ответ властелину гудят терема,

Звонит с ним и Вяземский лютый,

Звонит всей опрични кромешная тьма,

И Васька Грязной, и Малюта,

И тут же, гордяся своею красой,

С девичьей улыбкой, с змеиной душой,

Любимец звонит Иоаннов,

Отверженный Богом Басманов.

Царь кончил; на жезл опираясь, идет,

И с ним всех окольных собранье.

Вдруг едет гонец, раздвигает народ,

Над шапкою держит посланье.

И спрянул с коня он поспешно долой,

К царю Иоанну подходит пешой

И молвит ему, не бледнея:

«От Курбского князя Андрея!»

И очи царя загорелися вдруг:

«Ко мне? От злодея лихого?

Читайте же, дьяки, читайте мне вслух

Посланье от слова до слова!

Подай сюда грамоту, дерзкий гонец!»

И в ногу Шибанова острый конец

Жезла своего он вонзает,

Налег на костыль – и внимает:

«Царю, прославляему древле от всех,

Но тонущу в сквернах обильных!

Ответствуй, безумный, каких ради грех

Побил еси добрых и сильных?

Ответствуй, не ими ль, средь тяжкой войны,

Без счета твердыни врагов сражены?

Не их ли ты мужеством славен?

И кто им бысть верностью равен?

Безумный! Иль мнишись бессмертнее нас,

В небытную ересь прельщенный?

Внимай же! Приидет возмездия час,

Писанием нам предреченный,

И аз, иже кровь в непрестанных боях

За тя, аки воду, лиях и лиях,

С тобой пред судьею предстану!»

Так Курбский писал к Иоанну.

Шибанов молчал. Из пронзенной ноги

Кровь алым струилася током,

И царь на спокойное око слуги

Взирал испытующим оком.

Стоял неподвижно опричников ряд;

Был мрачен владыки загадочный взгляд,

Как будто исполнен печали:

И все в ожиданье молчали.

И молвил так царь: «Да, боярин твой прав,

И нет уж мне жизни отрадной,

Кровь добрых и сильных ногами поправ,

Я пес недостойный и смрадный!

Гонец, ты не раб, но товарищ и друг,

И много, знать, верных у Курбского слуг,

Что выдал тебя за бесценок!

Ступай же с Малютой в застенок!»

Пытают и мучат гонца палачи,

Друг к другу приходят на смену:

«Товарищей Курбского ты уличи,

Открой их собачью измену!»

И царь вопрошает: «Ну что же гонец?

Назвал ли он вора друзей наконец?»

«Царь, слово его все едино:

Он славит свого господина!»

День меркнет, приходит ночная пора,

Скрыпят у застенка ворота,

Заплечные входят опять мастера,

Опять зачалася работа.

«Ну, что же, назвал ли злодеев гонец?»

«Царь, близок ему уж приходит конец,

Но слово его все едино,

Он славит свого господина:

“О князь, ты, который предать меня мог

За сладостный миг укоризны,

О князь, я молю, да простит тебе Бог

Измену твою пред отчизной!

Услышь меня, Боже, в предсмертный мой час,

Язык мой немеет, и взор мой угас,

Но в сердце любовь и прощенье,

Помилуй мои прегрешенья!

Услышь меня, Боже, в предсмертный мой

час,

Прости моего господина!

Язык мой немеет, и взор мой угас,

Но слово мое все едино:

За грозного, Боже, царя я молюсь,

За нашу святую, великую Русь,

И твердо жду смерти желанной!”».

Так умер Шибанов, стремянный.

Змей Тугарин

1

Над светлым Днепром, средь могучих бояр,

Близ стольного Киева-града,

Пирует Владимир, с ним молод и стар,

И слышен далеко звон кованых чар —

Ой ладо, ой ладушки-ладо!

2

И молвит Владимир: «Что ж нету певцов?

Без них мне и пир не отрада!»

И вот незнакомый из дальних рядов

Певец выступает на княжеский зов —

Ой ладо, ой ладушки-ладо!

3

Глаза словно щели, растянутый рот,

Лицо на лицо не похоже,

И выдались скулы углами вперед,

И ахнул от ужаса русский народ:

«Ой рожа, ой страшная рожа!»

4

И начал он петь на неведомый лад:

«Владычество смелым награда!

Ты, княже, могуч и казною богат,

И помнит ладьи твои дальний Царьград —

Ой ладо, ой ладушки-ладо!

5

Но род твой не вечно судьбою храним,

Настанет тяжелое время,

Обнимут твой Киев и пламя и дым,

И внуки твои будут внукам моим

Держать золоченое стремя!»

6

И вспыхнул Владимир при слове таком,

В очах загорелась досада —

Но вдруг засмеялся – и хохот кругом

В рядах прокатился, как по небу гром, —

Ой ладо, ой ладушки-ладо!

7

Смеется Владимир, и с ним сыновья,

Смеется, потупясь, княгиня,

Смеются бояре, смеются князья,

Удалый Попович, и старый Илья,

И смелый Никитич Добрыня.

8

Певец продолжает: «Смешна моя весть

И вашему уху обидна?

Кто мог бы из вас оскорбление снесть?

Бесценное русским сокровище честь,

Их клятва: Да будет мне стыдно!

9

На вече народном вершится их суд,

Обиды смывает с них поле —

Но дни, погодите, иные придут,

И честь, государи, заменит вам кнут,

А вече – каганская воля!»

10

«Стой! – молвит Илья, – твой хоть голос

и чист,

Да песня твоя не пригожа!

Был вор Соловей, как и ты, голосист,

Да я пятерней приглушил его свист —

С тобой не случилось бы то же!»

11

Певец продолжает: «И время придет,

Уступит наш хан христианам,

И снова подымется русский народ,

И землю единый из вас соберет,

Но сам же над ней станет ханом!

12

И в тереме будет сидеть он своем,

Подобен кумиру средь храма,

И будет он спины вам бить батожьем,

А вы ему стукать да стукать челом —

Ой срама, ой горького срама!»

13

«Стой! – молвит Попович, – хоть дюжий

твой рост,

Но слушай, поганая рожа:

Зашла раз корова к отцу на погост,

Махнул я ее через крышу за хвост —

Тебе не было́ бы того же!»

14

Но тот продолжает, осклабивши пасть:

«Обычай вы наш переймете,

На честь вы поруху научитесь класть,

И вот, наглотавшись татарщины всласть,

Вы Русью ее назовете!

15

И с честной поссоритесь вы стариной,

И, предкам великим на сором,

Не слушая голоса крови родной,

Вы скажете: «Станем к варягам спиной,

Лицом повернемся к обдорам!»

16

«Стой! – молвит, поднявшись, Добрыня, —

не смей

Пророчить такого нам горя!

Тебя я узнал из негодных речей:

Ты старый Тугарин, поганый тот змей,

Приплывший от Черного моря!

17

На крыльях бумажных, ночною порой

Ты часто вкруг Киева-града

Летал и шипел, но тебя не впервой

Попотчую я калено́ю стрелой —

Ой ладо, ой ладушки-ладо!»

18

И начал Добрыня натягивать лук,

И вот, на потеху народу,

Струны богатырской послышавши звук,

Во змея певец перекинулся вдруг

И с шипом бросается в воду.

19

«Тьфу, гадина! – молвил Владимир и нос

Зажал от несносного смрада, —

Чего уж он в скаредной песне не нес,

Но, благо, удрал от Добрынюшки, пес, —

Ой ладо, ой ладушки-ладо!»

20

А змей, по Днепру расстилаясь, плывет,

И, смехом преследуя гада,

По нем улюлюкает русский народ:

«Чай, песни теперь уже нам не споет —

Ой ладо, ой ладушки-ладо!»

21

Смеется Владимир: «Вишь, выдумал нам

Каким угрожать он позором!

Чтоб мы от Тугарина приняли срам!

Чтоб спины подставили мы батогам!

Чтоб мы повернулись к обдорам!

22

Нет, шутишь! Живет наша русская Русь!

Татарской нам Руси не надо!

Солгал он, солгал, перелетный он гусь,

За честь нашей родины я не боюсь —

Ой ладо, ой ладушки-ладо!

23

А если б над нею беда и стряслась,

Потомки беду перемогут!

Бывает, – примолвил

свет-солнышко-князь, —

Неволя заставит пройти через грязь —

Купаться в ней свиньи лишь могут!

24

Подайте ж мне чару большую мою,

Ту чару, добытую в сече,

Добытую с ханом хозарским в бою, —

За русский обычай до дна ее пью,

За древнее русское вече!

25

За вольный, за честный славянский народ!

За колокол пью Новаграда!

И если он даже и в прах упадет,

Пусть звон его в сердце потомков живет —

Ой ладо, ой ладушки-ладо!

26

Я пью за варягов, за дедов лихих,

Кем русская сила подъята,

Кем славен наш Киев, кем грек приутих,

За синее море, которое их,

Шумя, принесло от заката!»

27

И выпил Владимир – и разом кругом,

Как плеск лебединого стада,

Как летом из тучи ударивший гром,

Народ отвечает: «За князя мы пьем!

Ой ладо, ой ладушки-ладо!

28

Да правит по-русски он русский народ,

А хана нам даром не надо!

И если настанет година невзгод,

Мы верим, что Русь их победно пройдет, —

Ой ладо, ой ладушки-ладо!»

29

Пирует Владимир со светлым лицом,

В груди богатырской отрада,

Он верит: победно мы горе пройдем,

И весело слышать ему над Днепром:

«Ой ладо, ой ладушки-ладо!»

30

Пирует с Владимиром сила бояр,

Пируют посадники града,

Пирует весь Киев, и молод и стар,

И слышен далеко звон кованых чар —

Ой ладо, ой ладушки-ладо!

Песня о Гаральде и Ярославне

1

Гаральд в боевое садится седло,

Покинул он Киев державный,

Вздыхает дорогою он тяжело:

«Звезда ты моя, Ярославна!

2

Надежд навсегда миновала пора!

Твой слышал, княжна, приговор я!

Узнают же вес моего топора

От края до края поморья!»

3

И Русь оставляет Гаральд за собой,

Плывет он размыкивать горе

Туда, где арабы с норманнами бой

Ведут на земле и на море.

4

В Мессине он им показал свой напор,

Он рубит их в битве неравной

И громко взывает, подъемля топор:

«Звезда ты моя, Ярославна!»

5

Дает себя знать он и грекам в бою,

И Генуи выходцам вольным,

Он на море бьется, ладья о ладью,

Но мысль его в Киеве стольном.

6

Летает он по морю сизым орлом,

Он чайкою в бурях пирует,

Трещат корабли под его топором —

По Киеву сердце тоскует.

7

Веселая то для дружины пора,

Гаральдовой силе нет равной —

Но в мысли спокойные воды Днепра,

Но в сердце княжна Ярославна.

8

Нет, видно ему не забыть уж о ней,

Не вымучить счастья иного —

И круто он бег повернул кораблей

И к северу гонит их снова.

9

Он на берег вышел, он сел на коня,

Он в зелени едет дубравной —

«Полюбишь ли, девица, ныне меня,

Звезда ты моя, Ярославна?»

10

И в Киев он стольный въезжает, крестясь;

Там, гостя радушно встречая,

Выходит из терема ласковый князь,

А с ним и княжна молодая.

11

«Здорово, Гаральд! Расскажи, из какой

На Русь воротился ты дали?

Замешкался долго в земле ты чужой,

Давно мы тебя не видали!»

12

«Я, княже, уехал, любви не стяжав,

Уехал безвестный и бедный;

Но ныне к тебе, государь Ярослав,

Вернулся я в славе победной!

13

Я город Мессину в разор разорил,

Разграбил поморье Царьграда,

Ладьи жемчугом по края нагрузил,

А тканей и мерить не надо!

14

Ко древним Афинам, как ворон, молва

Неслась пред ладьями моими,

На мраморной лапе пирейского льва

Мечом я насек мое имя!

15

Прибрежья, где черный мой стяг прошумел,

Сикилия, Понт и Эллада,

Вовек не забудут Гаральдовых дел,

Набегов Гаральда Гардрада!

16

Как вихорь обмел я окрайны морей,

Нигде моей славе нет равной!

Согласна ли ныне назваться моей,

Звезда ты моя, Ярославна?»

17

В Норвегии праздник веселый идет:

Весною, при плеске народа,

В ту пору, как алый шиповник цветет,

Вернулся Гаральд из похода.

18

Цветами его корабли обвиты,

От сеч отдыхают варяги,

Червленые берег покрыли щиты,

И с черными вранами стяги.

19

В ладьях отовсюду к шатрам парчевым

Причалили вещие скальды

И славят на арфах, один за другим,

Возврат удалого Гаральда.

20

А сам он у моря, с веселым лицом,

В хламиде и в светлой короне,

Норвежским избра́нный от всех королем,

Сидит на возвышенном троне.

21

Отборных и гридней и отроков рой

Властителю служит уставно,

В царьградском наряде, в короне златой,

С ним рядом сидит Ярославна.

22

И, к ней обращаясь, Гаральд говорит

С любовью в сияющем взоре:

«Все, что пред тобою цветет и блестит,

И берег, и синее море,

23

Цветами убра́нные те корабли,

И грозные замков твердыни,

И людные веси норвежской земли,

И всё, чем владею я ныне,

24

И слава, добытая в долгой борьбе,

И самый венец мой державный,

И все, чем я бранной обязан судьбе, —

Все то я добыл лишь на вено тебе,

Звезда ты моя, Ярославна!»

Три побоища

1

Ярились под Киевом волны Днепра,

За тучами тучи летели,

Гроза бушевала всю ночь до утра —

Княгиня вскочила с постели,

2

Вскочила княгиня в испуге от сна,

Волос не заплетши, умылась,

Пришла к Изяславу, от страха бледна:

«Мне, княже, недоброе снилось!

3

Мне снилось: от берега норской земли,

Где плещут варяжские волны,

На саксов готовятся плыть корабли,

Варяжскими гриднями полны.

4

То сват наш Гаральд собирается плыть —

Храни его Бог от напасти! —

Мне виделось: воронов черная рать

Уселася с криком на снасти.

5

И бабище будто на камне сидит,

Считает суда и смеется:

«Плывите, плывите! – она говорит, —

Домой ни одно не вернется!

6

Гаральда-варяга в Британии ждет

Саксонец-Гаральд, его тезка;

Червонного меду он вам поднесет

И спать вас уложит он жестко!»

7

И дале мне снилось: у берега там,

У норской у пристани главной,

Сидит, волоса раскидав по плечам,

Золовка сидит Ярославна.

8

Глядит, как уходят в туман паруса

С Гаральдовой силою ратной,

И плачет и рвет на себе волоса,

И кличет Гаральда обратно…

9

Проснулася я – и доселе вдали

Все карканье воронов внемлю —

Прошу тебя, княже, скорее пошли

Проведать в ту норскую землю!»

10

И только княгиня домолвила речь,

Невестка их, Гида, вбежала;

Жемчужная бармина падает с плеч,

Забыла надеть покрывало.

11

«Князь-батюшка-деверь, испугана я,

Когда бы беды не случилось!

Княгиня-невестушка, лебедь моя,

Мне ночесь недоброе снилось!

12

Мне снилось: от берега франкской земли,

Где плещут нормандские волны,

На саксов готовятся плыть корабли,

Нормандии рыцарей полны.

13

То князь их Вильгельм собирается плыть —

Я будто слова его внемлю, —

Он хочет отца моего погубить,

Присвоить себе его землю!

14

И бабище злое бодрит его рать,

И молвит: «Я воронов стаю

Прикликаю саксов заутра клевать,

И ветру я вам намахаю!»

15

И пологом стала махать на суда,

На каждом ветрило надулось,

И двинулась всех кораблей череда —

И тут я в испуге проснулась».

16

И только лишь Гида домолвила речь,

Бежит, запыхаяся, гриден:

«Бери, государь, поскорее свой меч,

Нам ворог под Киевом виден!

17

На вышке я там, за рекою, стоял,

Стоял на слуху́ я, на страже,

Я многие тысячи их насчитал:

То половцы близятся, княже!»

18

На бой Изяслав созывает сынов,

Он братьев скликает на сечу,

Он трубит к дружине – ему не до снов, —

Он половцам едет навстречу.

19

По синему морю клубится туман,

Всю даль облака застилают,

Из разных слетаются во́роны стран,

Друг друга, кружась, вопрошают:

20

«Откуда летишь ты? поведай-ка нам!» —

«Лечу я от города Йорка!

На битву обоих Гаральдов я там

Смотрел из подне́бесья зорко.

21

Был целою выше варяг головой,

Чернела как туча кольчуга,

Свистел его в саксах топор боевой,

Как в листьях осенняя вьюга;

22

Копнами разил он тела на тела,

Кровь до моря с поля струилась, —

Пока, провизжав, не примчалась стрела

И в горло ему не вонзилась.

23

Упал он, почуя предсмертную тьму,

Упал он, как пьяный, на брашно;

Хотел я спуститься на темя ему,

Но очи глядели так страшно!

24

И долго над местом кружился я тем,

И поздней дождался я ночи,

И сел я варягу Гаральду на шлем

И выклевал грозные очи!»

25

По синему морю клубится туман,

Слетается воронов боле:

«Откуда летишь ты?» – «Я кровию пьян,

Лечу от Гастингского поля!

26

Не стало у саксов вчера короля.

Лежит меж своих он, убитый,

Пирует норманн, его землю деля,

И мы пировали там сыто!

27

Победно от Йорка шла сакская рать,

Теперь они смирны и тихи,

И труп их Гаральда не могут сыскать

Меж трупов бродящие мнихи.

28

Но сметил я место, где наземь он пал,

И битва когда отшумела,

И месяц как щит над побоищем встал,

Я сел на Гаральдово тело;

29

Недвижные были черты хороши,

Нахмурены гордые брови, —

Любуясь на них, я до жадной души

Напился Гаральдовой крови!»

30

По синему морю клубится туман,

Всю даль облака застилают,

Из разных слетаются во́роны стран,

Друг друга, кружась, вопрошают:

31

«Откуда летишь ты?» – «Из русской земли!

Я был на пиру, в Заднепровье;

Там все Изяслава полки полегли,

Все поле упитано кровью!

32

С рассветом на половцев князь Изяслав

Там выехал, грозен и злобен,

Свой меч двоеручный высоко подъяв,

Святому Георгью подобен;

33

Но к ночи, руками за гриву держась,

Конем увлекаемый с бою,

Уж по полю мчался израненный князь

С закинутой навзничь главою;

34

И, каркая, долго летел я над ним

И ждал, чтоб он на́земь свалился,

Но был он, должно быть, судьбою храним

Иль Богу, скача, помолился;

35

Упал лишь над самым Днепром он с коня,

В ладью рыбаки его взяли,

А я полетел, неудачу кляня,

Туда, где другие лежали».

36

Поют во Софийском соборе попы,

По князе идет панихида,

Рыдает княгиня средь плача толпы,

Рыдает Гаральдовна Гида.

37

И с ними другого Гаральда вдова

Рыдает, стеня, Ярославна,

Рыдает: «О, горе! зачем я жива,

Коль сгинул Гаральд мой державный!»

38

И Гида рыдает: «О, горе! убит

Отец мой, норманном сраженный!

В плену его веси, и взяты на щит

Саксонские девы и жены!»

39

Княгиня рыдает: «О князь Изяслав!

В неравном посечен ты споре!

Победы обычной в бою не стяжав,

Погиб ты, о, горе, о, горе!»

40

Печерские иноки, выстроясь в ряд,

Протяжно поют: аллилуйя!

А братья княжие друг друга корят,

И жадные во́роны с кровель глядят,

Усобицу близкую чуя…

Боривой

Поморское сказание

1

К делу церкви сердцем рьяный,

Папа шлет в Роскильду слово

И поход на бодричаны

Проповедует крестовый:

2

«Встаньте! Вас теснят не в меру

Те язычники лихие,

Подымайте стяг за веру —

Отпускаю вам грехи я.

3

Генрик Лев на бой великий

Уж поднялся, мною званный,

Он идет от Брунзовика

Грянуть с тылу в бодричаны.

4

Все, кто в этом деле сгинет,

Кто падет под знаком крестным,

Прежде, чем их кровь остынет, —

Будет в Царствии Небесном».

5

И лишь зов проникнул в дони,

Первый встал епископ Эрик;

С ним монахи, вздевши брони,

Собираются на берег.

6

Дале Свен пришел, сын Нилса,

В шишаке своем крылатом;

С ним же вместе ополчился

Викинг Кнут, сверкая златом;

7

Оба царственного рода,

За престол тягались оба,

Но для славного похода

Прервана меж ними злоба.

8

И, как птиц приморских стая,

Много панцирного люду,

И грохоча, и блистая,

К ним примкнулось отовсюду.

9

Все струги, построясь рядом,

Покидают вместе берег,

И, окинув силу взглядом,

Говорит епископ Эрик:

10

«С нами Бог! Склонил к нам папа

Преподобного Егорья, —

Разгромим теперь с нахрапа

Все славянское поморье!»

11

Свен же молвит: «В бранном споре

Не боюся никого я,

Лишь бы только в синем море

Нам не встретить Боривоя».

12

Но, смеясь, с кормы высокой

Молвит Кнут: «Нам нет препоны:

Боривой теперь далёко

Бьется с немцем у Арконы!»

13

И в веселии все трое,

С ними грозная дружина,

Все плывут в могучем строе

К башням города Волына.

14

Вдруг, поднявшись над кормою,

Говорит им Свен, сын Нилса:

«Мне сдалось: над той скалою

Словно лес зашевелился».

15

Кнут, вглядевшись, отвечает:

«Нет, не лес то шевелится —

Щёгол множество кивает,

О косицу бьет косица».

16

Встал епископ торопливо,

С удивлением во взоре:

«Что мне чудится за диво:

Кони ржут на синем море!»

17

Но епископу в смятенье

Отвечает бледный инок:

«То не ржанье – то гуденье

Боривоевых волынок».

18

И внезапно, где играют

Всплески белые прибоя,

Из-за мыса выбегают

Волнорезы Боривоя.

19

Расписными парусами

Море синее покрыто,

Развилось по ветру знамя

Из божницы Святовита,

20

Плещут весла, блещут брони,

Топоры звенят стальные,

И, как бешеные кони,

Ржут волынки боевые.

21

И, начальным правя дубом,

Сам в чешуйчатой рубахе,

Боривой кивает чубом:

«Добрый день, отцы монахи!

22

Я вернулся из Арконы,

Где поля от крови рдеют,

Но немецкие знамена

Под степами уж не веют.

23

В клочья ту порвавши лопать,

Заплатили долг мы немцам

И пришли теперь отхлопать

Вас по бритым по гуменцам!»

24

И под всеми парусами

Он ударил им навстречу:

Сшиблись вдруг ладьи с ладьями —

И пошла меж ними сеча.

25

То взлетая над волнами,

То спускаяся в пучины,

Бок о бок сцепясь баграми,

С криком режутся дружины;

26

Брызжут искры, кровь струится,

Треск и вопль в бою сомкнутом,

До заката битва длится, —

Не сдаются Свен со Кнутом.

27

Но напрасы их усилья:

От ударов тяжкой стали

Позолоченные крылья

С шлема Свена уж упали;

28

Пронзена в жестоком споре

Кнута крепкая кольчуга,

И бросается он в море

С опрокинутого струга;

29

А епископ Эрик в схватке

Над собой погибель чуя,

Перепрыгнул без оглядки

Из своей ладьи в чужую;

30

Голосит: «Не пожалею

На икону ничего я,

Лишь в Роскильду поскорее

Мне б уйти от Боривоя!»

31

И гребцы во страхе тоже,

Силу рук своих удвоя,

Голосят: «Спаси нас, Боже,

Защити от Боривоя!»

32

«Утекай, клобучье племя! —

Боривой кричит вдогоню, —

Вам вздохнуть не давши время,

Скоро сам я буду в дони!

33

К вам средь моря иль средь суши

Проложу себе дорогу

И заране ваши души

Обрекаю Чернобогу!»

34

Худо доням вышло, худо

В этой битве знаменитой;

В этот день морские чуда

Нажрались их трупов сыто,

35

И ладей в своем просторе

Опрокинутых немало

Почервоневшее море

Вверх полозьями качало.

36

Генрик Лев, идущий смело

На Волын к потехе ратной,

Услыхав про это дело,

В Брунзовик пошел обратно.

37

И от бодричей до Ретры,

От Осны до Дубовика,

Всюду весть разносят ветры

О победе той великой.

38

Шумом полн Волын веселым,

Вкруг Перуновой божницы

Хороводным ходят колом

Дев поморских вереницы;

39

А в Роскильдовском соборе

Собираются монахи,

Восклицают: «Горе, горе!»

И молебны служат в страхе,

40

И епископ с клирной силой,

На коленях в церкви стоя,

Молит: «Боже, нас помилуй,

Защити от Боривоя!»

Иван Сергеевич Тургенев

Кро́кет в Виндзоре

Сидит королева в Виндзорском бору…

Придворные дамы играют

В вошедшую в моду недавно игру;

Ту кро́кет игру называют.

Катают шары – и в отмеченный круг

Их гонят так ловко и смело…

Глядит королева, смеется… и вдруг

Умолкла… лицо побледнело.

Ей чудится: вместо точеных шаров,

Гонимых лопаткой проворной, —

Катаются целые сотни голов,

Обрызганных кровию черной…

То головы женщин, девиц и детей…

На лицах – следы истязаний,

И зверских обид, и звериных когтей —

Весь ужас предсмертных страданий.

И вот королевина младшая дочь —

Прелестная дева – катает

Одну из голов – и всё далее, прочь,

И к царским ногам подгоняет.

Головка ребенка в пушистых кудрях —

И ротик лепечет укоры…

И вскрикнула тут королева – и страх

Безумный застлал ее взоры.

«Мой доктор! На помощь! Скорей!» – И ему

Она поверяет виденье…

Но он ей в ответ: «Не дивлюсь ничему;

Газет вас расстроило чтенье.

Толкует нам «Times», как болгарский

народ

Стал жертвой турецкого гнева…

Вот капли… примите… всё это пройдет!»

И – в замок идет королева.

Вернулась домой и в раздумье стоит…

Склонились тяжелые вежды…

О ужас! кровавой струею залит

Весь край королевской одежды!

«Велю это смыть! Я хочу позабыть!

На помощь, британские реки!»

– «Нет, ваше величество! Вам уж не смыть

Той крови невинной вовеки!»

Яков Петрович Полонский

Агарь

«Завистью гонима, я бегу стыда,

И никто не сыщет моего следа.

Кущи господина! сени госпожи!

Вертоград зеленый! столб родной межи!

Поле, где доила я веселых коз!

Ложе, где так много пролила я слез!

И очаг домашний, и святой алтарь —

Все прости навеки!» – говорит Агарь.

И ее в пустыню дух вражды влечет,

И пустыня словно все за ней идет.

Все вперед заходит, и со всех сторон

Ей грозит и душит, как тяжелый сон.

Серые каменья, лава и песок

Под лучами солнца жгут подошвы ног;

Пальм высоких листья сухо шелестят;

Тени без прохлады по лицу скользят;

И в лицо ей ветер дышит горячо;

И кувшин ей давит смуглое плечо.

Сердце замирает, ноги устают,

Слезы высыхают и опять текут…

Чу! вдали журчанье ключевой воды,

По краям оврага свежие следы.

Знать, недаром пастырь здесь прогнал стада:

Вот скамья и желоб, зелень и вода.

И, слагая ношу, села отдыхать

Бывшая рабыня – будущая мать.

И, страшась пустыни и боясь пути,

И не зная, где ей спутников найти,

Головой поникла с тайною мольбой.

Вдруг как будто с ветром, сладостно живой

Голос не воздушный, но и не земной,

Прозвучал в пустыне, говоря с душой.

И она очнулась… слушая, глядит.

Видит – ангел Божий на песке стоит.

Белая одежда, белое крыло,

Кроткое сиянье – строгое чело.

«Ты куда?» – спросил он. «Я иду в Кадис».

И сказал ей ангел: «С миром воротись». —

«Я бегу от Сары, госпожи моей».

И сказал ей ангел: «Примирися с ней!..

И родишь ты сына, силу многих сил…

Наречеши имя ему Исмаил;

И рука Господня будет вечно с ним…

Населятся страны семенем твоим…»

И с отрадой в сердце начала вставать

Бывшая рабыня – будущая мать.

Казимир Великий

(Посв. памяти А. Ф. Гильфердинга)

1

В расписных санях, ковром покрытых,

Нараспашку, в бурке боевой,

Казимир, круль польский, мчится в Краков

С молодой, веселою женой.

К ночи он домой спешит с охоты;

Позвонки бренчат на хомутах;

Впереди, на всем скаку, не видно,

Кто трубит, вздымая снежный прах:

Позади в санях несется свита…

Ясный месяц выглянул едва…

Из саней торчат собачьи морды,

Свесилась оленья голова…

Казимир на пир спешит с охоты;

В новом замке ждут его давно

Воеводы, шляхта, краковянки,

Музыка, и танцы, и вино.

Но не в духе круль: насупил брови,

На морозе дышит горячо.

Королева с ласкою склонилась

На его могучее плечо.

«Что с тобою, государь мой?! друг мой?

У тебя такой сердитый вид…

Или ты охотой недоволен?

Или мною? – на меня сердит?..» —

«Хороши мы! – молвил он с досадой. —

Хороши мы! Голодает край,

Хлопы мрут, – а мы и не слыхали,

Что у нас в краю неурожай!..

Погляди-ка, едет ли за нами

Тот гусляр, что встретили мы там…

Пусть-ка он споет магнатам нашим

То, что спьяна пел он лесникам…»

Мчатся кони, резче раздается

Звук рогов и топот, – и встает

Над заснувшим Краковом зубчатой

Башни тень, с огнями у ворот.

2

В замке светят фонари и лампы;

Музыка и пир идет горой.

Казимир сидит в полукафтанье,

Подпирает бороду рукой.

Борода вперед выходит клином,

Волосы подстрижены в кружок.

Перед ним с вином стоит на блюде

В золотой оправе турий рог;

Позади – в чешуйчатых кольчугах

Стражников колеблющийся строй;

Над его бровями дума бродит,

Точно тень от тучи грозовой.

Утомилась пляской королева,

Дышит зноем молодая грудь,

Пышут щеки, светится улыбка.

«Государь мой, веселее будь!..

Гусляра вели позвать, покуда

Гости не успели задремать».

И к гостям идет она, и гости

«Гусляра, – кричат, – скорей

позвать!»

3

Стихли трубы, бубны и цимбалы;

И, венгерским жажду утоля,

Чинно сели под столбами залы

Воеводы, гости короля.

А у ног хозяйки-королевы,

Не на табуретах и скамьях,

На ступеньках трона сели панны

С розовой усмешкой на устах.

Ждут – и вот на праздник королевский

Сквозь толпу идет, как на базар,

В серой свитке, в обуви ремянной,

Из народа вызванный гусляр.

От него надворной веет стужей,

Искры снега тают в волосах,

И как тень лежит румянец сизый

На его обветренных щеках.

Низко перед царственной четою

Преклонясь косматой головой,

На ремнях повиснувшие гусли

Поддержал он левою рукой.

Правую подобострастно к сердцу

Он прижал, отдав поклон гостям.

«Начинай!» – и дрогнувшие пальцы

Звонко пробежали по струнам.

Подмигнул король своей супруге,

Гости брови подняли: гусляр

Затянул про славные походы

На соседей, немцев и татар…

Не успел он кончить этой песни —

Крики «Vivat!» огласили зал;

Только круль махнул рукой, нахмурясь:

Дескать, песни эти я слыхал!

«Пой другую!» – И, потупив очи,

Пославлять стал молодой певец

Молодость и чары королевы

И любовь – щедрот ее венец.

Не успел он кончить этой песни —

Крики «Vivat!» огласили зал;

Только круль сердито сдвинул брови:

Дескать, песни эти я слыхал!

«Каждый шляхтич, – молвил он, – поет их

На ухо возлюбленной своей;

Спой мне песню ту, что пел ты в хате

Лесника, – та будет поновей…

Да не бойся!»

Но гусляр, как будто

К пытке присужденный, побледнел…

И, как пленник, дико озираясь,

Заунывным голосом запел:

«Ох, вы хлопы, ой, вы божьи люди!

Не враги трубят в победный рог,

По пустым полям шагает голод

И кого ни встретит – валит с ног.

Продает за пуд муки корову,

Продает последнего конька.

Ой, не плачь, родная, по ребенке! —

Грудь твоя давно без молока.

Ой, не плачь ты, хлопец, по дивчине!

По весне авось помрешь и ты…

Уж растут, должно быть к урожаю,

На кладбищах новые кресты.

Уж на хлеб, должно быть к урожаю,

Цены что ни день растут, растут.

Только паны потирают руки —

Выгодно свой хлебец продают».

Не успел он кончить этой песни:

«Правда ли?!» – вдруг вскрикнул

Казимир

И привстал, и в гневе, весь багровый,

Озирает онемевший пир.

Поднялись, дрожат, бледнеют гости.

«Что же вы не славите певца?!

Божья правда шла с ним из народа

И дошла до нашего лица…

Завтра же, в подрыв корысти вашей,

Я мои амбары отопру…

Вы… лжецы! глядите, я, король ваш,

Кланяюсь, за правду, гусляру…»

И, певцу поклон отвесив, вышел

Казимир, – и пир его притих…

«Хлопский круль!» – в сенях бормочут

паны…

«Хлопский круль!» – лепечут жены их.

Онемел гусляр, поник, не слышит

Ни угроз, ни ропота кругом…

Гнев Великого велик был, страшен —

И отраден, как в засуху гром!

Афанасий Афанасьевич Фет

Змей

Чуть вечернею росою

Осыпается трава,

Чешет косу, моет шею

Чернобровая вдова.

И не сводит у окошка

С неба темного очей,

И летит, свиваясь в кольца,

В ярких искрах длинный змей.

И шумит все ближе, ближе,

И над вдовьиным двором,

Над соломенною крышей

Рассыпается огнем.

И окно тотчас затворит

Чернобровая вдова;

Только слышатся в светлице

Поцелуи да слова.

Лихорадка

«Няня, что-то все не сладко!

Дай-ка сахар мне да ром.

Все как будто лихорадка,

Точно холоден наш дом».

– «Ах, родимый, бог с тобою:

Подойти нельзя к печам!

При себе всегда закрою,

Топим жарко – знаешь сам».

– «Ты бы шторку опустила…

Дай-ка книгу… Не хочу…

Ты намедни говорила,

Лихорадка… я шучу…»

– «Что за шутки спозаранок!

Уж поверь моим словам:

Сестры, девять лихоманок,

Часто ходят по ночам.

Вишь, нелегкая их носит

Сонных в губы целовать!

Всякой болести напросит,

И пойдет тебя трепать».

– «Верю, няня!.. Нет ли шубы?

Хоть всего не помню сна,

Целовала крепко в губы —

Лихорадка ли она?»

Видение

Не ночью, не лживо

Во сне пролетело виденье:

Свершилося диво —

Земле подобает смиренье!

Прозрачные тучи

Над дикой Печерской горою

Сплывалися в кучи

Под зыбью небес голубою,

И юноши в белом

Летали от края до края,

Прославленным телом

Очам умиленным сияя.

На тучах, высоко,

Все выше, в сиянии славы,

Заметно для ока

Вставали Печерские главы.

Тайна

Почти ребенком я была,

Все любовались мной;

Мне шли и кудри по плечам,

И фартучек цветной.

Любила мать смотреть, как я

Молилась поутру,

Любила слушать, если я

Певала ввечеру.

Чужой однажды посетил

Наш тихий уголок;

Он был так нежен и умен,

Так строен и высок.

Он часто в очи мне глядел

И тихо руку жал

И тайно глаз мой голубой

И кудри целовал.

И, помню, стало мне вокруг

При нем все так светло,

И стало мутно в голове

И на сердце тепло.

Летели дни… промчался год…

Настал последний час —

Ему шепнула что-то мать,

И он оставил нас.

И долго-долго мне пришлось

И плакать, и грустить,

Но я боялася о нем

Кого-нибудь спросить.

Однажды вижу: милый гость,

Припав к устам моим,

Мне говорит: «Не бойся, друг,

Я для других незрим».

И с этих пор – он снова мой,

В объятиях моих,

И страстно, крепко он меня

Целует при других.

Все говорят, что яркий цвет

Ланит моих – больной.

Им не узнать, как жарко их

Целует милый мой!

Ворот

«Спать пора! Свеча сгорела,

Да и ты, моя краса, —

Голова отяжелела,

Кудри лезут на глаза.

Стань вот тут перед иконы,

Я постельку стану стлать.

Не спеши же класть поклоны,

«Богородицу» читать!

Видишь, глазки-то бедняжки

Так и просятся уснуть.

Только ворот у рубашки

Надо прежде расстегнуть».

– «Отчего же, няня, надо?»

– «Надо, друг мой, чтоб тобой,

Не сводя святого взгляда,

Любовался ангел твой..

Твой хранитель, ангел Божий,

Прилетает по ночам,

Как и ты, дитя, пригожий,

Только крылья по плечам.

Коль твою он видит душку,

Ворот вскрыт – и тих твой сон;

Тихо справа на подушку,

Улыбаясь, сядет он;

А закрыта душка, спрячет

Душку ворот – мутны сны:

Ангел взглянет и заплачет,

Сядет с левой стороны.

Над тобой Господня сила!

Дай, я ворот распущу,

Уж подушку я крестила —

И тебя перекрещу».

Легенда

Вдоль по берегу полями

Едет сын княжой;

Сорок отроков верхами

Следуют толпой.

Странен лик его суровый,

Все кругом молчит.

И подкова лишь с подковой

Часто говорит.

«Разгуляйся в поле», – сыну

Говорит старик.

Знать, сыновнюю кручину

Старый взор проник.

С золотыми стременами

Княжий аргамак;

Шемаханскими шелками

Вышит весь чепрак.

Но, печален в поле чистом,

Князь себе не рад

И не кличет громким свистом

Кречетов назад.

Он давно душою жаркой

В перегаре сил

Всю неволю жизни яркой

Втайне отлюбил.

Полюбить успев вериги

Молодой тоски,

Переписывает книги,

Пишет кондаки.

И не раз, в минуты битвы

С жизнью молодой,

В увлечении молитвы

Находил покой.

Едет он в раздумье шагом

На лихом коне;

Вдруг пещеру за оврагом

Видит в стороне:

Там душевной жажде пищу

Старец находил,

И к пустынному жилищу

Князь поворотил.

Годы страсти, годы спора

Пронеслися вдруг,

И пустынного простора

Он почуял дух.

Слез с коня, оборотился

К отрокам спиной,

Снял кафтан, перекрестился —

И махнул рукой.

Николай Алексеевич Некрасов

Секрет

(Опыт современной баллады)

1

В счастливой Москве, на Неглинной,

Со львами, с решеткой кругом,

Стоит одиноко старинный,

Гербами украшенный дом.

Он с роскошью барской построен,

Как будто векам напоказ;

А ныне в нем несколько боен

И с юфтью просторный лабаз.

Картофель да кочни капусты

Растут перед ним на грядах;

В нем лучшие комнаты пусты,

И мебель, и бронза – в чехлах.

Не ведает мудрый владелец

Тщеславья и роскоши нег;

Он в собственном доме пришелец,

Занявший в конуре ночлег.

В его деревянной пристройке

Свеча одиноко горит;

Скупец умирает на койке

И детям своим говорит:

2

«Огни зажигались вечерние,

Был ветер и дождик мочил,

Когда из Полтавской губернии

Я в город столичный входил.

В руках была палка предлинная,

Котомка пустая на ней,

На пле́чах шубенка овчинная,

В кармане пятнадцать грошей.

Ни денег, ни званья, ни племени,

Мал ростом и с виду смешон,

Да сорок лет минуло времени —

В кармане моем миллион!

И сам я теперь благоденствую

И счастье вокруг себя лью:

Я нравы людей совершенствую,

Полезный пример подаю.

Я сделался важной персоною,

Пожертвовав тысячу в год:

Имею и Анну с короною,

И звание «друга сирот».

Но дни наступили унылые,

Смерть близко – спасения нет!

И время вам, детушки милые,

Узнать мой великий секрет.

Квартиру я нанял у дворника,

Дрова к постояльцам таскал;

Подбился я к дочери шорника

И с нею отца обокрал;

Потом и ее, бестолковую,

За нужное счел обокрасть

И в практику бросился новую, —

Запрегся в питейную часть.

Потом…»

3

Вдруг лицо потемнело,

Раздался мучительный крик —

Лежит, словно мертвое тело,

И больше ни слова старик!

Но, видно, секрет был угадан,

Сынки угодили в отца:

Старик еще дышит на ладан

И ждет боязливо конца,

А дети гуляют с ключами.

Вот старший в шкатулку проник!

Старик осадил бы словами —

Нет слов: непокорен язык!

В меньшом родилось подозренье,

И ссора кипит о ключах —

Не слух бы тут нужен, не зренье,

А сила в руках и ногах:

Воспрянул бы, словно из гроба,

И словом и делом могуч —

Смирились бы дерзкие оба

И отдали б старому ключ.

Но брат поднимает на брата

Преступную руку свою…

И вот тебе, коршун, награда

За жизнь воровскую твою!

Лев Александрович Мей

ЭНдорская прорицательница

Саул разгневан и суров:

Повсюду видит тайный ков;

Везде врагов подозревая,

Он, в лютой ярости, из края

Изгнал пророков и волхвов.

Его висонная хламида

И золотой венец – обида

И бремя тяжкое, с тех пор,

Как восхвалил евреек хор

Певца и пастыря Давида.

Меж тем напасть со всех сторон:

Народ взволнован и смятен;

Перед Сунемом, в крепком стане,

Опять стоят филистимляне:

Гроза собралась на Сион.

Душа Саула тьмой одета…

Нет Самуила – нет совета…

Склонив молитвенно главу,

Царь вопросил Иегову:

Но не дал Бог ему ответа.

Призвал вельмож: «Хочу сполна

Изведать – что́ сулит война?

Сыщите мне волхвов…» И вскоре

Ему приносят весть: «В Эндоре

Есть духовидица-жена».

Пошел он к ней; в ночную пору,

Как тать, приблизился к Эндору,

И двое слуг любимых с ним…

Старуха призраком седым

Предстала царственному взору.

«Я знаю, – царь промолвил ей, —

Тебе, на вызов твой, теней

Являет темная могила:

Внемли же мне и Самуила

Из гроба вызови скорей».

Ему старуха: «Я не смею:

Могильной чарою владею,

Но гнева царского страшусь…»

И отвечал ей царь: «Клянусь

Душой и жизнию моею, —

Саул простит тебя, жена!»

…И – тайным ужасом полна

И прорицанья вещим жаром —

Старуха приступила к чарам…

Но вдруг замедлилась она,

Умолкла, вся затрепетала…

«Ты – сам Саул! – она сказала: —

Зачем меня ты обманул?..»

И молвил ей в ответ Саул:

«Скажи, пророчица, сначала,

Что́ видишь?» – «Вижу я вдали

Богов, исшедших из земли». —

«Кого ты увидала прежде?» —

«Кого-то в шелковой одежде,

В покрове белом…» – «Но внемли

И отвечай, – Саул ей снова: —

Лицо ты видишь сквозь покрова?»

Старуха: «Вижу: он седой,

В кидаре, с длинной бородой…»

И царь Саул не молвил слова

И в прах главу свою склонил…

Тогда Саулу Самуил

Вещал: «Зачем ты потревожил

Мой дух и дерзостно умножил

Грехи пред Господом всех сил?»

Саул: «Вот… ополчившись к бою,

Спросил я Господа с мольбою:

Предаст ли в руки мне врагов?

Но не ответил Саваоф…»

«Зане прогневан Он тобою!

Зане на смерть обречены —

И ты и все твои сыны!»

Пророк усопший возглашает:

«Тобой Израиль погибает

И ввержен в ужасы войны.

Не ты ль добра личиной лживой

Прикрыл свой дух властолюбивый

И угнетенья семена

В Израиль высеял сполна?

Любуйся ж, пахарь, спелой нивой

И жни на ней позор и страх…

То царство распадется в прах,

В пучине зол и бед потонет,

Где царь пророков вещих гонит

И тщится мысль сковать в цепях!»

И поднял он покров над ликом…

Саул восстал с безумным криком…

А утром бой был… а потом

Саул пронзил себя мечом, —

В урок неистовым владыкам.

Федор Сологуб

Собака седого короля

Когда я был собакой

Седого короля,

Ко мне ласкался всякий,

Мой верный нрав хваля.

Но важные вельможи

Противно пахли так,

Как будто клочья кожи,

Негодной для собак.

И дамы пахли кисло,

Терзая чуткий нос,

Как будто бы повисла

С их плеч гирлянда роз.

Я часто скалил зубы,

Ворча на этих шлюх:

И мы, собаки, грубы,

Когда страдает нюх.

Кому служил я верно,

То был король один.

Он пахнул тоже скверно,

Но он был властелин.

Я с ним и ночью влажной,

И в пыльном шуме дня.

Он часто с лаской важной

Похваливал меня.

Один лишь паж румяный,

Веселый мальчуган,

Твердил, что я поганый

Ворчун и грубиян.

Но, мальчику прощая,

Я был с ним очень прост,

И часто он, играя,

Хватал меня за хвост.

На всех рыча мятежно,

Пред ним смирял я злость:

Он пахнул очень нежно,

Как с мозгом жирным кость.

Людьми нередко руган,

Он всё ж со мной шалил,

И раз весьма испуган

Мальчишкою я был.

Опасную игрушку

Придумал навязать

Он мне на хвост: гремушку,

Способную пылать.

Дремал я у престола,

Где восседал король,

И вдруг воспрянул с пола,

В хвосте почуяв боль.

Хвостом косматым пламя

Восставил я, дрожа,

Как огненное знамя

Большого мятежа.

Я громко выл и лаял,

Носясь быстрей коня.

Совсем меня измаял

Злой треск и блеск огня.

Придворные нашлися, —

Гремушка вмиг снята,

И дамы занялися

Лечением хвоста.

Король смеялся очень

На эту дурь и блажь,

А все-таки пощечин

Дождался милый паж.

Прибили так, без гнева,

И плакал он шутя, —

Притом же королева

Была совсем дитя.

Давно всё это было,

И минуло давно.

Что пахло, что дразнило,

Давно погребено.

Удел безмерно грустный

Собакам бедным дан, —

И запах самый вкусный

Исчезнет, как обман.

Ну вот, живу я паки,

Но тошен белый свет:

Во мне душа собаки,

Чутья же вовсе нет.

Константин Дмитриевич Бальмонт

Замок Джэн Вальмор

Баллада

1

В старинном замке Джэн Вальмор,

Красавицы надменной,

Толпятся гости с давних пор,

В тоске беспеременной:

Во взор ее лишь бросишь взор,

И ты навеки пленный.

2

Красивы замки старых лет,

Зубцы их серых башен

Как будто льют чуть зримый свет,

И странен он и страшен,

Немым огнем былых побед

Их гордый лик украшен.

3

Мосты подъемные и рвы, —

Замкнутые владенья,

Здесь ночью слышен крик совы,

Здесь бродят привиденья.

И странен вздох седой травы

В час лунного затменья.

4

В старинном замке Джэн Вальмор

Чуть ночь – звучат баллады.

Поет струна, встает укор,

А где-то – водопады,

И долог гул окрестных гор,

Ответствуют громады.

5

Сегодня день рожденья Джэн.

Часы тяжелым боем

Сзывают всех, кто взят ей в плен,

И вот проходят роем

Красавцы, Гроль, и Ральф, и Свен,

По сумрачным покоям.

6

И нежных дев соседних гор

Здесь ярко блещут взгляды,

Эрглэн, Линор, и ясен взор

Пышноволосой Ады, —

Но всех прекрасней Джэн Вальмор,

В честь Джэн звучат баллады.

7

Певучий танец заструил

Медлительные чары.

Пусть будет с милой, кто ей мил,

И вот кружатся пары.

Но бог любви движеньем крыл

Сердцам готовит кары.

8

Да, взор один на путь измен

Всех манит неустанно.

Все в жизни – дым, все в жизни – тлен,

А в смерти все туманно.

Но ради Джэн, о ради Джэн,

И смерть сама желанна.

9

Бьет полночь. «Полночь!» – Звучный хор

Пропел балладу ночи:

«Беспечных дней цветной узор

Был длинен, стал короче».

И вот у гордой Джэн Вальмор

Блеснули странно очи.

10

В полночный сад зовет она

Безумных и влюбленных,

Там неясно царствует луна

Меж елей полусонных,

Там дышит нежно тишина

Среди цветов склоненных.

11

Они идут, и сад молчит,

Прохлада над травою,

И только здесь и там кричит

Сова над головою,

Да в замке музыка звучит

Прощальною мольбою.

12

Идут. Но вдруг один пропал,

Как бледное виденье.

Другой холодным камнем стал,

А третий – как растенье.

И обнял всех незримый вал

Волненьем измененья.

13

Под желтой дымною луной,

В саду с травой седою,

Безумцы, пестрой пеленой

И разной чередою,

Оделись формою иной

Пред девой молодою.

14

Исчезли Гроль, и Ральф, и Свен

Среди растений сада.

К цветам навек попали в плен

Эрглэн, Линор и Ада.

В глазах зеленоглазой Джэн —

Змеиная отрада.

15

Она одна, окружена

Тенями ей убитых.

Дыханий много пьет она

Из этих трав излитых.

В ней – осень, ей нужна весна

Восторгов ядовитых.

16

И потому, сплетясь в узор,

В тоске беспеременной,

Томятся души с давних пор

Толпой, навеки пленной,

В старинном замке Джэн Вальмор,

Красавицы надменной.

Колдунья

She who must be obeyed.

R. Hoggard[5]

– Колдунья, мне странно так видеть тебя.

Мне люди твердили, что ты

Живешь – беспощадно живое губя,

Что старые страшны черты:

Ты смотришь так нежно, ты манишь, любя,

И вся ты полна красоты.

«Кто так говорил, может, был он и прав,

Жила я не годы, – всегда.

И много безумцев, свой ум потеряв,

Узнали все пытки, – о да!

Но я как цветок расцветаю меж трав,

И я навсегда – молода».

– Колдунья, Колдунья, твой взор так

глубок,

Я вижу столетья в зрачках.

Но ты мне желанна, твой зыбкий намек

В душе пробуждает не страх.

Дай счастье с тобой хоть на малый мне срок,

А там – пусть терзаюсь в веках.

«Вот это откроет блаженство для нас.

Такие слова я люблю.

И если ты будешь бессмертным в наш час,

Я счастие наше продлю.

Но если увижу, что взор твой погас,

Я то́тчас тебя утоплю».

Я слился с Колдуньей, всегда-молодой,

С ней счастлив был счастьем богов.

Часы ли, века ли прошли чередой?

Не знаю, я в бездне был снов.

Но как рассказать мне о сладости той?

Не в силах. Нет власти. Нет слов.

– Колдунья, Колдунья, ты ярко-светла,

Но видишь, я светел, как ты.

Мне ведомы таинства Блага и Зла,

Не знаю лишь тайн Красоты.

Скажи мне, как ткани свои ты сплела

И как ты зажгла в них цветы?

Колдунья взглянула так страшно-светло,

«Гляди в этот полный стакан».

И что-то как будто пред нами прошло.

Прозрачный и быстрый туман.

Вино золотое картины зажгло,

Правдивый возник в нем обман.

Как в зеркале мертвом, в стакане вина

Возник упоительный зал.

Колдунья была в нем так четко видна,

На ткани весь мир оживал.

Сидела она за станком у окна,

Узор за узором вставал.

Не знаю, что было мне страшного в том,

Но только я вдруг побледнел.

И страшно хотелось войти мне в тот дом,

Где зал этот пышный блестел,

И быть, как Колдунья, за странным станком,

И тот же изведать удел.

Узор за узором живой Красоты

Менялся все снова и вновь.

Слагались, горели, качались цветы,

Был страх в них, была в них любовь.

И между мгновеньями в ткань с высоты

Пурпурная падала кровь.

И вдруг я увидел в том светлом вине,

Что в зале ковры по стенам.

Они изменялись, почудилось мне,

Подобно причудливым снам.

И жизнь всем владела на левой стене,

Мир справа был дан мертвецам.

Но что это, что там за сон бытия?

Войною захваченный стан.

Я думал, и мысль задрожала моя,

Рой смертных был гибели дан.

Там были и звери, и люди, и я! —

И я опрокинул стакан.

Что сделал потом я? Что думал тогда?

Что было, что стало со мной?

Об этом не знать никому никогда

Во всей этой жизни земной.

Колдунья, как прежде, всегда молода,

И разум мой – вечно с весной.

Колдунья, Колдунья, раскрыл твой обман

Мне страшную тайну твою.

И, красные ткани средь призрачных стран

Сплетая, узоры я вью.

И весело полный шипящий стакан

За жизнь, за Колдунью я пью!

Иван Алексеевич Бунин

Александр в Египте

К оракулу и капищу Сиваха

Шел Александр. Дыханием костра

Дул ветер из пустыни. Тучи праха

Темнили свет и рвали ткань шатра.

Из-под шатра с верблюда, в тучах пыли,

Он различал своих проводников:

Два ворона на синих крыльях плыли,

Борясь с косыми вихрями песков.

И вдруг упали вихри. И верблюды

Остановились: медленно идет

Песками змей, весь черный. Изумруды

Горят на нем. Глаза – как мутный лед.

Идет – и вот их двое: он, Великий,

И змей, дрожащий в солнечном огне,

Рогатый, мутноглазый, черноликий,

Весь в самоцветах пышных, как в броне.

«Склони чело и дай дорогу змею!» —

Вещает змей. И замер царь… О да!

Кто назовет вселенную своею?

Кто властелином будет? И когда?

Он символ и зловещий страж Востока,

Он тоже царь: кто ж примет власть богов?

Не вы, враги. Грядущий бог далеко,

Но он придет, друг темных рыбаков!

Белый олень

Едет стрелок в зеленые луга,

В тех ли лугах осока да куга,

В тех ли лугах все чемёр да цветы,

Вешней водою низы налиты.

– Белый Олень, Золотые Рога!

Ты не топчи заливные луга.

Прянул Олень, увидавши стрелка,

Конь богатырский шатнулся слегка,

Плеткой стрелок по Оленю стебнул,

Крепкой рукой самострел натянул,

Да опустилась на гриву рука:

Белый Олень, погубил ты стрелка!

– Ты не стебай, не стреляй, молодец,

Примешь ты скоро заветный венец,

В некое время сгожусь я тебе,

С луга к веселой приду я избе:

Тут и забавам стрелецким конец —

Будешь ты дома сидеть, молодец.

Стану, Олень, на дворе я с утра,

Златом рогов освечу полдвора,

Сладким вином поезжан напою,

Всех особливей невесту твою:

Чтоб не мочила слезами лица,

Чтоб не боялась кольца и венца.

Алисафия

На песок у моря синего

Золотая верба клонится.

Алисафия за братьями

По песку морскому гонится.

– Что ж вы, братья, меня кинули?

Где же это в свете видано?

– Покорись, сестра: ты батюшкой

За морского Змея выдана.

– Воротитесь, братья милые!

Хоть еще раз попрощаемся!

– Не гонись, сестра: мы к мачехе

Поспешаем, ворочаемся.

Золотая верба по ветру

Во все стороны клонилася.

На сырой песок у берега

Алисафия садилася.

Вот и солнце опускается

В огневую зыбь помория,

Вот и видит Алисафия:

Белый конь несет Егория.

Он с коня слезает весело,

Отдает ей повод с плеткою:

– Дай уснуть мне, Алисафия,

Под твоей защитой кроткою.

Лег и спит, и дрогнет с холоду

Алисафия покорная.

Тяжелеет солнце рдяное,

Стала зыбь к закату черная.

Закипела она пеною,

Зашумела, закурчавилась:

– Встань, проснись, Егорий-батюшка!

Шуму на море прибавилось.

Поднялась волна и на берег

Шибко мчит глаза змеиные:

– Ой, проснись, – не медли, суженый,

Ни минуты ни единые!

Он не слышит, спит, покоится,

И заплакала, закрылася

Алисафия – и тяжкая

По щеке слеза скатилася.

И упала на Егория,

На лицо его, как олово.

И вскочил Егорий на ноги

И срубил он Змею голову.

Золотая верба, звездами

Отягченная, склоняется,

С нареченным Алисафия

В Божью церковь собирается.

Валерий Яковлевич Брюсов

Предание о Луне

Баллада

В старинном замке Джэн Вальмор

Чуть ночь – звучат баллады.

К. Бальмонт

В былые дни луна была

Скиталицей-кометой.

С беспечной вольностью плыла

От света и до света.

Страна цветов, она цвела,

Вся листьями одета.

Там жили семьи, племена

Таинственных растений,

Им Богом мысль была дана

И произвол движений;

И шла меж царствами война,

Бессменный ряд сражений.

Трава глушила злобный лес,

Деревья мяли траву,

Душитель-плющ на пальму лез,

Шли ветви на облаву…

И ночью пред лицом небес

Шумели все про славу.

И в день заветный, в мире том

(Конечно, словом божьим)

Возрос цветок – смешной стеблем,

На братьев непохожим.

И, чуждый браням, жил он сном,

Всегда мечтой тревожим.

Он грезил о ином цветке,

Во всем себе подобном,

Что дремлет, дышит – вдалеке,

На берегу несходном,

И видит свой двойник в реке,

С предчувствием бесплодным.

И в эти дни вошла луна

В тот мир, где солнце властно,

И песнь планет была слышна

Хвалой единогласной,

Но с ней, как чуждая струна,

Сливался зов неясный.

Да! кто-то звал! да, кто-то смел

Нарушить хор предвечный!

Пел о тщете великих дел,

О жажде бесконечной;

Роптал, что всем мечтам предел

Так близко – пояс млечный!

Да! кто-то звал! да, кто-то пел

С томленьем постоянства!

И на цветке в ответ горел

Узор его убранства.

И вдруг, нарушив тяжесть тел,

Он ринулся в пространство.

Тянулся он, и рос, и рос,

Качаясь в темных безднах…

Доныне отблеск вольных грез

Дрожит в пучинах звездных,

А братья жили шумом гроз —

Забытых, бесполезных.

И вдруг ему в ответ – вдали

Другой качнулся стебель.

Кто звал его, – цветок с земли, —

Повис – в пучине ль, в небе ль?

И две мечты свой путь нашли:

Сплелся со стеблем стебель!

Восторгом пламенным дана

Победа – связи тленной.

Стеблем цветка укреплена,

Луна осталась пленной.

И с этих пор до нас – она

Наш спутник неизменный.

Цветы истлели в должный миг,

В веках, давно пройденных, —

Но жив тот свет, что раз возник

В мирах соединенных.

И озаряет лунный лик

Безумных и влюбленных.

Путник

По беломраморным ступеням

Царевна сходит в тихий сад —

Понежить грудь огнем осенним,

Сквозной листвой понежить взгляд.

Она аллеей к степи сходит,

С ней эфиопские рабы.

И солнце острый луч наводит

На их лоснящиеся лбы.

Где у границ безводной степи,

Замкнув предел цветов и влаг,

Стоят столбы и дремлют цепи, —

Царевна задержала шаг.

Лепечут пальмы; шум фонтанный

Так радостен издалека,

И ветер, весь благоуханный,

Летит в пустыню с цветника.

Царевна смотрит в детской дрожи,

В ее больших глазах – слеза.

Красивый юноша-прохожий

Простерся там, закрыв глаза.

На нем хитон простой и грубый,

У ног дорожная клюка.

Его запекшиеся губы

Скривила жажда и тоска.

Зовет царевна: «Брат безвестный,

Приди ко мне, сюда, сюда!

Вот здесь плоды в корзине тесной,

Вино и горная вода.

Я уведу тебя к фонтанам,

Рабыни умастят тебя.

В моем покое златотканом

К тебе я припаду, любя».

И путник, взор подняв неспешно,

Глядит, как царь, на дочь царя.

Она – прекрасна и безгрешна,

Она – как юная заря.

Но он в ответ: «Сойди за цепи,

И кубок мне сама подай!»

Закрыл глаза бедняк из степи.

Фонтаны бьют. Лепечет рай.

Бледнеет и дрожит царевна.

Лежат невольники у ног.

Она растерянно и гневно

Бросает кубок на песок.

Идет к дворцу аллеей сада,

С ней эфиопские рабы…

И смех чуть слышен за оградой,

Где степь, и цепи, и столбы.

Медея

На позлащенной колеснице

Она свергает столу с плеч

И над детьми, безумной жрицей,

Возносит изощренный меч.

Узду грызущие драконы,

Взметая крылья, рвутся ввысь;

Сверкнул над ними бич червленый, —

С земли рванулись, понеслись.

Она летит, бросая в долы

Куски окровавленных тел,

И мчится с нею гимн веселый,

Как туча зазвеневших стрел.

«Вот он, вот он, ветер воли!

Здравствуй! в уши мне свисти!

Вижу бездну: море, поле —

С окрыленного пути.

Мне лишь снилось, что с людьми я,

Сон любви и счастья сон!

Дух мой, пятая стихия,

Снова сестрам возвращен.

Я ль, угодная Гекате,

Ей союзная, могла

Возлюбить тщету объятий,

Сопрягающих тела?

Мне ли, мощью чародейства,

Ночью зыблившей гроба,

Засыпать в тиши семейства,

Как простой жене раба?

Выше, звери! хмелем мести

Я дала себе вздохнуть.

Мой подарок – на невесте,

Жжет ей девственную грудь.

Я, дробя тела на части

И бросая наземь их,

Весь позор последней страсти

Отрясаю с плеч моих.

Выше, звери! взвейтесь выше!

Не склоню я вниз лица,

Но за морем вижу крыши,

Верх Ээтова дворца».

Вожжи брошены драконам,

Круче в воздухе стезя.

Поспешают за Язоном,

Обезумевшим, друзья.

Каждый шаг – пред ним гробница,

Он лобзает красный прах…

Но, как огненная птица,

Золотая колесница

В дымно-рдяных облаках.

Александр Александрович Блок

Сказка о петухе и старушке

Петуха упустила старушка,

Золотого, как день, петуха!

Не сама отворилась клетушка,

Долго ль в зимнюю ночь до греха!

И на белом узорном крылечке

Промелькнул золотой гребешок…

А старуха спускается с печки,

Всё не может найти посошок…

Вот – ударило светом в оконце,

Загорелся старушечий глаз…

На дворе – словно яркое солнце,

Деревенька стоит напоказ.

Эх, какая беда приключилась,

Впопыхах не нащупать клюки…

Ишь, проклятая, где завалилась!..

А у страха глаза велики:

Вон стоит он в углу, озаренный,

Из-под шапки таращит глаза…

А на улице снежной и сонной

Суматоха, возня, голоса…

Прибежали к старухину дому,

Захватили ведро, кто не глуп…

А уж в кучке золы – незнакомый

Робко съежился маленький труп…

Долго, бабушка, верно, искала,

Не сыскала ты свой посошок…

Петушка своего потеряла,

Ан, нашел тебя сам петушок!

Зимний ветер гуляет и свищет,

Всё играет с торчащей трубой…

Мертвый глаз будто всё еще ищет.

Где пропал петушок… золотой.

А над кучкой золы разметенной,

Где гулял и клевал петушок,

То погаснет, то вспыхнет червонный

Золотой, удалой гребешок.

Примечания

1

Радуйся, Божия Матерь (лат.).

2

Свет небес, святая роза (лат.).

3

Шат – Эльбрус. (Прим. Лермонтова.)

4

Горцы называют шапкою облака, постоянно лежащие на вершине Казбека. (Прим. Лермонтова.)

5

Та, кому нужно подчиняться. Р. Хоггард (англ.).

Content

Русалка. Русская баллада

Василий Андреевич ЖУКОВСКИЙ

Светлана

Узник

Иван Иванович Козлов

Умирающий гейдук Иллирийская баллада

Тайна

Федор Николаевич Глинка

Клятва (Баллада)

Кондратий Федорович Рылеев

Смерть Ермака

Антон Антонович Дельвиг

Романс

Александр Сергеевич Пушкин

Сраженный рыцарь

Песнь о вещем Олеге

Утопленник Простонародная сказка

«Жил на свете рыцарь бедный…»

Евгений Абрамович Баратынский

Мадонна

Николай Михайлович Языков

Олег

Михаил Юрьевич Лермонтов

Три пальмы (Восточное сказание)

Дары Терека

Любовь мертвеца

Спор

Тамара

Морская царевна

Баллада

Баллада

Два великана

Тростник

Русалка

Алексей Константинович Толстой

Курган

Василий Шибанов

Змей Тугарин

Песня о Гаральде и Ярославне

Три побоища

Боривой Поморское сказание

Иван Сергеевич Тургенев

Кро́кет в Виндзоре

Яков Петрович Полонский

Агарь

Казимир Великий

Афанасий Афанасьевич Фет

Змей

Лихорадка

Видение

Тайна

Ворот

Легенда

Николай Алексеевич Некрасов

Секрет (Опыт современной баллады)

Лев Александрович Мей

ЭНдорская прорицательница

Федор Сологуб

Собака седого короля

Константин Дмитриевич Бальмонт

Замок Джэн Вальмор Баллада

Колдунья

Иван Алексеевич Бунин

Александр в Египте

Белый олень

Алисафия

Валерий Яковлевич Брюсов

Предание о Луне Баллада

Путник

Медея

Александр Александрович Блок

Сказка о петухе и старушке

Примечания