Дмитрий Полковников

Герой не нашего времени. Эпизод II

Роман

© Полковников Д., 2014

© Художественное оформление серии, ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2014

© ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2014

Глава 18,

или «ТАСС уполномочен заявить…»

14 июня 1941 года, суббота

Максиму снились самолёты. Чёрные кресты с характерными неубирающимися шасси пикировали на дорогу, оставляя на земле облака взрывов, а он, находясь ещё выше, наблюдал беззвучную картину уничтожения людей, мечущихся в панике. Неожиданно капитан потерял опору в воздухе и начал падать вниз. Сердце замерло от страха, земля стремительно приближалась…

А это что за чужой бред врывается в его персональный кошмар?

Так пусть же Красная

Сжимает властно

Свой штык мозолистой рукой…

Сдались кому-то мозолистые штыки! Он своё дело сделал. Лучше ничем не грузить довольного и смертельно уставшего за ночь человека. Капитан перевернулся на другой бок и пожелал себе начать дремать вновь.

Но в голове опять возникли звуки.

Вашу мать! Началось в колхозе утро!

Иволгин, ты просто балбес. Всё-таки провёл в лагере радио.

Капитан натянул на голову шинель. Не помогает. Будто кто гвозди вбивает в череп. Так вот тебе, гад, прошлый вариант припева:

С отрядом флотских

Товарищ Троцкий

Нас поведёт на смертный бой!

На, подавись!

Подействовало, но не так, как хотел комбат. Репродуктор поперхнулся, будто переваривая его слова. Потом там что-то глухо щёлкнуло, туберкулезно прокашлялось и очень хорошо поставленным женским голосом начало вещать о методах разведения кроликов в колхозах степного Казахстана.

«Блин, ну просто зараза! Как пилит и выносит мозг!»

Выдвинутая наружу рука как манипулятор начала шарить по сторонам и возмущённо втянулась обратно, не найдя рядом предусмотрительно выставленный кефир. Ах да, он чуть попутал времена.

Придётся просыпаться. На будильнике восемь утра. А он загулял и явно провалил на свидании все пункты заново написанной анкеты о своём исключительно бедняцком происхождении.

Внезапно Максим понял, что в палатке сейчас не один.

Нет, его не пришли арестовывать. Так извращённо органы не будят, и чего их боятся? Любой человек в синей фуражке, попавший в его лагерь и пытающийся качать права, сразу получит в репу. Пугаться эмблемы со змеёй и мечом надо только в Москве. 3-е управление Наркомата обороны так и не переодели к началу войны.

Ещё раньше, в июне 1939-го, товарищ Берия издал приказ, запретивший территориальным органам НКВД лезть к военным[1]. Если им нужен человек, то пусть пишут его начальству. Оно должно решить, кто куда поедет.

Ненашев рывком сел на кровати, спуская босые ноги. О! Ничего себе! Не ждал он так рано в гости пограничника.

Елизаров как-то потерянно смотрел на него. В руках, запачканных свежей типографской краской, он держал свежий номер «Известий». Понятно, реальность идёт по старому сценарию, если вновь появилось заявление ТАСС.

Михаил чувствовал себя отвратительно. Выслушав Чесновицкую, он так и не смог уснуть. Мир ощутимо качнулся вновь, не гауптман, а пришедший с ним пожилой господин из абвера был связником Ненашева. А ещё совет капитана захватить утром газеты. На Елизарова будто вылили ушат холодной воды, когда он прочёл строки: «Слухи о намерениях Германии порвать пакт и предпринять нападение на Советский Союз лишены всякой почвы».

– Ты позавчера говорил про это?

– Ожидал чего-то вроде того. – Комбат поморщился.

После этой заметки в приграничных частях ещё усерднее начнут бороться со слухами о скором нападении немцев. Как ещё понимать слова о неких враждебных силах, желающих стравить СССР и Германию? Стороны-то добропорядочно соблюдают все пункты Договора о ненападении.

Изменится настроение бойцов и командиров. Теперь, мол, не грех на пару дырок ослабить ремень. Наверху знают, что делают. К чему беспокойство, всё под контролем.

По-иному новость звучала для частей Красной армии, двинувшихся в Белоруссию из внутренних округов. Читая о себе, как о средстве «ежегодной проверки работы железнодорожного аппарата», причём только по ночам, бойцы и командиры тревожно перешептывались – скоро война.

В Берлине о заявлении ТАСС не скажут ни слова, а в Москве встревоженному Генштабу к вечеру официально разъяснят, что истинная цель заявления – аккуратно прощупать настроения гитлеровцев[2]. Впрочем, чем меньше дней оставалось до 22 июня, тем больше стихала суета на чужом берегу Буга. Вермахт почти закончил подготовку к вторжению, расположив большую часть пехоты на расстоянии суточного перехода от границы, а мехчасти так, чтобы они могли выйти на рубеж атаки за несколько часов до вторжения.

Хуже всего было политрукам, которые неожиданно оказались перед выбором. Что делать? Продолжать идти новым курсом «враги-фашисты»? Или вновь вернуться к «дружбе, скреплённой кровью», ставшей привычной за почти пару лет? Или молча ждать разъяснений из Москвы?[3]

Ненашев натянуто улыбнулся, закрыл глаза и голосом медиума произнес:

– У вас в руках номер сто тридцать девять, в скобках цифра семьдесят пять пятнадцать. Заметка на второй странице, сквозь которую видна шапка газеты. Цитирую: «По данным СССР, Германия также неуклонно соблюдает условия советско-германского пакта о ненападении».

Елизаров с ужасом взглянул на капитана. Сообщение по радио передали вчера вечером, когда Ненашев был несколько подшофе, а газету в лагерь он привёз прямо из типографии.

– Ну что, теперь на щавель перейдёшь и окрошку? Говорят, полезно в период обострения бдительности. И это… как его, газету со света убери, хорошо?

– Ну и глазастый ты! – восхищённо отозвался Елизаров и отошёл от окна в палатке.

Судя по мрачному выражению лица, текст Ненашева просто убил. Максим ждал другой реакции. Неужели наверху ничего не знают? Или товарищу Сталину неверно докладывают, держа в неведении. Неужели не нашлось человека, способного сделать правильные выводы?

А может, сообщение в газете – маскировка. Писали же газеты что-то похожее 8 мая. Пограничник знал, что в лесах, за Брестом, стоят дивизии 28-го стрелкового корпуса и формируются новые механизированные части. Ежедневно по ночам разгружаются эшелоны с войсками и боеприпасами, что исчезают в пограничных лесах.

Ненашев его последний вывод подтвердил:

– Успокойся! Это такой политический зондаж. Если ответит Гитлер, то войны не будет. Промолчит – жди непрошеных гостей. Хуже всего, как это воспримут на местах.

Михаил насупился. Вслух делать выводы после такого заявления чревато. Даже всю массу ринувшихся через границу диверсантов можно подвести под слова о неких враждебных силах с той стороны.

Капитан взял из его рук газету и начал быстро просматривать одну заметку, мрачно размышляя. Во времена Панова всё обошлось бы короткой строчкой в «Известиях» и «Правде» о некоей дипломатической ноте, с чувством глубокого удовлетворения встреченной партией и трудящимися массами, а также всеми, кто причислял себя к прогрессивному человечеству.

– Смотри! Ещё одна плохая новость! Скоро вскроют могилу Тамерлана.

– Почему плохая? – Разведчику стало интересно. О работе экспедиции в Ташкенте часто писали в газетах.

– Легенда такая есть! Будто вырвется в мир заточенный дух войны, и живые будут завидовать мёртвым. На земле воцарится ад, далее куча бедствий и финал в виде конца света. Тебе контрамарочку заказать? Есть одно местечко в первом ряду.

Панов помнил не только древнее пророчество. Провидцем завтра станет Геббельс, поставив перед Германией главную послевоенную задачу – каяться, чувство вины ляжет на каждого немца[4].

Елизаров попытался улыбнуться, но получилась жалкая гримаса. Жуть какая-то да мурашки по коже. Но всё неспроста, капитан опять намекает о каком-то событии, которое должно произойти 19 июня.

– Слушай, я вижу, ты всё наперёд знаешь? Судьбу предсказывать не пробовал?

– Тебе оно надо? Вдруг наколдую, что погибнешь ты, попав в засаду? Не, не хочу! Лучше полей, а? Не хочу бойца звать.

Капитан стащил с себя майку, зло поскрёб бока и принялся энергично умываться. К нательной рубахе Максим испытывал стойкое отвращение. Как в такую жару люди могут носить белье под формой?

Пограничник посмотрел на характерные отметины на спине капитана. Он что, её – того? Понятно, почему так ёрничал вечером. Вот так, нет у него больше агента Майи Чесновицкой.

– Кто это тебя так?

– Сам. Всю ночь не спал, спину себе царапал. Прикидывал, позволит ли Гитлер привести наши войска в готовность. Надумал, что он просто обязан именно так поступить!

– Издеваешься? – Михаил дураком не был и по совету капитана того же Иссерсона читал. – Войну вообще можно не объявлять, а начать сразу заранее развернутыми силами[5]. На той стороне почти всё готово. Не хватает лишь танков и мотопехоты, но их штабы давно стоят у границы.

– Ты это… Слова дурные забудь и книжку свою выкинь. Иссерсон, как сочувствующий троцкистам элемент, арестован неделю назад. Не тебе объяснять, что теперь и я ему не верю, такие у нас времена. – Ненашев зевнул. – Так что у нас всё будет по правилам, как в Польше или Франции. Взаимные претензии, ультиматумы, заговоры, расследования, провокации, приграничные сражения, а потом мы соберёмся с силами и вломим им таких пистюльбиляторов, что кровью умоются.

Язвил Максим от бессилия. Нет, не капитану Ненашеву учить Генштаб.

Мало того, сторонники язвительно высказанного им сценария начала войны имели на руках недавно проверенные козыри[6].

В Польше и Франции немцев встретили заранее отмобилизованные войска. До начала военных действий прошло полгода дипломатических игр. Следовал очевидный вывод: пока политики будут портить друг другу воздух, войска успеют прийти в полную боевую готовность.

Слова Молотова «без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу» и дальше про вероломство – ключ к сложившейся ситуации. Устные сообщения разведки не в счёт. Для человека, принимающего государственное решение принудительно, по воле сложившихся обстоятельств, нужен убийственный аргумент. То есть документ, и желательно подлинник, а не копия[7].

Это уже потомки узнают, что с конца 1940 года Германия вела убойную кампанию по дезинформации руководства СССР с участием талантливого директора Имперского министерства народного просвещения.

В феврале 1941-го операция «Морской лев» превратилась в грандиозную мистификацию под кодовым названием «Ледокол». Никаких намёков! Как яхту назвали, так она и поплыла. Десант, скорый десант в Англию!

И на текущий день – «кушать подано».

Берлин с утра шепчется: в Германию едет сам Сталин. Договариваться. Для торжественной встречи уже шьют красные флаги. Нет никаких претензий и обид от немцев. Наоборот: «Я-я, натюрлих. Гроссе фройндшафт».

Лишь малая деталь омрачила советско-германскую дружбу. Наш резидент в Берлине, работающий под дипломатическим прикрытием, устроил в одном из ресторанов страшный скандал[8]. Разведчик, армянин и просто красавец, ковыряя вилкой котлету, нашёл в ней только морковь. Но перед Амаяком Кобуловым не извинились, а попросили впредь уточнять заказ. Повара ничего не напутали, когда принесли эрзац-мясо! А посылки с продуктами из оккупированных стран шли в города рейха таким потоком, что скоро последует ограничение на их количество и вес.

– Что-то никаких приграничных сражений не припомню, – подумав, пробормотал Елизаров.

– Не равняй нас с Польшей, потерявшей нюх и ощущение реальности. Не могло быть у панов честной разведки, одна продажная! Вот и прошляпили немцев[9]. А ведь на Берлин поход задумали! Ну и придурки, а? Только прошу: когда тут начнётся, не суетись: мол, знал, предупреждал, меня не слушали. Быстро зелёнкой лоб намажут, чтоб пуля в мозг инфекцию не занесла.

– На что намекаешь?

– Ну, если ты не путаешь контрразведку и контрабанду, дружески предостерегаю – не быть идиотом. Это я и про себя тоже. – Комбат тяжело вздохнул. – Поиски виновных у нас почти национальная традиция. Кто виноват? Кто проспал начало войны? Кто обманывал товарища Сталина? И знаешь, что самое интересное: если кто-то окажется прав, то станет виновным больше всех. Почему не настаивал, не требовал, не убился сам об стенку, в конце концов? Так что давай забудем про войну и начнём думать об очень крупной провокации.

Михаил благодарно посмотрел на Максима. Действительно, так гораздо лучше и на душе как-то сразу стало спокойнее.

– Хочешь сказать, что если от нас наверх пойдёт правдивая информация, то мы же и станем крайними?

– А теперь объясни собеседнику-софисту, что за зверь такой «правдивая информация»?

– Ничего не понимаю. – Разведчик наморщил нос.

Действительно, комбат преднамеренно и сознательно обрушивал его привычную логику с небес на землю.

Ненашев вздохнул: а ведь немцы первые, кто вёл такую масштабную информационную войну, прикрывая нашествие. Даже те, кто стонал о «бактериологическом оружии, угрожающем цивилизованному миру», в сравнении с доктором Геббельсом выглядели талантливыми дилетантами.

– Знаешь, что такое «белый шум»? – Пограничник вопросительно посмотрел на капитана. – Если нет возможности скрыть информацию, её разбивают на мелкие кусочки. Каждый из них отдельно обволакивают слухами плюс организуют факты[10]. Противник не может трезво оценить ситуацию, путается и никому не доверяет. А чтобы понять и разложить всё по полочкам, необходимо время, которого, к намеченной противником дате, всё меньше и меньше.

– Считаешь, что немцы нас запутали?

– Я выразил мнение насчёт политического зондажа. Наверху хотят разрубить клубок слухов одним ударом. Только зачем печать в газете? Геббельс промолчит – и всё.

– Неужели все так далеко зашло?

– Если промолчит! И закроем тему. Нужны подробности – пиши лично товарищу Сталину или товарищу Молотову.

Елизаров усмехнулся и покачал головой. Опять ушёл Ненашев от прямого ответа.

Панов, анализируя множество книг, выписал себе кучу причин катастрофы, которая произойдёт через несколько дней. Затем последовательно вычеркнул: масонский заговор, превентивный удар летом 1941 года, заговор генералов и прочий бред.

То, что Красная армия так и не успела из революционной превратиться в армию регулярную, ему понятно. Но внезапность?

В сухом остатке получилось, что хоть разведка и докладывала верно, но из вороха сообщений цельной картинки так создать и не удалось. И здравый смысл упрямо подсказывал, что не смогут немцы воевать на два фронта.

А каковы были факты? Разведка шесть раз называла разные даты нападения. И меры принимались. В мае рядом с заставами появились стрелковые батальоны, дежурили даже танки, но ничего не произошло, и войска вернули в казармы[11].

Про точность прогнозов лучше не говорить. Данные из разных источников в принципе не могли совпасть и обязательно содержали дезу. Не по злому умыслу, какой-то процент ложных сведений обязательно есть в донесениях даже самого надёжного источника.

Разведчик информацию добывает, иначе говоря: что увидел и услышал, то и сообщил. А в Центре его шифровки оценивают, обязательно сопоставляя с другими источниками. Но вал лжи пёр по всем каналам. Да так, что накануне 22 июня начал сетовать сам Геббельс: мол, так наворотили, что сами не разберёмся. А существующий порядок доводить до руководства страны материалы по отдельности, без анализа, лишь усиливал хаос, не давая осознать ситуацию в целом[12].

«А зори здесь тихие» – дважды правильное кино. Верно сказал старшина Васьков: «Война – не просто кто кого перестреляет, война – кто кого передумает». Но какие-то основательные меры были приняты. Избегая провоцировать немцев на границе, Генштаб ещё позавчера, 12 июня, начал развёртывать войска второго эшелона под видом учений[13].

Панов, оказавшись в этом времени, руками и ногами был за «предательство»! Заумных речей бывшего полковника никто слушать не станет, а если и станет, то подкрепить их ему нечем. Секретные документы сейчас надёжно лежат в советских и немецких сейфах.

Возникает вопрос: кто подставил товарища Сталина?

Должно прокатить! Ему, как засланцу, хорошо известно, что в начале июня в армии вновь вскрыли крупный военный заговор. Вот беда: поставишь генерала на высокий пост, так он, стервец, непременно станет родиной торговать или вовсю шпионить.

А что коварно умыслил нарком вооружений Ванников!..

– Хотел покушение на товарища Сталина организовать? – привычно задал вопрос следователь.

– Конечно хотел.

– А как хотел?

– Я же оружием заведую. Хотел затащить крупнокалиберный пулемёт на ГУМ и, когда товарищ Сталин будет выезжать из Кремля, дать по нему очередь.

– Это хорошо, – протянул чекист, но сразу опомнился: – Что, признаёте?!

Ванников, не думая, признавался во всём, беря к себе в подельники Молотова, Кагановича, Берию и Ворошилова. А в июле 1941-го несостоявшийся «террорист» внезапно оказался в знаменитом кабинете.

«Вы во многом были правы. Мы ошиблись… А подлецы вас оклеветали…» – так товарищ Сталин объяснил ситуацию, выдавая удостоверение «временно подвергнут аресту органами НКГБ, как это выяснено теперь, по недоразумению»[14].

Саша в это искренне верил. Он тоже как-то попал в органы, но умудрился дослужиться там до полковника. Борьба группировок за власть и влияние всегда упорна и беспощадна, но более латентна, проходя без лишнего драматизма, рисуемого сторонниками вечной «теории заговора».

– Какой у тебя норматив держать заставы, ожидая подкреплений?

– Сорок пять минут[15], – честно ответил пограничник.

В каждой стрелковой дивизии был назначен дежурный батальон, вооружённый и с боеприпасами, готовый прибыть на границу в точно указанное Елизаровым время усилить одну из застав. Но против дивизий – мало.

– Не соврал. Считали правильно. Если дольше, то раскатают в пыль или обойдут. Теперь и я откроюсь: по инструкции, доты мы должны занять в течение часа[16]. Но! До особого приказания бойцов и боеприпасы там запрещено держать. Нужно лишь охранять объекты часовыми и патрульными. И даже когда гарнизон сядет внутрь, придётся ожидать особой команды открыть огонь. Выводы сделал?

Елизаров мрачно посмотрел на капитана, что-то в подобном стиле он от военных ожидал. Если любая из застав могла самостоятельно подняться по тревоге, то армейцы реакцией напоминали разбуженную после зимней спячки черепаху.

– Ты, значит, нарушаешь?

– Эх, если бы ты знал, какая шла вчера дискуссия лишь о палаточном лагере здесь. Пока решили, что не нарушаем директивы Генштаба. Ну, не занимаем мы предполье[17]. Но я не дурак, чтобы сидеть на границе со спущенными штанами, – буркнул комбат и посмотрел на будильник. – А ну, пойдём!

– Куда ещё? – Михаил заметил, что остальные часы куда-то исчезли, но не придал значения.

– Парад принимать.

Ненашев чуть не брякнул «вместе с Гудерианом». Но сдержался. Пояснил, что ночью в крепости сыграли боевую тревогу. Поднята 6-я дивизия, которой поручено держать здесь оборону.

Они постояли минут двадцать, пока на дороге не запылил мотоцикл. Седок протянул Ненашеву бумагу, он расписался. Всё. Полки «условно» на место прибыли. Зевая, как бегемот, младший лейтенант отбыл обратно.

Елизаров продолжал недоверчиво смотреть на дорогу, ожидая увидеть хотя бы батальон бойцов, хотя бы одну бронемашину или трактор, тянувший орудие. Всё, что должно прийти им на помощь. Могучим ударом по врагу. На чужой территории. Так где же Красная армия?

Очнулся Елизаров, когда капитан, позёвывая, дёрнул его за рукав:

– Всё, цирк окончен! Пойдём чай пить и завтракать.

Артиллерист и пограничник вернулись в палатку.

– Ну что, сосчитал? Какие выводы?

Михаил молчал, лишь прихлёбывал крепкий чай из кружки.

Первого июня в 6-ю Орловскую пришло шесть тысяч человек из приписного состава. Их сразу принялись сколачивать в подразделения. Не забивать в ящики или строить в парадные «коробочки», а учить работать в коллективе.

По тревоге батальоны вывели на плац, пересчитали, проверили готовность к маршу, тряхнув на землю несколько ранцев. Раздражённо пнули ногой по паре вывалившихся оттуда подушек. Наорали на тех особо хитрых товарищей, вновь грозя гауптвахтой. У других нашли лишь барахло: котелки, полотенца и зубные принадлежности. Как в плен собрались[18].

Затем людей вывели через крепостные ворота. Последовательно, полк за полком. Каждому отводился час, но тренировки шли постоянно, кто-то умудрялся укладываться в сорок пять минут, выводя батальоны в район сосредоточения.

Но боезапас и продовольствие бойцам не раздали. Не бежали за взводами и специально выделенные бойцы с картонными ящиками пайков и цинками с патронами. То изобретение послевоенного времени, по урокам 1941-го – и раздать можно быстро, и собрать, если тревога учебная, без выхода на полигон.

Всё прошло «всухую». Немного поиграли в погрузку-разгрузку и угомонились. Взять с собой запасы дивизия не могла из-за недостатка транспорта, который поступал сюда из народного хозяйства после объявления мобилизации.

Лишь одну мелкую деталь не знал Ненашев. Ох, как матерился начштабарм Санталов, глядя на секундомер.

Панов знал, что вопрос с пехотным прикрытием придётся решать самому, и старательно заботился о сапёрах и пограничниках. Иначе надо заказывать кроссовки на батальон, чтобы ещё быстрее отрываться от врага.

Михаил сердился. Что получается? Военные по факту бросают их одних. Нет, не их одних, а ещё уровцев, строителей и почти безоружных сапёров. Они знают, что творится на противоположном берегу. Должны знать, есть же там своя разведка, – зачем тогда каждую неделю Елизаров отправляет сводку в штаб 4-й армии?!

– Уймись! Выход на рубеж обороны в план тревоги не включён.

– Немца боятся спровоцировать?

– Ага. Но главное – время. Если всё начнётся, как врал нам предатель Иссерсон, из крепости никто не выйдет. Спроси у себя в комендатуре, сколько времени дивизия сегодня тянулась из ворот?

Пограничник мрачнел всё больше. Тяжёлая артиллерия немцев закончила разгружаться. Не удалось выяснить, есть ли там две 600-мм артустановки, обозначенные Ненашевым на схеме как «Карл» и «Один». Хода в ту зону нет. Лишь по особым спецпропускам. Немцы даже своих солдат и офицеров заворачивали. Попутно ходил слух о каких-то «особых» секретных миномётах.

– Неужели никто не понимает? В цитадели красноармейцы орут про мышеловку![19]

– Почему? Конечно, понимают! Комдивы обращались в корпус, комкор в штаб армии, армия в округ. Отказали. Могут спровоцировать немцев. А если что, разведка предупредит.

– Да что ты заладил про разведку? Нам же не верят!

– Ты не заметил, что круг замкнулся?

– Погоди, специально не хотят никого слушать? Да это же прямое вредительство!

– И откуда такие мысли? – Ненашев усмехнулся. – Ладно, к чёрту лирику, давай к делу! Хотел узнать, что делают на той стороне? Да легко! – Он поднялся, сделал на лице туповатое выражение и выдал по-немецки: – Смирно! Слушай приказ командира 12-го армейского корпуса генерала от инфантерии Вальтера Шрота «О переходе Буга, взятии Брест-Литовска и развитии наступления вдоль танковых магистралей» от 13 июня 1941 года. Только для офицеров. Двадцать экземпляров. – Потом добавил по-русски: – Цитирую по третьему. Прости, друг, первый раздобыть не получилось. Товар дефицитный – быстро разобрали.

Елизаров изумлённо уставился на него. А что такого? Сколько раз он перечитывал документ, расставляя своих и чужих «солдатиков» на электронной карте.

– Садись и пиши. Буду сбиваться, мне надо сделать несколько проходов.

Комбат говорил минут десять. Потом взял записи и, глядя в них, начал диктовать снова, постоянно сверяясь с картой. Странная вещь – человеческая память. Детально помнить всё невозможно, но, имея «опорные точки», можно не спеша «размотать клубочек», постепенно накладывая на них обязательно всплывающие в голове мелкие подробности.

До того момента, когда Панов окончательно выдохся, он прошёлся по тексту четыре раза. И это ещё не всё, наверняка завтра всплывут ещё более мелкие подробности и детали.

– Максим, а ты кто на самом деле? – успокоившись, спросил Елизаров.

Невозможно так самоуверенно лгать, и хотелось присвистнуть от зависти, какой у Максима информатор. А способность запоминать информацию? Он видел, как в ресторане капитан держал бумаги немца в руках лишь пару минут, но сумел постепенно в памяти восстановить их содержание.

Но Михаил промолчал, узнав, как абвер получил информацию о минировании железнодорожного моста. Немецкий сапёр, переодетый машинистом, смог увидеть всё из кабины.

Идиотская беспечность! Почему ничего не замаскировали, не прикрыли кабель от любопытных глаз?! Надо идти к командиру 60-го полка НКВД. Его ребята в синих фуражках, когда закладывали заряды, допустили промах[20].

– Профессиональный паникёр, болтун и вообще дезорганизующий элемент. К счастью, до уровня шпиона или диверсанта не дорос, – с какой-то злой досадой в голосе хмыкнул капитан, – вовремя согласился, что хоть Германия и фашистская страна, но на текущий момент для войны с СССР ещё не созрела. Меня оставили в покое. А так – почтальон, получающий немного больше писем, чем следовало.

– Да ладно, забудь.

– Как всё просто. – Капитан покачал головой. – Завтра начнут изымать патроны у стрелков, мотивируя небрежным обращением с оружием и частой гибелью людей. Корпусные артполки, согласно планам боевой подготовки, утверждённым ещё зимой, уйдут на полигоны. У танкистов под рукой окажется четверть боекомплекта, поскольку снаряды в машинах хранить нельзя, ржавеют. И так далее по списку. Продолжить?

– Так это измена, – хрипло сказал и осёкся Михаил.

Когда Максим собрал все факты вместе, мысль о предательстве где-то наверху обрела реальные очертания.

Панов лукавил. Те же дела творились на южном и северном направлениях.

А насчёт «врагов» – пусть теоретики конспирологии сначала в Генштабе пошуруют. Что, нет охоты? Вот и ему тоже. Потому как не понимают товарищи, увлёкшиеся масонскими заговорами, что до главы Олимпа недалеко. Горы мусора на его могилу ветер истории может нести с разных сторон.

Добавим сюда брак от военных заводов, самый лучший в 1941 году танк, способный по заводской гарантии пройти до первого ремонта движка сотню километров. Современные истребители МиГ, где постоянно травила система пневматики, не позволяя перезаряжать оружие в воздухе. Детские болезни новой техники лечились всю войну[21].

А может, начнём года так с 1939-го, когда при освобождении Западной Украины и Белоруссии боекомплект выдали не всем. После первых выстрелов со стороны поляков патроны получили, но снаряды подвезли не каждому[22].

Максим зажмурился: уж лучше и не думать про бред, вечно всплывающий в проруби. Он давно перебесился, зная, что не было ещё на месте СССР в 1941-м державы, чьим оружием десяток лет спустя начнёт воевать полмира.

С каждым днём войны мы всё больше учились, рвались вперёд, всё время совершенствуя технологии. В тылу проходил не менее страшный фронт, где гибли в авариях люди, а инженеры и технологи упорно сражались против немецких, чешских, шведских, швейцарских и чёрт знает каких конструкторов.

Но здравствуй вновь, «радио конспирологов»! Как, если не «заговором», это всё объяснить? Как раз в духе времени, впрочем, и сегодня виновных прежде всего пытаются найти на стороне.

– Измена, а что делать? – искренне развёл руками Ненашев. – На каждый случай есть оправдательный документ, подписанный и утверждённый у руководства. Но подумай: а если обойдётся и немцы не начнут? Или нас вовремя оповестят? Тогда назови цену таких подозрений. Клевета и навет на командование!

Панов ещё раз задумался: а если он попал в какой-то параллельный мир? В иную реальность? Ловушку сознания, наконец?! Когда ты знаешь, что случится, а сделать ничего не можешь. Всё, происходящее здесь, показалось ему какой-то нелепой альтернативой, будто пляшет он под знакомую дудку, когда результат вновь совпадёт с реальностью.

– Какие будут предложения?

– Ну, – надул губы капитан, – орать про англичан, которые ружья кирпичом не чистят, не буду. Бесполезно, только себе вредить. В какую дырку ни сунешься, везде забито или часовой выставлен. Думаю плюнуть на всё и драпануть подальше. Например, в столицу! Надоел мне здешний пионерлагерь «Слава Гитлеру». Пусть придурков на границе перебьют. Про немцев я ещё много знаю, на котелок таких, как у тебя, орденов хватит. Махнём со мной? – Ненашев омерзительно подмигнул разведчику.

Михаил яростно дёрнул к себе капитана, натягивающего гимнастерку, и, багровея, царапнул кобуру. Но одежда комбата вдруг очутилась на нём, превращаясь для пограничника в смирительную рубашку. Есть такое свойство у гимнастёрки, если не дать оппоненту сунуть руки в рукава.

Капитан охладил Михаила водой из кружки, осторожно пощупав, не кипяток ли там.

– Пусти!

– А ну, уймись! Вот теперь я тебе верю.

– Я тебя когда-нибудь убью! – Михаил еле отдышался.

Он почти поверил, что капитан провокатор. Но ловкий, зараза! Ненашев заранее просчитал его реакцию, спровоцировал и вновь напустил на себя какое-то дремлющее состояние.

– Дело муторное, – буркнул капитан, – пишись в очередь. Теперь скажи, сколько времени уйдёт на проверку? И будет ли она вообще при таком подчинении органов?

– Неужели нельзя сказать всё прямо и русским языком?

– Не всем, не каждому и не сразу. Думай!

Да, а он прав! Факты по отдельности малозначительны, если не собрать их вместе. Вот почему военная контрразведка ничто не заметила. А проверять армейцы будут сами себя и наверняка не желая выносить сор из избы.

Но к кому обращаться?

Елизаров теперь окончательно не доверял и своему начальству. Почему нет реакции? Он же подробно и добросовестно направлял разведсводки наверх. Но стоило начать делать выводы, сразу слышались окрики: не суйся, не паникуй, знаем, что делаем! Из-за этого он и сведения Ненашева решил никуда не посылать, опасаясь сюрпризов. Но так однажды можно сойти с ума!

– Что, проникся? Нужна твоя помощь. Давай, хоть штаны на местных военных попробуем напялить. – Капитан усмехнулся и протянул несколько листков.

Текст не содержал ничего провокационного и гарантировал пограничнику небывалый карьерный взлёт… если всё получится.

«Дорога в ад вымощена благими намерениями», – подумалось Елизарову. Нет, на его принципы Максим не посягал, как и на присягу. И совесть не станет долго мучиться, хотя что-то заставило его поморщиться. Выяснилось, что капитан умеет просчитывать многое, в том числе поведение начальников, предлагая готовиться к худшему варианту самостоятельно.

А в голове крутился ещё вопрос: кто в погранотряде «барабанит», словно целый оркестр? Ненашева спрашивать бесполезно, на такую откровенность он никогда не пойдёт. Своих людей так просто не сдают.

Панов, выясняя, почему заставы в ночь на 22-е поднимались по тревоге сами[23], нашёл ряд деталей. Чем дальше расстояние от города, тем меньше нарушителей отправлялось «на Колыму». Больно массовое явление. Поток не коварных шпионов и лихих контрабандистов, а тех, кто за столом с картошкой, сальцем и под водочку желал пообщаться с братом, кумом, отцом, сестрой, матерью. Долго жили они в единой стране, а граница прошла по живому.

Да Панов и сам видел, как люди, одетые в гражданку, пилили на заставе дрова и подметали двор. Ему поясняли, что вечером их покормят… и опустят. Но не в том выгода. Такой человек в благодарность сам становился союзником, помогая выявлять настоящих непрошеных гостей.

Объяснялось всё легко. Никому не нужны проблемы рядом с домом[24].

Но ситуацией пользовались и немцы. Капитан думал, что в декабре 1940-го, выступая на совещании, генерал армии Жуков предвидел многое[25]. В том числе – заблаговременную заброску крупной партии диверсантов. Как раз сегодня утром на той стороне махнули флажком. Вперёд, ребята! Но за электричку навстречу все претензии к пограничникам.

Феноменальной памятью Панов не обладал, но помнил «направления», откуда в СССР шёл основной поток злодеев, и объекты, интересующие абвер. Туда и предложил добавить сил, язвя о линейной тактике охраны границ. Разведчик лишь вздохнул, этих самых сил им постоянно не хватало. Возраставшая безнаказанность прорывов стала в этом году обычным явлением.

Елизарову скоро должны позвонить с 19-й заставы[26], где уже взяли пару очень разговорчивых диверсантов[27]. Их прозрачные намёки об одном воскресенье в июне заставят Елизарова ещё кое-что вспомнить и суетиться интенсивнее.

Никто ничего толком не понимал, и к обеду комбата мучили одним и тем же вопросом о заявлении ТАСС. Какая может быть теперь война, товарищ капитан? К чему нас готовишь?

– К десанту через Ла-Манш, – в сердцах брякнул Максим и пожалел. А если кто-то запомнит, а лет через пятьдесят фраза попадёт в голову историка, абсолютно незнакомого с логистикой. Жалко не финской мелованной бумаги, а русского леса, который лучше бы пошёл на книжки Сутеева.

Решив прекратить слухи, он в обед построил батальон и объявил, что телеграфное агентство – это, конечно, хорошо, но вот международную обстановку он понимал, понимает и понимать будет исключительно из прямых указаний товарища Сталина. Мотнул головой в сторону Буга и процитировал, старательно чётко проговаривая слова:

– «Мы стоим за мир со всеми странами, но должны быть всегда готовы ответить двойным ударом по врагу, пытающемуся нарушить неприкосновенность советских границ»[28].

После поинтересовался, усмотрел ли кто в заявлении какие-то особые указания относительно их батальона? Какая его роль в масштабе неизбежной общемировой пролетарской революции? Точно! Упёрто стоять на позициях и защищать первое в мире социалистическое государство!

– А любопытные – в очередь к наблюдательной вышке, – ехидно добавил комбат. – Смотреть, как немцы проводят ответный митинг под красными знамёнами и лезут к нам брататься.

Не услышав больше вопросов, Ненашев зло разогнал всех на занятия, посоветовав чаще читать «Краткий курс истории ВКП(б)». Лично знание цитат проверит, особенно о том, что Германии скоро «потом видно будет», над кем господствовать[29].

Суворов слова капитана старательно записал, мало ли что.

Иволгин мигом умчался в политотдел, узнавать, куда опять метнулась генеральная линия. Не придётся ли снова твердить о нерушимой дружбе Советского Союза с Германией и назначать вновь главным врагом Англию – вечный оплот мировой буржуазии[30]. А также объяснять, на что надеялся Черчилль, пожелав поссорить два социалистических государства?

Но разговоры были и будут. Голова у бойцов в вопросах политики работает не хуже, чем в его время, начнут разбирать каждый факт по косточкам.

Иволгин вспомнил, как недавно сел в лужу лектор из политотдела. Минут двадцать он бухтел про устройство СССР. А потом дёрнул на вид малахольного бойца, типа: «Что понял?» Закончилось тем, что Иволгину пришлось спасать и лектора, и красноармейца. Умных субъектов младше начальника по званию в армии не любят по традиции. Бывший сотрудник Госплана закатил политруку лекцию на полтора часа[31]. Зато у Суворова появился толковый помощник.

Ну вот, привёз кого-то замполит ломать график боевой подготовки. Почти митинг собрал.

«Ой! – поморщился Ненашев. – Сейчас начнёт канитель». Примерный набор фраз Ненашев знал: враг не победит, потому что наша армия морально более стойка и лучше вооружена; у нас умелые командиры, которыми руководят партия и великий вождь народов товарищ Сталин; наш боец стоит выше любого солдата иностранной армии, потому что сбросил с себя иго капитализма, а тот ещё не успел; нас поддержит надёжный и сплочённый тыл; враг будет отброшен и бит на его же территории. Ну, ещё там что-то про интернационализм и дружбу пролетариев всех стран и то, что немецкие рабочие непременно поднимутся.

– Товарищи, прошу вас спокойно отнестись к заявлению ТАСС. Война с фашизмом неизбежна. Но вы даже не представляете, как мы близки к этой войне! – неожиданно для Ненашева начал лектор, а потом очень едко прокомментировал текущую международную обстановку.

Панов аж заслушался: есть и тут острые на язык люди и аккуратно злые в суждениях![32]

Через час он закончил, и народ принялся обсуждать выступление, разделившись примерно на две группы. В первой «военные специалисты» яростно спорили, как долго продлится война.

– Две-три недели, и мы будем в Берлине.

– Нет, так быстро не управимся, месяца три – и будет наша полная победа.

Спорили и о судьбе Германии, как скоро немецкий рабочий класс свергнет Гитлера; как быстро немецкие «рабочие и крестьяне в солдатских шинелях» повернут оружие против общих классовых врагов. Да, именно – как быстро, а не вообще – повернут или нет.

– Товарищ капитан, когда мы фашистов победим? – Лейтенанты обратились к Максиму, как к настоящему эксперту.

Панов сжал волю в кулак. Он уже прикинул, когда и в какой последовательности каждый из них… может не вернуться из боя.

– Когда все зачёты сдадите, – туманно ответил комбат.

Да, до главного зачёта осталось всего ничего. Он вздохнул, каждый, с определённой степенью вероятности, скоро войдёт в категорию безвозвратных или, если сильно повезёт, санитарных потерь.

Мрачное выражение лица Ненашева поняли, как желание скрыть что-то важное и секретное. Да и вообще, чудит их «старик». Тридцатидвухлетний капитан казался именно таким. Только девушка, которую они изредка видели с Максимом, заставляла их завидовать командиру.

Впрочем, в их памяти остался и другой романтический момент.

Как-то капитан сунулся в палатку лейтенантов. Как всё образцово! Светят керосиновые лампы. Негромко шепелявит патефон, а ребята собрались около большого чайника и бутербродами с пайковой колбасой. Закуска, значит, ага. И начальник штаба здесь. Что, авторитета не хватает? Прямо кружок «унылые руки».

– Веселье в самом разгаре!

В ответ деликатно испугались, но промолчали.

– Вижу, только что вскипел, – усмехнулся Максим, трогая холодный чайник.

Налил себе полстакана «кипяточка» и под панические взгляды, не морщась, выпил.

– Заварки мало положили! Не впечатлён!

«М-да, а неплохой у них самогон».

Нет, сам виноват, ребят два дня держал совсем без сна. Вот они и решили расслабиться…

Вторая группа сконцентрировалась около немногочисленных «дедов», побывавших на финской войне, и что-то обсуждали, но очень тихо. Вот подошли к Иволгину. Он оглянулся на Ненашева, немного сконфуженный.

– Максим Дмитриевич, люди в увольнение просятся, и не подумайте, что просто так. Хотят сфотографироваться и послать родным карточку.

Его явный промах. Всё же отцы, матери и невесты у бойцов есть. Эх, бросить бы жребий, кому быть убитым, кому раненым, а кому неуязвимым врага бить. Комбат досадливо вздохнул.

– Иволгин, договоритесь с гарнизонным фотоателье. Будем снимать бойцов повзводно, за мой счёт. Если захотят индивидуально и с друзьями, пусть сами определятся и оплатят. Суворов, составьте график. Но сначала соберите взводных и разыграйте очередность, чтоб без обид. На групповом снимке командиру вместе с бойцами быть обязательно.

После войны, если кто выживет, может, вспомнят друг друга, глядя на карточку. Вдруг пропадут документы батальона. А ему срочно нужен фотоаппарат, делать панорамный вид из амбразур.

Алексей подошёл к задумавшемуся о чём-то комбату.

– Что тебе?

Ну что же, к резкости Ненашева не привыкать. Что-то вновь испортило ему настроение.

– Я хочу сам всё сделать, – произнёс Иволгин, наблюдая, как округлись глаза капитана. Он его теперь по-настоящему уважал.

– Уверен? Тогда вперёд, комиссар, – улыбнулся комбат. Лицо его на миг смягчилось, и он дружески хлопнул замполита по плечу.

Иволгин чуть ли не на крыльях улетел в Брест.

Отношение Максима к «замполитам», особенно тем, кто пахал в батальонном и ротном звене, стремительно менялось.

Боец со смешной фамилией Корзинкин и медалью «За отвагу» рассказал ему как-то про войну с финнами. Перед началом первого боя с красноармейцами, которые должны были штурмовать дот, проводил беседу политрук, призывая идти на подвиг. Когда надо было выступать, принялся прощаться, но народ агитатора остановил: «Пойдёмте вместе с нами, товарищ комиссар». И тот не струсил: отвечая на откровенный вызов, взял и пошёл…

Его тело потом Корзинкин видел лично. Политрук лежал ничком вместе с остальными трупами, раздавленный огнемётным танком, подавившим дот. Его тело отличалось в общем месиве лишь двумя позолоченными пуговицами на уцелевшем хлястике шинели[33].

Но если вместо мудрого ворона прилетает дятел, эффект непредсказуем. Прибывший к сапёрам «работник политпросвета» Горбачёв[34] зачитал заметку из газеты, старательно выделяя голосом слова, опровергающие слух о скорой войне, и после минутного общения сослался на спешку, схватил портфель и ускакал на следующий участок строительства.

Да, уели его сапёры, ехидно интересуясь:

– Почему вы называете Данциг Дансингом?

Елизаров возвращался в город, старательно глуша чувства. Логика подсказывала: Ненашев его сознательно запугивал. Ну не может обычный человек с такой точностью прогнозировать события.

Он покачал головой, тщательно анализируя разговор. Бред какой-то, час назад он почти поверил и начал искать смысл в каждой, путь и насмешливой, фразе комбата. Нет и не будет пророков в любом отечестве.

Гнетущее чувство тревоги возникло вновь на улицах Бреста. Жители быстрее немцев отреагировали на типографскую заметку. Мука, сахар, керосин, мыло, ткани и обувь давно раскупались нарасхват, но в этот день началось безумие.

Ну, ещё понятно, когда освободили Западную Белоруссию, в городах со снабжением товарами стало совсем плохо. Потом чуть наладилось, в магазинах появился хлеб, молоко и конфеты-подушечки, но очереди не исчезли. Как раз их местные приняли очень озлобленно, не понимая, как напрягает силы страна, готовясь к стальной обороне и двойному удару по врагу. Приобретать на рынке вещи могли многие, в основном «восточники»[35].

В госмагазинах мужской костюм стоил триста пятьдесят рублей, часы на сотню дешевле. А еду пограничный народ чаще всего покупал на базаре у селян: больше выбор и нет толкотни в магазинах. Да и жди ещё, когда завезут в военторг дешёвое мясо по два рубля за килограмм.

Но теперь в очередях стояли не только местные. Появились жёны и дети товарищей, прибывших укреплять в Западной Белоруссии советскую власть. Разделял прохожих на «восточников» и «западников» разведчик безошибочно. И не по одежде, как Ненашев, а по знакомому выражению лица.

И так на каждой улице. У каждого магазина. На цены никто не смотрел. Товар заканчивался, но сразу находился энтузиаст, который принимался записывать очередь на следующий день. Потом люди кидали жребий, кто будет караулить места ночью, чтобы к ним не набежали «чужие».

А что творилось у сберкассы! Милиционеру едва удавалось сдерживать толпу. Спросив, в чём дело, Елизаров узнал: жители ринулись снимать деньги и пытались сдать обратно облигации госзаймов. Просьба успокоиться и не поддаваться паническим слухам, распространяемым провокаторами, ещё больше возбудила толпу. А когда услышали, что в день теперь выдают только по пятьдесят рублей, стали раздаваться откровенно антисоветские выкрики.

Публика решила стоять до последнего. Надо быстрее избавиться от ставших внезапно проклятыми советских рублей. Рядом шныряли какие-то типы, предлагая позабытые злотые за рубли и наоборот по специальному курсу. Но не здесь, надо отойти в подворотню.

Очередь, где давали крупу строго по полведра в руки – иначе до закрытия не хватит, – двигалась мучительно медленно. Люди страдали от жары, переругивались, перешёптывались, передавая друг другу какие-то новые слухи.

Но больше всего очередь возмущалась тупостью кассира, которая, казалось, жутко медленно считала цену за весовой товар, мучительно множа рубли на килограммы на деревянных счётах. В её глазах читался ужас от вида обозлённой толпы.

Внезапно люди ещё больше зашумели, зашевелись: какой-то товарищ в белой кепке, сером френче и парусиновых туфлях пытался пройти без очереди, мол, он «имеет право», и ему «некогда». Гражданину сразу нанесли два удара – в лицо и в выпирающий живот. Сразу вмешалась милиция, драчунов с трудом, но разняли и под возмущённый свист зрителей повели в отделение составлять протокол.

Елизаров отвернулся. В Минске порядок был бы наведён решительно и быстро. Как-никак столица Белоруссии была одним из городов, где специальное постановление позволяло милиции штрафовать на пятьдесят рублей всех, кто не помещался в очереди внутри магазина. А заодно выяснить, что здесь делает гражданин в рабочее время и есть ли справка, что начальство отпустило именно его купить дефицитный товар. Очереди пропадали вмиг[36].

Всем сознательным гражданам давно понятно: товарный ажиотаж устроили враги cоветской власти! Дефицит вызван засильем спекулянтов, перепродающих вещи втридорога, и ворьём в магазинах. Сложилась система, но с ней, как и с «цеховиками», усиленно боролся специальный отдел НКВД.

Пусть и недавно создан ОБХСС во главе с майором Гремиловым, зато результаты работы есть. Михаил же видел, как у коллег, будто на дрожжах, росла отчётность.

Глава 19,

или Последнее воскресенье

15 июня 1941 года, воскресенье

Мареева проснулась рано. Женщины вообще просыпаются рано: нужно приготовить завтрак, разбудить детей в школу и сделать сотню разных мелочей, прежде чем отправиться на работу.

Но сегодня воскресенье, дочь в летнем лагере, а муж в очередной командировке. Жаль, что выходной день был рабочим. Перед тем как сесть завтракать, капитан достала из почтового ящика газету[37]. В управлении вечно не хватает времени, и новостей не узнать – в её кабинете, где приходится работать с секретными документами, радио отключено.

Страна жила обычной жизнью. Шесть с половиной миллиардов рублей дали трудящиеся государству взаём. Сокольнический парк культуры и отдыха заполнен физкультурниками – состоялся массовый забег. В Ровно построили сорок пять школ, и в десяти будут преподавать на польском языке. Где-то начался сенокос, где-то уборка пшеницы. Бьют все рекорды трудолюбивые колхозники из Советской Республики немцев Поволжья и Полтавской области.

Она перевернула лист, зачем заглядывать в середину, если заранее знаешь, что там увидишь.

Ого! Скоро начнут выпускать телевизоры! Мареева быстро пробежала глазами заметку и машинально взглянула в колонку, где печатали репертуар. Ничего нового. В филиале МХАТа – ставшие давно привычными «Дни Турбиных», а в Театре Красной армии премьера – «Сон в летнюю ночь».

Полина вздохнула и, долив в стакан кипятка, развернула лист. Там вовсю полыхала мировая война! Действия немцев в Западной Европе. Сражения в Сирии, одни французы воевали с другими. Смертоубийство в Китае. Неторопливые военные мероприятия, проводимые США.

Вчера на выставке к ней никто так и не подошёл, но она хорошо рассмотрела материалы немцев. Впечатляющий результат. За двенадцать дней вермахт, потеряв сто пятьдесят человек убитыми, взял триста пятьдесят тысяч пленных. Югославия капитулировала безоговорочно, война оказалась почти бескровной.

Но видеть фотографии молодых, улыбающихся из люков своих танков и бронемашин, запыленных парней в форме вермахта было противно. С ними сражался её муж в Испании, и она видела, как возник новый порядок в Германии. Наглость парней в коричневой форме была невыносимой.

Жалость вызвали кажущиеся бесконечными колонны пленных. А на одном снимке оккупанты уже кому-то нравились. Вон как пьют вместе с фашистами, сволочи, и вытягивают руки в нацистском приветствии.

Так что же хотел сказать, вернее, показать Арнимов, приглашая её туда?

Минут двадцать спустя она шла на службу по улицам Москвы и с удовольствием вдыхала бодрящий утренний воздух. Духотой город окутает через пару часов, а пока приятный ветерок шевелил на деревьях ещё не успевшую потемнеть летнюю зелень. Жаркое лето входило в полную силу.

– Товарищ капитан, вам посылка.

– Посылка?

«Даже так», – подумала Мареева, ждавшая лишь письма.

В бандероли оказалась книга.

Томик Иссерсона Ненашев предусмотрительно оставил себе, а вложил рекомендованное для изучения командирами РККА издание Гельмута Клотца «Уроки гражданской войны в Испании», где карандашом поставил знак вопроса после слов о «разрушенных иллюзиях о непродолжительной и молниеносной войне» и обвёл вымаранный несмываемой тушью абзац о желании Гитлера напасть на СССР. Слова о «большом значении укреплённых районов» капитан крест-накрест зачеркнул.

– Предупреждает, что немцы решились на блицкриг, – вздохнул Леонов.

Он подумал: как похоже на провокацию, намёк явно противоречил мнению, сложившемуся в управлении, – война с Германией сразу будет затяжной.

Даже город выбран правильно, там часто гостят офицеры вермахта, которым ничего не стоит зайти на местный почтамт. Их разведпункты имели абсолютно другое мнение: германские части прибывают с английского и других фронтов на отдых или желают испытать, насколько крепко охраняют границу СССР. Мог быть верным и третий вывод: немцы перекидывают несколько частей с одного места на другое, специально дурача Черчилля, показывая, что будто на самом деле группируют части[38].

– Хочешь дружеский совет? Пишут же из Бреста? Может, специально хотят скомпрометировать наш разведпункт, ребята там стоят на первом месте. Что ни день, то обязательно что-то шлют либо к нам, либо в округ[39]. Отдай материал в седьмой отдел приграничной разведки. Они свяжутся с Белоруссией и разберутся, что за фрукт тебе писульки отправляет.

– Ты не забыл, что на почтовой карточке есть и твоя фамилия?

– И что? Она прошла нашу канцелярию. Её кто-то читал. Напишу рапорт…

– Что всё бред, не знаешь ты никакого Арнимова?

– Не путай меня больше с этим делом, хорошо? Я жалею, что и про выставку тебе сказал.

– И то, что приглашение организовал? Костя, в чём дело?

– Ты же знаешь обстановку в отделе, – скривился Константин, – шлют нам сводки пачками, подшивать не успеваем. А выводы самим делать нельзя. Чуть чихнёшь – тут же окрик: «английские инсинуации», Черчилль хочет столкнуть нас лбом с Германией! – Леонов со злостью посмотрел наверх, где сидело начальство.

– Давай подождём. Он должен скоро пойти на контакт.

«Вот упёртая тётка, – раздражённо подумал Леонов, но успокоился. – Скучает по настоящей работе, поэтому и схватилась за первое, что попало в руки».

«Писатель» – личность интересная. В советских газетах о выставке в германском посольстве ничего не сообщали. И неожиданно прибыли фотографии, доставленные дипломатической почтой на самолёте «Люфтганзы». То есть… Следовал очень красноречивый и многозначительный вывод.

Константин колебался, доложить ли всё начальнику отдела или не стоит. Пожалуй, вернее будет помолчать, а то нарвёшься на неприятность.

Лишь полтора часа назад полковник сокрушался. Все люди как люди. Но завелась в Белоруссии паршивая овца: начальник Ломжинского оперативного пункта. Стопроцентный паникёр! Разведотдел округа устал каждый раз вычищать от их фантазий сводку! Видите ли, война скоро. Начальник уши развесил, поверил слухам английских агентов! Немыслимый бред: немец задумал взять Минск на восьмой день, а на двадцать первый – Москву. Надо снимать впечатлительного!

Ещё Леонов знал, что идут аресты военных. В середине мая на центральный московский аэродром сел «Юнкерс-52», безнаказанно прилетевший в Москву из Кёнигсберга. А потом понеслось… Брали не только тех, кто оказался причастен к ЧП, но и прочих. Почему и зачем – не ясно. Никто никому, как на гремевших недавно партийных собраниях, ничего не объяснял.

А Мареевой надоело учить молодёжь и работать при начальниках, которых сама готовила. А ещё быть при них переводчиком. Если бегло говорить по-немецки они за полтора года научились, то обработка документов на бумаге постоянно выпадала на её долю. Она скучала по настоящей работе, которой не было почти два года, желая вырваться из душного кабинета.

Специальный почтовый самолёт доставил гранки газеты в Брест, и капитан Ненашев тоже смог насладиться «Известиями» последнего мирного воскресенья.

«Танки, приняв на борт бойцов с мешками, наполненными землёй, рванули к дотам. Сапёры бесшумно подползли к противотанковому рву и взорвали его стенки. Однако не все танки ринулись в проход, несколько боевых машин, разогнавшись, перепрыгнули ров. Не отрываясь от бронетехники, пошла вперёд пехота. Подойдя к вражеским дотам, танкисты корпусом закрыли врагу амбразуры, а бойцы тут же забили их мешками с землёй. Пока блокировочные группы закладывали заряды, пехота зачищала траншеи врага. Белая ракета! Взрыв – и путь открыт. В тот же день подразделение совершило обратный сорокакилометровый переход».

Максим аккуратно вырезал заметку. Нет пределов совершенства мастеров пера.

Потом начал крутить ручку радио. Сквозь шипение помех неожиданно чётко зазвучал Берлин. Дневная передача Фатерлянда для школьников от Имперского министерства народного просвещения и пропаганды.

«Бог создал мир как место для труда и битвы. Тому, кто не понимает законов жизненных битв, объявят поражение, как на боксёрском ринге. Всё, что есть хорошего на этой земле, – призовые кубки. Их завоёвывает сильный человек, а слабый их теряет…»[40]

«Чёрт, вновь шипит». Берлин начал уходить с волны, и Саша, как ни крутил ручку настройки, так и не смог ничего больше узнать о новой разновидности молодёжного спорта.

На сегодня объявлен парко-хозяйственный день. Всё равно половина людей фотографируется в Бресте и вернётся не скоро. Ори не ори, найдут веские причины задержаться в городе. Там такие соблазны! От просвечивающих сквозь ситец платьев гибких девичьих фигур до стаканчика мороженого. Почему-то в «насквозь тоталитарной стране» пломбир получался замечательно вкусным. И как обойтись на жаре без ледяной кружки пива?

Сам Максим остался в лагере, мотивируя тем, что дел у него много. Сниматься со всеми не стал, мрачно буркнув, что они его и так до самой смерти не забудут.

Он вновь полез в палатку, где макет местности заменял ему привычный компьютер. Но долго работать ему не дали, дежурный лейтенант, смущаясь и краснея, сообщил комбату, что у входа его ждёт… девушка.

Майя тоже выглядела смущённой: мама приглашала пана капитана отобедать у них. Ну что же, когда ещё удастся посидеть? И удастся ли вообще.

Стол пока не накрыли, но на нём уже стояла бутылка сухого красного вина, а аппетитный запах курицы, готовящейся на кухне со специями, смешавшись с запахом пирога с капустой, возбуждал аппетит.

«Ух ты», – усмехнулся капитан. Для женитьбы нужны двое: одинокая девушка и озабоченная мать. На этой охоте нет правил, все средства хороши. Главное – добыть трофей живым.

Ненашев тоже кое-что добавил к столу: сливочное масло, печенье, конфеты – это из командирского пайка. Пара банок со шпротами и, не поверите, крабами «CHATKA» из недоступного для простых смертных военторга. По легенде, длину этикетки рассчитали неправильно, и слог «КАМ» навсегда исчез под слоем бумаги, но закованная в панцирь зверюга внушительно грозила покупателю огромной клешнёй. Но расходились консервы плохо. Мало кому нравилось безвкусное нежирное белое мясо. Тушёнка – наше всё.

Ещё банка с консервированной белугой – астраханский «трофей» из заветного чемодана, круг ошеломительно пахнущей чесноком и салом колбасы и лично проверенная Максимом водка, чтоб не получилось так, как в вагоне.

Короче, всё, что нельзя было достать в обычных магазинах Бреста. Такую еду тут видели последний раз года два назад или на рекламных буклетах.

Прозрачную жидкость тут же перелили в графин и унесли охладиться в подвал. Тут была жива ещё дореволюционная традиция: потреблять сорокаградусный продукт и дома не из бутылки, а непременно из запотевшего стеклянного или хрустального сосуда.

Всё настраивало капитана на добрый лад, кабы не нежданный гость.

Старая пани заметила: стоит завести разговор о капитане-артиллеристе, как щёки дочери тут же покрывает румянец, а на губах начинает блуждать улыбка. Конечно, как не заявиться по её просьбе сюда ксендзу, раз дело зашло настолько далеко.

Тот и сам хотел посмотреть на диковинного советского командира. А Панов лишь вздохнул, опять начнут наставлять на путь истинный или просвещать, по какой скользкой дороге он идёт.

И что, сразу заорать: «Не мир я вам принёс, но меч!»?

Да, в ад он идёт очень знакомой дорожкой, и не надо ему мешать.

Когда мужчины после взаимного прощупывания вышли покурить во двор, капитан решил сразу прояснить ситуацию.

– Я вот вас слушаю и буквально чувствую, какая боль легла на ваше сердце, что говорят теперь прихожанки не по-польски и поют чужие песни. Выходят замуж не за тех, кого надо.

– Вы иронизируете? Ваша власть… э-э-э… почти перекрыла нам кислород.

– Значит, готовясь к непримиримой борьбе, ваш церковный хор тренируется в патриотических песнях? А что насчёт… – Ненашев замялся, ему всегда тяжело давалось это слово, – катехизации детей и молодёжи, где особо подчеркивается и польский патриотизм?[41]

– Господин капитан хочет сказать, что не поддерживает оккупацию Польши?

– Господин ксендз, мне надо ответить или «да», или «нет»? Без вариантов? Или это проверка, – Панов чуть не сказал «тест», – на проницательность?

– Считайте, что вы её прошли. – Ксендз улыбнулся: собеседник не глуп, если может распознавать ловушки.

– Если прошёл, зачем мне вас ненавидеть? Вы любите свою страну, бережно храните её традиции и язык. Погубить и сломить вас невозможно, можно лишь истребить всех, в том числе детей и женщин. Увы, я не настолько кровожаден.

– Так в чём же дело, пан капитан?

– Когда от чешской оккупации освободили «интегральную» часть Польши, город Тешин тут же был должен заговорить по-польски. Многолетняя борьба за права, свободу и справедливость польского народа закончилась внушительным успехом, не правда ли? А что закрыли школы чехов и запретили их язык, так это мелочь! То, что снесли памятник солдатам, погибшим в войне с немцами, вероятно, детская шалость! Так чем вы лучше нас? По крайней мере, здесь в школах ещё преподают на польском.

Панов поймал себя на мысли, что история – наука бесполезная. Никого и ничему не учит. После развала СССР так самоутверждалась не одна нация. Давно испачканные коричневой субстанцией детские штанишки вновь пришлись впору.

Но смертельно заболеть может любая империя.

Первая Речь Посполитая, с границами от «можа» до «можа», давно умерла навсегда. Была такая страна, где равноправно, с поправкой на эпоху развитого феодализма, жили дружно поляки, русины, литвины, украинцы. Как-то ладили друг с другом, вместе отбиваясь от врагов. После разбежались, потому как одна нация сильно занялась полонизацией, уча других, как надо единственно правильно жить и во что верить.

Ксендз заметно поскучнел. Собеседник неплохо знаком с событиями октября 1938 года. Та «победа» стала началом поражения его страны. И Советы вели себя корректно. Пусть и выставили ноту, но Договор о ненападении с Польшей так и не разорвали.

Никто бы и не вякнул. Одна из высоких договаривающихся сторон напала на третье государство. Нарушенный пункт соглашения сразу превращал гербовую бумагу в клозетную.

– Попробуйте ещё раз, – усмехнулся Максим. – И давайте не будем говорить о Боге и безбожии. Считайте меня еретиком, схизматиком, кем угодно, но в небесной канцелярии учтено, куда навсегда исчез собор Александра Невского в Варшаве. Когда его рушили, никто не жаловался на недостаток патриотизма. Зато теперь там плац имени Адольфа Гитлера[42].

– Но и вы сносите костёлы.

Господину ксендзу Панов мог бы предъявить счёт за сотни взорванных, разобранных на кирпичи или перестроенных церквей. При полонизации в борьбе против «грязного восточного пятна» храмы отнимали и передавали католикам или местным властям. Отъём проходил в рейдерском стиле: костёл составлял иск, а после решения суда полиция врывалась внутрь и выбрасывала всех на улицу.

Так, в центре Белостока «организовался» «луна-парк», хорошо хоть не лупанарий. Ещё где-то кинотеатр, жилой дом, здание пожарной охраны, склад фуража, дров, угля, конюшня. А какие замечательные клозеты выходили из православных часовен военных городков! Выложенные кафельной плиткой, они представляли собой маленькие чудеса сантехники.

Но Саша помнил, что происходило и на востоке, у них, за старой границей, и не позволил себе эмоций.

– Да, а ещё стреляем по ним из пушек, – спокойно произнёс Ненашев, вспоминая про случай в Пинске. – Это пока наша беда. Но Гитлерштрассе в Москве не будет. Будет тяжело, страшно, самим покажется, что ещё чуть-чуть и – катастрофа. Переживём, а потом подметём Красную площадь знамёнами врага.

– Пан показал себя весьма информированным человеком.

– Не замыкайтесь и не смейтесь. Так будет. Лучше скажите, что ваши прихожане будут чувствовать, если в следующую пятницу или субботу кто-то начнёт громить кресты и часовни вдоль дорог? Естественно, все факты укажут на подлецов-большевиков.

– Вам это точно известно?

– Нет, я сейчас явно вру. Да ладно! Так, слышал разговор, но у нас подобным мелочам ещё не придают значения. Ну, подумаешь, начнёт тот самый церковный хор не петь, а стрелять в русских, помогая рейху. Ad majorem hominis gloriam[43].

– Вот как! – зло воскликнул ксендз, видя, как Ненашев лениво изобразил что-то похожее на нацистское приветствие.

Его только что предупредили: Гитлер заранее захотел стравить прихожан с Советами. Нет уж, пусть русские и немцы сами убивают друг друга, их время уничтожать врагов Речи Посполитой придёт потом.

– Давайте закончим ненужный разговор, – поморщился капитан. – Пойдёмте выпьем за защитников Варшавы, героев Вестерплатте, за польский флаг над вашей столицей. За покорённый Берлин, куда вместе войдут наши ребята в пилотках и ваши в конфедератках. Или вам не нравится моя религиозная позиция?

«Ничего, ничего, вы ещё добровольно в истребительные батальоны НКВД вступать будете», – ухмыльнулся Панов, надеясь, что в предстоящий воскресный день хоть кто-то будет соблюдать нейтралитет. С пятыми, шестыми и седьмыми «колоннами» надо бороться до их возникновения.

Отставной полковник не шутил и историей не играл. В 1944 году в доме Облонских все смешалось. После того как ликвидировали польское подполье и прошёл призыв в Красную армию, защищать население от распоясавшихся бандеровцев стало некому. Не ожидали наши органы такого размаха резни, учинённой «западенцами». Фотографии проделок, возведённых в пантеон «борцов за самостийность», не возьмёт для сценария ни один режиссёр голливудских «ужастиков»[44].

Вот так для Ненашева весело летело время, но больше по религиозным темам и о политике его не беспокоили. Уж что бы там ни решил ксендз, но до самого вечера благожелательно кивал ему.

А Панов с исключительно добрым лицом старался сейчас забыть особый вид «благодарности» от ряда граждан освобождённой в 1944 году Польши. Они стреляли Красной армии в спину, словно крысы.

Начался вечерний перезвон колоколов. Пожалуй, и ему придётся заглянуть в храм рядом с двумя северными дотами батальона.

Купол церкви Пресвятой Богородицы был хорошо виден за домами. Ненашев заглушил мотоцикл напротив. Красота, вокруг идиллия. Цветут деревья. Пахнет зеленью и мёдом.

Максим обошёл здание и постучал с чёрного хода. Минуты через три ему открыли.

– Ребёночка крестить или сами надумали? – раздался тихий и спокойный голос. Человек в рясе вопросительно и доброжелательно смотрел на советского командира.

– Я вообще-то крещёный.

– А! Хотите помолиться?

– По другому делу, – несколько суховато сказал Максим.

– Неужели свадьба? – Поп посмотрел на него c такой затаённой надеждой, что Ненашев изумлённо уставился на него, а потом, справившись с собой, помотал головой.

– Сын мой, так для чего вы пришли в святой храм? – смиренно прозвучал очередной вопрос.

Ох, как сложно с этими «восточниками». С утра до вечера они «атеисты» и «безбожники», а ночью или под утро постучат с чёрного хода «ребеночка окрестить», да так, чтобы не писать в церковную книгу. Или во время службы встанут где-то в углу, думая, что никто их не замечает. А панихиду заказать или записку подать во здравие, а кому и за упокой – обычное дело[45].

Панов внимательно посмотрел на отца настоятеля, припоминая чуть не случившуюся в Западной Белоруссии альтернативу на земле. Как вам проповедь: «Да здравствует советская власть, да взовьётся красное знамя на всей земле» или «Граждане параферяне, призываю вас проголосовать за блок коммунистов и беспартийных! А тот, кто будет голосовать против выставленных кандидатов, будет голосовать против советской власти и против Бога!»?

Настоящим шоком для граждан, прибывших с востока помогать строить новую жизнь, стало избрание в крестьянские комитеты попов и дьяконов. А ещё молитвы за здоровье товарища Сталина, как избавителя православной церкви от гонений. Потом новая жизнь взяла своё, но религию особо не гоняли, а подошли чисто по науке[46].

Фининспектор, сверившись с планом, исчислял подоходный налог и культсбор, пожарный инспектор штрафовал за ветхое состояние храма, милиция – за посиделки рядом. Миф о небесах убедительно разоблачал присланный из центра человек. На лекцию «Нравственность и религия» в избе-читальне собралось сто пятьдесят человек. Так посчитано по отчётам. «Религия есть злейший враг советского патриотизма»[47].

Но пришёл сюда Саша не за отцом настоятелем, чтобы непременно нацепить на «ценный кадр» каску и забрать к себе в батальон. Мол, пусть, как в фильме о штрафниках, батюшка строчит из пулемёта и учит бойцов духовности.

Бормотать молитвы, знакомые с детства, говоренные мамой, бабушкой или придуманные самими, начнут в июне 1941-го. Даже ярые атеисты станут просить какую-то высшую силу оберечь и отвести от себя случай-смерть. Полчаса под миномётным обстрелом – и вспомните не только Бога, но и чёрта, с буддийским спокойствием гадая, куда этот зараза-шайтан положит следующую мину. Сам Панов такой. Носил на груди крестик-талисман, а в нагрудном кармане молитву-записку. Иногда что-то шептал невнятно. Как-то успокаивало и, самое главное, помогало задавить в себе страх. Но ходить в храм молиться он после не стал.

Здесь церковь хранила привычный образ жизни и не была модным атрибутом. Тот, кто покушался на неё, сразу лишался поддержки населения. Это поймут, и в июле номера «Безбожника» уже не будет. Не будет и в августе, не будет до самого конца войны. Но время упущено.

Большинство первых советских партизан в конце 1941-го разошлось по домам. В лесах остались голодать единицы. Идти некуда, а выйдешь, так те, кто стал новой властью и ходит с белыми повязками полицаев на рукаве, в деревнях прибьют точно. И первые спецгруппы НКВД чувствовали себя здесь, как в пустыне. Только чудо или невероятное везение способно помочь выжить в тылу врага, если не помогает тебе народ[48].

Ненашев поморщился, он каждой дырке не затычка, но о том, что произойдёт, предупредить должен. Не хватало ему ещё в панике разбегающихся местных с жёнами и детьми. Не до войны тогда будет, вот и пусть по сигналу граждане попрячутся по погребам. Он сердито что-то буркнул себе под нос и медленно, вспоминая недавно выученные слова, старательно произнёс:

– Блажен человек, который знает, в какую пору приходят разбойники, так что он препояшет свои чресла, прежде чем они придут[49].

Елизаров до девяти вечера сверял информацию от Ненашева с полученными донесениями. Картина неприглядная и очень мерзкая. Немцы с той стороны постепенно перекрывали все пути для его агентов. На железной дороге – сменён персонал. Вместо пограничной стражи – многочисленные патрули вермахта. Запретные зоны, охраняемые с чисто немецкой пунктуальностью, – не пройти.

В довесок – показания и вещи семерых очень обиженных парней, помятых бойцами. А вот не надо было стрелять на окрик. Кроме водки и сала в вещмешках задержанные несли советскую форму, пуд взрывчатки, набор топографических карт и разобранный пистолет-пулемёт. Рации у них не нашли. Ненашев прав: группу забросили на короткий срок.

Но как объяснить это своему руководству?

Михаил решился. Деликатно, с характерными только ему паузами, Елизаров побарабанил пальцами по двери и прислушался. Ответа не было.

Да! Сегодня у Ковалёва плохой день. Разведчику доложили: он пришёл час назад злой, красный, готовый взорваться, дай только повод. Ох, придётся вновь лечить депрессию у руководства!

Михаил вернулся в свой кабинет, быстро настрогал полный поднос закуски, достал бутылку белой безымянной из сейфа и два стакана. Но, не к добру помянув капитана, заменил водку коньяком. Барские замашки! Максим прав, начальников надо беречь. Они люди хрупкие, ранимые, обидчивые до конца службы.

– Александр Петрович, у меня свежая информация, не зайдёте? – проворковал он в телефон.

В душе скривился от собственного лицемерия. Нет, он умел и так притворяться. Пришла пора покинуть старую «команду», и сразу вспомнилось всё хорошее, вызывая грусть.

Ковалёв обрадовался: не придётся пить в одиночку. Его жена сейчас гостила в Москве. Старшая дочь отдыхала в Крыму, а младшая, одиннадцати месяцев от роду, осталась здесь. Всё бы хорошо, но нанятая кормилица теперь наотрез отказывалась брать советские рубли. Нужны или продукты, или… Да это чёрт знает что! Давно отменённые на советском берегу злотые!

К тому же он целый час околачивался около перехода через границу, ожидая немца из пограничной стражи. Мало того что никто не явился, так ещё никто и не ответил на традиционное приветствие. Германцев словно подменили, на посту ни одного знакомого лица!

Елизаров, на правах организатора процесса, налил каждому по полстакана. Они выпили не чокаясь, а Ковалёв подумал: странный какой-то его разведчик: службу поставил хорошо, тонко чувствует душевное состояние руководства, за столом – отличный мужик, но всегда держится особняком.

– Что там у тебя?

Михаил молча подвинул начальнику бумажку. Тот прочитал и поморщился. Ой, упустил! Давно надо было вмешаться и навести порядок на заставах. Если эти факты вскроет комиссия, то обязательно накажут. Могут вообще снять с должности и отправить сторожить границу в районах с вечной мерзлотой.

Панов сознательно, как мог, сгустил краски.

Елизаров предложил начальнику взять на несколько дней отпуск. Пусть отвезёт дочку к жене в столицу – мало ли что может случиться. Как раз успеет обернуться к завершению визита гостей из комиссии. Он же попробует всё уладить по своей линии[50].

Панов не верил, что майор сможет самостоятельно поднять по тревоге погранзаставы рядом с Брестом. Ему тогда всячески мешал предатель Берия. А жёны командиров совсем не паниковали, не хотели эвакуации, а желали бесстрашно разделить судьбу мужей. Так он сам, после войны, и написал[51].

Но Ковалёва Максим не осуждал. Уйдя в отставку, отставной командир погранотряда до самой смерти начнёт искать выживших и выяснять судьбу пропавших без вести бойцов погранотряда. А его жена всегда будет рядом.

Глава 20,

или «Главный калибр»

16 июня 1941 года, понедельник

Где-то недалеко громыхнул выстрел. Секунд через пять в небе прошелестел снаряд, а на поле взметнулось огненное облако взрыва.

– Опять мимо. – Майор Царёв гневно посмотрел на командира дивизиона и его батарею.

Снарядов для стрельб отпустили мизер, вот и учились стрельбе с закрытых позиций артелью, а не каждый в отдельности. В артиллерии всегда есть проблемы с пристрелкой. Точечную цель с закрытых позиций и сегодня обычно поражают с первых двух-трёх выстрелов. А тут мимо летел четвёртый снаряд!

– Отражатель ноль! Угломер тридцать – ноль! Огонь! – зло бросил тот в трубку телефона.

В километре отсюда ствол пушки-гаубицы медленно опускался к земле. Выстрел! Снаряд, просвистевший над головами, тут же разметал в щепки макет дзота.

– Так все горазды!

Они учились, но корректировать огонь с закрытых позиций пока не получалось. В полку много командиров с неполным средним образованием, очень трудно давались расчёты. Кое-кто вообще лишь слышал о полной подготовке данных для стрельбы. Тут не удача, не кураж, а нудная до жути математика, и учить её некому.

Удачнее получалась стрельба по площадям. Да и сам Царёв однажды ходил по лесу, куда упало почти шестьсот его снарядов и вёлся беглый огонь из 280-мм мортир. Какие там деревья? Одни щепки и перепаханная земля. Даже трупов финнов не нашли, наверняка их разорвало на мелкие кусочки. За декабрь 1939 года на врага они потратили семнадцать вагонов боеприпасов[52].

Они стреляли так: недолёт, перелёт и третий снаряд падает рядом с орудием Константина, засыпая расчёт осколками. Пушек врага не видать, они на закрытых позициях. А у тех, кто их наводит, убийственная маскировка! Лишь однажды случилось засечь позиции финнов-корректировщиков.

Тогда он пытался засечь финские батареи по вспышкам. Запускал секундомер и останавливал, слыша звук выстрела. Время по секундомеру, умноженное на скорость звука, давало приблизительное расстояние до позиции противника, а направление Царёв определял на глаз[53].

Это уж потом «слухачи» начали расставлять свои выкрашенные в белый цвет ящики, засекая позиции финнов по звуку. Но всё равно тяжко! Пока там расшифруют чернильную ленту… И финны сразу сменили тактику. Теперь они вели огонь урывками, с расчётом, чтобы звукометристы не успели произвести засечку[54].

То ли дело, когда наводчик видит цель: экономишь боезапас и можешь послать к чёрту все эти треугольники, гипотенузы, синусы, косинусы, параболы. Как раз за такую стрельбу прямой наводкой 455-й корпусной артиллерийский полк наградили орденом Красного Знамени. Очень тяжело под пулемётным и снайперским огнём почти на руках тащить пушку через заснеженный лес к доту. Но жаль – демобилизовали прошедших огонь бойцов и взамен дали зелёную молодёжь.

Но Царёв не унывал. Надо учиться, и скоро придут в артиллерийскую инструментальную разведку новые кадры. Да и не в разведку тоже! Их управление после финской войны сразу озаботилось и начало набирать в военные училища почти идеальный состав курсантов из студентов технических и математических вузов. Те считать умеют!

Научены![55]

За них тоже серьёзно взялись. Всем, не имеющим законченного военного образования, к новому году предписывалось сдать экзамен экстерном за полный курс военного училища.

Ну а пока, после интенсивных занятий по теории и практике, подошла очередь летних стрельб. Сколько можно тренироваться «всухую», когда в специальный станок втыкали учебный снаряд, имитируя заряжание?!

На окружной полигон полк прибыл в начале июня из Пинска и не спеша отрабатывал все действия по-боевому. Жаль, снарядов для практики отвели мало.

Где-то рядом затарахтел мотоцикл.

«Ни черта себе!» – подумал Константин, глядя, с какой охраной теперь ездит Ненашев.

Максим, подойдя к нему, отдал честь. Только после они обнялись.

– Извини, что в прошлый раз так получилось.

– Слушай, а почему тобой так пограничники интересуются?

– Знаю много, им завидно. Но всё же мы достигаем консенсуса одновременно!

– Чего?

– Удовольствие, говорю, получаем вместе. И не надо путать с коитусом! Кстати, тебе известно, что понятие «дефлорация» означает грубое изъятие у прекрасной дамы букета цветов с последующим от неё бегством?

Вечная тема военных, так и сейчас узнаём своих. А побалагурить, подшутить над товарищем и сразу над собой? Нет, что-то есть особенное в военных! Может, потому, что нельзя заниматься серьёзным делом с серьёзным лицом?

– О! Узнаю Ненашева! – захохотал Царёв. – А помнишь?…

– Нельзя мне помнить, – вздохнул Максим и взял однокашника за локоть. – Давай в следующий раз.

Панов ничего не знал о человеке, когда-то учившемся вместе с Ненашевым два года в артиллерийской школе. Кроме того, что погибнет этот майор весной 1942 года. Зато, видя потуги командиров Царёва, помнил результат.

В 1944 году двадцатитрёхлетний капитан, командир дивизиона гаубиц-пушек, скромно улыбнётся в ответ на недоумевающие взгляды коллег из ставшей союзной болгарской армии. «Мальчишка, а не командир!» Офицерам царя Бориса доверяли командовать дивизионом только после двадцати лет службы. Так сказать, в момент, когда наступает зрелость.

Что, показать, как молодые русские стреляют? Хорошо! Капитан накрыл все предложенные цели первым выстрелом. Заглянувший в гости лучший стрелок-артиллерист Болгарии за всю жизнь выпустил четыреста снарядов на полигоне, а русский за три года войны – более миллиона и всё под огнём немцев[56].

– Ты изменился.

– В лучшую или худшую сторону? – Максим сначала выпятил грудь, а потом двинул вперёд живот.

– Даже не знаю, что сказать, – скептически посмотрел на него Царёв.

Мало что осталось от того разбитного Максима. Что-то произошло с ним после увольнения.

– Вот и не говори.

– Я так понимаю, ты не водку пить приехал, а по делу.

– Слушай, это твои пушки так красиво расставлены в парке?

– Да! – с гордостью произнёс Царёв. – Позавчера только закончили. Оценил?

Его бойцы старательно расчистили дорожки, сделали прямоугольными площадки и посыпали их жёлтым песком. Даже бордюры выложили из мелких камешков и покрасили их известью в белый цвет. Пушки и тракторы расставили ровными рядами. Командиру корпуса образцовый парк очень понравился. Обязательно привезёт сюда проверочную комиссию округа.

– Оценил, – вздохнул капитан. – Но недолго музыка играла. Директива скоро придёт: всё хозяйство замаскировать и растащить по лесам. В Москве узнали, что ребята Геринга тоже поставили нам отличную оценку.

– Погоди, было же сообщение ТАСС?

– Ох, Костя, Костя! Вбивал ты колышки на границе, размечал позиции, а о целях узнать так и не удосужился. Пойдём, спрячемся от всех, просвещу.

Чем дальше перечислял немецкие части Ненашев, вскрывая артиллерийскую группировку на противоположном берегу, тем более мрачным становился Царёв.

– Так это же война!

– Да не ори ты так! Я не глухой! Доложили давно руководству, – сердито буркнул Ненашев.

– И как?

– Немец нас провоцирует и готовится к десанту через Ла-Манш. А гудят у них тракторы!

– Погоди! Ты же в разведке работаешь. А что в укрепрайоне делаешь?

– Не взяли меня в пограничники и в «джульбарсы» тоже, – вздохнул капитан. – Одни говорят, что заметен, а другие, что громко лаю.

Царёв улыбнулся. Ирония не помешала Ненашеву накрыть карту калькой, извлечённой из полевой сумки.

– Ого! Где ты так наловчился? – увидев расчёты, восхитился майор и одновременно пожалел, что не служит с ним однокашник рядом.

Редкий командир мог так тщательно выполнить полную подготовку к стрельбе с закрытых позиций. Ни хрена себе! Тут сопряжённые и навесные траектории. В готовые формулы осталось внести коэффициенты на износ ствола и погодные условия.

– Ненашев, почему ты не в моём штабе? Не провалили бы проверку весной.

– Стоп, а почему я остаюсь на полигоне?

Царёв тоже был не лыком шит и спокойно думал. Тут предложен тактически выгодный, но совершенно не совпадающий с планом прикрытия вариант.

– Полк, по плану прикрытия, – при этих словах Царёв изумленно поднял брови, а Максим словно прочитал его мысли, – прибывает из Пинска и на месте получает задачу. Так что знакомлю с обстановкой на том берегу по старой дружбе. Документы направлены в разведотдел армии, но пока пройдут все инстанции, можешь остаться без полка.

– Хочешь сказать, что скоро начнётся?

– У пограничников есть мнение: всё решится в ближайшие дни. Но! Я тебе ничего не говорил и не показывал. А кто со мной приехал, подтвердит, что мы увлечённо пили водку. Хочешь, кстати? – Максим завораживающе забарабанил пальцами по литровой фляге.

Царёв в ответ поморщился, он все прекрасно понял.

– Даже если растащу пушки по позициям, вряд ли что смогу сделать. Мы взяли с собой снаряды для учебных стрельб, ну и НЗ в передке – двенадцать штук на пушку, остальное в Пинске. А связь? И кто мне даст оборудовать НП на границе?

Майор знал, что говорил. По норме на 122-мм пушку один боекомплект составлял восемьдесят снарядов, а для 152-мм орудия – шестьдесят.

– Всё знаю! – Ненашев, скривившись, убрал документы обратно в сумку, оставив лишь одну бумагу. – Ничем помочь не смогу. Хотя погоди! Я, когда сюда добирался, видел, как знакомые тебе ящики везли куда-то. В месте, где железная дорога пересекается с шоссе, есть чей-то склад. И замнём тему. Вдруг врут погранцы, и обойдётся без стрельбы?

– Хорошо бы, – вздохнул Царёв. – Погоди, а почему именно так?

Его палец, путешествуя по листу, вопрошающе остановился около мест расстановки батарей.

«Ступай туда и стреляй в том направлении», – поморщился Панов, ну не выходил из него «наш человек в другом мире». Ему всё больше верилось, что он вместе с Костей тянул лямку в училище, прыгал через забор за пивом и к бабам.

Майор имел полное право на сомнения, и Саша ответил:

– Где наши зенитчики? Вот-вот, на сборах под Минском. Расставишь, как на схеме, и лес, если начнётся, сразу подожжёшь. Готовь соляру, пусть зелень дымит гуще. Обязательно проверь противогазы. Ещё бы в твой образцовый парк брёвен на колесах напихать… Чисто из моей антифашистской вредности.

– Ты очень изменился, Максим.

– Сейчас узнаем! Эй, стаканы неси, а? – Ненашев извлёк из коляски трёхлитровую флягу, предназначенную окончательно утопить в прозрачной жидкости все сомнения Царёва, а анекдотов у Панова хватит на триста лет жизни. Так что, вовремя включая «интеллектуальный ресурс», смажет шутками любые воспоминания.

– А взойдём ли мы? – усомнился «однокашник», судорожно глотая воздух и оценивая посудины.

Гонишь первач, соблюдай технологию. Доктора правильно пишут про некачественный самогон, не упоминая те, первые слёзы из свёклы крепостью градусов так шестьдесят и потом обязательно настоянные на полесской клюкве или бруснике…

А по-простому, надо дружить с местным населением. Качественный продукт и сейчас делают исключительно для себя, обходясь по утрам без компота с хрустящей квашеной капустой.

– Обещаю. А если надоест, то остановишь! – наливая ещё по полстакана, заявил ему Ненашев, чуть мрачнея.

Обязательно взойдём. Куда-то. Вместе или по отдельности. Панов окончательно перестал парить над действительностью, теперь он в неё верил.

Но убив пафос в душе, Максим рассказал Константину байку: как старательно строили немцы ложный аэродром, дождавшись от англичан одной бомбы из дерева. А заодно посоветовал заехать к нему на границу, посмотреть на забавных зверьков в мышиной форме.

Ребят из полка Царёва, аккуратно размечавших места наблюдательных пунктов, рядом с его дотами Панов видел неоднократно, так пусть и их комполка посмотрит, что к чему.

Мысль завести вторую печать возникла у Панова спонтанно, но…

В 1942 году некий Павленко создал Управление военных работ из дезертиров, уголовников, родственников и хороших знакомых. Занимались злодеи хищениями и аферами в строительстве аж десять лет, пока в 1952 году не оказалось, что за хорошо охраняемым забором, откуда каждый день выезжают грузовики, тракторы и экскаваторы, орудуют жулики во главе с бравым орденоносным «полковником».

А в лихие 1990-е криминал так и норовил найти «подход» к командирам воинских частей. Они, как и расстрелянный проходимец, шли по знакомому пути, желая избежать любого контроля. Вооружённая охрана неизменно заворачивала любого «пинкертона», решившего узнать о людях, подозрительно копошившихся у военных.

Вот и пан Новицкий превратился в начальника склада, надев поношенную форму старшего лейтенанта интендантской службы. Так он только выиграл. Теперь шпионить за Красной армией можно изнутри.

Саша скептически смотрел на обрадованного перспективами контрразведчика. Результат пограничного сражения не изменить, и всё, что соберёт поручик, можно сразу занести в глубокие анналы.

Но бездельничать поляку он не дал.

Новицкий набрал себе человек тридцать, и жили они как «большевики», проводя строевые занятия, уча устав и охраняя песчаную площадку, постепенно наполнявшуюся тяжёлыми ящиками с боеприпасами.

Склад находился в небольшом лесном массиве, что неподалеку от деревни Скверики. Рядом – шоссе и железная дорога, так что возить груз труда не составляло. А где-то рядом гремели выстрелы орудий. В двух километрах южнее – окружной артполигон.

Пан Александр с изумлением узнал, как просто у русских обделывать дела и насколько наглым и беспринципным может быть Арнимов, казалось способный изымать имущество большевиков вагонами. Вот это масштабы!

У двух нянек дитя без глаза. Штаб армии за снабжение войск не отвечал, а лишь писал заявки. А выполнял их Наркомат обороны, отправив в каждую армию по человеку из Главного интендантского управления, и не одного, а с целой командой, управлявшей собственными автобазами, топливными базами и различными складами[57].

Благодаря своему «канцелярскому» набору, пишущей машинке и ряду средств, купленных в аптеке, Максим до совершенства довёл технологию подделки накладных, вписывая то, что считал нужным, или меняя цифры в ту или иную сторону. Засветить Сашу могла лишь тщательная, начатая одновременно у всех вольных и не вольных участников проверка или опытный, в смысле вооружённый хорошей оптикой, взгляд криминалиста.

Но Брест был перегружен боеприпасами, и пока всё сходило с рук. К множеству военных складов добавился ещё один. И всё логично, никакой самодеятельности. В УРе могли быть и артиллерийские дивизионы, так что никто не удивился заявкам на осколочно-фугасные выстрелы к пушке-гаубице[58].

Недовольных не было. Даже среди тех, кто разгружал ящики с грузовиков, принадлежащих армейской автобазе. Пан поручик сразу установил железный порядок, где даже самый зачуханный боец ходил с отменной офицерской выправкой.

Максим сожалел лишь об одном: больше чем полтора боекомплекта он «украсть» не мог. Ни одно доброе дело не остаётся безнаказанным, вот и здесь превышение нормы сразу ставило склад на особый учёт, и неминуемая проверка могла бы сразу испортить замысел.

Была, правда, ещё одна отдушина. Полноценный батальон Ненашева должен был насчитывать полторы тысячи бойцов, вот и брал капитан всё, что положено по штату, заранее зная, что придётся вооружать ещё и саперов.

– Вы знаете, что ваша дама работает на ОГПУ? – Новицкий пристально посмотрел на Арнимова.

– На погранохрану НКВД, – машинально уточнил Максим.

– Даже так? – Что-то, усеянное зубами, хорошо клацнуло рядом.

– Что вас удивляет? Если хотите судить человека по его друзьям, то знайте – у Иуды они были безупречны.

– Хочу попросить вас быть осторожнее. Последние дни вы плохо выглядите.

– Думаю, не ошибусь, если не стану вам возражать.

Пан Александр умолк. То, что человек работает против Советов, не вызывало никаких сомнений. Но чистый прагматизм капитана постоянно заставлял поляка злиться. Контрразведчик чувствовал себя уязвлённым. Почему-то местной обстановкой Арнимов владел гораздо лучше, постоянно делая убийственно точные прогнозы.

Директивы правительства Сикорского предписывали ждать удобного момента. Когда большевики и немцы обескровят друг друга во взаимной бойне, они восстанут и вернут себе всё, и даже больше. Тактика, сработавшая на благо Речи Посполитой после Первой мировой войны, должна повториться и сейчас.

Арнимов вздохнул и спросил, как будет выглядеть новое «чудо над Вислой», когда армия коммунистов встанет на Одере и Рейне?

– Но вы же сами уверены, что красных выбьют из Бреста.

– Ну и что? Они могут отступать хоть до Урала, но всё равно сломают Гитлеру хребет.

– Вы симпатизируете азиатам?

– Я думаю, что вам скоро придётся подружиться с русскими.

– Англия нас предаст? – вырвалось у Новицкого.

– Аккуратнее выбирайте слова. Страна, которую вы назвали, – лишь маленькое государство, правда, с огромным чувством величия! А у Британской империи, над которой никогда не заходит солнце, нет постоянных друзей, но всегда есть постоянные интересы. Её судьба решится в России. На континенте больше не осталось сил, способных остановить вермахт. И не надо скрипеть зубами. Лучше хмурое лицо друга, чем улыбка врага.

«A friend’s frown is better than a foe’s smile», – машинально перевёл Новицкий и поджал губы. Нельзя же быть настолько циничным.

– Не обижайтесь, поручик. «Германизация», «украинизация», «полонизация» хороша для туземцев, живущих где-то далеко. Обыватель, читая газеты, обязан восхищаться солдатами, наконец-то научившими дикарей пользоваться зубной щёткой. А вы что, действительно считали белорусов в Войске польском солдатами второго сорта?

– То наша проблема! – Поручик выдал вековой убийственный аргумент.

– От можа до можа? Как эти? – Ненашев щёлкнул каблуками, поднял правую руку вверх с распрямленной ладонью под выверенным углом в сорок пять градусов. Сокрушенно посмотрел и пробормотал: «Mit Adolf Hitler in ein neues Europa!»[59] Затем брезгливо стряхнул с нее нечто невидимое, но очень отвратительное и иронично посмотрел на поручика.

– Что вы себе позволяете?

– Да всё гадаю, почему у вас нет заморских территорий?

Поручик сжал губы, вспоминая, как по Варшаве ходили длинные колонны людей с плакатами морской колониальной лиги «Почему нас там нет?», требуя своей доли в африканских колониях у Англии, Франции и почему-то Португалии[60]. Как им хотелось дешёвого сырья и слуг с далеких континентов!

– Пан Александр, представьте, что будет, если такая штука взорвётся на спиртозаводе в Бресте?

– Решились на диверсию против Советов?

– Зачем ещё другим оккупантам пить вашу водку?

– Неужели узнали дату?

– Даже время. Двадцать второго, в три пятнадцать по берлинскому времени.

– В три часа пятнадцать минут? – Новицкого пора зила не дата, а точность, вплоть до минуты.

– Что вас удивляет? Хотите пари?

В ответ поляк просветлел и улыбнулся: вот оно! Событие, которое униженная Речь Посполитая ждёт уже почти два года. Две главные силы зла сойдутся в смертельной битве, истребят друг друга, а потом…

– Ещё одна новость. – Арнимов демонстративно зевнул. – В час ночи ОГПУ отправит последний эшелон в Сибирь. Конвой – тридцать человек[61].

– Но там почти нет поляков! – возразил пан Александр, понимая, к чему клонит Ненашев.

– Да, в вагонах будут ещё евреи, белорусы. Все, кто признан неблагонадёжным. В случае успеха о вас, как об истинных освободителях от ига большевизма, будут говорить примерно год.

– Почему год?

– Сначала немцы исполнят вашу голубую мечту: отомстят евреям за поддержку большевиков. Постепенно убьют всех: мужчин, женщин, детей. Впрочем, к чему жалеть жидов? Но далее начнется «ассимиляция» белорусов и «украинизация» поляков. Все станут очень заняты и сердиты друг на друга.

Саша знал, что на самом деле события сложатся не так. Хуже. Даже демократически избранный президент Польши потом заявит, что нельзя дальше, как страус, прятать голову в песок.

После ухода сильной власти решать национальный вопрос начали «патриоты» с дубьём в руках. Причём так, что даже у евреев вырывался искренний вопль облегчения, когда застучал на порогах кованый сапог немецкого солдата. Их уже нельзя было запросто убивать на улицах.

А что? В местечке Едвабне Белостокской области вдохновлённый общей идеей коллектив граждан одной очень европейской национальности скинулся на керосин и инициативно загнал жидов в сарай. Они никому даже пальцем не позволили тронуть своих евреев. Всё обошлось без пролития крови. Немцы всё равно их убьют, так не пропадать же добру рядом?[62]

Славные, милые и добрые соседи.

Национализм, впавший в крайность. Всё, что живёт рядом, выглядит и говорит иначе, следует искоренить, желательно без пролития крови. Крики не в счёт. Убивать «иных» приятно и выгодно – остаются вещи, освобождаются дома и квартиры.

Максим поморщился, вспоминая Баку.

Видела бы та скотина с пятном, одевшая на социализм «человеческое лицо», настоящее народное «волеизъявление». Как много дала перестройка армянскому и азербайджанскому народу! Под гнётом царизма, сталинской диктатуры и в удушливой атмосфере застоя они не могли даже мечтать об освободительной борьбе друг против друга[63].

«Дьявол!» – зло задышал Новицкий.

– Держите крепче, а то взорвётся, – буркнул капитан, сунув в руки поляка снаряд.

Пан Александр согнулся. Комплекция и возраст дали о себе знать. Да и неудобно долго держать в руках груз весом в сорок с лишним килограммов. Он круглый, скользкий от масла и без ручек. Максим тут же подхватил чушку обратно.

– Не удержали? Не удержите и ситуацию. Сообщу ещё одну плохую новость. Немцы не врут, что вернут собственность владельцам. Но когда всё заработает и наладятся поставки вермахту, их отправят в концлагерь.

– Вам это сказал тот пожилой немец? – перебил его Новицкий.

– Да какая вам разница, – вздохнул Ненашев.

Если так пойдёт дальше, станет барон в истории «настоящим» антифашистом. Но почётную должность героя «прибалтийского» сопротивления он уже заработал честно.

– А вы знаете человека, предупредившего жителей, что их деревню большевики могут сжечь?

Капитан пожал плечами. Знать метеосводку в воскресенье 22 июня – его обязанность, как артиллериста. А остальное… Скажем так: минимизация будущего ущерба. Но получается, что информаторы у пана поручика неплохие.

– Почему? Неужели вы не боитесь?

– Я работаю над вашей репутацией!

И что? Из множества зол выбрать одно, меньшее. Так какое оно, меньшее?

Советские партизаны не получат здесь массовой поддержки в 1941 году, как и во множестве мест Западной Белоруссии. Сначала народ должен был от немцев озвереть.

Тогда пусть лучше какая-то власть, чем кровавая вакханалия. Любой заслон от тех, кто пёр в Полесье с Западной Украины. Впрочем, Армия крайова давно начала беспокоиться и принимать меры. Фашистов встретят милые граждане былой Речи Посполитой с хорошим знанием немецкого языка и займут большинство мест в оккупационной администрации. Многих в 1943 году казнит гестапо, когда, наконец, нападёт на след польского подполья.

Максим помолчал, а потом спокойным тоном выдал:

– Знаете ли, пан поручик, что в криминальной полиции Варшавы служат две очаровательные немецкие барышни. Милые существа, мухи не обидят. Так вот, когда на улицах убивают кого-то из рейха, они наугад из картотеки достают и тасуют картонки, кто станет заложником и умрёт[64]. Забавно?

– Прекратите, Арнимов! – задохнулся от ярости Новицкий.

– Что, не верите? Назвать имя? И чего вы взъярились, девочки никого не убили, а как могут, так и развлекаются в скучном офисе. Кстати, одна из них просто дьявол в постели. Может, вас познакомить? Развеетесь.

– «Сатана там правит бал…» – задумчиво просвистел Максим. Да, явно не укладывался его Ненашев в штамп привычного попаданца. Как змей-искуситель… Угу, но помни, Панов, каждому Ахиллесу – свою пяту.

Поручик, услышав знакомую мелодию, ненадолго замолчал, а потом тихо спросил:

– Помните, вы называли фамилию Гапке?

– Конечно.

– Он уже мёртв, – зло выдохнул Новицкий.

Ненашев спокойно посмотрел в ответ и протянул ему руку. Другом ему поляк не стал, но он буквально видел, как двинулись тяжёлые жернова мыслей в голове поручика.

Глава 21,

или «Гамбит Кукуева»

17 июня 1941 года, вторник

Вернувшись из города, Суворов возмущённо рассказал комбату последнюю новость: местные перестали принимать советские деньги. Однако сшить новую шинель Владимиру согласились быстро и почему-то без предоплаты. Всего десять дней – и забирайте, молодой человек, прекрасную вещь!

Капитан посмотрел на Владимира и лишь пожал плечами. Ну что же, всё, как и в прошлый раз. Скидки, скидки и ещё раз скидки! Июнь заканчивается, как сезон предвоенных распродаж. Мертвецам или беглецам вещи не нужны, а материал или отданная в починку вещь обязательно пригодится мастеру.

Всё по-житейски. Сегодня одна власть в городе, завтра другая. Не первый раз. Флаги в городе за четверть века меняли четыре раза, теперь следовал пятый, и местная публика делала очередной маленький гешефт.

В том, что Советы быстро уберутся отсюда, никто не сомневался.

Пожалуй, пора запускать ответный слух, точнее, правду. Десятка при немцах сойдёт за рейхсмарку. Такой курс установили немцы, ещё не начав войну.

И зачем птицам деньги? Вернее, германским орлам.

Это не шутка. Выпущенные Гознаком бумаги вермахт, не боясь инфляции, вливал в экономику оккупационных зон. А если по-простому, за доставшиеся даром бумажки вербовали для разведки агентов, платили жалованье предателям на местах и закупали продукты по твёрдым, самими же установленным ценам. Никого не смущали даже портреты Ленина, деньги – нерв войны.

А город он сегодня посетит.

Неофициальный визит приурочен к грандиозному событию: очередная перегрузка ящиков, прибывших из Германии, в советский эшелон. Точь-в-точь так поступали и немцы на станции Тересполь. Дёшево, сердито и практично, когда подвижной состав быстро возвращался владельцам.

Вот и думай, где для диверсантов крутили второе дно к вагонам, если эту зону усиленно охраняли, и почему день 22-го неожиданно стал рабочим, если в воскресенье по давно заведённому порядку Буг пересекают одни пассажирские поезда.

Оказавшись в штабе погранотряда, капитан удовлетворённо прошёл мимо запертого и опечатанного кабинета Ковалёва. Таки решил уехать. Ну, тем лучше и безопаснее для майора, сдавшего документы из сейфа в секретную часть. Пусть уж они сгорят там, а событиями пока порулят другие, решительные люди.

Оказавшись в кабинете Елизарова, Ненашев побарабанил пальцами по сейфу и взвесил в руке стоявшую рядом канистру. Скептически похмыкал над чемоданом, а потом нагло уселся перед пограничником.

– Думаешь уйти с картотекой? И остальное сжечь?

– А что мне ещё делать, – зло ответил пограничник.

Капитан всё понял, что вызвало раздражение. Он сам себе верил и не верил.

– Да, ты прав. Но лучше бы до выходных в управление отправил. Когда немцы брали города у поляков, особые ребята сразу шерстили архивы их разведки и контрразведки.

– Не учи учёного, – улыбнулся Михаил. – Давай переодевайся быстрее.

– Сейчас.

Превратившись в сержанта с зелёными петлицами, Максим посыпал голову антрацитом и вычесал его на газету. Затем вытер полотенцем щедро намазанные осевым маслом руки. Эх, с новым ароматом и в новое путешествие. Как в рекламе.

– Ну, как?

Елизаров принюхался.

– Настоящий смазчик. Ветошь не забудь в карман положить. Одно разорение от тебя и перевод обмундирования.

Авантюра Елизарову не нравилась. Не верилось в удачную перспективу «налёта» на штаб 42-й стрелковой дивизии.

Панов улыбнулся. Если получится, то на разных исторических или около того форумах ещё интенсивнее начнут искать директиву о приведении войск в боевую готовность. То, что была, и ёжику понятно. Какие доказательства? Да мы все, мамой клянёмся! Даже почти точная дата есть: где-то между 12-м и 18-м числом, но не позднее 19-го. Всех больших начальников предупредили задним устным или иным способом. А они довели её лишь до избранных!

Вот и собрались два ежа, одетые в форму погранвойск, внедрять в жизнь гипотезу конспирологов, тоже действуя по извращённой логике.

Генерал-майор Иван Азаренко закрыл совещание и остался один в кабинете.

Он трижды предлагал вывести свою дивизию из Бреста, но неизменно получал отказ. Не разрешили даже разместить батальоны в летнем лагере рядом с городом: «Не паникуй, тебе дадут время поднять дивизию». И ещё: палатки отпущены не будут.

42-я из боевого соединения потихоньку превращалась в строительную часть. По батальону от полка вечно что-то копали на рубежах обороны рядом с городом.

Начальник штаба армии вроде как его поддерживал, но уходил в тень, когда вопрос ставили конкретно. Азаренко понимал полковника Санталова. Не хочет ссориться. Старый командарм не сошёлся с командующим округом характером и скоро вылетел на Восток, учить китайских товарищей.

Новый командующий армией – метеор карьерного фронта – оставил сослуживцев далеко позади. Коборков три года назад командовал дивизией, а через два – корпусом, а с конца 1940 года – 4-й армией. Командарм привык во всём полагаться на руководство, частенько перезванивая в округ и уточняя правильность своих решений. А ещё всегда педантично исполнял приказы и не терпел никаких возражений[65].

– Товарищ генерал-майор, к вам из Брестского погранотряда капитан Елизаров с каким-то сержантом.

– Вот ещё кого не хватало! Что им надо? – недовольно буркнул генерал.

Пограничники проходят по другому ведомству, но в случае войны подчинятся армии. В военном отношении, считал комдив 42-й, они особой силы не представляют. Но для охраны тыла годились.

– Заместитель начальника отряда по разведке. Просит две минуты.

Ну что же, разведчика следовало выслушать. Что-то особое, если решил доложить лично, действуя через голову своих и его начальников.

– Пусть войдут.

Сержанта пытались было не пустить, но пристёгнутый к его руке портфель с важными документами, которые ни на секунду нельзя оставить без присмотра, заставил дежурного отступить.

Панов знал, к кому обращаться[66].

Азаренко воевал против Франко, год комендантствовал в Карельском УРе, а свою дивизию формировал лично из подчинённых пулемётно-артиллерийских батальонов.

Но насчёт характера генерала Саша не обольщался. Настоящий казак, взрывной, импульсивный, жестокий, храбрый настолько, что чёрт не страшен. Четыре Георгиевских креста за два года боёв с кайзером, два ордена Красного Знамени. Один – за Гражданскую войну, второй – за бои против финнов.

И какого хрена его в 1944-м понесло наводить ту проклятую пушку?! Адреналина в жизни не хватало? И так было всё: расстрельный приговор, тяжёлые раны, контузии. Что он тогда хотел доказать? Неужели из-за того, что перед строем отрёкся от него родной сын, говоря казённые слова про изменников, «врагов народа»?

Говорить с ним тяжелее, чем с Михаилом. Тут надо без намёков, в лоб. Надо жёстко дать информацию, но не перегнуть и не навредить. Комбат решил играть на самолюбии. Пусть у генерала на висках и седина, но она Панову в тридцать три не мешала злиться на себя по делу. Он надеялся, что опыт войны с финнами Азаренко чему-то научил.

Елизаров замысел не одобрял. А если бы знал, что генерал и его лучший командир полка Казанцев находятся в оперативной разработке 3-го отдела как «распространители пораженческих настроений», то послал бы Ненашева к чёртовой матери далеко и надолго.

К удивлению Азаренко, первым начал сержант. По-немецки, а Елизаров принялся переводить.

– Товарищ генерал, точно ли идут у вас часы полковника Хуана Модесты?

Михаил вспомнил, как красиво барабанил пальцами по ножу капитан. «По-испански», значит. Вот где, оказывается, твой «консервный завод»! И по годам всё сходится! Ну-ну!

Азаренко изумлённо привстал, пристально глядя в глаза сержанта. Нет, он его не знает, видит в первый раз. Провокатор? И чем же таким знакомым от него пахнет?

– Он просит показать часы.

– Это невозможно, они находятся в Москве.

– Тогда он хочет услышать подробное описание, или мы уйдём.

Азаренко усмехнулся. Ага, щас!

Стоит ему поднять трубку, и на ребят из НКВД сразу найдётся управа из особого отдела дивизии, подчинённого ему. Максим улыбнулся в ответ, открыл портфель и показал генералу содержимое – толовые шашки, а сверху граната с очень характерной длинной ручкой.

Он знал, что Модеста выжил. Упёртый испанец, не зря они тогда так сошлись друг с другом. Но действия Максима – чистая и просчитанная импровизация. Для пущего драматизма Панов принялся себя накачивать, желая впасть в контролируемую истерику.

Жить с мыслью, что ничего нельзя изменить, невыносимо! Все его поступки тогда бессмысленны! Даже малую часть истории никогда не изменить. Его лишили всего – семьи, друзей! Что он здесь забыл? Вот и причина – наконец увидеть, что там, за кромкой. Будущее он и так знает! Батальон и без него придержит на пару часов немцев у границы. Если время не имеет обратного хода, то пусть безвозвратно остановится! Лицо его скривилось. Так-так, а ну, Саша, приостановись!

Генерал посмотрел на сержанта. Тот прямо хоронил себя на глазах. Отчаянный! Не шутит, и плевать ему даже на капитана, в ужасе смотревшего на спутника. Граната настоящая. Из рукоятки выпал белый фарфоровый шарик на шёлковом шнурке. Значит, не врёт. Это не провокация. И запах, исходящий от спутника разведчика, он узнал. Пахло железной дорогой. Точно, прибыл в Брест машинистом или смазчиком. Да, как раз сейчас разгружают немецкий эшелон. Он, как комендант гарнизона, об этом знал.

Азаренко медленно и осторожно вновь поднял трубку телефона и спокойно произнёс:

– Принесете нам чаю.

Пограничник показал ему два пальца.

– Нет, на двоих.

«Угу, а этому немецкому гаду кофе», – подумалось Ненашеву. Нет, не та ситуация, да и нет здесь хорошего напитка. Вернулась возможность шутить. Значит, он опять полностью контролирует своё поведение.

Генерал старательно, не сбиваясь, описал, как выглядит подарок испанского друга. «Немец» после перевода облегчённо выдохнул и кивнул, разборчиво произнеся слова: «Рот Фронт. Интербригаден. Эрбо[67]».

– Он никогда не видел часов, но знает о вашей дружбе.

«Ну что же, – подумал Азаренко, – хотя бы честно. Мы проверили друг друга».

– Я готов его выслушать.

– Он говорит, разговор будет недолгим. Мало времени, и деликатных выражений товарищ э-э-э… Хаген выбирать не станет.

Ой, как сверкнул на него глазом Максим. Ничего-ничего, не только тебе издеваться. Другим тоже хочется. Однако дальше Елизаров занимался исключительно переводом и услышал в конце звук сломанного карандаша. Ещё бы, Азаренко был просто обязан придушить «немца». Ненашев в своём репертуаре, но в переводе с «хохдойч» на литературный русский.

Ненашев и Елизаров о совместном визите никогда не вспоминали. И документов не осталось. А журнал на проходной сгорел во время неудачного нападения на пустой штаб дивизии местных польских партизан-диверсантов.

Последующее обсуждение свелось к паре недокументированных фраз.

– Ты кем в Испании воевал? Если можешь сказать, скажи, – как-то уважительно обратился пограничник.

На искренний ответ Михаил не надеялся. И так понятно. У Ненашева знаний на ромб. Если не так, то две-три шпалы в петлицы добавить стоило[68].

Елизаров ждал ехидной реакции, и она последовала.

– Могу, конечно. Только я там не воевал. Отдыхал рядом с Мадридом три года назад.

«Ну вот, опять он за своё», – покачал головой Михаил, но не обиделся.

Урок он усвоил, осознав, какую важную роль пришлось играть в учинённом спектакле. Паузы во время перевода давали Ненашеву драгоценные минуты обдумывать каждое слово. А ещё комдив, человек крутой, в эти моменты немного остывал, сердясь на «неправильный» перевод и тупость «немца». Градус напряжённости во время беседы повышался плавно, но так и не перешёл в приступ начальственного гнева. В довесок огромную роль играл расчётливо выбранный запах железной дороги, исходящий от артиллериста.

Ненашев будто гору свалил с плеч.

Нет, капитан не изменил ход войны. Сражение за Брест Красная армия проиграла ещё дней десять назад. Это в фантастике дивизии тушканчиками прыгают с места на место, держа в лапках многотонные материальные запасы.

Хотя нет, он не прав!

Именно так в начале войны планировали контрудары, не думая ни о времени, ни о пространстве. Какая к чёрту логистика! Штабы рисовали красивые стрелочки на карте, а дивизии били врага не кулаком, а растопыренными пальцами, вступая в бой по частям.

Здесь случай тяжёлый. Концентрированного удара немцев не выдержит и пара современных мотострелковых бригад. Сценарий гарантировал гибель и им. Пусть положат немало врага, но целиком на группировку не хватит боезапаса. «И выучки», – подсказал голос изнутри. Он видел, как собирали войска во время наведения конституционного порядка.

Для тех, кто в крепости, он пока сделал всё, что мог, показав генералу возможность потрепыхаться. Но не все полки стояли в цитадели. 42-я дивизия первого формирования окончательно сгинет в Киевском котле. А другая дивизия, 6-я, закончит войну в августе 1945-го. Но история начала войны могла вновь повториться спустя много лет.

Восьмое августа 2008 года. Грузины бьют по Цхинвалу. Миротворцы несут потери. Начальник Генштаба никак не может принять решение, всё уточняя масштаб применения войск. Хотя чёткие и недвусмысленные указания главнокомандующий ему дал. Рокский тоннель, те же ворота крепости, если запрут – всему хана.

Первую директиву не поняли, пришлось вдогонку давать вторую. Управление войсками в первый день потеряно из-за… переезда Главного оперативного управления в новое здание. Связи почти нет, в ход идут сотовые телефоны: что там происходит, какая обстановка?

Но нашлись те, кто в хаосе неразберихи взяли на себя ответственность. Похоже, урок 1941-го усвоен.

Попасть в штаб погранотряда без приключений не получилось.

Хотя какое приключение? Эпизод. Пустяк. Нелепая мелочь.

Внутри пивного заведения хлестнули несколько выстрелов. Дежуривший рядом патруль бросился в дверь. Но выстрелы прозвучали опять. Стекло витрины со звоном осыпалось. Оттуда неуверенной походкой вышел человек, скривившись и прижимая руки к боку. Он посмотрел на Максима невидящими, полными ужаса и боли глазами и осел на мостовую.

Ненашев дёрнулся, увидев наяву, почему вечером 21-го командиры шли ночевать в город без оружия.

Елизаров еле удержал за рукав своего сержанта.

– Не лезь, разберутся.

Патруль вытаскивал из кабака не вполне трезвого лейтенанта. Из разбитой губы парня текла кровь, кобура расстёгнута и откровенно пуста. Минут через пять подъехала «скорая помощь». Неизвестного штатского уложили на носилки, закрыв простынёй[69].

– Пошли, – зло сказал Михаил.

Разборки с местными, часто сильно обиженными на новую власть, доходили до драк. Особенно когда стороны разогревались пивом и тем, что покрепче.

В один день терпение командования лопнуло, и у дверей заведений выставили патрули. Слишком злачные точки хотели прикрыть, но не спорить же со всем Наркоматом торговли.

Чёрт, отбирать сюда кадры надо тщательнее и хорошо инструктировать. Пусть город советский, но не совсем забыл старую жизнь. Меньше двух лет, как сюда пришла Красная армия. Не всех врагов и их пособников вычистили отсюда. Да и пить надо не бездумно, а то так прямо и плодят несдержанные люди противников нашей власти.

– И часто у вас? – спросил Максим.

– Не у нас, – зло ответил Елизаров, – а у вас!

Хотя что он взъелся на капитана? И у них есть люди, увлекающиеся шестидесятипроцентной водой. Но как вовремя Тимошенко закрутил армейцам гайки! Разведчик ещё застал времена, когда устраивали гонки на извозчиках. Тот, кто быстрее домчит весёлого в дым командира от ресторана до полка, получит приз[70].

Михаил подозрительно покосился на Ненашева, вспоминая причину его увольнения. Что ж он тут не загулял? По мнению органов, пьяница не мог быть шпионом. А этот стал разведчиком. Случай сам себе устроил, или, может, помог кто?

Будущий генерал-полковник не оставил никаких воспоминаний о неожиданном визите. Лишь одна строчка, но и та не содержала намёков: «Мы находились в тесном контакте с пограничниками, и враг не смог застать нас врасплох». Наверное, горько было вспоминать потери. А имена тех, кто остался их прикрывать в цитадели, выбиты на гранитных плитах, рядом с титановым шпилем-штыком, устремлённым в небо.

Азаренко тогда перестал доверять указаниям сверху. Нет, игнорировать он их не мог. Сначала возник гнев. Потом ярость, что заставляла полагаться на собственную интуицию и расчёт.

Пограничник, рискуя собственной жизнью, привёл человека, сообщения которого считали дезинформацией. И всё странным образом совпадало с его личным мнением и доводами для начальства. Комдив принципиально не менял позиции с мая месяца, когда, оправившись после ранения, он вновь начал командовать родной дивизией.

Проклятый немец, интернационалист хренов! Неужели там и антифашисты такие? А как он оценил подготовку его командиров!

Злая пощёчина. И про него сказал: «Несмотря на распоряжения вашего командования, у любого комдива, имеющего хоть что-то в голове, найдутся веские причины держать батальоны вне цитадели». И ещё: «Если крепость нельзя быстро покинуть, то немецкий командир начал бы оборонятся, постепенно отводя войска».

Карандаш сломался в руке Азаренко. Будто он этого уже не делает!

Если бы собеседник не воевал рядом с его другом и не рисковал собственной головой, он бы… Генерал сделал глоток воды из стакана. Но руки всё равно продолжали предательски дрожать. Да, его предупреждали, что выражений выбирать не будут.

Правильно он сказал. Если нельзя быстро выйти из крепости, надо на время стать её гарнизоном. По тревоге укрыть бойцов в подвалах. Выбрасывать не роту, а батальон с артиллерией и миномётами на валы и держать ворота. Надо поговорить с полковником Шатко, командиром 6-й Орловской дивизии. В их власти усилить гарнизоны в форте Берг и пятом форте, расположенных южнее и севернее самой крепости. Добавить туда полевую артиллерию. А может, ещё…

Надо, надо, надо… Мысли в голове множились. Формально он ничего никуда не выводит, но готовится к самому худшему.

Ох, как красиво всё предусмотрели немцы!

Но знание плана у противника только половина дела. Расставить войска – ещё четверть. К тому же надо обязательно знать, когда вермахт начнёт исполнять приказ. А войны может и не быть! Всё решают политики.

Говоря так, немец заслужил ещё больше доверия. Вот что значит военный человек! Потом гость расписал схему артподготовки строго по минутам.

Пугающая неизвестность! Азаренко со всей силы стукнул кулаком по столу, но боли не почувствовал. Коли так всё завертелось, то нужна постоянная связь с пограничниками! Если смогли вытащить такого кадра из-за границы, значит, должны понимать: подними он один раз бойцов по ложной тревоге – и у дивизии сразу сменится командир.

Почему, почему его начальство не хочет слышать никаких разумных доводов, а старательно берёт под козырёк, желая всегда быть на хорошем счету у округа?

А как он жалел о демобилизованных бойцах, прошедших вместе с ним Финскую кампанию! В них Азаренко был уверен. Комдив однажды сам поднял их в атаку.

Кто против них? Сколоченные, обученные и обстрелянные части. Немецкие солдаты, которых два года не распускали по домам. А кто у него? В последнем пополнении масса красноармейцев из Казахстана и Средней Азии. Многие недавно знали лишь пару слов по-русски. В их отваге он, может, и не сомневается, но боевая выучка… Генерал досадливо покачал головой.

Максим о национальном вопросе деликатно промолчал. Если он выживет, то обязательно начнёт хлопотать о наискорейшем издании военного русско-таджикского и русско-казахского словаря. Зачем нам мучиться до 1942-го?[71]

А вот затею немцев под Бяла-Подляской, что обнесли колючей проволокой шесть квадратных километров в чистом поле, Ненашев обрисовал предельно цинично. Заодно намекнув, что генералам и офицерам в плену предоставят особые условия и отдельный лагерь.

Вермахт чётко делит унтерменшей на окончательное быдло и пригодное к делу быдло, само способное управляться с их славянскими рабами.

Глава 22,

или «Если б видел нашу выправку Суворов»

18 июня 1941 года, среда

На 18-е число Ненашеву назначили проверку. Пусть покажет, чему научил бойцов за две недели. Была и другая причина. Штаб укрепрайона переезжал в городок Высокое, что в двадцати пяти километрах севернее Брест-Литовска.

Ненашев и там побывал, преследуя личные меркантильные цели. А конкретно – капитана интересовал склад амуниции и взрывчатых веществ на станции Черемха. Начальника центральной инженерно-материальной базы Панов знал заочно, по оставленным им же мемуарам. Жаль, не выдержит плена и через три года станет по ту сторону баррикад. Но есть у него пока подход к тому военинженеру 3-го ранга[72].

Кроме взрывчатки, там нашёлся и запас пиротехники, позволившей капитану наглядно продемонстрировать начальству своё служебное рвение. А если коротко, заняться показухой, без которой армия не жила никогда.

Ненашев задумал «штурм линии Маннергейма» наоборот. Красивый, даже для искушённой публики, «балет» в сочетании с гремящими взрывпакетами, дымом и стрельбой холостыми. Чистый, профессиональный пиар. Траву в зелёный цвет ему красить нечем, да и незачем.

Полковник Реута только покачал головой, но Пазырев на рабочем совещании «программу» утвердил, надеясь потом похвастаться перед начальством. Стремительную атаку танков укрепрайон, разумеется, показать не мог, а вот так уверенно заявить о себе – немалый шанс добиться положительного мнения руководства.

Ну что же! В назначенный час на артиллерийском полигоне южнее Бреста, в урочище Лисьи Дюны всё нужное красиво взрывалось, горело и дымило. Штурмовые группы шаг за шагом приближались к победе, осаждая два фанерных дота. Но взять их так и не удалось – гарнизоны постоянно приходили друг другу на помощь, демонстрируя неплохую взаимовыручку.

Затем осмотрели лагерь батальона. Везде порядок, всё выверено, как по линейке, посыпано, покрашено, побелено, выкорчевано или вырублено под самый корень. Нерях нет, сидят сейчас в самом далёком доте. У остальных «вид лихой и придурковатый».

Ненашев специально продемонстрировал его накануне, скорчив соответствующую рожу, вызвав у строя смех до слёз и колик в животе. Как можно жить в армии без чувства юмора, Панов не представлял. Зато сегодня высокая комиссия очень удивлялась, насколько ей рады. Народ просто лучился улыбками.

А начальник штаба батальона неожиданно оценил гениальность мысли командира, поставившего лагерь рядом с сапёрами. Контраст лишь усилил положительное впечатление.

Наглядной агитации хоть и немного, но выполнены плакаты на пока ещё недосягаемом здесь уровне, чему обрадовался Печиженко. Чего только стоят лозунги, выполненные большими буквами на кумаче! Рекомендованные сверху и те, висевшие задолго до перестройки в каждой ротной ленинской комнате. Слова били прямо в сердце и звали на подвиг: «Решения XVIII съезда в жизнь!» и «Слава ВКП(б)!». При виде их Пазырев чуть поморщился: в усердии комбат немного перегибает, но в целом верно.

Баня привела полкового комиссара в полный восторг. Вот как надо решать проблемы!

Столовая и медпункт батальона вызвали редкие замечания, но понравились. Повариха приготовила обед и испарилась, понимая и торжественность момента и не желая подвести капитана.

Ненашев слышал восторженные возгласы и грустно улыбался. Жаль вложенного труда в столь великолепную цель для немецкой артиллерии[73]. Но он сделал всё правильно и для людей. Мерзости, описанной Астафьевым в его «Проклятых и убитых», допустить нельзя.

То, что, не поднимая пыли, батальон прошёл по маленькому плацу, заранее политому водой, и открывая рот на рекомендованную капитаном ширину приклада, генерал оценил особо.

Несмотря на образцовый порядок, строевая выправка бойцов, мягко говоря, хромала. Это вслух отметил и сам Ненашев, пообещав за следующие десять дней подтянуть личный состав. Говорил он искренне, поскольку отрабатывались лишь особые строевые приёмы: смена боевого порядка в поле.

Разумеется, дальше следовал гвоздь программы! Фуршет в отдельной палатке. «Поляна» была накрыта неплохая. Нет, особых изысков не наблюдалось. Домашняя колбаса, сало, картошка, зелёный лук, хлеб. Классика любого застолья – солёные огурцы. И пара курочек, приготовленных белорусской поварихой по любимому рецепту Панова. К выставленной водке Ненашев добавил графин домашней клюквенной настойки и дарёный французский коньяк.

В неформальной обстановке, на правах хозяина Максим «запустил конвейер», традиционно подняв первый бокал «За товарища Сталина!» и по-простому закусив благородный напиток огурчиком. Даже Пазырев не отказался, увидев французскую этикетку на бутылке. Капитан поймал задумчивый взгляд Реуты. Мыслей полковника читать он не умел, тот же всё прикидывал – скоро ли Ненашев займёт его место.

А подвыпивший и раскрасневшийся Печиженко долго выговаривал Максиму:

– Учиться тебе надо, хлопец… Ты на нас с генералом не смотри. Ну, смогу я, допустим, в атаку бойцов повести! И даже дивизией командовать смогу, но как долго? Вижу, как армия меняется, и что же будет через год, два, пять лет? Если честно, такие, как я, должны уйти, или станем тормозом.

«В академию? К двоечникам, что ли. – Панов неожиданно для себя фыркнул, вспоминая, как начальник Академии имени Фрунзе совсем недавно испрашивал для себя право отчислять слушателей по неуспеваемости и перейти в 1941 году на качественный отбор[74]. Но сразу, иронично скривив губы, поправил себя: – Нет, профессором». – Академия огранила талант и настоящих самородков.

– Ты иначе как выше капитана не поднимешься, – не понял реакцию полковой комиссар.

– Поднимется, – как-то загадочно усмехнулся Пазырев.

Перед самым завершением мероприятия комбат «неожиданно» вспомнил о переезде штаба. Запыхавшийся Суворов быстро принёс бумаги. Каждый генерал должен уметь расписаться на бумаге в месте, где ему укажут, а полковник – сам найти строчку.

Формально получено разрешение на «внезапную» учебную боевую тревогу в ночь с субботы на воскресенье, а на самом деле…

Много чего интересного можно сделать с документом, где на последнем листе красуется только затейливая подпись и легко можно поставить печать штаба укрепрайона.

С одной стороны, комбат был доволен, сотворив немыслимое дело. Нет, на рекорд в семь дней он не претендовал. Как и на желанный бы здесь результат шестидневной войны. Но время ушло не коту под хвост[75]. Уметь надо! Ненашев полностью выполнил, и даже в чём-то перевыполнил, полугодовой план боевой подготовки округа. Два часа в месяц, отведённые для изучения иностранных армий, превратились в ежедневный кошмар лейтенантов. Бывший полковник не сорвал ни одного занятия[76].

А ещё шло постоянное внушение красноармейцам: «Мы защищаем не только первое пролетарское государство, но и социалистическое отчество. Драться станем за жён, сестёр, матерей да и за самих себя. Враг на Западе не знает пощады, ему нужна только земля».

На тактических занятиях и учениях батальон просто жил, а особая команда обеспечивала сносный быт и в палатках. Но к концу дня люди валились с ног от усталости.

С другой стороны, дёрни их с этих позиций, многие станут чуть более грамотными бойцами. Всё пока свелось к подготовке разового боя на досконально знакомой местности.

За настроением во взводах и ротах комбат следил особо. Каждое утро начиналось с доклада, кто что сказал, ответил, что пели на вечерних посиделках. Люди немного, но менялись. Общий настрой примерно такой: мы, конечно, бурчим, сомневаемся, спорим, но верим – трудности временные, всё преодолеем ради будущей счастливой жизни. Иногда звучало что-то привычное, про окопавшихся врагов, но не суть. Где ещё услышишь спор, когда мы построим коммунизм. В него многие верили. Верили, что неизбежно наступит время, когда навсегда исчезнет всякое зло и неправда.

Как его всё достало! Поехать, что ли, к девушке? Да нет – поёт в ресторане.

Максим решил добить светлое время суток. Юго-западнее основных позиций, примерно километрах в двух, находилась высотка, метров на шесть возвышающаяся над местностью. Комбат хотел осмотреть её снова и лично проверить, как хорошо туда вкопали небольшой деревянный сруб.

Ну что ж, совсем неплохо и незаметно. Из узкой щели в бинокль хорошо просматривались позиции батальона и лежащий за ними форт. Но лежать на голых брёвнах неудобно. Матрас им принести, что ли? Да и рацию надо расположить удачнее и жёстко закрепить.

Максим поднялся на высоту – размяться и посмотреть, куда дели антенну.

Внезапно на противоположном берегу из-за деревьев выехала небольшая группа конных офицеров. Один из них, видимо старший, нагло загнал коня по брюхо в воду и начал пристально рассматривать капитана.

Накопившаяся за день усталость окончательно убила остатки осторожности, и нежный и ранимый после многих лет службы характер отставного полковника ответно проявил себя во всей красе. Максим одёрнул гимнастерку, собрал на лице любимую страшную рожу и понятным интернациональным жестом застенчиво продемонстрировал всаднику размеры и глубину вставляемого фитиля.

– Товарищ капитан, вам лучше уйти, – раздался тихий хихикающий голос невидимого пограничника.

Да, боец прав. До начала войны проявлять искренность – непозволительная роскошь, а как хотелось ещё и встать на карачки, высоко подняв корму, и хлопнуть себя по заду.

На другом берегу немецкие офицеры успокаивали взбешённого полковника. Каков наглец!

Глава 23,

или «Красный карандаш»

19 июня 1941 года, четверг

Зеркала в батальоне не нашлось. Вернее, очень большого зеркала, где можно разглядеть себя целиком. На другие размеры заказ от комбата хапвзводу давно поступил, годились, в том числе, и крупные осколки. Но всё куда-то девалось, а на любые вопросы Ненашев с сапёром лишь загадочно улыбались.

Поэтому внешний вид Иволгина мог оценить лишь человек, взглянувший на него со стороны. Желательно, чтобы на него смотрел комбат, способный оценить особый военный лоск Алексея.

Ненашев ещё раз внимательно осмотрел своего замполита. Новая причёска, форма с иголочки. Комбат чуть не закашлялся от резкого запаха одеколона «Шипр». Ох, комиссара точно не пустили бы к товарищу Сталину, который предпочитал «Тройной», как единственный парфюм, не вызывавший у него аллергии. Вместо нагана на поясе «Токарев» Максима, но не в новенькой, а потёртой кобуре. Такие же, переставшие хрустеть ремни, а вместо стандартной армейской финки – ночной трофей Ненашева.

– Ну как? – немного смущаясь, спросил старший политрук. Ему очень хотелось произвести впечатление аккуратного и вместе с тем бывалого командира. Статусную вещь – наручные часы – Алексей надел так, чтобы все заметили: по старой моде, поверх манжета гимнастерки.

– Во! – поднял большой палец комбат и улыбнулся.

Ничего в мире не меняется. В 1941-м всё же было легче экипироваться, чтобы казаться значительным, – нужна лишь большая кобура и клинок подлинней. А ещё – крупный агрегат с часовой стрелкой. Может, Иволгину вдобавок и компас нацепить?

Панов в той жизни носил другие игрушки, причём чем чуднее, тем моднее. Хотя он сейчас полжизни отдал бы за планшет или обычный ноутбук, без любых наворотов и терабайтных попаданческих наборов. Уже стало тяжело нести в голове всю усвоенную информацию.

Иволгин похвале обрадовался. Эх, ему бы ещё медаль или даже орден! С каким вожделением всякий посматривал даже на медаль «ХХ лет РККА»! Пусть и нет рядом ордена Красного Знамени, зато тот, кто её носит, точно воевал за свободу и независимость первого пролетарского отечества.

А пока на груди замполита весело блестели честно заслуженные значки.

Вот угадал бы кто, родившийся после перестройки, куда собрался старший политрук? Влюбился? Ага, сейчас! В Бресте сегодня открывается расширенный пленум обкома партии.

Любое шевеление рядом рассматривалось капитаном с точки зрения полезности или вредности для Красной армии. То, что позволит ей сражаться – хорошо, остальное – плохо. Такая политическая платформа, простая, как два пальца об асфальт. Может, это и позволило убедить Елизарова если не в заговоре, то в саботаже особо крупных размеров.

К партии и комсомолу Ненашев относился с тех же позиций.

В батальоне, если есть что-то, кроме военной дисциплины, сплачивающее людей в единое целое, – то во благо, приветствовал. Жаль, но особой личной выправки у ребят не наблюдалось. Всё, как и всегда, зависело от конкретного человека, а не от наличия красной книжечки в кармане. Уж слишком много, на его взгляд, в тех же комсомольцах случайных и равнодушных людей.

Ненашев не выдержал:

– Может, наконец, разберётся комиссар по своей линии?

Алексей пожал плечами:

– У нас не лучше и не хуже, чем у других. Всё, что можно, он уже делает. Поговорил почти с каждым. Поставил тех, кто сознательнее и грамотнее, заместителями и помощниками политруков. Слишком идеализирует людей их капитан. Он и так разрывается между двух огней. Надо быстро увеличивать партийную и комсомольскую прослойку и одновременно принимать в партию и комсомол только лучших бойцов и командиров.

Максим удивлённо поднял бровь. Вспомнилось кое-что важное и давно забытое. То ли план по валу, то ли вал по плану.

«Он что, с луны свалился?» – обиделся Иволгин, видя разочарованный взгляд командира.

– Товарищ комбат, поймите: в батальон призваны бойцы, недавно отслужившие в Красной армии. С первым призывом было бы гораздо проще.

– Те непуганые, что ли? – усмехнулся капитан.

Панову хватило двух месяцев в мотопехоте, чтобы окончательно расстаться как с гражданскими иллюзиями, так и с частью морального кодекса строителя коммунизма. Не всё, что пишут и говорят об армии, правда. Но и не всё – ложь.

Замполит на секунду замялся и кивнул. Грубо, но зато верно.

– И, с учётом проблемы, в партийной организации трое без партбилетов.

– Это как же? Просто пришли и сказали, что коммунисты, или что потеряли? – Максим не верил, что попал в общество, где джентльменам уже верят на слово.

– Зачем так, справки предоставили, что не выдали, – улыбнулся Алексей.

Надо дать комбату Устав ВКП(б) прочитать и другие документы. Мужик он, конечно, грамотный, но чаще шпарит цитатами из съездов и краткого курса, не понимая его ситуации.

– Даже кандидатские карточки?

– И их тоже. У нас иной целый год ходит до партийного билета[77].

– Ну и бардак!

– Не говори, мы лишь недавно порядок начали наводить, – тяжело вздохнул Иволгин. – Но знаешь, я тебе партбилет сразу выдал бы.

У бывшего полковника глаза поползли на лоб.

Панов жил в проклятую эпоху перемен, постепенно забывая времена до перестройки. Что, не было тогда на улице радостных лиц? Были, есть и будут всегда. Люди рождались, умирали, мечтали, любили, радовались и огорчались. Ходили в гости, традиционно и не совсем, заканчивали субботники. Но… о вихрях яростных атак только пели.

Очень хорошо и приятно дремалось где-то в заднем ряду, под привычные и знакомые с детства слова. Такой молодой Ленин с курчавой головой вёз саночки куда-то вдаль. Вечная битва за светлое будущее постепенно свелась в быт. Люди ко всему привыкают. Бытие определило сознание.

Нет, караул не устал, не ушёл – он заснул. А в 1989 году, под конец перестройки, на катер Панова ветер перемен принёс журнал «Молодой коммунист» с задумчивой обезьянкой на обложке и подписью: «Каким ты стал сегодня, человек»[78]. А потом грянуло…

Пока Иволгин заседал, наверное, в первых рядах, на батальон откуда-то сверху спустили артиллерию. Оружейной бригаде привезли пушки. Шесть штук, для установки в дотах.

Комбат зло посмотрел на продукцию Кировского завода. Смеётся, что ли, кто-то над ним? Нет, вещь отличная, но где взять время, чтобы засунуть их все в боевые казематы его бетонных коробок?

Казематная пушка Л-17 калибром в 76 мм весила почти восемь тонн. Вещь! Даже немцы трофей ценили, ставя его себе в доты. А боеприпасов – хоть залейся, подходит любой выстрел к русской трёхдюймовке.

– Успеете за два дня? – спросил Ненашев немолодого бригадира оружейников.

Очень хотелось, чтобы успели. Каждая пушка тогда будет строить трёх. Подавить её нелегко, и калибр, по делу, серьёзный. В вопросе капитана надежда победила опыт – а вдруг?

– Да вы что, дня четыре на каждую. Кран такой грузоподъёмности у нас один.

Капитан тяжко вздохнул, чудес на свете не бывает.

– Что на границе творится, в курсе?

– Конечно, давно в курсе. Работаем рядом. Глаза, уши есть, и голова на месте. Давно рабочие гадают, решатся или не решатся фашисты начать войну этим летом. А военные их всех за дураков держат. Чуть спросишь, сразу постное лицо и слова: «Там их тракторы гудят». Нет, мы, конечно, верим!

Значит, и здесь сапёры и бойцы из УРа норки для сусликов копают. Но этот капитан хотя бы своим не врал, а молчал и скрипел зубами от злости, страшно гоняя народ.

Бригадир посмотрел на свою чёрную от масла и смазки руку и буркнул неопределённо:

– Одну попробуем, но без гарантии.

Максим перебирал в уме всё, что помнилось о дотах 1941-го. В памяти резко всплыла фотография с полуодетым немцем около нашей Л-17. Та стояла на фундаменте и в мощной раме, прикрывавшей расчёт с фронта.

Но он чуть подправит идею предков. Куда-то же придётся деть в последнюю ночь эту груду неустановленных бронированных дверей и противоштурмовых решёток. Вот тогда только прямое попадание выведет орудие из строя.

– Не надо трудового энтузиазма. Я понимаю, вопрос в вашей компетенции. Пока не подпишут акты сдачи-приёмки – пушки ваши. Но можно не успеть. Орудия через сорок восемь часов должны быть готовы вести огонь. Давай решать: я выделю людей, и не простых – командиров и сержантов. Ребята квалифицированные и опытные, – капитан улыбнулся, – в смысле, могут грамотно подать, принести и даже прикрутить что-то на место. Вместе поработаете. А мы их, по готовности, трактором растащим на позиции, рядом с дотами, где намечен монтаж. Пусть там, а не вместе постоят.

– Надо запросить разрешение у руководства, – на всякий случай заартачился собеседник, вытирая паклей замасленные ладони. Капитан подбивал его на нарушение технологии, отвечать же придётся не военному, а бригадиру своей головой.

Максим вздохнул: как убедить человека? Мастер никаким боком к батальону не относится. Гражданский специалист, пошлёт в сердцах куда подальше и будет прав.

Словно помогая комбату, в небе ударила шальная пулемётная очередь[79].

– Воздух! – проорал наблюдатель.

Ненашев буквально вбил бригадира в «сквозняк» дота. Как-то не геройски, телом. Не он один. На рефлексах в окопы и траншеи попрыгали все, но бойцы пулемётного батальона быстрее.

На немецкую сторону со снижением уходил небольшой самолёт с неубирающимися шасси, а преследовавшие его истребители разворачивались обратно.

«Хеншель-126», – машинально определил Панов.

Ох, увидит Ненашев одного интеллигентного типа в круглых очках, сразу попросит сменить вывеску. Дабы не путали после близорукие люди аббревиатуры НКВД и НКИД.

10 июня 1940 года по линии Комиссариата иностранных дел СССР подписал с Германией конвенцию по решению пограничных конфликтов. Пограничники строго соблюдали международный договор с пока ещё дружественным соседом. Но товарищ Берия почему-то стал «трусом и предателем», запретив стрелять по немецким самолётам. По любому инциденту стороны были обязаны заявлять друг другу протест и разбираться вместе. Воздушных нарушителей предлагалось сажать, мало ли, заблудился или подвела техника. Тогда пилота и самолёт возвращали обратно. И большинство претензий немцы признавали, подчёркнуто уважительно относясь к соседям[80].

Существовал и другой, легальный путь. Видимо, из-за неуёмной жадности Геринга штурманам бомбардировщиков приходилось постоянно подхалтуривать пилотами пассажирских рейсов «Люфтганзы». Сегодня у кого-то не выдержали нервы. Или слишком близко к разведчику подобрались самолёты большевиков, или очень наглым был фашист, перешедший на бреющий полёт ровно над позициями батальона Ненашева.

– Да чтоб у тебя керосин, сука, кончился! – погрозил вслед кулаком бригадир, вызывая изумлённый взгляд Максима.

– Знаешь, отец, руководство руководством. Твоё право. Но мне здесь ровно через два дня немца встречать. Каждый ствол нужен. Прибудет начальство – вали всё на меня. Мол, оружием угрожал, лицом по земле возил. Топтал, наконец. – Максим поймал ответную усмешку. – Как закончите, сразу готовьтесь к эвакуации. Чтоб по первому свистку чемоданы схватили – и на восток. Сухпайком дня на три вашу команду обеспечу. А ещё запрос всё же пошли, но на бумажке.

Оружейник пристально посмотрел на капитана и вновь покосился на небо. Да, не шутит и точно знает, что не успеют рассмотреть его бумагу.

– Хорошо, сделаю. Но смотри, я твои слова запомнил! Чтоб отказу потом не было!

Максим развёл руками, а бригадир, что-то бурча под нос, ушёл.

Вот и появились у него почти морские пушки. Такую махину руками не развернуть. Хорошо, сектор обстрела в шестьдесят градусов. Но часто стрелять нельзя, без охлаждения выйдет из строя.

Капитан задумчиво поскрёб подбородок. Лучше, чем ничего. Минус одно раздвоение личности в воскресный день. Не придётся до первых выстрелов галопом нестись на местный полигон.

Ещё гадал насчёт самолёта. Случайность или вброс дезы на ту сторону прошёл успешно? Хотя какая деза! Если хочешь кого-то обмануть, рассказывай только правду, но клади её в три короба.

После обеда из Бреста вернулся Иволгин.

Попросил разрешения собрать всех командиров, послушать свежие тезисы. Партийный ты или нет, аполитичным хомячкам не место в Красной армии. Так что и комбат присутствовал, как идейно сочувствующий.

Ничего странного, всё по Уставу ВКП(б), а потом, он же сам решил расти над собой, с юности хорошо зная, что такое обком или горком партии, а особенно их первый секретарь.

Выражаясь по-морскому, кратко: первый после Бога. Мнение его перевесит любое постановление исполкома, слово прокурора или решение суда. О военных – отдельный разговор, их обычно «просят», а они очень быстро и незамедлительно «снисходят», стараясь сразу выполнить его желание. Всё просто: офицерские жёны и дети – те же граждане-обыватели со своими нуждами и бедами, да и военный городок подчас стоит не в пустыни.

– Товарищ Теплицын обратил исключительное внимание на напряжённость международной обстановки, возросшую угрозу войны и призвал к повышению бдительности, – начал пересказывать из блокнота Иволгин. – Особо подчеркнул, что по этому вопросу не надо вести открытых разговоров и проводить каких-либо крупных и заметных населению мероприятий[81].

«Водки, что ли, после выпить…» – тоскливо думал Максим, примерно зная содержание передаваемой речи.

Впрочем, в батальоне проблема казалась решённой. Женатых лишь шестеро, остальные не посмели ослушаться начальника – жён и детей не привезли или отправили отдыхать к родственникам подальше от границы.

Замполит продолжал. Посетовал чужими словами о кадрах, неспособных в Бресте организовать соревнование, и о невостребованных переходящих красных знамёнах и вымпелах. Ещё о том, как жители деревень и местечек саботируют организованные добровольные субботники. Лишь зря тратились на оркестр.

«И чего такого, – размышлял Максим. – Советской власти в Западной Белоруссии меньше двух лет. Ничего, время пройдёт, втянутся и привыкнут».

– Можно поинтересоваться? Как насчёт эвакуации семей в связи с возросшей угрозой войны? – не выдержал кто-то из женатых командиров.

Иволгин поморщился, он хотел сначала посоветоваться с комбатом.

– Категорически запретили. Самовольное действие может быть неправильно истолковано местным населением. – Алексей вспомнил, каким взглядом первый секретарь посмотрел на военного, задавшего похожий вопрос, и продолжил, тщательно сверяясь с блокнотом: – Если что, вас вовремя предупредят, пока не надо беспокоиться. Всякая преждевременная эвакуация семей начсостава, работников НКВД, ответственных партийных и советских работников посеет панику среди населения и вызовет вредную шумиху[82].

Какой парадокс: тех, кто попытается уехать из города, обзовут паникёрами, а у тех, кто не успеет выбраться, в анкете появится тёмное пятно о временном пребывании на оккупированной территории.

Все посмотрели на комбата, будто он для них последняя и главная инстанция. Тут давно привыкли: если говорят наверху что-то не делать, значит, делать надо обязательно[83]. Но желательно сразу найти кого-то, взявшего на себя роль козла, несущего ответственность.

Ладно. Тяжёлое бремя взвалит на плечи он себе. Если батальону и уготовано сгореть в дотах, то хотя бы с мыслью, что их жёны и дети в безопасности.

– Не надо смотреть на меня, как некое животное на некие ворота. В субботу семейные товарищи с жёнами и детьми должны быть на вокзале. При себе иметь «тревожный чемоданчик» и железнодорожный билет. Вашей семьи, товарищ старший лейтенант, это тоже касается.

Кровь бросилась в лицо Суворову, и он изумлённо привстал.

– Товарищ капитан, зачем сгущать краски? Получено же прямое и недвусмысленное указание обкома. Зачем нарушать? Нас по голове не погладят и не посмотрят, что вы беспартийный. – Увидев, что вокруг молчат, начальник штаба выдал давно заготовленную фразу: – А может, мы скоро в Варшаве или даже в Берлине так же хорошо заживём! – Владимир делано хохотнул и осёкся, нарвавшись на злой взгляд комбата. Иволгин вопросительно посмотрел на него сквозь очки, он такие мысли начштабу не внушал.

Жена Суворова утром вернулась из Минска. Приобретённый по дешёвке фарфоровый сервиз старинной работы ушёл по хорошей цене. Всё законно проведено через комиссионный магазин. Вернее, почти законно. Не считать же за преступление приятельские отношения с его директором? И какая к чёрту эвакуация, – ещё остались два ковра и хрусталь. Куда девать? В багаж? Вызовет ненужные опросы. И супруга всё время намекает: не ценит тебя начальник, на побегушках ты у Ненашева. Потом в слёзы: сплю одна в холодной постели, совсем дома не бываешь.

Да, есть и такие настроения. Чужой кровью, на чужой территории и далее по списку, включая обязательные трофеи. Красная армия всех сильней – аксиома. И очень правильный кураж, он помог продержаться те несколько первых дней.

Но его старший лейтенант не запасся ежовыми рукавицами, дабы, как товарищ Ленин, ставить бывшего юриста в осадное положение. Ненашев, согласно этой статье вождя, ехидно напаскудничал[84]. Бумага против бумаги.

– Испугались, что исключат из партии? Суворов, вы читали распоряжение начальника укрепрайона о проверке мобготовности в субботу вечером? Там прописан пункт и о семьях комсостава. Кстати, вы его вместе со мной подписали, и генерал утвердил.

Старший лейтенант подозрительно посмотрел на комбата. Неужели?

План проверки батальона они готовили вместе, но сводил и печатал текст капитан. Начальник штаба сильно завидовал длинным очередям из «ундервуда», выдаваемым Максимом, а тексты начальник, как он сам выражался, «набивал» почти без ошибок.

Бумагу, листов десять, он дал читать и ему с просьбой тщательно проверить, но на часах уже было три часа ночи, и сильно слипались глаза. Суворов подписал не глядя.

Но всё равно старший лейтенант недоумевал: «Зачем нам плановые манёвры, если незапланированные и так почти каждый день?»

– О чём разговор, товарищ капитан, выполним, – раздалось несколько голосов.

«И под шумок уедем», – улыбнулся Максим.

– А ваша девушка? – буркнул Суворов. – Тоже там будет?

– Обязательно, если в течение двадцати четырёх часов примет предложение стать Ненашевой. – «Заодно проверю, какая она, жена командира».

Все усмехнулись, но промолчали. Комбат решил воевать против Польши до её полной капитуляции. Каламбур шутника даже политрук держал втайне от Ненашева.

Люди разошлись, а Максим почти дословно вспомнил слова Миши Теплицына, выведенные им спустя шесть дней: «Многие командиры и политработники бросили своих красноармейцев и в панике спасали семьи»[85].

Нет, на секретаря обкома он не обижался и праведного гнева не испытывал. Не первый и не последний. Когда в июле 1941-го на советско-японской границе дело дойдёт до формирования будущих партизанских отрядов, тоже начнут интересоваться, не вызовет ли какие вредные политические последствия эвакуация семей пограничников и военных. Тогда горькие слова напишет поверх телеграммы красным карандашом товарищ Сталин: «Семьи пограничников и комсостава нужно эвакуировать из прифронтовой полосы. Отсутствие такого мероприятия привело к уничтожению членов семей комсостава при внезапном нападении немцев».

Первый секретарь обкома лишь добавлял Ненашеву проблем.

В одном из сейфов хранится полный список «восточников» с адресами, должностями, перечнем домочадцев. Рядом, в несгораемом шкафу – учётные карточки коммунистов, состоящих в партийной организации города. Утром 22 июня эти документы оказались в руках немцев. Ключи, которых должно было быть не меньше трёх комплектов, искали полтора часа. Никто не подумал ни о канистре с бензином, ни о толовой шашке или гранате!

А те учтённые в карточках люди сидели по подвалам, терпеливо ожидая, когда Красная армия могучим ударом опрокинет врага и прекратит беспорядки на улицах. Там «восточников» не просто били и грабили, а и убивали местные.

Но вместо долгожданных красноармейцев пришли немцы и спустя четыре дня в окрестностях города начались расстрелы.

Как ни странно, послушный и совсем не инициативный товарищ Теплицын находился на своём месте. Лозунг «Берите суверенитета, сколько сможете проглотить» начал решительно сдавать позиции после 1937 года. Как нужны стране исполнители, хорошо вписавшиеся во властную вертикаль!

Насчёт лозунга Панов не шутил. Традиция, понимаешь!

Во имя первого секретаря Свердловской партийной организации устраивали демонстрации. Товарищ Кабанов сказал, товарищ Кабанов выразил желание. Товарищ Кабанов гневался, остался недовольным… В местных конторах висел его портрет в обнимку с лидером страны, НКВД регулярно дегустировал компот, распиваемый вечерами в кабинетах областного руководства. А милиция… Что милиция? Она во все времена старательно козыряла вслед начальству.

Ну что, съёрничал? Панов вздохнул и задумчиво наморщил нос. Да нет, так было и у них! Вечные грабли: мы не пашем, не сеем, не строим, лишь гордимся общественным строем.

Глава 24,

или «Панику прекратить!»

19 июня 1941 года, четверг

Капитан Елизаров закрыл за собой дверцу автомобиля и помог выйти из эмки старшим командирам. Ритуальный танец пограничник повторял по два раза на каждой остановке, демонстрируя, как глубоко он уважает прибывшее начальство. На заднем сиденье машины, отгородившись друг от друга портфелями, разместились два генерал-лейтенанта.

Если самый главный пограничник Белоруссии Баданов, разминаясь после поездки, казался невозмутимым, то Колосов, начальник Главного управления погранвойск, досадливо смотрел на запылённые сапоги.

Разведчик вспомнил последний разговор с артиллеристом. Максим откровенно рассказал тогда пограничнику про методику непрямых действий. Если коротко: нет ничего хуже, чем атаковать в лоб, если хорошо просчитанный манёвр мог превратить даже врага в невольного союзника.

Елизаров, работая в разведке, сам многое знал, но впервые услышал, как практику можно свести в единую теорию. Он оценил, как переиграл его Ненашев. Очень хорошо, что просветил, иначе не может быть между ними дружбы.

А теперь Михаил проверял, как работает эта система.

Елизаров послал докладную генералу в Минск. Он имел право «прыгнуть» через голову начальника, если добыты сведения исключительной важности, но делать так следовало аккуратно. Не любят и не простят, особенно если сор вынесли из их избы.

Колосов поморщился. Проклятое жаркое лето. Даже здесь, у входа в штаб, где солнечные лучи едва пробивались сквозь тень, земля ощутимо нагрелась, но после спёртого воздуха машины дышалось чуть-чуть легче.

Тяжёлая дорога. Немилосердно трясёт на выбоинах и тошнит от запаха бензина. Окна открывать бесполезно: салон тут же забивался пылью, отвратительно хрустевшей на зубах. Вокруг поблёкшая зелень, земля словно сухой песок и парящие под солнцем болота. Лишь в одном месте блеснула небольшая водная гладь. Но не пройти – грубо поставленную запруду охраняли военные.

Прибыв в Брест днём, комиссия сразу направилась в штаб погранотряда. Внезапный налёт удался. Начальник штаба обедал дома, а майор Ковалёв находился в пятидневном краткосрочном отпуске, решая неотложные семейные дела. Отвезёт внезапно заболевшую дочку к жене – и сразу обратно.

«Как предусмотрительно, – подумал Колосов, – запрет семьям не покидать границу ещё не действовал. Указание не поддаваться панике и ждать особых указаний получено совсем недавно. А отпустил его Баданов».

Высокий гость приказал никого не вызывать. Решил обойтись теми, кто есть. Прибывшие с ним люди поработают с документами, а он желает лично ознакомиться с ситуацией. Хотя выводы у комиссии давно сделаны, но всё же стоило поколесить по дорогам и лично побывать на участках, откуда поступали «панические сообщения».

Елизарова посадили вперёд, показывать дорогу. Разведчик «внезапно» оказался самым старшим по должности в этом кирпичном двухэтажном особняке на улице имени Карла Маркса.

Две эмки сначала шелестели колёсами по мощённым плиткой улицам Бреста. Потом, вздымая дорожную пыль, направились инспектировать три ближайшие заставы к югу от города[86].

Подъезжая к первой в фольварке Пельчицы, что в километре от южного острова крепости, машины обогнали несколько тяжелогружёных двуколок, везущих ящики с боеприпасами и четыре станковых пулемёта. Их очертания хорошо угадывались под брезентом, оберегающим «Максимы» от дорожной пыли. Фуражки пограничники сдвинули на затылок, спины возничих мокры от пота.

Если Баданов спокойно посмотрел на груз телег, то Колосов несколько раз озадаченно оглянулся. Ситуация из Москвы выглядела кардинально иной. Бодрые и уверенные доклады, что шли с западной границы, казались откровенной отпиской. Лишь бы усидеть начальникам отрядов на хлебном месте. Но он же сам отдал команду прекратить любое паникёрство!

Колосов нервно заерзал, чувствуя двойственность в сложившейся ситуации. А что, если?… Нет, не может быть никогда. Есть же Народный комиссариат иностранных дел, Разведупр РККА и, наконец, внешняя разведка НКГБ. Там товарищи не спят, и случись что, предупреждение обязательно поступит вовремя. Колосов, забываясь, открыл окно и немедленно был наказан за оплошность. Сухой ветер задул пыль с дороги, запорошил глаза и мучительно заставил кашлять.

Генерал-лейтенант из Москвы не видел, как посторонился, пропуская начальство, стрелковый батальон, возвращавшийся с рытья окопов. Иначе почему у них так много шанцевого инструмента? Но люди были в полном снаряжении, с касками, и оружие с собой несли, несмотря на то что ткань под ремнями мокра от пота. У многих под пилотками виднелись смоченные водой полотенца.

Тяжело идут, но тащат на себе ротные миномёты и пулемёты ДП. За ними четыре полковые пушки, гужевый транспорт с «Максимами» и знакомыми ящиками. Замыкала колонну телега, на которой лежали два тела. Фельдшер суетился рядом, пристраивая одному из бойцов на затылок белое полотенце. Тепловой удар.

Зато на это изумлённо посмотрел Баданов. Неужели и до этого донельзя упёртого командующего округом начало хоть что-то доходить? А может, это инициатива командарма? Или комдива? Но как бы там ни было, видно, что армейцы взялись за ум. У границы сейчас нельзя быть без оружия. Крупную провокацию Елизаров обещает со дня на день. Или даже и не провокацию?

Генерал посмотрел на стриженый затылок сидевшего на переднем сиденье Михаила. Молод, но тоже мучается в душной машине. Какая умная у него получилась справка, но капитан дипломатично не дописал выводы. Если факты подтвердятся, то он заберёт его к себе. Людьми, одновременно способными анализировать и оставаться лояльными, никогда не разбрасываются, а берут под крыло[87].

Нет, Баданов не стал сообщать содержание письма выше. Причина сидела рядом, да и мнение Москвы он знал. Пусть уж Колосов сам посмотрит обстановку на границе, а меры, предложенные разведчиком и не идущие ни с одним указанием свыше вразрез, он скоро примет самостоятельно.

На заставе, расположенной в фольварке Пельчицы, к приезду комиссии готовились несколько дней. Такой неутешительный вывод сделал Колосов. Порядок образцовый. Никто ничего не скрывает – ни хорошего, ни плохого. А лица, злоупотребившие служебным положением, уже сидят подследственными в Бресте. По каждому факту давно идёт дознание, – Елизаров показал документы, судя по дате, составленные пару недель назад. Командование погранотряда уже давно и очень решительно избавлялось от всякой скверны.

«Поздно спохватились, голубчики, решение принято», – подумал Колосов. Проект приказа он привёз с собой.

Баданов всё же нашёл, к чему придраться. Однако сделал это, не привлекая внимания залётного московского гостя. Всё просто: ещё год назад их нарком потребовал приспособить заставы к обороне как против бандитов, так и от регулярных войск. Каменное здание фольварка хорошо укреплено. А где ещё позиция?

– Младший лейтенант Мешков, был же приказ оборудовать два кольца обороны. Что тут рядом за бутафория?

– Так точно, всё бутафория. Настоящий ротный опорный пункт в километре севернее, рядом с высотой. – Начальник заставы рукой показал генералу направление. – Наши военные подсказали, что так тактически выгоднее, будет меньше потерь при обстреле и есть, где развернуться. Оцените, с правого фланга нас прикрывают валы крепости, а с левого – доты артпульбата.

– Это какие такие «наши военные»? – Баданов дураком не был, сразу узнав чужие, пусть и правильные слова из уст лейтенанта.

– Наши – это местный укрепрайон. И сапёры, что у них огневые точки строят, нам очень помогли.

Те два дзота обошлись Ненашеву очень дорого. Вернее, так: работали добровольцы, которых вроде бы никто и не назначал. Жаль, что пришлось ещё немного порушить старый форт, но дело того стоило.

Укрепления с фронта и с крыши должны выдержать огонь миномётов и пехотных орудий немцев, если фрицы с первого раза не попадут снарядом прямо в амбразуру. Шанс небольшой, но он возрастёт, если, как и в прошлый раз, они сумеют под огнём подтащить пушку на сто метров к цели.

В ответ генерал только грустно усмехнулся. Чтобы армия официально помогла пограничникам? Решение должны принять как минимум два наркома.

После прошлых событий они с военными заклятые друзья. Пусть Берия и попытался сгладить ситуацию, старые обиды не забыты. Тимошенко их тихо ненавидел и после войны с финнами добился решения подчинить себе особые отделы. А указание, как вместе действовать в приграничной полосе, пришлось проводить решением ЦК, иначе два наркомата не договорились бы[88].

А здесь явно попахивает местной инициативой, но понятной, разумной и очень объяснимой. Решение строить доты прямо около границы поставило бойцов УРа рядом с пограничниками. Хорошо хоть этот комбат понял ситуацию и пошёл дальше всяких регламентов и инструкций.

– Я хочу посмотреть.

– Товарищ генерал-лейтенант, – взмолился Михаил, – прошу, не надо. Даже местные считают, что армейцы там ремонтируют мост. А появитесь вы в форме, агентура немцев засечёт обязательно.

Разумно, да и Колосов был готов следовать дальше.

Эх, слышал бы Баданов, как в понедельник на заставе матерился комбат! Самым нежным выражением были два слова: «братская могила».

В ответ разведчик возмущённо объяснил, что блокгаузы и укреплённые подвалы нужны пограничникам не против танков и пехоты врага. Всё, что видит Ненашев, – внутреннее оборонительное кольцо[89].

Жить на границе беспокойно. В 1939 году банды в две-три сотни штыков и сабель – не редкость. Шатались всякие, в том числе и белополяки, желавшие добраться до вожделенной Румынии. Бывало, заставы полностью окружали, желая покончить с назойливыми пограничниками. Тогда они отстреливались, ожидая подмоги.

На заставе – человек сорок пять, мало, где шестьдесят, но вместе их там не встретишь. Дозоры, наряды – на границе. Кроме проверенных трёхлинеек, один-два «Максима», от двух до четырёх ДП. Только недавно стало массово поступать новое оружие: СВТ и ППД, а кому-то привезли и новейший ППШ[90].

Чтобы оборудовать внешний периметр, нет ни сил, ни материалов. Один сапёрный взвод на целый отряд со всем не справится.

Пограничники границу охраняют, их дело – ловить нарушителей, а не стоять в жёсткой обороне регулярных войск. Когда оказались они на новом месте, то сразу занялись обустройством участка. «Зелёные фуражки» сами ставили проволочные заграждения, распахивали контрольно-следовую полосу и строили наблюдательные вышки.

Максим сразу заткнулся. Вспомнил, как в 1993 году сорок пять пограничников и трое солдат отбивались от двух с половиной сотен моджахедов. Банда заставу ту не взяла, но в землю легла половина защитников. Потом в выводах написали и такую вещь: начальство сверху, мол, бездействовало, что и убедило молодого начальника заставы – противник опасности не представляет.

Заставы привязаны к границе, а не к рубежам, с которых удобно её оборонять. Вот почему то, что сделали пограничники, держась на заставах несколько часов, а где-то даже несколько дней, – подвиг вдвойне. Но десятая застава должна удержать немцев гораздо дольше, чем прошлый раз.

Елизаров не удивился поведению комбата, зато Мешков изумлённо заметил, как капитан со скрещенными пушками в чёрных петлицах потряс головой, отгоняя наваждение. Что, в артиллерии все такие контуженые?

– Значит, так: с точки зрения охраны границы положение ваше идеально, никакой бандит скрытно не подберётся, – начал Максим.

Фольварк с трёх сторон окружали поля. С четвёртой – полоска воды в овраге, оставшаяся после разлива Буга, шириной где-то шесть метров.

– Да, это мы оценили, когда выбирали место, – подтвердил младший лейтенант.

– А вот обороняться плохо, всё как на ладони. Батарея гаубиц разнесёт заставу минут за десять. Дальше в дело пойдут миномёты, головы не поднять. А если начнёте отходить, ставим на поле заградительный огонь – и деваться вам некуда.

– А кювет вдоль дороги?

– Он не только обозначен на карте немцев, его ещё видно с их наблюдательной вышки или аэростата. Или, думаете, против нас стоят идиоты?

Панов не фантазировал. Наверное, вон на тот серый камень после войны прикрутят белую мраморную плиту со звездой над текстом. Оказавшись в полосе главного удара, начальник заставы Мешков и девятнадцать бойцов навечно остались на заставе. Те, кто вышел из окружения, смогли прорваться к своим вечером, когда стих огонь, а остальных немцы блокировали в кирпичном сарае и после отказа сдаться в плен, расстреляли здание из пушек.

Младший лейтенант искоса посмотрел на гостя, понимая его правоту. Только спросил:

– А как же вы? Не придёте к нам на помощь?

Ненашев поморщился, а пограничник, глядя на выражение его лица, невозмутимо перевёл:

– Капитан Ненашев из укрепрайона, он к тебе точно не придёт, их дело – держать свой рубеж. Максим, что ты предлагаешь?

Комбат расстелил карту.

– Заставу придётся оставить. Отойдём вправо. – Он показал новую позицию.

– Хочешь пулемётами во фланг?

– Скорее в лоб! Позиция, с одной стороны, выгодная. Но стоит корректировщику немцев оказаться здесь, – Ненашев карандашом ткнул в точку на внешнем валу, – снимайтесь и валите на восток вдоль Мухавца.

– А если мы посадим туда своих бойцов?

– Я военных академий не заканчивал, но пытаюсь думать логично. – Ненашев неопределённо пожал плечами и чуть поджал губы. – Немцы в 1939-м уже штурмовали крепость. Тогда не получилось её взять, поляки крепко держались как раз за эти валы. Будет за них драка, но сначала их обработает артиллерия. Там уже осознали ошибку. Вот и думайте. А что касается рубежа обороны, если решитесь, то по-соседски попробую помочь.

«Они должны согласиться», – подумал капитан. Мост за их спиной очень смущал Максима. Когда взяли, гарнизон крепости лишился последних ворот. А ещё Панов знал слова, будто сказанные Жуковом после войны: «Виноваты мы перед пограничниками. Отдали их на съедение…»[91]

– Договорились, – подытожил Елизаров, и младший лейтенант согласно кивнул. Для него это был первый военный, который и дело предложил, и сам помочь соседям вызвался.

Объезд других застав ничего необычного не принёс. Только в Митках второе оборонительное кольцо пограничники оборудовали прямо в узле обороны укрепрайона, выбрав, как центр, старый форт. Пустоту в казарме дежурный объяснил просто. Бойцы, свободные от нарядов, сейчас на стрельбище. Военные обещали им показать какой-то особый «навесной» способ стрельбы из станкового пулемёта.

Вернувшись в Брест, Колосов приказал собрать общее совещание.

Вместо майора Ковалёва отдувался его начальник штаба.

– Товарищ генерал-лейтенант, на границе тревожно. Германские самолёты каждый день нарушают границу. Их солдаты и офицеры ведут усиленное наблюдение за нашей стороной. Абвер и гестапо массово засылают к нам националистов из поляков и белорусов, имеющих ближайшую задачу диверсии. Большинство мы ловим, но на всех сил не хватает. Считаю, что немцы в ближайшие дни могут начать войну против СССР. За текущий день взято двадцать девять диверсантов.

У Колосова вытянулось лицо. Неудивительно – отчёты доходили до центрального аппарата дней за пять. Информация запаздывала существенно. Сначала из отрядов сводки передавались в окружные управления. Те обобщали их и пересылали в Москву.

Разведывательные донесения приходили всё чаще, но использовали их больше для справок и подбора примеров для очередного доклада руководству. На стол начальников мгновенно попадали лишь спецсообщения об особых случаях, происшествиях и делах, находящихся на личном контроле.

– Тридцать пять, – подал реплику Елизаров. – Одна группа из восьми нарушителей оказала вооружённое сопротивление. По всей видимости, немцы. Пленных нет, раненых застрелили сами и сопротивлялись до конца. Наши потери: двое убито, четверо ранено. Лично обзванивал комендатуры. К пяти утра посчитаем окончательно.

Колосов удивился. Как сильно изменилась ситуация лишь за четыре часа пребывания в Бресте!

– Почему днём шли?

– Взяли в двух километрах от границы. Все переодеты в нашу форму.

– Что ещё можете сказать по делу?

Начштаба и комиссар погранотряда досадливо смотрели на Михаила. На глазах выслуживается, а ведь мог бы и доложить! Сколько же времени служим вместе…

– Днём относительно всё спокойно, если не считать самолётов-нарушителей. По ночам немцы на самом деле подтягивают технику к границе. Местных жителей на той стороне предупредили: если начнут паниковать, расстреляют сразу на месте. Наша агентура проявляет выдержку и пытается выявить дату, время и место готовящейся вооружённой провокации.

Оба генерал-лейтенанта внимательно посмотрели на Елизарова. Баданов думал, что он далеко не глуп. Уловил настроение Колосова. И капитан лоялен, высказав мысли только ему. А владеет обстановкой гораздо лучше начальства. Колосов схватился за брошенную соломинку: «провокация», стараясь сохранить лицо. Хоть кто-то здесь разделяет мнение Главного управления.

– Вот вы правильно себя ведёте, капитан! Спокойно и рассудительно. Не то что некоторые, кто манкирует служебными обязанностями, прикрываясь сложной обстановкой на границе. Что у вас творится с дисциплиной? Происшествие за происшествием! Да от ваших донесений просто разит трусостью! Не скрою, до определённого времени мы вам верили, направляли сводки в Генштаб и ЦК партии. И что? Всё оказалось слухами!

Колосов возмущённо стукнул кулаком по столу.

– В общем, так. Приказываю панику прекратить, как и самодеятельную отправку семей на восток[92]. Тем, кто отправил, вернуть обратно! Да немедленно! Для войны между СССР и Германией нет ни причин, ни поводов. А мы пока объективно разберёмся, что на самом деле творится на заставах[93].

Слушая его, Елизаров внешне остался спокоен. Как прав Ненашев, по всем признакам скверна где-то наверху. Баданов подумал, что разведчик может уже ничего не докладывать. Вряд ли сообщит больше, чем в письме. Те же сигналы в Управление погранвойск НКВД по Белоруссии шли и из других отрядов.

Всё, что в его силах, сделано, проект приказа об усилении охраны границы осталось лишь подписать[94]. Остальное начальники отрядов, застав и коменданты должны понять сами и действовать по обстоятельствам[95]. Баданов ошибался, Михаил при личной беседе рассказал гораздо больше.

Глава 25,

или «Если воин на ночь бреется…»

20 июня 1941 года, пятница

Максим пришёл на встречу заранее, но забрать свой последний заказ в городе успел. Точнее, последнюю звенящую партию.

Капитан прогулялся, старательно вспоминая маршрут, проделанный недавно ночью. О, как к месту слова товарища Ленина: «Промедление смерти подобно», ну а дальше, если кто помнит Ильича, как стратега, следует вечный список архиважнейших объектов любого города.

Друг за другом стояли теплушки под вооружённой охраной, тот самый эшелон с боеприпасами, взлетевший на воздух утром 22 июня после того, как немцы вошли в город. Панов хорошо запомнил причину смерти очень заслуженного немца[96]. По аналогии. Суворов когда-то писал дочке: «Моей лошадке ядрышком полмордочки снесло», а тут случай исключительный, ввиду использования против сынов Фатерлянда колёс разнесённого взрывом вдребезги железнодорожного вагона.

К югу от вокзала находился целый комплекс различных складов, а на путях Максим насчитал цистерн штук сорок. Знакомых логотипов, типа Роснефть, капитан на них не увидел, основные поставки «чёрного золота» на запад шли южнее, но предположил в качестве их содержимого нефтепродукты для местного потребления: бензин, мазут и масло.

Две эстакады нависли над путями, с запада и с востока. Прошлый раз их взорвали немцы в 1944 году, желая на время перекрыть снабжение Красной армии, стремительно двигавшейся вперёд.

Дальше в сторону границы видны стойки домкратов для смены колёсных пар. Двойная колея русского и европейского стандарта пролегала между Тересполем и Брестом, но колёса меняли лишь под вагонами с пассажирами поезда «Москва-Берлин»[97]. Ещё ближе к границе – таможня и пропускной пункт пограничников.

Работы непочатый край! Оставлять железнодорожный узел немцам – непозволительная роскошь, но пусть проблемой займётся разведчик.

Около десяти утра Ненашев дождался Елизарова на ажурном пешеходном мостике над путями.

– Как идёт охота?

Максим гордо вытянул шею и скрестил руки на груди.

Елизаров фыркнул. Тоже мне, нашёлся Чингачгук – Большой Змей.

– Вот смотрю я на тебя иногда – одна моль в голове.

– Не надо! – внушительно погрозил указательным пальцем Максим. – У меня там одни тараканы!

– Хорошо, пусть будут тараканы, – устало улыбнулся пограничник, – ловим больше чем хотим, но меньше чем надо. На допросах они утверждают, что немцы ждут какого-то особого сигнала. Спасибо тебе за мосты. Данные подтвердились, и Баданов помог.

В городе, кроме штаба 60-го полка войск НКВД, охранявшего железную дорогу, находилась его рота, двести человек, живших в вагонах рядом с водонапорной башней. Мост к подрыву готовили именно они, а на линии границы уже стояли часовые в зелёных фуражках.

– С этого и надо начинать. Хочешь сказать, что ты на короткой ноге с командиром полка, которому противна любая мистика?

– Что бы ты сделал, услышав такое предсказание?

– А кто-то меня краснобаем обозвал и дальше про «Известия» пытать пробовал.

Михаил поморщился. В пророчества и прочий религиозный бред он не верил, однако в точно названный Максимом день экспедиция вскрыла гробницу Тамерлана. И в этот же день жене майора НКВД нагадали, что её муж наконец вернётся из долгой командировки, но сразу будет убит на войне.

Майор вернулся, внимательно выслушал всё, и теперь ясновидящая сидит в брестской тюрьме за антисоветскую агитацию.

Впрочем, что там тихо позвякивает в вещмешке капитана?

– Максим, клад, что ли, нашёл? Тогда делись.

– Может, тебе клюв вареньем сразу намазать? Ладно, черпай, но смотри не урони, – усмехнулся комбат, снимая петлю с горловины вещмешка.

Елизаров вытянул кусок алюминиевой ложки с проделанной дыркой, вырезанной фамилией и номером. Разведчик вопросительно посмотрел на комбата, а тот достал из нагрудного кармана маленький чёрный пенальчик, куда вкладывалась записка о себе – на случай гибели. Пальцы пограничника разжались, бирка, звякнув, упала на дно мешка. Елизаров вспомнил металлические жетоны, висевшие на шее немецких и финских солдат.

Когда-то Панов лежал в госпитале рядом с командиром разведбата. Ранили его во время штурма Грозного. Он спокойно и с удовлетворением рассказал, что, когда формировались, успели наклепать бойцам смертных медальонов.

Ненашев с грустью подумал, что даже в царской императорской армии простой солдат шёл в бой, имея на себе круглый или шестиугольный металлический опознавательный значок[98].

Последний заказ Ненашева в Бресте выполнили очень быстро. Денег не взяли, приняв в оплату слегка укоротившиеся ложки и узнав судьбу советских купюр у будущих оккупантов. Назревал неплохой гешефт.

Максим ещё раз попытался объяснить, что ждёт мастера и его общину, но тот отмахнулся: не может такого быть, жили при Пилсудском, Сталине, значит, проживём и при Гитлере. Они больше всего опасаются местных, вдруг устроят погром[99]. Может, евреям-коммунистам и будет плохо, но должен же кто-то работать в городе?

«А кто присылал тебе машину, лодку и самолёт?» Панов зло закончил анекдот о человеке, молившем Бога о спасении, но всё равно представшим перед Всевышним, утонув во время наводнения. Может, хоть так до мозга дойдёт? Или вновь в 1944 году появится на пустых улицах Бреста хромой человек с медалью «За отвагу» и «За оборону Сталинграда». Озираясь по сторонам, он узнает дома, камни, котов, собак… но не людей, что легли в землю у Бронной горы.

– Неужели завтра?

– В ночь на воскресенье.

– Уверен?

– Жарко сегодня очень, как бы под солнечный удар не попасть. – Капитан облокотился на перила.

– Ладно, пошли. Сам же хотел, – толкнул Михаил комбата.

Причиной встречи являлся шкурный интерес Ненашева. Максим просил подобрать ему пистолет калибром миллиметров девять. Ещё лучше – пару. Всё равно лежат без дела на складе рядом с вокзалом. А капитан покорнейше просит всё выдать ему во временное пользование на весь угрожаемый период. Потом вернёт.

Про ТТ капитан однажды отозвался так: машинка хорошая, но ему надо не делать во враге сквозные дырки, а сбивать с ног первым выстрелом.

«Во „временное пользование”, – ухмыльнулся Елизаров. – И патроны тоже? Ну и жук».

Однако про склад капитан разузнал верно. Небольшой арсенал находился прямо в комнате первого этажа милицейского общежития рядом с железной дорогой на Граевской стороне. Трофеев из колющих, режущих и стреляющих предметов в НКВД навалом. Сказать, что население прятало оружие, значит, ничего не сказать. Находили пулемёты и миномёты, а в лесах поначалу стояли тщательно спрятанные пушки. А сколько ещё изымалось погранохраной!

Что-то из трофеев не пропадало, а сразу шло в дело. Из образовавшегося запаса снаряжали закордонных агентов, не давать же разведчику в руки ТТ или советский наган. Также делали подарки руководству, когда появлялся особо ценный экземпляр. Остальное оптом сдавалось в Наркомат обороны, для чего военкомат установил специальный ежемесячный день, заказывая для мероприятия небольшой, скромный на вид грузовик-трёхтонку.

Елизаров посмотрел, как загорелись глаза капитана при виде оружия. Но интересовался Максим лишь типовыми немецкими экземплярами. Всей той сборной солянки, что стоит на вооружении вермахта, не осилить. И как их интенданты умудрялись справляться с таким кошмаром?

Он умело пощёлкал затвором знакомого карабина 98k, покрутил в руках пистолеты-пулемёты MP-38 и MP-40. Увидев в единственном экземпляре пулемет MG-34, Ненашев сразу начал выяснять, как его разбирать и менять ствол.

Панову такая штука ни разу не попадалась в руки. Ох и перемудрили немцы, число мелких деталей зашкаливало, но он всё же справился.

«Ну как ребёнок», – улыбнулся Михаил. Он подождал, пока Ненашев закончит возиться с этой немецкой машинкой. А Максим играл с ней до тех пор, пока из боевой личинки в его карман не упал ударник.

В русском языке есть прелестное слово из трёх букв. По смыслу означает «нет», но произносится чуть-чуть иначе. Так что «нет» вам, поручик, а не пулемёт.

Затем пограничник отвёл его к пистолетам. Тут альтернативы нет, у каждой страны найдётся собственная гордость.

– Эта пара, пожалуй, мне подойдёт. – Комбат держал в руках два пистолета VIS-35, ещё довоенного выпуска из легированной стали.

Елизаров присвистнул. Губа не дура. Такое оружие под немецкий патрон в девять миллиметров очень хорошо шло в подарок.

– Хорошо, забираем. Оформляйте по моей линии. – Разведчик кивнул кладовщику.

Минут через пятнадцать командиры шли обратно по знакомому пешеходному переходу. Ненашев убедился: склад на месте и не охраняется. Дверь закрыта на внутренний замок и не опечатана. Тем лучше, меньше станет неизбежных жертв, но подстраховаться стоит[100]. Капитан задержал разведчика:

– Как тебе вид?

Пограничник поморщился, пахло паровозным дымом. Вид как вид. Пути, вагоны, цистерны. Советские паровозы и кургузые польские. Пути на север и юг так и остались на европейской колее.

– Ты что опять задумал?

– Эвакуация из Бреста семей командиров и совработников запрещена. Так?

– Да, – насупился Елизаров.

– Суета сует и ловля ветров. Подумай, куда побегут женщины и дети, когда начнётся. И как пригодится немцам наш подвижной состав. Стоп! Быстро не отвечать, смотри будто сверху.

Рука Ненашева, как взлетающий самолёт, поднялась плавно вверх, а растопыренная ладонь, словно зонтиком, накрыла вокзал и город.

Разведчик вновь позавидовал капитану. Хрен с подготовкой, но где учат наглядно так всё объяснять?

Как ни странно, этому Панова учили в обычной советской школе, где даже в эпоху застоя учителя почему-то ещё боролись за воспитание и образование каждого ученика.

– Да, сюда.

– Ты бы изъял отсюда взрывчатку и детонаторы. И с винтовками надо что-то делать. Подумай, вдруг рабочие вновь в дружины соберутся, как тогда, в 1939-м.

– Я поговорю с милицией.

– Вот именно. Раздолбаи! Знал бы, сам за пистолетами зашёл. А хочешь, загляну к тебе утром с тем самым пулемётом?

– Уверен?

– Легко, – усмехнулся капитан, бросил вещмешок и, пугая прохожих, сделал стойку на руках, используя перила, как импровизированные брусья.

После двух недель собачьей жизни его Ненашев находился в неплохой форме. «Худею я от вас, дорогая редакция, и вся моя семья худеет вместе со мной».

Под конец дня Максим пришёл к знакомому домику, но неожиданно получил холодный приём.

– Опять ваши наших постреляли.

– Ну, и у нас есть идиоты. – Капитан попытался поймать девушку за руку.

– Что-то слишком много! – гневно выкрикнула Майя.

Вечер перестает быть добрым.

Тот случай раздули. Изданный по гарнизону приказ предписывал командирам находиться в городе без личного оружия. Во избежание «несчастных» случаев и выработки выдержки при общении с недовольным местным населением. Вовремя, блин!

Как знакомо по его старой армии!.. Перестраховка.

Накануне событий в Баку у них изъяли стрелковое оружие. Дабы не провоцировать. В общем, ради торжества демократизации и приобретённых либеральных ценностей оружие погрузили на пароход и отправили подальше на рейд, наказав команде строго соблюдать нейтралитет.

Через несколько дней город взорвался. Люди, спасаясь от погромов, бежали к ним за помощью, а они всё «ждали команды» и готовились защищаться врукопашную…

Максим аккуратно расстелил на земле плащ-палатку и начал неторопливо перебирать один из пистолетов. Хорошая машинка, но, как дисциплинированный командир, он поедет в город без личного оружия. Работа предстоит душевная, себя показать и других посмотреть. Нож, естественно, не в счёт.

Ненашев собрал пистолет и покрутил его в руке. Прицелился. Накладки из дерева и без капли лака. Совсем не скользит в руке, поверхность впитает пот.

Максим искоса посмотрел на девушку. Как там, отошла от праведного гнева? Всё равно выбора у неё нет. Если что, отправит на восток в товарном вагоне. Тогда уж со справкой о прошлой работе на органы.

Набор документов, находившийся в его полевой сумке, гарантировал возможность Майе Чесновицкой остаться в живых и не превратиться в отработанный агентурный материал. И потом, должен же кто-то привезти его документы в Москву? Он давно выбрал девушку на роль курьера, женщинам гораздо проще находить общий язык друг с другом.

Пани смотрела на Ненашева и думала, что погорячилась.

Хотя нет, пусть позлится. Мужчина рядом должен гореть огнём, а не скрывать чувства и темперамент. Она, конечно, устала быть одна, но это не повод сразу сдаться. Чесновицкая раздражалась, уж слишком капитан пытается выглядеть спокойным.

Майя сердито топнула ногой. Никакого внимания. В этот миг она начала раскаиваться за грубую фразу. Да при чём тут он?! Сегодняшний день вывел её из себя.

Большевики опять неизвестно куда вывозят людей.

Над поляками давно перестали смеяться. Наоборот, жалели.

Частушку «Гоп, мои гречанки, все жиды[101] – начальники, белорусов мы в колхоз, а поляков на вывоз» давно не пели. Забирали всех по каким-то непонятным спискам. В чём они виноваты? А какая страшная картина на вокзале! Людей грузят в вагоны, а они плачут. Даже мужчины рыдают, как дети.

Ещё эти страшные слухи о неминуемой войне с немцами. В магазинах давно ничего не купить. Хорошо, Максим помогает продуктами. И слова «потом заплатите» Майя понимала: не хочет унижать.

О пенсии мама, как жена польского офицера, может забыть навсегда. Всем бывшим большевики их отменили особым указом. Хватит, попили крови у народа. Хорошо, что она может ещё поесть на кухне в ресторане.

Лишь в день, когда у Советов выборы, наступал праздник. В прицепном магазине устраивали распродажу по удивительно низким ценам, и повсюду звучала музыка.

Проклятое место. Проклятое время, где бесконечно умножается число несчастий.

Остатки гордости не позволяли подойти к капитану.

Да, выразилась резко, но хотелось, чтобы первый шаг к примирению сделал Максим. Он же мужчина! А ещё повторил те слова, сказанные ночью. Если мужчина лжёт, то женщина всегда чувствует. Или она совсем потеряла голову?

Жаль, лодочную базу, где прошло их первое настоящее свидание, заняла русская погранохрана. Говорят, на воскресном празднике будут катать всех желающих по реке. Но какие там маленькие катера!

Ожидание стало невыносимым. Нет, он определённо насмехается над ней. Так что же с ним?

Волнуясь, Майя подошла и посмотрела Ненашеву в глаза. Максим сейчас не здесь. Несколько минут назад ещё торопился и вновь неожиданно впал в какой-то ступор. Такое один раз уже было. Его постоянно что-то гнетёт. Как хотелось бы знать и, может, хоть в чём-то помочь!

Майя осторожно зашла сбоку и потрясла капитана за плечо, вспоминая прошлую реакцию. Приятно, конечно, когда тебя защищают. Но если вдобавок желают раздавить, то совсем не смешно. Впрочем, если мужчина слышит всё, что говорит женщина, значит, она не красавица.

Он очнулся.

– Извини, я, наверное, погорячилась, – с трудом выговорила девушка.

– Да нет, всё правильно. Мы чужие для вас. Как варвары, пришли и разрушили спокойную мирную жизнь, – грустно усмехнулся Ненашев, – а ещё отняли у тебя надежду. Всё правильно?

Чесновицкая изумлённо посмотрела на него:

– Да, это так. Только когда началась война, я поняла, как уютно было жить в нашей Варшаве. Потом нас предали, и та Польша погибла. Но почему вы забираете людей? В чём их вина?

– В том, что они хотят жить как раньше и не любят нашу власть.

«Ну, хотя бы честно», – подумала девушка. Так откровенно никто из русских не говорил.

Ненашев не кривил душой, зная, что такое война.

Жила-была девочка, о чём-то мечтала, верила в будущее. А потом пришли чужие люди, дом сожгли или выгнали хозяев на улицу, мечты испоганили, а будущее навсегда убили. Так в чём же она виновата? В том, что родилась в неудачное время?

– А разве такую власть можно любить? Ты хоть знаешь, как мы жили до вас и немцев?

– Хорошо знаю.

Капитан вспомнил фотографии. Польша ещё не раздавлена войной. Джентльмены и леди улыбаются друг другу. В магазинах изобилие еды и одежды. Шопинг в Германию. Везде галантная публика, молодые и не очень, но счастливые лица. В летних кафе ни одного свободного столика.

«Он был сторонником гуманных идей, он жил, не зная, что в мире есть столько ужасно одетых людей», – прозвучал в голове Панова знакомый мотив. И у него была своя прекрасная страна и очень правдивая история. То дело не только польское – понимать после эпохи перемен, в какое прекрасное время ты когда-то жил.

Майя посмотрела на Максима. Первый парень, с которым даже поругаться нормально нельзя.

Но то, что ответит капитан, важнее её жизни. Тому, что Россия всегда унижала Польшу, учили в школе, а отец лишь смеялся над учебниками. Почему он не гнушался служить великой империи? Да не захвати Советы власть, ещё неизвестно, где бы жила их семья – в Киеве, Москве или в том, бывшем блистательном Санкт-Петербурге. Даже офицерам с польским происхождением империя всегда гарантировала карьеру[102].

– А где тогда теперь моя страна?

Саша, глядя в её наполненные слезами глаза, сразу вспомнил счастливые лица девушек-повстанцев, идущих на смерть ради родины-Польши в том безумном и бессмысленном восстании. Но люди там сражались по-настоящему, и даже дети умирали за свою страну.

– Она в тебе самой. Не забывай про неё никогда.

– Ты что, знаешь всё на свете?

– Я так однажды свою страну потерял. И себя тоже.

– Так как ты тогда можешь им служить?

Девушка запнулась, вспоминая их первую встречу. Она тоже служит тем, кого ненавидит. И какое теперь может быть утешение в гордости, если миром всегда правят обстоятельства? Ты потихоньку привыкаешь к неверному выбору, надеясь, что завтра обязательно взойдёт знакомое с детства солнце и тебя к завтраку обязательно разбудит мама. Но не бежать же к немцам, они убили папу.

Капитан задумчиво потёр рукой подбородок. Для него-то всё решено, но как вопрос похож на сомнения общечеловека: стоит ли беззаветно отдавать жизнь за родину, какой бы она ни была? Стоит! Иначе останешься без неё или, того хуже, начнёшь жить в «привычной среде обитания»[103].

– Большевикам? – усмехнулся Максим и покачал головой. – Я служу только стране. И давай прекратим ненужный разговор. Скоро всё изменится.

– Что, и Польша возродится? – Ой, как язвительно прозвучал её вопрос.

– Да, но не сразу, и не Речь Посполитая от можа до можа. О ней начнут грустить лишь безумцы.

Чесновицкая в изумлении опустилась рядом с ним.

– Значит, я права. Ты не тот, за кого себя выдаешь!

– Ну, скажем так, я ещё и готовлю, – усмехнулся Максим, подбирая подходящую фразу. – А мы завтра идём в Дом Красной армии, где будут и москвичи. Как бы мягче и деликатнее выразиться… Они там начнут разогреваться перед концертом.

Майя понимающе улыбнулась. Банкеты богемы для неё не новость. Но чтобы так обстояли дела и у русских? Поймав её взгляд, капитан фыркнул, но не обидно, зная, что давно с этим делом знаком.

– Как меня туда пустят? – Попасть в красивый дом, что недалеко от вокзала, с её происхождением – проблема неразрешимая. Туда пускают командиров Красной армии, офицеров вермахта и советских работников. Ну и особ женского пола – жён, или кого благородные доны соблаговолят с собой пригласить. – Ты пойдёшь со мной?

Ненашев хотел развести руками, мол, куда он денется с подводной лодки, но опомнился:

– Сначала скажи, ты твёрдо решила покинуть Брест?

– Разве ты сможешь мне помочь? В Германию меня не пустят, да и я не хочу их видеть. Меня не пустят и через старую границу.

– Слишком много вопросов, а решение одно. Или да, или нет.

– Да. Но ты мне не жених. Даже если об этом грезит мама.

– Поздно! – Ненашев показал ей новенький паспорт. Ох, как улыбался Елизаров. Мол, ты теперь у меня в долгу и даже на крючке.

«Вот он какой! – Майя скрестила руки на груди. – Все за меня решил! Надо дать ему пощечину, резко встать и уйти. Но это единственный способ покинуть Брест в пассажирском, а не в товарном вагоне».

– Почему это для тебя так важно?

– Не будем говорить обо мне, хорошо?

– Я должна уехать одна?

– Нет, вместе с мамой. Завтра.

– А ты?

– Я остаюсь. Если предложение тебя смущает, отдай мне паспорт. Его надо сжечь, иначе подставим хорошего человека. – Панов поймал себя на том, что ни капли не фальшивит. Он даёт ей билет в будущее.

– Неужели тебя зацепило? С такими словами здесь ловить нечего.

– Да, зацепило! Не согласишься, тебя вывезут в теплушке. Поселение лучше, чем смерть. Чёрт, что можно будет назвать правильным решением?

– Ты не оставил мне выбора. Но на что мы будем жить? И если это предложение, зачем так спешить?

Уф! Уже нормально. Вариант «я подарю тебе эту звезду» с умной девушкой не катит.

– Денежный аттестат едет вместе с тобой. Мне он тут не нужен. Ордер на комнату тоже. Хоть какой город, но далеко от границы. Только в дороге не пугайся и не обзывай русских варварами. Билеты до Москвы. Вас там встретят, но чтобы помогли, надо говорить только правду. Хорошо? – Максим взял девушку за плечи и немного потряс.

– Да. – Майя не представляла, что свадьба может быть именно такой. Заочной. Без романтики. Где её белое платье, кольца, цветы и гости? Она никогда не хотела быть чьей-то девушкой и вдруг сразу стала женой. На глаза навернулись слёзы, руки безвольно опустились.

Но нет, она не сломалась. Панна внимательно посмотрела на Ненашева и, как обычно, прикоснулась к волосам. Максим перевёл дух. Критическая точка пройдена, и капитан подал ей небольшую коробочку.

«Хоть что-то». Чесновицкая немного успокоилась.

– Завтра будет слишком поздно. Остальное обещаю потом.

Да, странная штука жизнь: вместо удара по лицу ты получаешь поцелуй.

– Почему завтра уже поздно?

– Потому что я знаю всё наперёд. Мне можно верить. Ну, я пошёл. Скоро твоя мама вернётся. Сможешь по-женски ей всё объяснить? Я и так чуть не сошел с ума.

Максиму неожиданно захотелось уйти и не причинять ей боль.

«Почему он убегает, боится остаться?» Слёзы почти сразу высохли.

Майя раздраженно посмотрела на разложенное перед русским оружие. Похожий пистолет перед войной выдали отцу. И как Максим в своей решимости похож на него! Она не заметила, что первый раз поставила кого-то вровень с отцом.

Так вот почему он торопится! Представлять, как Ненашев лихо рубит головы немцам, она давно не могла. Хватило тех картинок на плакатах в Варшаве. Иллюзии исчезли в прошлый раз. Он, как и отец, хочет отправить её подальше от границы. Будто именно её Гитлер гонит на восток.

«Навстречу восходящему солнцу, – подумалось ей. – Нет, я не хочу больше никого терять».

Сердце защемило, но она взяла себя в руки и постаралась улыбнуться. Каким-то чудом ей это удалось.

– Ты встретишь бошей прямо здесь?

– Давай не будем рыдать, плакать или стонать. Это мои люди и мой батальон.

– Тогда если ты теперь мой муж, то будь ласков хотя бы погулять со мной на свадьбе. Или ты собираешься поберечь силы? Так что прошу пана!

Одинокий рыцарь, вышедший со своим отрядом биться против огромного дракона. Но в глазах Максима не было одержимости, лишь холодный расчёт. Он обязательно выживет или, по крайней мере, знает, как это сделать.

Чесновицкая, впрочем, теперь уже Ненашева, постепенно успокоилась.

В ответ её капитан шутливо, двумя пальцами отдал честь. Хорошо, что так закончилось. Повиснет на шее женщина – и сразу легче. Всё же есть в этом времени что-то прекрасное. Во всяком случае, эта девушка первой протянула ему руку ладонью вниз.

Глава 26,

или «Новенький кубик блестит на петлице»

21 июня 1941 года, суббота.

До войны 20 часов 15 минут

Утром Максима окончательно разбудило щебетание птиц. Погода стояла тёплая, солнечная, безоблачная и безветренная.

Капитан Ненашев застегнул последнюю пуговицу на гимнастерке. С сожалением посмотрел на девушку, посапывающую на хрустящей простыне, на минуту задержав взгляд на её выступающих грудях и впалом животе. Улыбнулся. Доставлю ей ещё одно удовольствие, оставлю одну, пусть напоследок сладко выспится.

Та, будто слыша мысли мужа, так в истоме изогнулась, что Максиму пришлось несколько минут восстанавливать дыхание. «Ну, мы ночью и раскочегарились! Чуть кровать не сломали».

Наваждение исчезло окончательно, когда подруга выполнила такой поворот на кровати, что бóльшая часть одеяла накрыла её. Теперь она лежала, уткнувшись носом в подушку Максима, обхватив её руками и прижав к себе, будто желая вобрать в себя весь оставшийся после него запах, растворить его в себе. Её спящее лицо излучало покой и абсолютное довольство жизнью.

Панов вздохнул: ему пора, война у него начнётся немного раньше.

Тёща встала спозаранку и успела оторвать лист на календаре, где в стихах «За честь, за свободу» шагали куда-то в 21 июня красноармейцы[104]. И обретённым родственникам предстояла дорога, вот почему Максим быстро уехал в батальон, не желая присутствовать при женских сборах.

Палаточный лагерь встретил капитана тишиной. Даже главный утренний злодей – чёрный раструб-репродуктор – молчал, обесточенный накануне. Отдых, спокойствие и благодать.

Умаялись люди за последние дни. Ещё вчера они лихорадочно расставляли пушки, буквально чувствуя, как над ними нависает зловещая чёрная туча. Справились к девяти вечера, но в одном из дотов до сих пор работает на износ бригада оружейников, обещая дополнительно впихнуть-таки одну пушку внутрь артиллерийского полукапонира.

Подъём сегодня на три часа позже обычного – пусть наконец выспятся, а часов в десять подтянутся на завтрак. Потом – баня. В два часа обед, куда пойдут все заначки из местных деликатесов. Дальше можно бездельничать или до десяти вечера отправиться в увольнение.

Как компенсация за испорченный вечер, приедет кинопередвижка. Фильм обещан не новый, но давно любимый, жаль, редко попадавший в последние два года на экран. По просьбе комбата замполит ездил в политотдел и всеми правдами и неправдами долго выбивал коробки с кинолентой из каких-то закрытых фондов. Слухи, что именно покажут, дошли и до пограничников, решивших обязательно прийти на картину.

Панов сознательно ослабил пружину. Пусть и на короткое время, заранее зная, что бойцы батальона уже записали субботу как самый неудачный день. Ни для кого не секрет – завтра первый официальный выходной у многих в Брестском гарнизоне. Неудачники, отправленные на показные учения, не в счёт. Так почему, товарищ капитан, не разрешить погулять своим бойцам в городе до двух-трёх часов ночи?

Ненашев аккуратным шепотком по «солдатскому телеграфу» пояснил, «почему» и что сам не виноват.

Какая несправедливость! Проверку они сдали на «отлично», но по чьей-то злой прихоти в эту ночь вновь придётся хватать оружие, каски, противогазы и сломя голову нестись в давно опостылевший каждому дот.

Приняв короткий рапорт, что «ничего не случилось, не произошло», Ненашев полез в «скворечник», шугнул наблюдателя и развернул артиллерийскую стереотрубу. Этим утром немецкий берег Максима уже не интересовал, больше хотелось видеть движение на двух дорогах, идущих из Бреста на юг, в сторону полигона.

Спустя десять минут началось! На шоссе стала клубиться пыль, поднятая колёсами бронемашин и гусеницами танков. Максим насчитал до двух рот Т-26, а потом сбился, дорогу окончательно закрыла бело-серая завеса. А из ворот крепости вместо трёх стрелковых батальонов вышло четыре. Половина бойцов с винтовками СВТ и пулемёты тащат ДС-39, а не «Максимы».

Дальше на конной и машинной тяге на полигон проследовала полковая и дивизионная артиллерия. Как-то многовато в сравнении с прошлым разом, не менее трёх-четырёх батарей.

Панов не сомневался, на учение вышли самые опытные и грамотные бойцы. Вся техника исправна. Где-то что-то заранее подкрутили, смазали или просто закрасили.

Нельзя ударить в грязь лицом перед армией, армии – перед округом, а округу – перед могучим Наркоматом обороны. Люди будут суетиться весь день, пока не лягут в сумерках спать в палатках.

– Товарищ капитан, вас к телефону.

Кто это ещё? Максим спустился вниз.

– Доброе утро, Ненашев, – послышался радостный и возбуждённый голос кадровика.

– Кому как. Здравствуй.

– Нет, товарищ майор, оно доброе именно для тебя. Командарм подписал представление.

– Какое представление? – Комбат оторопел.

– Ещё неделю назад отправил. Генерал и Реута распорядились. Но помни, первый поздравил тебя именно я!

– С меня причитается. – Максим невольно улыбнулся.

– Приятно иметь с тобой дело. Ну, пока!

Ненашев хмыкнул, прикидывая, сколько ему при таких темпах до маршала. Подсчёт обнадёжил. Впрочем, генерал-майор Пазырев всегда был щедр на награды[105].

– Поздравляю, товарищ майор!

– Тихо! Людей разбудишь! Но спасибо!

– Служу трудовому народу!

«Ой подхалим!» – начал расплываться в улыбке Максим и сразу зло осёкся. Мать моя армия! Сейчас посмотрим, кто из предков точно так же, как потомки, свято хранит военную тайну, сидя на коммутаторе.

Дав могучего заслуженного леща заметно погрустневшему связисту, Панов ещё быстрее засобирался в город. Аккуратно сунул в командирскую сумку два запечатанных сургучными печатями пакета, закинул за плечо вещевой мешок и прихватил чемодан, едва не оторвав от него ручку.

Остановившись у палатки дежурного, комбат демонстративно сдал ТТ. Если есть приказ по гарнизону – его надо выполнять. Штатная пушка останется в батальоне. Ему же сунул пачку незаполненных, но заранее подписанных увольнительных для красноармейцев.

Дежурный лейтенант не задумывался, куда едет комбат. Верно, решил отвезти вещи подруге, не вечно же жить в лагере. Большинство командиров, кто не устроился жить в домах комсостава, снимали квартиры в городе и его окрестностях. Так комфортнее.

Шум разрезаемой катером воды под монотонный звук мотора навевал сонливость и лень. Будто и не существовало никогда немцев, недавно несущихся, как по большой нужде, в прибрежные кусты, чтобы блестеть оттуда оптикой. Не каждый поворот реки просматривался с наблюдательных вышек, а им очень хотелось знать, что делают на Буге эти большевики[106]. Они не знали, что Пинская военная флотилия сейчас выполняет на реке гидрографические работы, осваивая незнакомый фарватер.

Лейтенант Кузин, помня обычную реакцию немцев, искренне недоумевал, а сидевший рядом пограничник почему-то расслабленно щурился на солнце, высматривая что-то особенное на советском берегу.

Елизаров проверял маскировку. Пограничники рыли окопы ночью, тайком, в мешках унося землю, выдвигая к реке наряды с пулемётами ДП. Если что, они, как боевое охранение, встретят там врага.

А ещё Михаил не решался начать разговор с незнакомым человеком. Если моряк лейтенант Кузин так нужен Ненашеву, то пусть комбат сам с ним общается.

Утро для пограничника тоже началось интересно. Зам по разведке стал начальником погранотряда. Правда, временным, до возвращения майора Ковалёва. Так решил высокий гость из Москвы, а Баданов не возражал.

Катер дополз почти до Бреста, когда командарм Коборков начал подниматься на Тереспольскую башню. Он уже побывал на полигоне, осмотрел войска, проверил, как идёт подготовка к учению, и, разругавшись вдрызг с комдивом Азаренко, поехал в крепость.

Тревожно было как-то на душе. Непонятное беспокойство почему-то усиливалось с каждой минутой. Тогда он решил сам осмотреть немецкий берег, узнать, есть ли правда в этих слухах.

Вот и второй этаж, где живут командирские семьи. Успели-таки предупредить, все попрятались, не желая попасть на глаза генерала. Только совсем молоденькая девушка с сильно выпирающим животом встретила его на лестнице и в панике убежала в комнату. Дверной крючок лязгнул, как затвор винтовки, затем послышался тихий и пронзительный плач.

Коборков изумлённо оглянулся, кроме него никого нет. Те, кто сопровождал его, отстали. Почему она испугалась? Что такого страшного в нём увидела? Раздражение усилилось настолько, что перешло в ярость. Некрасивая малолетняя дура с психозом перед первыми родами!

Учащенно дыша, генерал миновал ярус с водонапорными баками и наконец вышел на смотровую площадку башни Тереспольских ворот. Часть нагнавших его людей стремительно посыпалось обратно вниз, не желая попасть под горячую руку.

Командарм, несколько раз приложив бинокль к глазам, постепенно успокоился и облегчённо выдохнул. Далее последовал язвительный вопрос:

– Ну и где тут ваши готовые напасть немцы?

Командир 28-го стрелкового корпуса Попов лишь сокрушенно развёл руками. Странно, но сегодня суетились лишь на советском берегу. На стройке, где возводили очередной дот, шумно разгружали очередную машину с цементом. А граница излучала спокойствие и какую-то умиротворённость.

Рядом с башней не спеша течёт вода. Куда-то медленно по реке шлёпает катер. На другом берегу, среди деревьев, мелькнул пограничный патруль немцев, спокойно переставляющий ноги по давно протоптанной тропинке. Командарм машинально отметил, как немцы сентиментальны: один из солдат плёл на ходу венок из ромашек, часто примеривая его себе на голову.

Смущала лишь одна деталь. Высокий зелёный забор[107], пару дней назад неожиданно возведённый сапёрами вермахта в белых рабочих мундирах. Но и там ничего подозрительного он не увидел.

У Коборкова гора упала с плеч, он свободно вздохнул и сердито высказал комкору:

– Думать вам всем надо лучше и соображать! Неужели непонятно, что у Азаренко и Шатко откровенная немцебоязнь? Будешь и дальше ходить у них на поводу, сам прослывёшь паникёром!

Попов вздохнул, не зная, что сказать в ответ или как возразить. За последние дни его отношения с комдивами испортились окончательно. Мало того, особые отделы дивизий вдруг начали постоянно бомбардировать штаб корпуса депешами, требуя вывести полки в летние лагеря, пусть даже за внешними валами крепости.

Тайный визит «немца-антифашиста» не прошёл даром. Особые отделы дивизий начали получать информацию от пограничников напрямую, а не из спущенной сверху сводки. Пусть неофициально, зато мгновенно и без обязательного искажения текста после прохождения ряда инстанций.

– Случись что, из цитадели быстро не выйти, – в оправдание пробормотал комкор.

– Какое к чёрту «случись что»?! Ты что, не видишь, как долго провоцировали нас немцы, а теперь успокоились?! Да и сам должен знать: без приказа Генштаба двигать дивизии на границе даже на метр нельзя!

Коборков всегда, до последней буквы выполнял любой приказ, чем и сделал карьеру. Отступить от этих принципов он не мог, имея к тому же чёткое и ясное указание – избегать любых действий, провоцирующих немцев.

Но Азаренко! Что делать с ним?!

Командарму ещё пару дней назад доложили, что вместо образцовых парков, где аккуратными рядами недавно стояла техника, теперь пустота. Нет, ничего из крепости не вывели, не нарушив приказа. Пушки, миномёты и бронемашины распихали по укромным местам, основательно замаскировав. На гневный вопрос, как на это посмотрит комиссия из округа, Азаренко невозмутимо пожал плечами. Поступила же директива Генштаба о маскировке, так к чему несправедливые упрёки?[108]

– Вы слишком поторопились её выполнить! Забыли, что в воскресенье смотр?! Что будет, если комиссия из округа нагрянет к вам?

– Если вы против указаний из Москвы, то дайте мне приказ, но не на словах, а на бумаге!

– Значит, вас не беспокоит, что мы можем провалить проверку?!

– Меня больше беспокоит ваше беспечное настроение! Неужели не ясно – немцы могут начать в любой момент?

Коборков ничего не мог предпринять. Чтобы отстранить Азаренко от командования, нет оснований. Если не считать эту фразу про нападение.

– И что же, по-вашему, я должен делать?

– Вывести дивизии в летние лагеря за валы крепости.

– Вы не мальчик и знаете, что это может разрешить только Генштаб! А там наверняка обстановку не только знают, но и видят сверху всё гораздо лучше. И умерьте пыл. Как бы чего не случилось при таких настроениях.

Азаренко замолчал. Тому были примеры.

– И с дополнительными выходами из крепости ничего не выйдет. – Коборков думал, что уже успокоил комдива. – Мы это недавно обсуждали. Пробить крепостные стены – полдела. Ещё надо построить мосты через каналы и крепостные рвы. Но у нас нет свободного сапёрного батальона, а снять что-то со строительства укрепрайона мне никто даст[109].

Комдив вновь зло посмотрел на генерал-майора. Нет, командующей 4-й армией его не убедил!

– В отличие от вас я знаю, что такое современная война!

Лицо Коборкова залилось краской. Зачем попрекать его тем, что он не участвовал в боях с белофиннами! Это верх наглости!

– Вы плохо читали заявление ТАСС от 13 июня. Нападения Германии не будет! Скажу по секрету, наши дипломаты договорились с немцами смягчить обстановку и отвести пехоту с двух сторон в тыл на пятьдесят километров.

«Комдива это должно остудить, – похвалил себя за выдумку Коборков. – Что-то часто рядом с Бугом люди стали сходить с ума. Узнать бы, кто на самом деле воду мутит».

«Да он же врёт!» – упёр в него гневный взгляд Азаренко.

«Ну что же, – подумал командарм, – тогда поступим, как поступал в подобных случаях командующий округом. В конце концов, тут армия, а не дешёвый балаган!»

– Вашу мать! Один нашёлся такой умный! Думаешь, будет война? Никакой войны не будет! Не прекратите разговорчики, построю дивизию и тебя впереди да прогоню строем до Минска и обратно! Идите, готовьтесь к показным учениям и приведите парки с техникой в порядок, стыдно будет перед округом!

Словно соглашаясь с ним, на германской стороне приветливо махнули рукой: наблюдатели заметили на башне советского генерала. Коборков сразу очнулся и взглянул на циферблат.

Задержался дольше планируемых пятнадцати минут, а его время расписано вперёд больше чем на неделю. Коборков работал, крутился, решая одновременно сотни дел и не доверяя никому. Любая мелочь требовала его личного участия.

Он понимал, что это неправильно. Но штаб во главе с этим Санталовым просто погряз во фрондёрстве. Жаль, не получается быстро сменить старую команду, всюду поставить своих людей.

Если бы спустя час на восточном берегу на минуту утихла стройка, то люди, может, и услышали бы далёкий гул моторов. Моторизированные и танковые части немцев получили сигнал «Дортмунд», означавший, что кампания начнётся, как и запланировано, 22 июня, и начали выходить на исходные рубежи для атаки русских позиций[110].

Эрих Кон завершал совещание офицеров разведбатальона[111].

Приказ о начале операции привёз курьер из штаба дивизии, и они вместе с семьёй, временно выселенной из будущей прифронтовой зоны, собрались на лужайке, соседствующей с яблоневым садом и добротным домом какого-то хозяйственного поляка.

Офицеры в серо-голубой форме уютно устроились в разнокалиберных деревянных креслах, собранных по всей деревне, прячась от солнца в тени деревьев. Естественно, самое мягкое и глубокое сиденье приберегли для командира.

Перед началом чуть подурачились, не переходя рамки разумного. Впрочем, солдат рядом нет, а денщики и водители удалены на такое расстояние, где не могут ничего подслушать.

Они дружески погоняли мяч, потолкались, похлопали друг друга по плечу. Достали из хозяйской клетки полуголодного кролика и подразнили им овчарку начальника штаба. Под хохот они смотрели, как кролик, спасая свою жизнь, метался из стороны в сторону, пока, к общему разочарованию, не стукнул лапой по носу собаки и, пока та приходила в себя, успел забиться в какую-то норку.

– Итак, начнём. – И гауптман представил инструктора из отдела пропаганды.

– Господа, окончательной и полной ориентировки по поведению германских войск в Советском Союзе в настоящий момент нет[112].

Во втором ряду кто-то многозначительно присвистнул: надо же, во время Французской кампании было иначе. Далеко не безразлично, с каким настроением их встретит население очередной страны, где вермахту обязательно вновь предстоит блеснуть победами.

– Не надо скепсиса. Я сообщу вам основные указания, которые могут быть дополнены. Всё решает командование, – недовольно проворчал лектор и углубился в белый лист с грифом «секретно». – «Первое: следует разъяснить солдатам и местному населению, что противником Германии является исключительно еврейско-большевистское советское правительство со всеми подчинёнными ему сотрудниками и коммунистическая партия, предпринимающая усилия, чтобы добиться мировой революции. Второе: по отношению к своему населению Советы проводят политику неограниченного насилия. Ссылаясь на этот факт, надо подчёркивать, что вермахт пришёл в страну не как враг, а как освободитель. Но все факты сопротивления со стороны небольшевистских элементов не должны оставаться безнаказанными. Третье: мы по всей строгости законов военного времени будем карать шпионов, диверсантов и тех лиц, кто нанесёт ущерб германским войскам. – Офицер пропаганды подождал, пока все запишут слова документа, „по поручению” подписанные начальником оперативного управления ОКВ. – Господа, а теперь уберите ручки и блокноты. Фюрер желает расчленить Советский Союз на отдельные государства, но ничто не должно преждевременно привести население к подобной мысли. Надо избегать выражений „Россия”, „русские”, „русские вооружённые силы”, меняя их на слова, показывающие нашу борьбу только против большевизма: „Советский Союз”, „народы Советского Союза” и „Красная армия”». Это всё, и, как видите, господа, я как всегда краток.

– Так что станет в будущем с этими зверями?

– Примерно так: Советский Союз, как государство, подлежит ликвидации. Часть территории включат в рейх, на остальной будут созданы дружественные для цивилизованного мира государства: Белоруссия, Украина и Кавказия. Русские будут оттеснены за Урал. Есть ещё вопросы? Нет? Тогда я вас покидаю.

Теперь пришла пора Кону оглашать доведённые до него инструкции.

– «…Большевистский солдат потерял право на обращение с ним, как с истинным солдатом, по Женевскому соглашению. Он не будет воевать по-рыцарски и сразу готов убивать наших товарищей в спину», – закончил читать инструкцию гауптман.

– Беккер, что вы морщитесь?

– Может, объясните прямо и без метафор?

– Выражайтесь подробнее, – улыбнулся Эрих.

– Господин гауптман, – ехидно продолжил доктор-ветеринар, заставший ещё Первую мировую войну, – вот была у нас раньше книжечка «Преступления русских войск»[113], так там слова на любой кровожадный вкус – «изнасилования», «грабежи», «живые щиты из немецких пленных». Выражались бы просто: большевикам сдаваться нам ни к чему.

– Да, именно так, – улыбнулся гауптман, – надо разъяснить солдатам, что этот противник состоит не из людей, а сплошь из животных и извергов. Вермахт выполняет долг перед Германией, предупреждая вторжение варваров с востока. Но требую избегать эксцессов без приказа. Насилие и другой ненужный садизм будут наказываться.

– А после боя?

– Как обычно, господа. Мне странно слышать подобный вопрос от вас. Ничто не помешает солдатам потратить избыток ярости на врагов в случае их сопротивления. А тех, кто выживет, пусть отправят в лагерь. Однако русских офицеров чином от капитана и выше предварительно надо допросить.

– Даже евреев комиссаров?

– Да, если имеет высокий чин или сдался без боя. Можете даже отправить их в тыл, всё равно селекцию в пересыльном лагере они не переживут. А против зачинщиков азиатских методов борьбы, оказывающих сопротивление, действуйте незамедлительно и без рассуждений!

– Но среди них могут быть и…

– Семиты их навсегда испортили, – пресекая невысказанный вопрос, пояснил присутствующий здесь инструктор роты пропаганды.

По законам рейха в немецкий народ входили шесть рас. Одна из них – восточно-балтийская. Её представители жили и в славянских землях. Особенно много на севере, где Нева впадает в Балтийское море, а Двина – в Северное море. Но если фюрер считает именно так, значит, ему виднее. В конце концов, они люди маленькие и далеки от высоких сфер политики. Их дело выполнить приказ, огнём и мечом смести очередное препятствие для нации.

– Не забывайте всегда снимать ремень, – сострил доктор, желая свести всё к шутке. – Если попадётся девица, то вместо галифе должна упасть юбка.

Все сразу заулыбались. Бабы-комиссары – экзотика русской кампании. Женщинам нет места на фронте! Дети, кухня и церковь – вот удел материнских воспроизводителей нации.

Новые приказы вызвали двойственное чувство. Впрочем, на войне как на войне. Там не место морали, внушённой родителями в родном Фатерлянде. Жестокость необходима. Вовремя проявленная, она даёт поразительный эффект, уменьшая потери. Но всякая такая акция должна обязательно проходить под контролем командования.

Случаи, когда разгорячённые боем солдаты приканчивали пленных, неизбежны в любой войне. Но в Европе они сразу пресекались, иначе командиру грозил полевой суд. Неконтролируемая бесчеловечность неизбежно превращает армию в банду патологических убийц, способных воевать лишь с подобными себе ублюдками, а метко стрелять – только по беззащитным людям. Участие в акциях устрашения не укрепляет, а разрушает психику.

Вермахт победоносен, пока превосходит врага не только организацией, но и железной дисциплиной. Но сегодня из Европы они вторгаются на варварский восток, мир отсталый, дикий и убогий, несколько тысячелетий уважавший одну жестокость и силу. Насилие против них есть благо для будущего.

Немцев слишком мало для этой заражённой жидовским большевизмом страны. Чтобы победить, азиатам сразу следует внушить страх и ужас. Проявление солдатского товарищества с врагом тут не допустимо.

Никто особо не возмутился. Кто-то выразил беспокойство возможным падением дисциплины, а кто-то обратил внимание на время, необходимое для солдат, чтобы осознать новую обстановку.

– Всё, господа, я закончил, дальше можете общаться, но, простите, без меня.

Кон захлопнул папку и сунул её в портфель. Документы предназначены только для офицеров, а приказ о вторжении и необходимые инструкции солдатам зачитают сразу, как стемнеет.

– Эрих! Останьтесь с нами! Зачем торопиться?

– У меня скоро будут гости, – улыбнулся гауптман и посмотрел на часы: личная карьера занимала Эриха теперь больше, чем собственный батальон. Может, визитёры объяснят, почему его не наказали?

– Секунду! Памятный снимок! – вмешался доктор.

Беккер считал себя летописцем батальона и желал запечатлеть на «лейку» все значимые события. Впрочем, фотоаппарат носили многие. Они меняли будущее Германии, делая её великой, и каждый мечтал увековечить свою маленькую роль в истории.

– Хорошо, только пять минут.

Офицеры встали около стола, на котором неугомонный ветеринар выставил табличку с аккуратно выведенными цифрами «21.06.41».

…Час назад в разведбатальоне зазвонил телефон, предрекая новую встречу с тем пожилым господином из абвера. Да, он тогда, прошлый раз, хорошо набрался, но происшествие никто особо не заметил и даже не попрекнул его.

Каттерфельда вместе с командиром батальона пионеров[114] и начальником штаба полка, назначенного первым к переправе через Буг, гауптман встретил на наблюдательной вышке, за последние три дня наращенной ещё на пять метров.

Гости расстелили карту и, сверяясь с местностью, стали что-то на неё наносить. Перед Эрихом постепенно возникала подробная схема русской обороны.

– Ваш русский друг довольно занятная личность. На вашем месте я бы уступил ему девушку, – усмехнулся барон. – Похоже, он это заслужил.

– На каком моём месте? – решил уточнить гауптман.

– Сначала вам придётся научиться пить по-русски и постоянно закусывать. Иначе вам никогда не сделать карьеру в новой кампании.

– Это что, всё он? – поразился Кон, кивая на карту. – Неужели вы доверяете такому прохвосту?

Каттерфельд посмотрел на гауптмана, как на ребёнка. Если информация имеет все признаки правдивости, ей надо пользоваться, избегая личных пристрастий.

В ответ Эрих непроизвольно залился краской, думая: вот что значит обер-лейтенант абвера. Оказалось, что погоны – это далеко не всё. Рыцари плаща и кинжала могут не иметь высоких званий, зато с их мнением обязательно считаются даже полковники.

– Конечно нет, – ответил барон. – Что мы о нём знаем? То, что Ненашев когда-то жил в Германии, неглуп, тактически грамотен, умеет играть на самолюбии собеседника и очаровывает манерами прекрасных польских дам. Я бы даже сказал, что он – агент ОГПУ со специальным заданием завербовать именно вас.

Лицо гауптмана теперь просто пылало. Иносказательно ему объяснили всё.

– Думаете, дезинформация?

– Возможно. – Абверовец пожал плечами и иронично продолжил: – Но поясните мне, зачем настолько одарённая личность присутствует в окопах, зная, что его скоро лагерь сметут артогнём?

– Чёрт побери, я не знаю!

– Вам следует учить историю России, – пряча в седеющие усы улыбку, ответил барон. – Там никогда не любили власть, но большевики чем-то очень хорошо досадили Ненашеву или его родителям.

– Хотите сказать, он думает, что мы вернём ему всё?

– Пусть думает. А вам стоит научиться разговаривать с потомками русских дворян. В тот вечер я был далеко не на вашей стороне. Как раз такие люди, как Ненашев, очень нужны рейху. Или хотите сами взять в руки палку и кнут? Вам же внушали, какой поступок отвратителен для свободного человека!

Гауптман, понимая правоту, промолчал. Меньше всего он желал видеть эту человекоподобную гориллу в союзниках.

Так за что же он его ненавидит?

Верно! До сих пор он исполнял черновую работу, а сливки снимали другие. Такие же наглецы, как русский капитан. Да, на его груди ленточка креста второго класса. Но как хотелось самому благородно принять саблю от умудрившегося сохранить в лесах какой-то лоск польского майора! И по-дружески предложить французскому полковнику коньяку, глядя, как его галлы уныло бросают в кучу оружие. Красиво чокнуться, кивая сочувствующе на горький возглас: «Мы под Верденом не допустили такого позора!»

Зависть, вот на какую мозоль давил Панов. Маленькому человеку в рейхе постоянно внушали значимость его роли в исторических событиях.

А пока гауптман всё более неуверенно возражал:

– Мы и так знаем, где находятся оборонительные сооружения русских…

– И схема огня для вас новость? – зло одёрнул его командир полка. Как раз его солдатам предстояло действовать в составе штурмовых групп, и не нужно лишних потерь.

Всё верно. Кон действует как разведчик, но не полезет под проволокой, желая добыть языка. Его задача – войти в соприкосновение с врагом, узнать его силы, отойти и дать дорогу парням, способным сломить любое сопротивление. Но ничто не мешает людям гауптмана действовать с инициативой.

– Что на это скажете? – Каттерфельд показал на значки двух артиллерийских батарей в роще. – Авиаразведка смогла их засечь лишь по подсказке русского капитана.

– Наверняка это ложные позиции! – попытался не сдаваться Кон.

– А почему они находятся напротив места, выбранного для главной переправы? Вы представляете, что будет, если они откроют огонь? – вмешался командир батальона штурмовых пионеров. Нет, его люди не носили красные галстуки.

– Не спорьте! Ничего лучшего у нас нет, – подвёл итог абверовец. – Как говорят русские, «на безрыбье и рак рыба». Будьте осторожны и примите информацию к сведению.

– В час дня там прошло увольнение в город. По нашему журналу наблюдений, единицы большевиков остались в лагере, – сообщил Эрих.

Да, впрочем, что на него нашло? Общее обязательно должно преобладать над личными предпочтениями. Обязанность, нет – долг офицера сохранить жизнь немецких солдат.

Каттерфельд и штабной офицер переглянулись. Существенный факт.

– Вот как, – задумчиво произнёс абверовец, – но вечером они обязательно должны пройти проверку.

Что это за проверка, гауптману не пояснили, как и не рассказали всё, что нашли в сообщении Ненашева.

Большевики с азиатским коварством жертвовали войсками в крепости, желая устроить вермахту грандиозную ловушку. Там втайне всё минируют. Австрийцы, как земляки Адольфа Гитлера, должны понести самые кровавые потери.

Никто из агентов информацию русского капитана не подтвердил. Однако её с соответствующей пометкой довели до командования корпуса. Там забеспокоились, пусть взлетит на воздух всё что угодно, но только не мост и не транспортный узел.

Для успеха наступления вокзал следовало взять целым и невредимым. Не секрет, что состояние дорог в России отвратительно, а железнодорожная колея имеет другой размер. Значит, нужно захватить подвижной состав большевиков и место смены колёсных пар.

Без отлаженной логистики блицкриг не имел бы успеха. Надо уметь не только быстро перемещать войска, но и вовремя снабдить их всем необходимым. Правило давно проверено войной, иначе не победить.

Полководец Суворов начинал службу обер-провиантмейстером в Северной войне, а когда русские первый раз брали Берлин, как дежурный офицер ведал снабжением армии. Человек, запомнившийся потомкам словами «пуля-дура», знал толк в снабжении своих чудо-богатырей.

– Смотрите! – воскликнул Эрих.

На реке показался небольшой русский катер, неторопливо ползущий на север. Мотор не работал, шли по течению. Пулемёт с характерным кожухом задран дулом вверх, а в кабине, кроме рулевого, два пассажира, пристально рассматривающие реку и берег. Какой контраст: один в морской форме, род войск другого выдаёт зелёная фуражка погранохраны.

– Видимо, разведка, кроме того, они что-то осторожно опускали в реку. Вероятно, промер глубин. Теперь возвращаются в Брест, – пояснил офицер-наблюдатель, торчащий с самого утра на вышке.

Абверовец сделал отметку в блокноте и хмуро посмотрел на гауптмана. Может, его Ненашев и провокатор, но присутствие на реке моряка подтвердило их давние подозрения. Фарватер реки готовят к минированию.

Он вновь подумал об этом Ненашеве. Когда ему вернут имение, он, пожалуй, возьмёт туда капитана управляющим. Или даже начальником местной полиции. Пусть русский делает с неблагодарными чухонцами всё, что захочет, всё равно их вышлют в снега Московии.

После того как немецкие добровольцы помогли им избавиться от большевиков, их предательски разоружили и изгнали в Фатерлянд, лишая всего и оправдывая грабёж компенсацией за ущерб от оккупации, длившейся более семисот лет.

Ну что же, остзейский барон, не без оснований, имел право на изложение своей версии событий истории демократии в странах-лимитрофах[115].

Ненашев доехал до батальона Новицкого. Людей в красноармейской форме тут прибавилось, как и недоверчивых взглядов. Он уединился с паном Александром на складе.

– Поздравляю, пан майор.

– А это? – Арнимов махнул рукой. – Значит, хорошо служу трудовому народу.

Он с натугой водрузил на ящик со снарядами чемодан и открыл крышку. Поляк округлил глаза: зачем надо привозить всё именно сюда? Дева Мария, сделай так, чтобы ничего не случилось с фанерной коробкой!

Майор достал одну «бомбу», завёл часы и сунул её под штабель с боеприпасами, присовокупив туда и гранату РГД-33[116]. Наконец-то он пристроил к делу свой проклятый чемодан!

– Мина не извлекаема. Взрыв в три часа ночи по берлинскому времени. Так что не задерживайтесь. Всё остальное – ваше.

– Они сработают?

– Не сомневайтесь, – сухо ответил Ненашев, – даю две недели на обмен, двенадцать месяцев гарантия. Можно и дольше, но придётся доплатить.

Конечно, сработают. Все, кроме этой, заложенной на складе. Когда сюда приедут за снарядами, охрана должна испариться. Царёв молодец, растащил орудия.

Отсмеявшись, поляк иронично посмотрел на Максима:

– Мне всегда нравился ваш невозмутимый юмор!

– Пора, пан Александр. Рекомендую поостеречься, сразу начнётся облава.

Ненашев сам же её и организует.

Если получится, инсургентов на улицах Бреста станет меньше. Вернее, не так, инициативные группы, готовые отстреливать «восточников», появятся размазанными в пространстве и времени.

Катер, бодро гоня волну, подошёл к берегу напротив бывшего польского гребного клуба. Стоявший на причале майор крикнул рулевому: «Давай!», лихо поймал рукой брошенный конец и начал озираться. Найдя что-то похожее на кнехт, он привычно обвязал вокруг него верёвку.

– Привет пограничникам! Ну и ты, моряк, здравствуй!

Кузин недоумённо посмотрел на артиллериста. Что-то в его жестах показалось неумолимо знакомым.

– Максим, может, поговоришь с ним сам?

Капитан вздохнул: «Шо, опять? Ах, вот зачем ты на меня глазами указываешь! Хочешь услышать завлекательный процесс охмурения представителя местного речного клуба, Юный моряк”? Да легко! Потому как мы веками жили, живём и умираем сразу экипажем».

– Не показалось, что как-то тихо сегодня?

– Правильно подметили.

– Ну, если правильно, то, товарищ лейтенант, доложите порядок ваших действий в случае немецкой провокации с применением танков, артиллерии, авиации и мелких групп пехоты примерно в дивизию завтра утром?

Моряк вздрогнул. Ироничный вопрос прозвучал как выстрел.

Так вот зачем с ним начальник разведки погранотряда! Ради этого он настоял на своём участии в давно запланированной рекогносцировке. Вот почему так необычно спокойно на германской стороне!

– Товарищ майор, вам всё точно известно?

Елизаров, хлопая глазами, смотрел на петлицы Ненашева, где появилась ещё шпала. «Очаровал меня, испанец” хренов».

Рушилось мнение об опальном разведчике, если капитан не решил нацепить петлицы сам, теперь для значимости. Он же и зелёных сержантских не стеснялся.

– Вероятность большая. Кстати, ваши изыскания на реке немцы воспринимают как подготовку фарватера к минированию.

– У меня нет никаких указаний на этот счёт из штаба флотилии.

– Довожу до вас лично, что, согласно планам прикрытия, Пинская флотилия и пограничники всячески поддерживают действия 4-й армии. Скажите, а такой кораблик на реке видели? – Максим достал лист из планшета и протянул моряку. Аккуратный рисунок немецкого «штурмбота»[117] с десантом и силуэтом пулемётчика на носу.

Кузин был весьма озадачен. Моторную лодку, но без вооружения, он на реке видел, но не понимал, зачем там кронштейн. А когда лейтенант посмотрел на другую сторону рисунка, то сжал зубы. Катера врага прорывались в русло Мухавца, высаживая десанты в порт и на мосты.

– Вы серьёзно? У нас и стрелкового оружия нет.

– Я знаю. А стрелять-то умеете? И по-пластунски ползать? – невольно копируя знакомые интонации, вкрадчиво спросил капитан.

Хотя чего там. Их на стрельбище точно не водили. Может, лишь роту морской пехоты, что есть на Пинской флотилии. Панов вздохнул, вспоминая последнее лето, когда второй дед был ещё жив. Побывав на офицерском пикнике, старый капитан первого ранга, используя живые флотские идиомы, быстро объяснил, как офицеру надо отдыхать.

Любимым времяпрепровождением офицеров его поколения было собраться в воскресенье с жёнами и детьми, взять личное оружие, пару ящиков патронов, уйти на берег моря, подальше от гарнизона, и вволю настреляться.

Почти «эхо войны», если не знать, что расход патронов на одного убитого солдата в Первую мировую – это почти пять тысяч штук, во Вторую – не меньше десяти тонн разного железа. Но пальбу «в молоко» кадрового офицера данный факт не оправдывает. Кто-то обязан всегда стрелять метко.

– Нет, – честно ответил Кузин, окончательно утверждаясь во мнении: перед ним кто-то из разведотдела 4-й армии, – половина партии вольнонаёмные специалисты.

– К вечеру сюда придёт грузовик. Ящики разгрузите сами.

– Я всё понял, товарищ майор.

– Лейтенант, а фарватер хорошо промерили?

– Да.

– В речном порту стоят баржи с цементом и щебнем. Сможете надёжно перекрыть реку? – Перед глазами Панова сразу встал памятник погибшим кораблям и по-быстрому сваренная пионерами вермахта решётка поперёк Мухавца, чтобы не пустить в Буг корабли Пинской флотилии.

– Таким катерам это не помешает. Перенесут на руках.

Молодец, мыслит логично.

– Верно! Вот и сделаете так, чтобы они всё тащили на руках. И ещё. – Ненашев вздохнул и достал толстый конверт из сумки. – Держите. Инструкция на тот самый крайний случай. Вскроете сами и не забудьте поставить на пакете дату и свою подпись.

Да, так было положено. Вскрыть при свидетелях и расписаться.

«А ведь он ходил в море», – внезапно подумал Кузин. Мелочей в поведении и знакомых интонаций в голосе не скрыть.

Нет, немцев на «штурмботах» Панов не боялся. Не будет здесь морских боёв. По руслу Мухавца проходит часть канала Днепр-Буг, по которому немцы поведут караваны барж. В 1942 году – двести тысяч тонн груза. Партизанам лишь в 1943 году удалось взорвать шлюзы.

Но это ещё не всё, нашлось и другое дело для моряка.

– Лейтенант, а не хотите ещё совершить водную прогулку по Бугу, но на север? Займёт всего часа три, но незабываемые впечатления на всю оставшуюся жизнь гарантирую. – Глаза Панова сощурились, становясь хищными и пронзительными.

«Ой, верно, вновь что-то задумал! – Елизаров покачал головой. – Ты даже когда шутишь, серьёзный человек».

Он не ошибся, майор повернулся к нему и объяснил:

– Хочу отметить фарватер буйками.

Действительно, рядом высилась груда ржавых металлических поплавков, когда-то ограждавших место купания.

– Так они же сразу утонут, – удивился моряк.

– Голубчик, устроить вам экзамен по минному оружию?

Кузин понимающе кивнул в ответ, а Елизаров успокоился. Ненашев вновь решил надуть муху до размеров слона.

Если нельзя оторвать голову Гудериану, то по крайней мере можно поморочить мозги. Немцы заранее сами опасались речных мин. Так пусть перед танками, способными перейти на советскую сторону по дну реки, сначала пошарят тралами пионеры вермахта.

Глава 27,

или «Счастье моё я нашёл в нашей встрече с тобой»

21 июня 1941 года, суббота.

До войны 13 часов 20 минут

Брест продолжал наслаждаться мирной жизнью.

Командование ещё в четыре часа дня объявило: воскресенье для военных – первый выходной день в июне. В ещё большее ликование привела отмена запрета на отпуска, введённая накануне. Люди облегчённо вздохнули и искренне обрадовались.

Жизнь потихоньку брала своё. Как жарко! Так идём загорать и купаться на песчаный пляж, мимо которого несёт свои тёмные воды река Мухавец. Отдыхающих там всё прибавлялось, и лишь старожилы вспоминали о великолепном песке на другом берегу Буга. Но ничего не поделаешь, там теперь заграница.

Как и во всей стране, в вечернем Бресте начнутся выпускные балы, где нарядные юноши и девушки будут праздновать своё вступление в новую, взрослую жизнь. А она просто обязательно должна стать счастливой.

Там, где не было оркестра, играл одолженный патефон, звучала гитара или баян, а танцплощадку подчас заменяла поляна с горевшим посередине костром. Зато впервые открыто поблёскивали бутылки с вином, а юноши, не смущаясь учителей, ещё ломкими голосами предлагали друг другу закурить.

Утром в воскресенье состоится официальный праздник. Физкультурный парад на стадионе, большой детский концерт в парке имени Первого мая. На областной смотр везут лучшие коллективы. Почти шесть тысяч детей должны приехать этим вечером в Брест.

Традиция веселиться перед войной повторяется спустя 129 лет. Что это – нелепый выверт судьбы? Отечественная война 1812 года тоже не обошлась без безмятежного праздника накануне.

…В имении графа Беннигсена рядом с польским городом Вильно 11 июня 1812 года танцевал император Александр Первый. Когда молодой царь пытался скользить по дубовому, непокрытому лаком паркету (не удался строителям новый павильон), чья-то рука на листе бумаги старательно выводила слова: «Злодей Бонапарт заключает в Тильзите мир. После него на наших глазах готовится 18 месяцев и для поражения России собирает свои и союзные силы. Действует прямо на глазах по берегам Вислы и Немана. Сказывают, беда скоро будет, а от нас всё ездит туда на переговоры дурак Румянцев»[118]…

Мысленно одев товарища Молотова в парик, камзол и привесив шпагу, Панов улыбнулся. Какой нелепый вид.

Майор, выехав из города на потёртой эмке, видел, как по улицам, радостно жестикулируя, кто-то уже вёл в центр города пареньков и девчонок с красными галстуками на шее.

Откуда у Ненашева машина? Елизаров распорядился, когда Максим объяснил, что отправляет «семейство» подальше от границы. И для местных знак – комбат не шутит. На эвакуацию населения из прифронтовой зоны решился лишь враг с запада, и то не из-за гуманизма, а для секретности.

Но всё имеет двойной смысл. Чёрт знает, что случится ночью, так вот тебе тогда, Максим, охрана, или конвой. А как ещё Панову воспринимать рядом очень уверенного в себе пограничника, сейчас переодетого шофёром-артиллеристом?

Ненашев молча пролез в раскрывшуюся перед ним дверцу автомобиля.

Догадка подтвердилась, когда он принялся шарить рукой за задним сиденьем, единственное место в эмке, куда можно сунуть что-то массивное, так, чтобы пассажирам было не видно. Ну, не на багажник же на крыше выставлять?

– Товарищ капитан, может, не надо?

– Будешь плохо себя вести, закатаю в лоб! – Правда, до его лба ещё надо допрыгнуть.

Максим нащупал что-то внешне мягкое, но тяжело гружённое явно металлом и, заинтересовавшись, потянул это вверх. Оказывается, «разгрузки» начали шить и пограничники, как и приделывать к ППД знакомые ручки. Ага, началась заразная болезнь, которую уже не остановить. Капитан усмехнулся и затолкал за сиденье ещё и свой вещмешок.

– Один вопрос. Станешь мне родной матерью, а если придётся, и Отелло?

– Я больше Лермонтова люблю.

– «Гляжу на будущность с боязнью, гляжу на прошлое с тоской», – вполголоса процитировал майор. – Намекаешь, что любимый поэт так и не стал призёром в соревнованиях по пулёвой стрельбе? Зовут-то тебя как?

– Пётр Сотов. – Статный и красивый парень лет двадцати пяти серьёзно посмотрел на капитана.

Да, и такое указание дал Елизаров. Охранять, но ни при каких обстоятельствах комбат не должен попасть в руки врага или просто пропасть без вести.

Максим посмотрел на дверь дома своих новых родственников. Они всё собирались, решая, что брать, а что нет. По-умному, надо бы весь флигель увозить куда подальше отсюда. Ещё деревню, город, область…

Максим даже успел пару раз приложиться к фляге с коньяком, делая по глотку, слегка поднимая тонус. Хорошо, обошлось без эксцессов. Он всерьёз опасался, что мать или дочь упрутся и не покинут Брест.

Ему помог господин Новицкий.

– А что вы хотите лично для себя? – спросил его контрразведчик. Должен быть у человека интерес, иначе нет и не будет ему веры.

«Может, я сапоги хочу мыть в Индийском океане…» – буркнул про себя Панов. Он упрямо гнул свою деструктивную линию приведения гарнизона города Бреста в боевую готовность.

– Моя девушка и её мать должны уехать из Бреста. Хочу забрать самое лучшее.

Пан Александр понимающе улыбнулся. Ненашеву не удалось избежать обольстительных женских чар. Не зря Дева Мария – покровительница Польши. Глядишь, и получится потом из Арнимова если не шляхтич, то настоящий союзник.

Панов в ответ не улыбался. Ему обязательно аукнется вся эта история с отъездом Чесновицких. Ни одно доброе дело не остаётся безнаказанным.

Своё состояние отставной полковник определил верно. Медовой ловушкой обычно называют женскую… Короче, это норка, намазанная изнутри мёдом, чтобы залетевший мотылёк прилип. Это значит, что наш разведчик настолько привязался к женщине, что их близость начинает мешать работе. Нужно, чтобы человек пришёл в себя, иначе дёргать его бесполезно. Правда, эти слова в буквальном изложении звучат несколько грубее.

– Хорошо, но мы ничего не обещаем.

– Так мы поняли друг друга, – радостно и открыто улыбнулся Максим, а пан Александр вновь подумал, что предложенное капитаном дело того стоит. Гораздо лучше, чем оружейным салютом провожать большевиков. О них обязательно напишут в английских газетах!..

Майор успел просмотреть «Известия» и местную «Зарю». Теперь их читает водитель. В стране обычная мирная жизнь. Начинается приём в вузы. Дочка его генерала оптимистично делилась планами на жизнь, написав ещё по-детски наивную заметку «Буду инженером». Сборная труппа московских артистов оперетты и эстрады даёт концерт в местном театре.

Максим их видел, но особого восхищения гости из Москвы не вызвали. Их визит для города, безусловно, событие. Ребята же приехали немного подзаработать. В мае в стране закончился театральный сезон, и начались традиционные летние гастроли. Выступать перед военными любили. После спектакля или концерта благодарные и хлебосольные зрители со шпалами и ромбами в петлицах неизменно приглашали всех за стол. Ох, как гудели! И сегодня ещё погудят. Например, командующий Западным округом в минском Доме Красной армии после показа «Тартюфа» скоро на торжественном ужине, продлившемся до часу ночи, поднимет рюмку за великолепную игру артистов МХАТа.

Панов не ёрничал, вспомнились рассказы деда и родителей, когда даже поход в кино на новую привезённую картину считался праздником.

По версии же конспирологов, враги советской власти проводили тщательно спланированную акцию, направленную лично против вождя, товарища Сталина, и Красной армии. Бомонд лицедейством подрывал боевую готовность.

Эх, знали бы они, как любили московские артисты присоединённые территории! Какие тут интересные шляпки когда-то носила буржуазия! Ну а минские товарищи предпочитали одеваться в Западной Белоруссии с головы до ног. Кое-что лавочники в сентябре припрятали и теперь из-за нужды понемногу распродавали[119].

Может, в предатели записать и организаторов массовок? Так в довоенное время назывался выезд на природу вместо нынешнего слова «пикник». Компаний с пивом, водочкой немало сидит на берегу приграничных рек.

Взвинченное состояние Ненашева объяснялось просто. Примерно до часу-двух ночи в Бресте находилось множество генералов и полковников, которые, судя по написанным потом мемуарам, мучительно долго убеждали друг друга в неизбежности войны с немцами. Но никто ничего не желал слушать. Так и умершие люди начали лгать устами живых.

А НКГБ в ночь займётся не поимкой шпионских диверсантов, а завершением «массовки», стопроцентно гарантирующей и награды, и премии. Так что любую инициативу подрежут на корню. Тому же вечно подозрительному Суворову надо лишь поднять трубку – и в протокол допроса ещё успеют внести: за десять минут до инвалидности Ненашев всё ещё шутил и смеялся.

Вон в Прибалтийском военном округе слишком самостоятельный комдив проявил инициативу, и его чуть не пустили в распыл[120]. Прибывший на место корпусной комиссар сразу приказал отобрать у бойцов патроны и прекратить ставить мины, ссылаясь на возможность случайной провокации со стороны наших частей[121].

Однако Панов знал ещё один верный способ, как поднять войска. Есть пока в городе сила, способная сломить нерешительность генералов, перестраховавшихся вплоть до утраты инстинкта самосохранения. Главное – заставить её действовать.

А пока, до полуночи, ловить нечего. Пауза. Наслаждайся пока, Панов, жизнью. И особо не мельтеши, желая ещё что-то улучшить и исправить. Так что щас забросит он вещички на вокзал, потом с подругой нагрянет в Дом Красной армии. Тёща обещала самостоятельно доехать до вокзала. Железная тётка, пусть ещё поговорит с соседями после демонстративной погрузки вещей.

Пущенный слух, который неизбежно станет реальностью, надо поддержать личным примером. Уж чем-чем, а погодой управлять не может никто.

Эмка остановилась. Дважды испечённый майор с усмешкой посмотрел на шикарный, даже по московским меркам, фасад «офицерского собрания».

Нет, Панов, по сути, не ошибся в формулировке. Хотя на здании и имелась вывеска «Дом Красной армии», с недавнего времени двери в него чаще открывались перед командным и начальствующим составом. Времена, когда красноармейцы могли танцевать здесь с жёнами командиров и вместе с их мужьями поднимать тосты и закусывать в буфете, прошли ещё в прошлом году.

Но это совсем не значило, что визиты прекратились. Посещали они здесь утренники и выставки. Но развлекали бойцов больше полковые клубы. Пусть программа там попроще, но не менее популярная.

Руководство Наркомата обороны, изгоняя революционную вольницу из войск, добралось и до досуга. Командиры и красноармейцы дистанцировались друг от друга.

С начала года завсегдатаями Дома стал командный и начальствующий состав, члены их семей. В Доме есть всё. Ну, или почти все. Столовая, буфет, закрытый магазин военторга, парикмахерская, прачечная, фотоателье, неплохая библиотека. Спортивный зал, где по пятницам и субботам устраивали танцевальные вечера. Зрительный зал для торжественных собраний, кино и спектаклей.

Будете в Минске, обязательно загляните на Красноармейскую улицу. Редкий случай в городе, когда построенное до войны здание сохранилось. Тот красноармейский Дом по убранству превосходил Дом Правительства. Четыре надземных и четыре подземных этажа. Крытый плавательный бассейн, лучшая сценическая площадка Советской Белоруссии…

Ещё не слыша сообщение Молотова, пойдут туда вчерашние зрители, сокрушаясь о неудачном выборе времени и месте учений, прямо рядом с городом. Минск в первый день войны ещё не бомбили, и ходила по улицам недоумевающая от бежавших куда-то военных городская публика.

Но не только развлечениями славен Дом Красной армии. Делами. Здесь изучали тактику, иностранный язык, радиодело. Стрелковые кружки, рукопашный бой, фехтование на штыках, бокс. При бассейне или собственной водной станции преподавали и плавание.

Конечно, о поголовном охвате речь не шла. Однако ждали здесь многих. Страна специально тратила немалые деньги, чтобы командир Красной армии мог развиваться и в военном деле, и культурно, и физически. А не бесцельно слоняться, как в двадцатых годах, по улицам, желая лишь выпить да потанцевать.

Потому заведение, куда вёл молодую жену Ненашев, являлось во всех отношениях элитарным, и оказаться внутри гражданину с улицы можно было только по специальному приглашению. Иначе – зачем караул у ворот?

Пару пропустили внутрь, удостоверившись, что мужчина законно носит фуражку и сапоги, а немного вызывающе одетая девушка по паспорту его жена. Да, пришлось предъявить документы. Шалили в городе всякие, и без проверки пускали лишь тех, кого знали в лицо.

Если при подъезде к Дому Майя скромно цеплялась за своего кавалера, то внутри здания почувствовала себя увереннее. На её взгляд, манеры русских ужасны и дамы одеты безвкусно, но ощущение дежа-вю накрыло полностью. Как знакомы разговоры о грядущей войне! Если начнут немцы, то завтра-послезавтра обязательно будем в Берлине. Сапоги! Главное почистить их, чтобы командир смотрелся перед чужим пролетариатом во всём блеске. И вообще, слова на лозунгах «война только на чужой территории», «ни пяди» и «наш напор и могуч, и суров» напоминали, что Красная армия непобедима и способна дать адекватный ответ любому агрессору[122].

На гражданку Ненашеву смотрели с восхищением, и Панов невольно усмехнулся: такая женщина рядом с мужчиной лишь повышает его статус. Конечно, она выделялась. Красивая и обаятельная, знает, как вести себя на приёмах. На тех, куда отправляла её мама и о которых презрительно говорил отец: тем офицерам важна не служба, главное для них – карьера.

Молодые лейтенанты танцевали хорошо[123], а люди постарше старательно изображали нечто, отдалённо напоминающее танго.

– Успокойся. Здесь почти нет боевых офицеров, – шепнул ей Максим.

– А ты?

– Я просто ударник госкредита. – Он улыбнулся и, на зависть окружающим, умело крутанул вокруг себя партнёршу.

В его время бальные танцы будущим офицерам Советской армии перестали преподавать в обязательном порядке, но кружок в клубе военно-морского училища не пустовал.

То, что здесь боевых офицеров немного, – правда. На одного командира в Красной армии приходилось где-то шесть-семь красноармейцев, но далеко не факт, что все первые руководили вторыми. Множество должностей, где в царской армии справлялся унтер или вольнонаемный, теперь занимал человек с «кубиками» и «шпалами» в петлицах. Как начнётся война, все их дела – рот на замок, сундук на телегу и топай в тыл. Как раз они в первые дни войны будут засчитаны, как «мильоны» нежелающих сражаться и бежавших в панике командиров.

Потом Ненашевы решили заглянуть в военторг.

«О, какое изобилие!» – удивилась девушка. По сравнению с городом здесь царил маленький торговый рай. Можно купить без очереди почти всё, давно исчезнувшее из города. Цены особо не кусались, а на бирках женских платьев чаще всего значилось «Белоруссия».

Майя подумала, что не зря жёны командиров большевиков не обращали внимания на очереди в Бресте. Паёк и деньги мужа позволяли жить комфортно. Магазин, хоть и небольшой, ломился от товаров, однако особых изысков в нём не было. Теперь ей стало понятно, почему красные офицеры гонялись лишь за оставшимися после былой Польши «западными трофеями» – отрезами дорогой ткани, часами, сервизами, мебелью и коврами. Так к чему все их разговоры о равенстве, справедливости и братстве? Если для избранных в буфете есть икра, шампанское, в зале – играющий оркестр и кем-то старательно отлакированный паркет для танцев.

Именно этот блеск раздражал её какой-то фальшивостью. Паркет был точно таким же, как и хвастливые, нетрезвые слова «про Берлин». Вас, большевиков, схизматиков, покарает за догматизм та же коричневая чума.

А они что, теперь люди второго сорта? Ни отец, ни мать не владели ни заводами, ни пароходами, чуждались митингов и сборищ, а старались честно служить своей стране.

И странный человек Ненашев, сделавший её своей женой…

Пристальный взгляд подруги Максим выдержал спокойно. Видели картинку и похуже. Торжественные фотографии. Заваленный балыками прилавок. Штабель, нет, баррикада из консервов в витрине магазина. Медленно подползающий к варёным ракам объектив фотографа. А внизу чей-то искренний и возмущённый комментарий: «Оказывается, всё было. Вот какую страну просрали!»

Но тут же в сознании, словно призрак, возник Зощенко со своей бессмертной «Голубой книгой». Завидное предупреждение, – перестройка явно шла с её страниц. Там в одном из рассказов бродили какие-то восхищённые люди по царскому дворцу, цокая языком и щупая гобелены. После потрясённо выражались: «Жили же так люди!»

Если одно выдуманное общество не могло жить без дифференциации штанов, то в другом, для особого статуса, существовали специальные магазины, куда пускали не всех, или не каждому хватало денег.

В 1940 году, как всегда по инициативе трудящихся, на двадцать процентов подняли цены на промтовары и продукты[124]. Странный парадокс. Кто ни глянет мельком на предвоенную страну, то вечно лживой и виновной становится советская статистика[125]. По одному документу или фотографиям делает человек обобщающий вывод, не думая, что похож он на сводку средней температуры пациентов в больнице.

Панов задумался, почему он всегда испытывал постоянную грусть по этому времени. Ну хорошо, умыть можно любого… э-э-э… социального фантаста словами из предвоенного доклада НКВД Советской Белоруссии: «Витрины оформлены такими товарами, которыми магазины не торгуют»[126], и ещё множеством документов, воспоминаний и цитат, убивавших на корню любые сказки о времени, когда жил якобы добрый дедушка Сталин и продавали очень вкусный пломбир. Это его страна, его Родина, его история, какая бы она ни была и будет. Так что лучше уж Саша укажет единый маршрут гражданам и слева, и справа, соглашаясь со словами Молотова: «Условия жизни в стране были трудными, а мы ещё сверху кричали „давай!”» Давай производительность труда, давай то, давай это! Шла упорная подготовка к неизбежной войне, но учесть и успеть всё просто невозможно. Страна пахала без выходных, струна напряжения и терпения у людей была натянута до предела[127].

Вот и не надо «неправильно отображать советскую действительность, изображая жизнь советских людей, как праздное, легкомысленное времяпровождение». Цитата одобрена ЦК ВКП(б) 26 мая 1941 года[128].

А так, при каждой мало-мальски значимой конторе жили небольшие магазинчики «для своих». Там рабочие и служащие покупали продукты и одежду, через них снабжали свои же столовые.

Военным грех жаловаться. Военторг через свои магазины неплохо обеспечивал товарами и продуктам гарнизоны. Там покупались и вещи для родных и друзей. Без экзотики, со скидкой на время и ассортимент. Это как магазинчик шаговой доступности в современном спальном районе, но с гарантированным наличием товара и без очереди.

Очень неплохо по качеству и ценам кормила Панова ведомственная столовая, особенно во времена продуктовых магазинов, предлагавших широкий ассортимент полиэтиленовых пакетов, соли, уксуса и спичек.

А по поводу ковров, хрусталя и отрезов спустя много лет надо трясти таможенников со станции Чоп. Пусть вспомнят, какой багаж постоянно следовал в Советский Союз из южной группы войск? Люди никогда не менялись, они всё время хотели жить покомфортнее…

Из буфета Дома Красной армии доносился шум голосов, призывный смех и многозначительный звон стекла. Довоенное пиво – это не его печальное подобие эпохи суверенной демократии, когда этикеток много, а пить нечего. Тут продукт качественный, что не стучит фальшью градуса в неокрепший мозг.

Рядом раздавался волшебный стук шаров, от которого у Панова ностальгически заныло сердце. У них в кают-компании тоже стоял бильярд. А тут в огромной комнате три стола-аэродрома с зелёным сукном, где толпится возбуждённый народ, играя по простым правилам – «навылет».

Максим вздохнул при звуках сразу двух соблазнов, но сумел сдержаться и повёл подругу в комнату с роялем. Там как раз закончили терзать инструмент москвичи. Теперь пора ей поработать на будущее.

Ненашева сзади хлопнули по плечу:

– Вижу, дела пошли в гору!

– Царёв, что ты тут делаешь? – Панов мрачнел на глазах. Неужели всё пошло прахом? История так и норовила вновь вернуться в старое русло.

– Развлекаюсь. А ты? Кстати, познакомишь меня со своей очаровательной спутницей? Какая интересная женщина!

– Жена. Тебе ничего не светит.

– Даже так? Решил наконец остепениться? Нет, так не пойдёт! Это не по-товарищески лишать меня места за свадебным столом! А то знаю, раз курс на семейную жизнь, значит, дружбе – хана.

– Ну тебя к Аллаху. Скорее – сделать вдовой.

– Что стряслось, Максим? Зачем такой пессимизм сегодня? Или уже жалеешь о прошлой жизни?

– Хочешь дождаться, когда на улицах города начнут стрелять? К тебе никто, кстати, не приезжал уговаривать сдать оптику на проверку, например куда-то в Минск?

– Откуда знаешь?

Ненашев махнул Майе рукой и показал сначала на себя, потом в сторону буфета.

Та поджала губы, но осталась на месте. Ох уж эти мужчины! Главное, чтобы не увлеклись.

Официантка, видя перед собой сразу двух майоров, мигом поставила перед ними по кружке пива. Оба хороши, но тот, что с часами, выглядит симпатичнее, с точки зрения женщины, что означает – солиднее и основательнее спутника. Она специально завербовалась в Брест, надеясь найти мужа.

– Возьмут его скоро. Заодно и тех, кто выполнял вредительские приказы. Жаль, сразу нельзя, руки пока связаны. – Ненашев пёр напролом, потому что если Царёв вовремя не окажется в полку…

Пушки-то майор растащил. А стрелять из них кто будет? Или вновь будут стоять на обочинах дорог разбитые автомашины, тягачи и орудия? Он, словно наяву, увидел, как вновь исчезает в разрывах снарядов летний лагерь. Как разбегаются бойцы, выскочившие из палаток в одних трусах и майках.

– Вообще-то я здесь, чтобы понять обстановку, – чуть помедлив, объяснил Царёв. – Не нравится мне всё это.

Константин, перед тем как уехать в город, всем приказал быть наготове. А в Бресте надеялся найти командира или начальника штаба корпуса.

– Дуй обратно в полк. Мухой! Я не шучу, в четыре утра начнётся.

– Ты не преувеличиваешь?

– Если и ошибся, то на пятнадцать минут. Около трёх ночи жди от меня гостей. Со всеми бумагами, что в прошлый раз привозил.

– А кто будет корректировать, если с той стороны начнут?

– Я. И приказ открыть огонь – будет. Про склад не забудь, нет его ещё на немецких картах. Вот, держи, вместо свадебного стола!

Царёв ахнул. Какой подарок! Циферблат со светящимися стрелками, календарь. Плавные обводы почти круглого корпуса. Мягкий кожаный ремешок. Просто воплощение совершенства, статусная вещь. Умеют делать вещи буржуи!

– Ты шутишь! – Константин неверящими глазами посмотрел на Максима.

– Бери на память, но я человек меркантильный, знаю – ещё лучше найду.

В этом Панов был уверен как никогда! И стрелки подводить не надо, – владелец утром предусмотрительно выставил их точно, по сигналам берлинского времени.

– Насчёт вдовы ты серьёзно?

– Помолчи, Костя, помолчи… Если утром ничего не случится, лягу на пол, и пинай меня сколько хочешь. А теперь давай быстро вали обратно в полк, – прошептал он, чуть ли не беря Константина за грудки.

Блин, слетелись на этих артистов… Эх, взять бы ещё с Царева самое страшное пионерское слово, что на деле поддержит артиллерией…

Внезапно перед ним грохнулась ещё одна кружка пива, но он поморщил нос и ушёл, не замечая огорчённого взгляда официантки. Если мужчина может делать друзьям подарки ценой более чем её три месячных зарплаты…

Майя взглянула на мужа. Он теперь один, и как искажено его лицо! Что-то странное происходит, если его собеседник не только помрачнел, но и стремительно покинул здание.

А вокруг неё толпились слушатели, прося спеть вновь. Она не отказала.

Мы мчались, мечтая

Постичь поскорей

Грамматику боя —

Язык батарей.

Вот теперь Ненашев с едва заметной усмешкой смотрел на Майю. Стихи Светлова знали многие, но вот так резко, почти аллегро начали петь в середине 1960-х. Четвёртый раз вызывали Майю на бис. А один командир с орденом боевого Красного Знамени чуть не плакал, когда она провозгласила: «Для тех, кто дрался под испанским небом!»

Тот полковник тоже поддался общему чувству, запоминая слова следующей песни: «Над нами коршуны кружили, и было видно, словно днём». Похоже, Панов угадал эффект. Он долго вспоминал знакомые песни, выбирая те, где поётся о товариществе, любви, преданности, мужестве и надежде, и обучая им Майю, иногда немного меняя, как в этом случае, слова, чтобы не перегнуть палку. Скоро рухнут довоенные стереотипы. Людям надо опереться на эти вечные ценности, а не на казённые слова пропаганды. Радио и газеты ещё долго будут следовать старой линии, а история продолжать катиться по прежним рельсам. Панов и Майю сделал оружием против немцев. Ненавидишь, так воюй музыкой и текстами.

Но не нужен в 1941-м Высоцкий. Больше вреда, чем пользы. Понять его песни можно, лишь пережив горечь поражений, страх окружения, панику, неразбериху, смерть друзей.

Панов поморщился. Жив ещё момент, о котором после эпохи гласности все забыли. Цензура. Она, родная, иначе пани не придётся хвастаться новой манерой исполнения. И вообще песнями. Посадят – не посадят, но даже в детский сад на утренник не пустят.

Ходит по Москве товарищ Садчиков, ответственный за культурный репертуар, партийный и учёный, кандидат наук, а с 1938-го – главный уполномоченный по военной цензуре. Тут не забалуешь. К делу подход серьёзный. Перед самой войной уполномоченный успешно отчитался за кампанию по ликвидации политически недопустимых кличек среди подопечных несознательных животноводов. Лениных и Сталиных там не было, но бычки, именованные ранее наркомами, теперь дрожали при крике «Наркоз!». А что, всё согласно присланным из центра рекомендациям[129].

Стихи Суркова «В землянке» посчитали упадническими. Пришлось менять текст. Панов помнил самый ранний вариант 1942 года: «Мне дойти до тебя нелегко, все дороги пурга замела»[130].

«Смуглянка» – несерьёзная, песня ждала конца 1944-го, пока не попалась на глаза Александрову, руководителю главного ансамбля Красной армии.

Потом возникло убеждение, что после Победы людям не нужны трагические песни, словно не оставила война после себя горя. Нет, редакторы их слушали, плакали, вытирали слёзы, а после, будто заранее сговорившись, объявляли: «Такое мы на сцену или в эфир не пустим»[131].

А может, так и нужно? Думать о живых, поднимать из руин страну?

Послевоенную криминальную статистику Панов знал, знал, как нелегко было возвращать ожесточившихся людей обратно к мирной жизни: «Говорят, мостов осталось мало, / Значит, нужно больше дать металла… / Нелегко?…Но я бывший фронтовик, / Да я к трудностям привык»[132].

Однако музыку и слова, что тронули душу и сердце, люди не забыли.

В Воронежской области, например, в Семилуках стоит «серый камень гробовой»[133].

В 1960 году на официальном концерте, после четырнадцатилетнего перерыва, Марк Бернес рискнул спеть «Враги сожгли родную хату», и многотысячный зал встал и так слушал песню до конца.

И «День Победы» Тухманова и Харитонова в 1975 году не пошёл сразу, пока «чуждый народу фокстрот» на День милиции не спел Лещенко.

Но настоящая вещь всегда пробьёт себе дорогу…

Майя ликовала. Максим сотворил чудо. И где эти его авторы? Почему он сказал, что их ещё нет?

В ожидании предстоящего банкета в здание вернулись московские артисты. После второй-третьей рюмки появились и первые предложения. Мол, будете в столице, то тогда… Вы иностранка? Ах нет! Она жена советского командира! Это всё меняет! Своеобразная манера исполнения, милый акцент, несомненно, вызовет интерес у столичной публики. Ничего-ничего, репертуар мы вам подберём.

Майя удивлялась, как штамп в новом паспорте мгновенно сделал её своей. Она теперь тоже советка и большевичка. И какая у них смешная, но милая мода надевать вместе туфли любого цвета и белые носочки!

Она, сменив статус, теперь легко приобщалась к новой обстановке.

Ох, Ненашев, как с тобой одновременно легко и сложно.

А какие рядом роились огнедышащие комплименты! Командиры красных так и норовили перенять нравы покорённой Польши… Или тех «друзей», нелестно обзываемых отцом? Максим правильно предупредил о «боевых офицерах».

Первый сокол – Ленин,

Второй сокол – Сталин,

Возле них кружились

Соколята стаей…

Следующая песня быстро привела публику в чувство. Майор, сложив губы трубочкой, подмигнул ей.

Максим объяснил Майе, что у профессии певицы в СССР есть некоторые неизбежные обязательные издержки. Но можно и самостоятельно определить замах на паркет больших и малых народных театров.

– Я его ненавижу, как Гитлера, – сказала она.

– Тогда думай, где хочешь остановиться, – ответил он, далее стараясь подобрать наиболее простые и понятные слова.

Панов никогда не считал отца народов добрым дедушкой, но какой странный, необъяснимый никакой логикой парадокс! Люди, ходившие в лаптях и пахавшие сохой, стали рабочими. Их дети – мастерами. Дальше – инженерами, а потом откуда-то выросли «гуманитарии» и начали твердить о «потерянном поколении» и плакаться, мол, лишили их предков былой «счастливой» крестьянской доли. Но почему тогда в деревню вновь крутить хвосты коровам они не едут?

– Ты умная девочка, но что есть, то есть. И у вас был такой человек, дедушка Пилсудский, после смерти которого пошло всё в Польше наперекосяк. Не оставил он вам преемника.

Майя неожиданно успокоилась. «Ой, Ненашев, как ты не прост!»

Да, так и шли у них дела перед проклятой войной. Отец, придя с похорон маршала, всё сокрушался: «Ждут Польшу плохие времена. Никто не станет думать о державе. Продажные политики передерутся и погубят страну…»

Когда ухаживания мужской части слушателей становились слишком назойливыми, Майя, как бронёй, прикрывалась нежданным мужем. Перед взглядом её майора сдувались все. Конечно, с таким-то лицом! Просто памятник на пьедестале. Вот возьмёт и скажет, как у этого, русского Булгакова: «Пошто боярыню обидел, смерд?»[134]

Она неожиданно представила Ненашева своим импресарио в Варшаве. Великолепно. Самый верный способ стать единственной примадонной Польши. Остальных Ненашев просто испепелит взглядом или превратит в каменные статуи.

Панов, глядя на её насмешливое лицо, криво улыбнулся. Потому что никто ещё не умер и не погиб, все пока живы, все-все.

Примерно так всё длилось до одиннадцати, а потом со словами «Нам пора» Ненашев пресёк все разговоры и увёл жену из красивого зала.

Внизу их ждали. Знакомый шофёр и солдат, который некогда приходил с Максимом чинить забор, но в новом обмундировании, щегольской фуражке и наганом в кобуре. Медаль сапёру не дали, но зато дали отпуск. Но не это главное, – в машине сидела мать Майи с каменным выражением лица.

Ближе к полуночи подали поезд, и на вокзале началась суета. Освещения было мало, поэтому в поисках своего вагона люди метались то в один конец состава, то в другой…

– Всем стоять! Дайте дорогу! – прогудел почти над ухом Майи чей-то голос.

Между ними внезапно возник оцепленный коридор, по которому люди в синих фуражках пронесли один, а затем второй тяжёлый ящик.

«Вывозят картотеку, – проводил их глазами Ненашев. – Всё же нашлись в Бресте умные люди».

Первую директиву, связанную с войной, в НКГБ СССР Меркулов отдаст в воскресенье, в девять часов десять минут.

Однако в пассажирский поезд чекисты ничего грузить не стали, а проследовали куда-то дальше, к эшелону с одним пассажирским вагоном и паровозом, видимо сейчас набиравшим воду.

«Ай-яй-яй, Панов. Ты этого не учёл, верно?»

Ненашев нахмурился. Да чтоб они лопнули со своей вечной секретностью! Всё, что связано с картотекой госбезопасности, – тайна, покрытая мраком.

Потом авторитетный ветеран КГБ города Бреста в газете утверждал, что вывез архив некий старший лейтенант, но был убит бомбой[135].

Представитель обкома в докладной записке 1941 года отписал, что сотрудник и следовавший с ним товарищ грохнуты их группой лично. Обознались, приняв за фашистских диверсантов[136].

Но расстрелы по захваченным спискам немцы в июне провели. Ликвидировали негласную агентуру чекистов, больше трёхсот человек, обнаружив бумаги в одном сейфе.

За несданные в секретную часть перед отпуском документы офицера наказали. До конца войны в лагере он чем-то руководил. Саша не придумывал, вспоминая газетный текст.

Ну что же, конвой в вагоне должен испугаться, но большей частью уцелеть.

Отменить нападение поляков на эшелон нельзя. Как иначе? Нарушится цепочка старательно выстраиваемых Пановым «случайных» событий. «Бить по траве, чтобы вспугнуть змею», или как за счёт одного процесса вызвать другой, – машинально вспомнил Панов стратагему из китайского трактата.

Размен тридцати человек на примерно двадцать тысяч ещё оставшихся в крепости и городе. Панов считал всех – и военных и гражданских. Неплохо, если из города успеет уйти хотя бы половина.

«Богу привет и привет Сатане» – именно так. За два тысячелетия сознательной истории человечества суть войны не менялась. Даже мировая гармония стоит слезинки ребёнка, и не надо перевирать то, что бормотал Алёша Карамазов, герой Достоевского, закончив свою мысль словами «Я тоже хочу мучиться».

А как ещё? Панов вздохнул – вчера разведка положила на стол Сталина шифродонесение резидентуры НКГБ из Лондона: Черчилль планирует нанести бомбовый удар по нефтепромыслам в Баку[137]. Десятого мая самый высокопоставленный официальный сумасшедший рейха Гесс выбросился с парашютом над Англией. Так чему же верить?

У входа в тамбур Майя растерянно обернулся. Почему всё так? Прощальный поцелуй стал слишком официальным. Нет, просто дежурным. Какие сухие губы у Максима. Она старалась держаться бодро, а он, наверное, не замечал, что творится в её душе. Никто из них не улыбался. А так хотелось уткнуть нос в воротник его гимнастерки, стремясь надышаться родным запахом на всё время разлуки.

Но мама лишь благожелательно кивнула. Она радовалась, что Майя наконец перебесилась, хотя бы так обретя мужа.

– Отправление, граждане, – предупредил проводник.

Поезд двинулся, поплыло окно, оставляя на перроне какого-то сердитого Ненашева, потом огни исчезли. Темнота, словно и нет ничего в мире, кроме вагона, идущего на восток.

Майя с ненавистью посмотрела на своё взъерошенное отражение в тёмном стекле вагона. Она находилась в смятении от того, что все события последних дней промелькнули с пугающей быстротой, и тут же, неожиданно для себя, всхлипнула. Было жаль и погибшего в проклятом городе отца, и своего недолгого счастья, будто навсегда оборванного этим коротким прощанием.

В два часа ночи поезд прибыл на станцию Берёза-Картузская, где простоял чуть ли не час. Потом осторожно двинулся дальше, и людям открылась жуткая картина.

Рядом, на разъезде догорали два пассажирских вагона. Свет пламени высвечивал какие-то обломки, разбросанные вещи и выложенную на земле небольшую линейку из человеческих тел. Крушение? Диверсия?

– Граждане пассажиры, прошу без паники! Отойдите от окон! – чуть не закричал проводник. Он сам не понимал, в чём дело.

Поезд «Москва-Брест», в котором возвращался из отпуска начальник Брестского погранотряда, обстрелял неизвестный самолёт. Майор Ковалёв лежал вторым в этом скорбном ряду.

Через полчаса с ближайшей станции Ивацевичи начали звонить в дорожный отдел милиции на Брестском вокзале, но связь внезапно оборвалась.

Глава 28,

или «Нет в моём сердце зла»

22 июня 1941 года, воскресенье.

Осталось 4 часа 10 минут

В десять часов вечера в батальон Ненашева приехала кинопередвижка. С полуторки сгрузили небольшой экран диагональю чуть больше двух метров. Укрепили его на двух воткнутых в землю штангах, а сверху и с боков, наверное для контрастности, натянули небольшой кожух из брезента. Кино показывали из кабины автомобиля. Два «марсианских» треножника с установленными динамиками расставили по бокам.

Зрителей малый размер «простыни» не смущал. Собралось их на сеанс множество. Одно название картины – «Александр Невский» – гарантировало аншлаг. Странно, но почему-то нет местных жителей. Когда кино привозили в прошлый раз, белели среди защитной формы их платки и рубахи. Не знали армейцы, что в эти минуты селяне закапывают поглубже в землю ценное имущество. Они завороженно смотрели на экран.

Вставайте, люди русские,

На славный бой, на смертный бой!

В ответ на гремевшую песню люди на экране в домотканой белой одежде, в высоких шапках вылезали из ям и землянок, куда загнала их вражья сила. Согласно кивая, слушали воеводу и под слова «За отчий дом, за русский край» шли на войну. Жёны, матери, дети смотрели вслед.

Нет, не все! Вот совсем подросток, мальчик, схватил топор и ушёл за ополчением. Ручеёк ушедших на битву с проклятым Тевтонским орденом постепенно превратился в людскую реку. Простые новгородцы, а не бояре шли к Александру Невскому. А он с дружиной входил в город под красным знаменем. То, что знамя и плащ у князя обязательно красные, знали давно, пусть это и чёрно-белый фильм.

На Руси родной,

На Руси большой

Не бывать врагу!

Иволгин удивлённо наблюдал, как кто-то даже встал от возбуждения, словно готовясь тоже пойти под знаменем князя, чтобы биться с псами-рыцарями Тевтонского ордена за русскую землю.

А как орали хором, предупреждая: «Не части!» Но коварный топор немца-рыцаря по-предательски сзади вновь упал на шею обессилевшего в битве отрока-воина.

Панов специально всеми правдами и неправдами выбивал именно этот фильм. Утром конные рыцари превратятся в танки с белыми крестами, а кнехты станут цепями идущей на них немецкой пехоты.

На картине лежал странный запрет. Бойцам смотреть нельзя, но в Дома Красной армии для командиров фильм вернули в начале апреля.

* * *

На другом берегу гауптман построил батальон. Скоро должны объявить особый приказ фюрера[138].

Через десять минут раздался шум мотора – прибыл командир полка, в полосе наступления которого начнёт работать их батальон.

После кратких приветствий синий луч фонарика высветил коричневый конверт, распечатанный на глазах солдат. Теперь в руках командира белел листок с приказом.

– Внимание!

Наступила тревожная пауза, кровь напряжённо пульсировала в ушах. Вот оно! Настало! Сейчас определится их судьба.

– Солдаты Восточного фронта! Долгие месяцы я вынужден был сохранять молчание. Однако пришло время, когда я смог открыто обратиться к вам…

Гауптман потрясённо слушал последние слова Адольфа Гитлера. Превентивный удар необходим для завершения этой великой войны и спасения европейской культуры. Красная зараза покушалась на сам образ их жизни. В их руках будущее Германского рейха и судьба цивилизации. Да поможет им Бог в священной битве.

Пора и ему сказать слова:

– Солдаты! Не забывайте, что жидо-большевизм нанёс Германии удар ножом в спину во время Первой мировой войны! Он виновен во всех несчастьях немецкого народа! Но та битва не закончена, она продолжается и сегодня, в этот час! Так не уроните честь отцов и дедов! Покажем нации, какие мы парни![139]

Проорав традиционный «Хох» в ответ, солдаты услышали далёкий и воодушевленный рёв сотен глоток с русского берега. Что там происходит? Неужели и большевики ринутся на них на рассвете?

– Батальон, разойдись!

Для парней настало время обсудить новости.

– Только подумаешь, и ещё одна война!

– А как же пакт о ненападении между Германией и Россией?

– Ты слышал, они готовы ринуться на нас!

– Не стони. Мы покончим с русскими за три-четыре недели!

– Вряд ли, три-четыре месяца…

– Эй, не забывай, какая у нашего Адольфа фантастическая голова. Это будет окончательный триумф над Версалем. От нас всего лишь требуется ещё один блицкриг.

– Вот загнул, как на митинге. Ты не в партии, сынок…

– А ты что молчишь, Франц?

В роте тот солдат слыл мрачным пессимистом. Вот и сейчас тень лежала на его лице. Что, впрочем, не мешало нести ему в одной руке полный котелок горохового супа, а в другой – хлеб и порцию конской колбасы. Пока все рассуждают, можно спокойно набить брюхо.

– Фюрер, конечно, гениальный человек, но, думаю, год.

– Не каркай! Иначе положим тебя в братскую могилу сверху.

В ответ Франц надул толстые щёки и зло сожмурил глаза:

– Что хотел, услышал? Заткнись! Из этого дерьма не всем придётся вернуться домой!

– Нет, он шутник. Не помнит, сколько недель ушло на Польшу? А как под нас легла Франция?

– Да, галлы окончательно выродились. Послушные бараны!

– Зато девчонки там просто прелесть! Стройны, как тополь!

– По моим подсчётам, война должна закончиться в конце июля, и я назначил своё бракосочетание на второе августа! – многозначительно сопя, кто-то выразил своё мнение[140].

– Ты хороший математик, Гельмут, но твоей невесте придётся подождать. Говорят, в России совсем нет дорог и полно грязи, приятной лишь свиньям…

– Мой старик говорил, что нет ничего лучше сала из тех свиней к домашнему шнапсу. А какую там делают кровяную колбасу, не хуже, чем в Вестфалии…

– Заткнись или расскажи это нашему повару!

Смех разрядил обстановку.

– Вилли, а ты чего?

Тот отложил письмо:

– Гамбург сильно бомбят англичане. Отец с семьей перебрался в Дрезден. Там безопаснее. Сестра рада. Написала, что посетила музей Карла Мая и теперь в восторге. Ещё у нас ввели карточки на фрукты и картофель.

Кто-то затянул «Эрика, как мы тебя любим». Всё как всегда. Надо так надо. Фюрер, в конце концов, знает, что делает. После долгих споров, бесед, вопросов и сомнений солдаты успокоились. Главное, наступила определённость и наконец прервалось томительное ожидание, измотавшее нервы даже неисправимым весельчакам и балагурам.

Прошлые победы воодушевляли даже самых мрачных пессимистов. Ну и ладно, пусть год! Когда они со славой вернутся на немецкую землю, их снова начнут обнимать, целовать, приветствовать, ласкать, забрасывать цветами, шоколадом и конфетами. Не всех, но каждый надеялся, что ему повезёт. Да и потери, несмотря на где-то встречающееся ожесточённое сопротивление, на удивление малы.

Дождавшись, когда солдатское возбуждение немного угаснет, капеллан стал отправлять службу. Он знал, что вряд ли кто уснёт перед грядущим событием. А собравшихся рядом с ним людей нисколько не волновало, что вокруг лес, нет белой скатерти, а с ветхого деревянного столика свисает красный флаг со свастикой в центре, и стоит на нём небольшое чёрное распятие с посеребрённым Христом.

– Пусть оберегает вас Бог и любовь близких… – начал он[141].

Командир разведбатальона поднялся на наблюдательную вышку. Эрих тоже был возбуждён, адреналин бурлил в его крови. Но он понимал, как верно выбран момент отдачи приказа. Скоро эйфория угаснет, далее вернётся решимость и способность рассуждать здраво. Верно, всё идёт обычным путём, как перед походом на Польшу. Ещё час, два, три – и солдаты окончательно успокоятся и расслабятся. Их дело выполнять приказ, а командование всё предусмотрело, и сбоев не будет. Но если утром не начнут…

Гауптман ещё не знал, что такое стресс или депрессия, но признаки уныния мог назвать сразу.

– Что там происходит у большевиков?

– Всё как в обычно. Но есть новость, там смотрят кино!

«Точно, варвары! Ничего, мы научим вас культуре!» – подумал гауптман, представляя, как орёт толпа волосатых и грязных питекантропов в шкурах, вздымая дубины в кривых руках. Живут беззаботно, руководствуются инстинктами, чужды всякой ответственности и долгу. А постоянное желание перебежчиков с другой стороны выпить? Впрочем, вроде, по марксистским убеждениям, алкоголизм считается смягчающим обстоятельством. Славяне! Помутнённый водкой разум, порочное тело и слабая воля.

Нет, они, немцы, не такие. Тот, кто проповедует слабость воли, – враг. Им не нужна тысяча моральных предписаний от Бога. Главное – кровь. Она бьётся в сердце немца, предписывая принимать верные решения без морали сомнений и угрызений совести.

Гауптман вернулся к себе в палатку и включил радиоприёмник. По берлинскому радио передавали бодрые танцевальные ритмы. Всё хорошо. Фюрер и нация в них уверены. Надо просто хорошо сделать привычную работу.

Кино на русском берегу заканчивалось. Под взрыв хохота прозвучали обидные слова: «А господа рыцари в обмен пойдут. На мыло менять будем». И во внезапно наступившей тишине другие: «Кто к нам с мечом придёт, тот от меча и погибнет!»

А на немецком играла губная гармошка. Кто-то выводил мелодию: «И если со мной приключится беда, кто будет стоять у фонаря с тобой, Лили Марлен?»

Покидая вокзал, Ненашев зашёл в ресторан. Подозвал пианиста в очках и попросил: если кто-то станет очень настойчиво интересоваться панной Ненашевой, которая в девичестве была Чесновицкой, то передать этому господину его скромный подарок…

– Остановись у парка, – попросил Ненашев водителя. – Подождёшь пять-десять минут?

Улица Ленина выглядела подозрительно. Рядом светился огнями танцплощадки парк и играла музыка, но небольшие кучки людей в военной форме не спешили культурно провести тёплый субботний вечер, флиртуя с дамами, а, глядя на часы, тихо перешёптывались.

– Я с вами, – оценив обстановку, заявил шофёр.

– Даже туда? – Максим мотнул головой в сторону постройки с отдельными входами для мужчин и женщин. – Считаешь, я один не опростаюсь?

– Мне запретили оставлять вас одного.

– Хорошо, пойдём вдвоём! А то мне доктора тяжести запретили поднимать!

В темноте Ненашев не видел, но знал, что его телохранитель покраснел. Фраза срабатывала всегда.

– Успокойся. У меня пятиминутный перерыв на «ля моменталь».

Сотов начал переваривать: «Что бы это значило?», а Максим усмехнулся: задание «отвлечь внимание и сбежать с приёма» он выполнил.

Спустя пару минут на аллее парка появился человек в командирской форме. Он шёл, лихо заломив фуражку на затылок, слегка покачиваясь и раздражённо ворча под нос: «До чего диверсанты довели пенсионера», – но никто слов не слышал, и внешне казалось, что Ненашев ищет кого-то для продолжения вечера.

Рядом, в ста метрах, под гром оркестра танцевали беззаботные люди.

Счастье моё, я нашёл в нашей дружбе с тобой

Всё для тебя – и любовь, и мечты…

Давно закончил выступление хор Белгосфилармонии, и теперь по парку имени Первого мая летел вихрь чарующих звуков, под них кружились девушки в летних платьях, юноши в костюмах и неизменные военные.

Панов злился. Ещё пять минут – и «влюбленная пара» навсегда покинет точку «бифуркации». Встанет со скамейки и продолжит веселиться. Ищи тех бабочек в ночи! «Аллея охов и вздохов», – прочитал на табличке Максим, не преминув тем же наглядно выразить свои чувства.

Но вот и «объект». Вернее, влюблённая парочка, целующаяся на укрытой кустами скамейке. Он понаблюдал за ними пару минут – ошибиться было нельзя – и лишь тогда начал действовать.

– Почему вы меня не приветствуете? И головной убор, между прочим, так не носят!

Темноволосый плотный парень, на голову выше Ненашева, презрительно посмотрел на майора с пушками в петлицах. Чувствуя запах, он даже не стал смотреть ему в глаза. Быдло, большевицкая пьянь! Но на нём форма русского капитана, и назначенное время ещё не наступило.

Он поднялся и нехотя приложил правую руку к виску, а в ответ очень характерно вскинули ладонь. Как красиво, очень по-русски, словно у его отца.

Какой отвратительный звук! Что-то холодное вошло под его ребра и чуть повернулось.

Панов умел работать и левой. Видя, как ученик зеркально путает стойки, те два инструктора из спецназа не стали ничего исправлять, а, переглянувшись, чуть добавили пинков.

Парень дышал, но понимал, что умирает. «Нож в печень, никто не вечен», – сам шутил. Но как обидно! Поймали нелепо, подло и бесчестно. И сам хорош, сразу расслабился, попав на родину. Жаль, ничего не сказать в ответ. Можно лишь хрипеть, плевать кровью и смотреть на врага глазами, полными ненависти.

Девушка ещё ничего не успела понять, как её молодой красивый кавалер, говоривший так мило и интересно, неожиданно осел мешком на землю. Как? Они же договорились продолжить знакомство завтра. В полдень воскресного дня. Он обещал обязательно заехать за ней, и тогда… А какие в голове роились мысли! «Вдруг не придёт или забудет адрес? Вдруг я его потом разлюблю, или он меня?» Теперь парень, которого она, может, ждала всю жизнь, лежит в пыли, а убийца присел на корточки и хладнокровно шарит руками по его телу.

«Дура! Что ж не бежишь? Ясно, обмерла в ступоре». Ненашев ещё раз посмотрел на неё и вновь принялся искать на теле обер-лейтенанта жетон. Лоб майора покрылся испариной: неужели он ошибся и убил своего?

Максим выдохнул, когда наконец нащупал алюминиевый овал в кармане галифе. Лиха беда начало! Он стёр со лба липкий пот и переложил чужой ТТ к себе в кобуру. Затем повесил на плечо сумку, куда сунул документы и снятые часы.

Что-то надо делать с девицей. Сидит, как мышка, лишь глаза широко распахнуты в ужасе. Но постепенно начинает отходить, вон как пробила дрожь!

– А ну, бегайт! Зарежу! – коверкая слова на немецкий манер, произнёс Максим и попробовал улыбнуться, заранее зная, какая неприглядная гримаса возникнет на его лице.

Убить человека так означало вновь начать душегубить. Дороги назад нет: теперь мать его – война, и горе всякому, кто встанет на пути.

Девушка посмотрела на побелевшее лицо. Убийца не остановится ни перед чем. Ещё больший ужас удавкой сжал горло. Она несмело сделала первый шаг, потом другой. Потом сломя голову бросилась в сторону танцплощадки. Там люди, они должны её защитить! Через несколько секунд раздался пронзительный крик, способный заглушить любой оркестр:

– Убили, его убили! Помогите! Да помогите кто-нибудь! – Она была уже не в силах остановиться.

Панов покачал головой, помня, что для привлечения внимания надо сразу кричать «Пожар!». Затем поморщился, сунул в карман «немца» приготовленные документы, а после положил под подбородок трупа стограммовую толовую шашку, укрепляя её для верности двумя безвольными руками.

Через пять секунд за спиной удаляющегося майора грохнуло «безоболочное взрывное устройство», уничтожив лицо и руки диверсанта. Всё, пропала, сгинула личность этого молодого человека, как и его, Ненашева. Они вместе пропали без вести.

Панов убил немецкого диверсанта, но настоящего, стопроцентного, пробы некуда ставить, русского. Тот шёл сюда, веря Алоизычу, обещавшему русскому народу помочь стряхнуть с себя ненавистный режим, уничтожить жидов и прочих гадов, пьющих русскую кровь. Вернее, да хоть с самим чёртом, лишь бы против коммунистов![142]

А вот не надо было после войны хвастать, как хорошо провёл время в городском парке перед вторжением под носом у ничего не подозревающих русских. Ещё, как удачно были расставлены корректировщики. Вот откуда эта ювелирная точность, когда ни один из важных объектов в Бресте не пострадал, а заградительный огонь возникал «когда надо», не позволяя ни войти, ни выйти из ворот крепости.

Всё, не будет и романтического описания, как он днём, выполняя обещание, приехал к подруге на «гнедом коне», ошарашив её немецкой формой. В цепочке последующих далее «случайных событий» обер-лейтенант был первым звеном.

– И как прошло? – иронично спросил у Максима водитель.

– Знаешь, где у статуи Давида центр композиции? Туда и иди с расспросами!

Ну что же, началось. Девица, если её сразу не изолируют, поставит на уши город. В обществе, где нет ни мобильных телефонов, ни Интернета, информация передавалась не менее эффективно, почти со скоростью звука.

Сотов посмотрел, как у пассажира дрожат руки, и пожалел, что не пошёл с майором. Что-то случилось там, в парке, если пассажир возвращается весь взвинченный, с чужой полевой сумкой и потяжелевшей кобурой. И надевает на руку часы, где фосфоресцирующие стрелки показывают берлинское время.

Ненашев уселся на заднее сиденье и при свете фонарика принялся изучать добытые бумаги.

Шофёр спросил:

– В чём у вас рука?

– По-твоему, что-то случилось? Ах да, верно! Кровь из носа пошла! – усмехнулся майор, проклиная себя за неосторожность. Измазался. Да, вечно твердила жена, что профессия разведчика Панову противопоказана. Вечно где-то наследит или в чём-то испачкается. – Веришь мне?

– Нет. – Сотов смотрел, как майора ещё больше затрясло.

– Жаль, как-то нехорошо у нас с тобой получается! Там ещё вещи кто-то забыл. Вот подобрал, чтобы не пропали. А теперь давай быстро гони в штаб отряда.

Ненашев оказался прав. Происшествие безнадёжно испортило праздник в парке. Нанесён выверенно точный удар по сознанию, как и акции террористов, всё время требующих мира и почему-то вечно убивающих при этом детей и женщин. Так что хорошего ты несёшь в этот мир, Панов?

Кто-то в парке ещё пытался танцевать под мелодии внешне невозмутимого и продолжающего играть оркестра, но публика постепенно расходилась. Толпу зевак от тела отогнала милиция, спустя десять минут оцепившая место происшествия. Теперь ожидалось прибытие начальства, всегда заявляющегося на чрезвычайный случай и имеющего при себе множество ценных указаний для подчинённых.

Сразу пошёл слух, что убийца одет в советскую военную форму, и патрули из комендатуры начали ещё более пристальнее проверять документы у военных, не заметив факта, что их стало несколько меньше. О том же, как расправились с «советским командиром», горожане шептали голосом, срывавшимся от страха.

Через десять минут эмка остановилась на улице Карла Маркса, а Ненашев чуть ли не вбежал в штаб пограничников. Время! Цигель-цигель! Он преступно опаздывает, задержавшись в парке. Пересказ событий занял пару минут, и Елизаров тоже сделал недоверчивые глаза.

– Зря не веришь! Смотри, какой растяпа. – Ненашев небрежно кинул на стол бумаги.

Михаил недоверчиво посмотрел, как майор простодушно вылупил глаза и наполовину открыл рот. Вот зараза! Если бы я тебя не знал…

– Немцы? В нашей форме и ещё на танцах? Ты в своём уме, кто так будет рисковать?

Да, такой наглости ещё не было. В форму бойцов, командиров и милиционеров лазутчики переодевались, но старались держаться подальше от центра города.

Щелчком пальцев жетон, крутясь в воздухе, полетел в сторону Михаила.

– Лови! Отрицаешь очевидный факт? Да, в городе их нам не опознать. Вот его документы! Сравни со своим удостоверением и скажи, кто из вас диверсант?

Эх, покойного на день бы под частый питерский дождик или в баню вместе с веником, удостоверением и партбилетом. Вот тогда Панов, нисколько не сомневаясь, показал бы наивернейший способ выявления лазутчиков, знакомый любому засланцу с детского сада.

Увы! Облом! В документах «герра Савельева» нет ни капли металла. «Халтура» планировалась непродолжительная, и обошлись простым набором: ксива с печатью и фото на развороте, командировочное предписание, железнодорожный билет и пара бумаг на тему, что ему надо срочно и обязательно что-то проверить.

Вот так! Против злодеев, желающих внедриться глубоко и надолго, Михаилу придётся таскать с собой раствор медного купороса или ждать, когда производство сразу ржавых скрепок наладят на особом секретном заводе по приказу товарища Берии.

Нет, не так боролись со шпионами в 1941-м, выпуская инструкцию для граждан[143].

А выполнять обязательный план по валу абвер примется сразу после краха блицкрига. Тогда для изготовления фальшивок не хватит подлинных бланков. А в органах обязательно предупреждают: ваша липа всегда должна быть липовой, а не откровенно дубовой…

– Но ты же его как-то узнал?

– Рассказали место, время и дали словесный портрет. Дальше рассказывать?

О чёрно-белом фото из личного дела Панов промолчал. Перебор.

– А почему не сказал?

– Врать или честно?

– Честно! – морщась, фыркнул Михаил.

Тут вопрос риторический. Ненашев обязательно соврёт, но он хотел оценить реакцию. Друг, чёрт возьми, почему не понимаешь, насколько ты отвратителен, когда ведёшь себя, как паяц?

– Пока не нашёл жетон, всё сомневался: свой или чужой. Шансов было примерно пятьдесят на пятьдесят, но я рискнул. А когда шарил по карманам, честно говоря, струхнул.

«Да он с ума сходит», – подумал Елизаров.

– А подрывать зачем? Мне уже звонили. Теперь ГБ считает этот случай за теракт.

– И что? Пусть считает! У нас крупная вооружённая провокация на носу! Та, когда люди в форме долго не живут! Миша, кстати, твоё самое заветное желание, чтобы меня убили, осуществилось. И как, тебе полегчало?

Елизаров поморщился, начиная думать вновь отстранённо и трезво. Максим наверняка использовал Чесновицкую, как своего курьера в Москву. Переиграл опять. Да ты, как параноик, никому не веришь. Ох, как бы узнать, что в багаже вывезла из города бывшая панна Майя…

– Эй, не молчи. Это по твоей наводке НКГБ вывозит архив из города?

– Откуда знаешь? Опять твоя нечеловеческая интуиция?

– Глаза мне на что? Видел же, чья машина в полночь пришла на вокзал. Ну а кипёж в стиле «стоять – бояться» – вообще визитная карточка. Твой водитель может всё подтвердить, – остудил его Ненашев. – Да и хрен с ними. Не помощники. Считаешь, этот тип один был парке? Миша, друг-человек, не хочешь выяснить, все ли «легальные» немцы вечером аккуратно перешли на свою сторону?

И в эту субботу немцы не должны были выглядеть слишком подозрительно. «Ненужные» вчера ушли, а «нужные», придя на концерт и танцы, затем растворились в городе. Так зачем же умножать число сущностей?

Осталось ещё посадить засаду в костёл, где господа диверсанты засядут с рацией, но пусть ими займутся ребята Елизарова. Ещё пара дел – и на сцену должна выйти местная самодеятельность. Организованный им хор мальчиков имени товарища Пилсудского.

– Скажем, насчёт архива и я знаю. Только молчи. Хорошо, а?

Ненашев поморщился – и тут вечные тайны у коллег по секретному фронту.

«Майор, да что с тобой?» Елизаров неожиданно осознал, какую страшную ношу, не доверяя никому, несёт Максим. Сколько он ещё не сказал и никогда не скажет. Вернее скажет, но ему этого не надо. Так кто же он такой?

– Максим, они вывозят не всё и без приказа. Если немцы не начнут, то очень хороший человек из-за этого пойдёт под трибунал. Ты хоть это понимаешь?

Ненашев вздохнул и поскрёб затылок.

– Ладно. Понимаю! Но давай сначала разберёмся с теми, кто ещё в городе.

Пограничник посмотрел на комбата злым взглядом и резко сдёрнул трубку телефона. Он звонил на пропускной пункт через границу, так сказать, сверять дебет с кредитом.

«Бухгалтер» хренов! Значок «Ударник госкредита» вновь вызывающе блестел на груди свежеиспечённого майора.

– Ты прав, они ещё в городе!

– Ну так что? Эй, Юпитер, ты набычился!

Елизаров думал ровно минуту, наблюдая, как дёргается щека у Ненашева. Вечно невозмутимый на вид комбат стремительно терял самообладание.

– Вторую шпалу в петлицы сам себе засунул?

– Приказ вчера был по армии. Не знаю как, но заслужил ещё неделю назад, – зло буркнул Максим. И он не улыбался, пришлось быстро переделать документы для вброса.

– Зато я знаю. – Теперь очередь Михаила удивить Ненашева. – С той стороны ходят слухи, что здесь сформирована какая-то особая часть, сплошь из… «офицеров».

Максим напустил на себя независимый вид, но ничего ответить не успел. Обрывая разговор, раздался телефонный звонок.

– Что? Где? Какое он назвал время? Нет, в отряд везти не надо! Мы это уже знаем, а когда начнётся, сразу отпустите и уничтожьте протокол.

Елизаров медленно положил трубку.

– На второй заставе перебежчик. Поляк. Мельник с той стороны. – Михаил оценивал реакцию свежеиспечённого майора, машинально посмотревшего на циферблат, словно сверяя время.

– Лазинский? – фыркнул Панов[144].

– Да когда же это закончится? – едва слышно пробормотал пограничник, но Максим расслышал.

– Что закончится? Ты про войну или про меня? – Панов чувствовал, что его немного занесло. Ладно, потом придумаем что-нибудь. Но будет ли это потом?

Михаил лишь вздохнул в ответ.

Панов знал, что плыли с той стороны и поляки, желая предупредить русских. Кто-то разумом или сердцем понимал, что пусть и не родная им советская власть, но иначе с бедой, готовящейся стать уже по-настоящему общей, одним не справиться.

Но как им верить, если половина «казачков», засылаемых в СССР абвером и гестапо, имела польскую национальность. Тридцать процентов – «борцы за незалежную Украину». А остальные злодеи – настоящий интернационал из националистических белорусов, литовцев, латышей, эстонцев и русских эмигрантов.

Вот и деда, когда-то бывшего солдатом русской императорской армии, долго мурыжили, пока не грохнул на границе первый выстрел. «Нет, не врал старик», – отпишет кто-то потом в мемуарах.

Между тем если не война, то вооружённая провокация уже началась. В полночь августовский погранотряд вступил в бой с солдатами вермахта на участке одной из застав.

А что касается перебежчиков из вермахта, то Панов мог бы назвать штук пять случаев и пару фамилий. Лишь жаль, что с тем, кто навсегда вошёл в историю, очень плохо получилось.

«Германские солдаты, рабочие, крестьяне, мужчины и женщины! Что дал вам Гитлер? Жизнь в страхе и в нечеловеческих лишениях, голод, нищету, смерть», – через пять дней напишет в «Известиях» ярый фашист и антисемит Альфред Лисков[145].

Панов не зря его так обозвал. Вот что сделала из легендарного немецкого ефрейтора работа в Коминтерне. Обычная бытовуха, он лишь просил не вещать на рейх голосом с ярко выраженным неарийским акцентом, а коллеги в ответ пожаловались в НКВД.

Михаил отметил, что глаза Ненашева пусть и горят, но нет в них безумия. Так вот ты какой, совсем не чистюля.

А мог бы он сам так поступить с убитым врагом? Или нет, с той девушкой, комсомолкой, попавшей после пережитого в больницу чуть ли не с нервной горячкой. Теперь весь город не спит, а гудит слухами.

Где-то рядом грохнул выстрел, затем ещё один. Они вместе бросились к окну. Недалеко от штаба погранотряда что-то занялось пламенем и раздалась настоящая пальба.

– Это около обкома! – Михаил дёрнулся поднимать резерв.

– Дурак! Купился на отвлекающий манёвр! Смотри сюда! – Максим, видя лихорадочный блеск в глазах Елизарова, быстро ткнул пальцем в лист, якобы найденный им в полевой сумке диверсанта.

Вот теперь, не на словах, а на деле обком и горком вместе с областными управлениями НКВД и НКГБ начнут заранее наводить порядок в городе[146].

Окончив совещание, первый секретарь обкома Михаил Теплицын собирался прилечь, когда раздался телефонный звонок. Сначала позвонили из милиции, а потом НКГБ оповестило: теракт в городском парке, зверски убит советский командир. Как всегда, забрали оружие и документы. Но что сделали с телом, это надо видеть.

Неожиданно раздался звон стекла. Теплицын выглянул в окно, увидев, как несколько человек поджигали что-то в руках. Очерчивая огненную дугу, предметы разбили стекла в окнах второго этажа обкома партии.

Секретарь обкома достал из стола ТТ и несколько раз пальнул в диверсантов. Его не испугаешь! Там серьёзно обиделись, и очередь из автомата загнала смельчака в глубь комнаты. Затем в кабинет влетела бутылка с горящим фитилём.

Теплицын едва успел выскочить до взрыва, но горящие брызги всё равно попали на него, пришлось сорванной с окна портьерой сбивать пламя с одежды.

А нападавшие кинули в здание ещё какие-то пакеты. Спустя пару минут в огне раздался треск выстрелов. Заставляя приседать окружающих, рвались патроны.

Когда первый секретарь и охрана выскочили наружу, рядом со зданием было пусто, а из нескольких окон на втором этаже вырывалось пламя. Стеллажи с книгами и канцелярскими делами разгорелись не на шутку.

Решение спасать архив пришло сразу. Он не запаниковал, моментально вспомнив, где лежат дубликаты ключей от сейфов и несгораемых шкафов.

Теплицыну ситуация сейчас не казалась катастрофой. Если и было чувство растерянности, то совсем небольшое. Гнев – вот состояние его души. За наглую вылазку враг ответит, но бежать по следам поджигателей не его дело.

Звеня колоколом, летела к обкому пожарная машина.

Генерал Азаренко жил в квартире на Блюменштрассе. Нет-нет, на улице Энгельса. Просто Панов знал, что Цветочной её назовут во время оккупации.

Будто следуя законам жанра, немцы обязательно называли так одну из улиц покорённых городов. А насчёт пьянящего воздуха свободы…

Комдив вернулся домой не один, а с медсестрой. Но не выступление артистов оперетты и эстрады вызвало проблемы со здоровьем. Разговор с командармом не добавил душевной радости, а от бессилия хотелось плюнуть на всё. И что делать? Любое его решение сразу отменят. Командир корпуса по приказанию Коборкова контролировал каждый его шаг. И наверняка уже ушли документы в Москву. Нет, не на арест. Для начала снимут с дивизии. А пока шарахаются, как от комиссара 6-й дивизии, посчитанного Военсоветом армии трусом и паникёром…

– Максим, может, не надо рисковать?

– Выйдем?

В эмке их сидело четверо. Кроме Елизарова и шофера, добавился ещё один неизвестный ему тип: в комбинезоне и без знаков различия. Кто такой, Панов мог лишь предполагать. Похоже, была у начальника пограничной разведки своя специальная отчаянная группа, и Сотов тоже из их числа.

– Будь позитивнее! Иногда надо рисковать.

– Хорошо, – скривился Михаил, поняв смысл, – но ты уж, будь добр, поберегись.

Максим приложился к фляжке и пошёл сдавать тот самый, загадочный для гауптмана экзамен. Панов предложил абверу помочь пленить или убить русского командира дивизии, желая доказать свою лояльность рейху[147].

Поджидавшая русского пара диверсантов, завидев подходящего к подъезду Максима, направилась к нему. Морщась от запаха – вот надрался, пьянь! – Ненашева профессионально обыскали. Вынули ТТ из кобуры и довольно хмыкнули, увидев, что патронов в магазине нет. На всякий случай передёрнули затвор и сунули обратно. Случайности тут не нужны. Потом Максима чуть ли не пинком впихнули первым в подъезд и начали подниматься с ним наверх. Ещё один участник сцены, всё это время остававшийся в тени кустов, продолжил контролировать обстановку, ничем не выдавая своего присутствия.

Оказание «медицинской помощи» генералу принимало всё более интенсивный характер, в квартире минут пятнадцать назад погасили свет. И тут в балконной двери появилась фигура в комбинезоне, втягивая за собой Елизарова.

– Что за шутки? Кто вы такие?

– Тихо, товарищ генерал-майор! Помните Хагена? Быстро одевайтесь!

В это время Панов оценивал, насколько ведущие его ребята готовы к сюрпризам. Они, стараясь ступать тихо и осторожно, медленно поднялись на второй этаж.

– Вот тут! – указал на дверь Максим.

Один сразу приложил ухо к двери.

– Ничего не слышно. Ещё не пришёл?

Майор пожал плечами. Он генералу не сторож, но ночевать Азаренко должен на квартире, и не один.

– Стучи, – кивнули Ненашеву.

– Ещё чего, соседей пугать! Если нет никого, то ключ может быть где-то здесь. Щас посмотрим. Секунду! Так, тут нет, – сказал майор, последовательно осматривая почтовый ящик и сдвигая коврик у входа. – Ага, вот он! Учитесь, господа, ходить к большевикам в гости. Какие наивные, дикие люди!

Он уверенно вставил в замочную скважину ключ, обнаруженный сверху за косяком. Щелкнул замок, и дверь с небольшим скрипом приоткрылась.

Естественно, Максима внутрь первым не пустили, и оставшийся рядом с ним диверсант сразу получил удар снизу основанием ладони в подбородок. Его голова резко запрокинулась назад, а в шее что-то хрустнуло.

Тот, кто зашёл в квартиру, обернулся на шум, вскидывая пистолет, но из глубины квартиры почти дуплетом щёлкнули два выстрела.

Ненашев упал, не желая стать случайной мишенью, и схватил с пола выпавший наган. Почти не целясь, он разрядил его в грудь кинувшемуся вверх по лестнице третьему «экзаменатору», услышавшему выстрелы и оставившему свой пост. Потом поднялся и заставил себя аккуратно наступить хрипящему телу на горло, безжалостно ломая кадык. «Смерть шпионам!» Живые ему тут на хрен не сдались! Глубиной своего «падения» Максим решил насладиться индивидуально, Михаил его просто не поймёт. У каждого своя война, и честные злодеи Родиной не торгуют.

– Зачем? – только и успел произнести пограничник.

– Разве нам нужен боевик? Мне без надобности, а тебе скоро с костёла настоящих немцев притащат и с рацией!

Ненашев левой рукой ухватил за шкирку приконченного им диверсанта, втащил в квартиру и бросил труп у ног Азаренко. Запястье его начало ныть. Да, переборщил, вложив массу тела в один удар. Но это ещё не конец представления! Начнём день с доброго дела!

Комдив приветливо качнул головой, узнавая «своего» немца, и тут что-то внезапно жёстко хлестнуло его по лицу, опрокидывая на кровать и на несколько секунд лишая зрения. Женщина в постели истошно закричала.

– Хальт! – остановил Ненашев бросившихся на помощь генерал-майору Елизарова и «боевика», погрозив кулаком и добавив пару скупых фраз на немецком языке.

Михаил зло сверкнул глазами, но, чуть помедлив, согласно кивнул в ответ.

Медсестра начала причитать и хлопотать над генералом, Елизаров деликатно отвернулся, а неизвестный в комбинезоне, не обращая ни на кого внимания, щупал труп и восхищенно бурчал:

– Ну, боксёр хренов, научил бы так шеи ломать.

Уходить из квартиры Максиму пришлось через балконную дверь, – на лестничную площадку уже выглядывали соседи, но благоразумно держались не дальше порогов. Он прыгнул в темноту, напоследок услышав, как в квартире тревожно зазвонил телефон.

В военном городке Красные казармы Ненашеву пришлось минут десять ждать, пока майора Угрюмова найдёт его начальник штаба Ляпин.

– Здорово… чёрт меня побери, майор!

– И тебе не болеть.

– Ну что, могу поздравить? Удивил ты Пазырева, удивил.

– Знаешь, лучше бы ты меня вообще не видел. В старину гонцу за плохую весть отрубали голову, а за хорошую пришивали ещё одну, на всякий случай.

– Даже так? – усмехнулся майор.

Ненашев скорбно вздохнул и протянул комбату пакет.

Угрюмов пробежал текст глазами и грохнул кулаком по столу.

– Да задолбали проверками, завтра первый нормальный выходной – и на тебе! Если честно, мне всё начинает надоедать. Хоть проси о переводе!

– Не ты один. – Максим продемонстрировал майору идентичный конверт. – Но это не главное. Местные новости слышал?

– Да слухи это всё, – как-то не очень уверенно возразил Ляпин.

Несколько бойцов, кто вернулся из увольнения, сообщили: жители говорят, что «герман» утром перейдёт границу.

Максим зло прищурился:

– Уважаемый, а не найдётся ли у вас ведра с песком?

– Это ещё зачем? – озадачился начштаба – В Московском зоопарке висит объявление: «Страусов не пугать, пол бетонный».

Угрюмов фыркнул, а Ляпин обиженно задышал носом и заткнулся, – возражать любимчику генерала – себе дороже.

– Значит так, Угрюмов. – Ненашев выставил на стол вещмешок и положил рядом ракетницу. – У меня давно весь боезапас в дотах. Надеюсь, и у тебя. Может, и слухи, но шестнадцатую статью полевого устава лично я помню наизусть.

Комбат-сосед кивнул. «Внезапность будет применять и противник. Части РККА никогда не должны быть застигнуты врасплох, и должны решительным ударом ответить на всякую внезапность со стороны врага».

– Что случилось?

– У пограничников сидит перебежчик и слёзно просит расстрелять его три раза, если он врёт. Немцы подвели мотомехчасти вплотную к границе и сняли проволочные заграждения. Напротив моих позиций сейчас слышен гул моторов. – Ненашев посмотрел на округлившиеся глаза Ляпина. – Ещё раз! Для тех, кто на бронепоезде, повторяю: наши «верные союзники» не шнапс пьют, а вовсю гудят моторами. Расставляют артиллерию на прямую наводку. Не знаю, чем закончится весь кипёж, но вот вам, мужики, на всякий случай такая связь. Пока дерётесь, стреляйте каждые пятнадцать минут тройкой красных в небо. И я так сделаю, чтобы видно было, кто жив, а кто нет. И ещё… Дайте, я вас хоть обниму, ребята, напоследок. Если не встретимся, лихом не поминайте.

Максим подыскивал другие слова, но так и не нашёл. Его ребята, натасканные на сдерживающий бой, имели больше шансов выжить. А те, кто здесь, – вряд ли.

Угрюмов зло посмотрел на Ляпина. Нет, Ненашев шутник, но не настолько же. Заёрзал и начальник штаба.

– Значит, так. – Майор поднялся. – Найди политрука и скажи, что командование ночью обязательно объявит тревогу. Бойцов гони спать в доты, и это… пусть с собой внештатные «Максимы» и боезапас захватят.

Уходя из Мозырьского УРа, батальон забрал с собой два десятка станковых пулемётов и, особо не светясь, хранил их в оружейке.

– А не паникёр ли Ненашев?

Майор ухватил Ляпина за рукав, помня, что шепнул на ухо обнявший его Ненашев: «Не дуркуй, дело плохо! Увози машиной семьи, на вокзале уже толпа, не пробиться».

– Ненашев не паникует. А если что, приказ у нас есть! Но знаешь, я иногда думаю, человек ли он вообще! Нельзя всё так предвидеть! Да, я сейчас к семье побегу, а ты дуй к своим. Да куда ты один, бойцов с собой захвати. И оружие не забудь! Что сказать жене, надеюсь, понял?

– Как вы могли такое допустить?! – Теплицын, в недавнем прошлом сам капитан госбезопасности, рвал и метал. – Нападение на обком партии! Да вы хоть понимаете, что за это грозит?!

Грозило и ему. Происшествие не только чрезвычайное, но и неслыханное. В ночном Бресте пахло настоящим вооружённым антисоветским восстанием[148]. Придётся отвечать, но скверну надо давить самому и сразу. У комиссии ЦК меньше будет неприятных вопросов. Бездействовать он не станет. Но ответственность следовало сразу с кем-то разделить, а ещё лучше, как можно быстрее найти виноватых[149].

Казалось, антисоветское подполье полностью ликвидировано, меры профилактики принесли свои плоды. По представленной ему НКГБ статистике, враги советской власти в Брестской области ни одной террористической акции за прошлый месяц не провели. ЧП лишь рядом, в Белостоке, где убили оперуполномоченного, и ещё в Барановичах. Там учительницу русского языка облили керосином и сожгли[150].

«Хорошо, что не у меня. И та баба – дура, понесло её в два часа ночи бельё вешать в огороде», – думал тогда Теплицын. Как он наивен! Новый орган явно втирал всем очки. Плохо, очень плохо чистили они город от «бывших». Вот первый виновный!

Едва утих пожар, Теплицын вызвал к себе начальников НКГБ, НКВД, исполняющего обязанности командира погранотряда Елизарова и начальника гарнизона Азаренко.

Последний выглядел не очень. Синяк на лице, разбитые губа и нос, из которого торчит кусочек ваты. Видно, долго не могли остановить кровь. Это сразу вызвало сочувствие Теплицына. Он сам сидел за столом хоть с чистым, недавно умытым лицом, но в измазанном сажей и копотью френче, со свежими царапинами и ссадинами на руках. Сам спасал документы, вынося их в безопасное место. Это сами шкафы несгораемые, но внутри обнаружится один пепел. Теперь коробки с партийными карточками стояли в коридоре, под охраной поста милиции.

– Что с вами, товарищ Азаренко?

Глаза генерал-майора зло и яростно блеснули.

– Нападение немецких диверсантов, – аккуратно пояснил Елизаров. – Мы с милицией едва успели комдива отбить.

Командир 42-й дивизии поморщился, будто от зубной боли: «Милиция-то при чём?»

«Монтёры», одетые в гражданку, скоро начнут стричь провода Наркомата связи, а попробуй кто из военных или пограничников вмешаться, далеко и надолго пошлют. Аргумент убийственный, мол, «не ваше дело, на кого мы работаем и какое у нас задание».

– Вы уверены, что именно немцы? – поинтересовалась госбезопасность.

– Да, из тех, кто остался в городе.

– Ты, случайно, фантастику не пишешь? Выбирай выражения!

– Вы тоже выбирайте. Вот из этого. – Михаил в две кучки выложил на стол жетоны и изъятые за неделю удостоверения. Последняя кучка выглядела солидно и весело: несколько новеньких красных обложек с тиснёным чёрным гербом и надписью «НКГБ СССР. 1941»[151].

Абвер знал о реформе и лихо лепил ксивы на развороте. Бардак – неизбежный спутник перемен, чем немцы и воспользовались.

– Даже так? Почему обком никто не поставил в известность?! – Теплицын разозлился настолько, что был готов в клочки растерзать бывших коллег.

Ещё несколько месяцев назад первый секретарь руководил управлением НКВД в Полесье и хорошо знал кухню изнутри. До последнего бы отнекивались, но сейчас припёрты к стене.

– Да у нас есть сигналы[152] о совместном вооружённом выступлении польских и украинских националистов, – нехотя признал чекист, – но мы ожидали его не раньше начала июля…

Где-то рядом грохнуло так, что здание содрогнулось и жалобно зазвенели стёкла в оконных рамах. Потом взвыла сирена спиртзавода. Неуловимый коварный враг не успокоился, а продолжал наносить удары.

– Мне некого туда послать, – обречённо вздохнул милиционер, – все свободные люди здесь или стоят в оцеплении в парке. И снять неоткуда, на окраинах в нас уже стреляют.

Происходящее в городе агентура абвера и гестапо приняла за сигнал к началу действий. И что это означало? Дружно ринуться пятыми колоннами на штурм гарнизона большевиков? Дестабилизация ситуации, вернее, пакости входили в их план. Убить одинокого большевика-командира, бегущего в часть. Дать ложный приказ не знающим что делать бойцам. Обрезать связь, вовремя крикнуть «Всё пропало!». Тут не было Бранденбурга, лишь выпускники диверсионных школ. Но главное, в момент хаоса прикрыть работу групп корректировщиков артиллерии и авианаводчиков вермахта. Варшава, с её боями в местах плотной застройки, немцев чему-то зло и обидно научила.

Командир полка железнодорожной охраны НКВД тоже развёл руками. В городе одна рота, она поднята по тревоге, но с объектов категорически никого снимать не будет.

Михаил его по-дружески предупредил: о промашке с мостом через Буг знает не только он. Случись что, оплошность не простят. Тот понял, ещё одну мысль оценил, и теперь к заложенным зарядам шёл второй дублирующий и тщательно замаскированный кабель.

Число плохих новостей в «оперативном центре» возросло.

На вокзале враг нанёс новый удар. Диверсанты частично истребили, частично разогнали охрану спецэшелона. Подлежащие депортации граждане разбежались по городу. Конвой по безоружным людям стрелять не стал[153].

«Рохли», – мелькнула мысль у секретаря обкома.

Хотя нет, охрана поступила верно. Рядом с границей инцидент нежелателен. Может, именно на него и рассчитывали враги? Теплицын раздражённо забарабанил пальцами по столу. Голова идёт кругом. Они, как слепые кутята, не знают, где будет нанесён следующий удар. Провокация может стоить ему карьеры.

– Разрешите, товарищ Теплицын? – Елизаров указал на телефон.

Удручённый мыслями, первый секретарь машинально кивнул.

– Дайте погранотряд. Заставам в ружьё! Манёвренную группу – к железнодорожному мосту! – скомандовал Михаил и сразу притих, выслушивая сказанное в ответ. – Что? Даже так? Скажите, что дадим им объяснения в пять утра. – Положив трубку, он одёрнул гимнастерку и пояснил: – Я принял меры. Массового перехода границы не будет. Но есть плохая новость. Немцы вызывают советского представителя на встречу, требуют объяснений. В сложившейся ситуации считаю необходимым срочно ввести войска в город. Усилить охрану объектов и помочь пресечь беспорядки. Милиция одна не справится!

Лицо Азаренко на секунду смягчилось. Вот к чему дело идёт! Он уже простил «немца из интербригады». Но если встретит, то сперва вернёт подлый удар обратно. Потом не грех и стопку вместе с ним поднять.

– Правильно, товарищ Елизаров! – Теплицын просто схватился за решение, обретя в капитане-пограничнике первого единомышленника.

Если депортируемые лица рванут через границу, международный скандал гарантирован. Последуют оргвыводы. Надо немедленно выставить ещё один заслон от провокаторов и навести в городе железный порядок!

Панову и гадать не нужно было. Как что не так, то любая власть обязательно на помощь зовёт военных.

– Вы готовы действовать, товарищ Азаренко?

В руке коменданта города Бреста переломился карандаш.

– Готов. И соседи готовы. Но нужен приказ из штаба армии. Командарм лично запретил поднимать дивизию, – объяснил ситуацию генерал-майор.

Ему час назад рассказали о перебежчике. А ещё про то, как боец-пограничник из команды Михаила тайком сплавал на западный берег. От воды он смог уйти всего на полсотни метров. Дальше всё кишит встревоженными немцами. Солдаты, стараясь не шуметь, подтаскивали к реке понтоны и лодки.

До сих пор у генерала ещё жила тайная надежда: может, всё обойдётся? Но пульсировала болью ссадина на лице, не давая забыть о происшествии. Сволочь, просто фашист какой-то, а не интербригадовец!

– Он что, идиот? – Секретарь обкома теперь не стеснялся в выражениях, найдя ещё одного потенциально виновного. Он поднял трубку и приказал телефонистке на коммутаторе:

– Немедленно соедините меня по ВЧ со штабом 4-й армии!

Командарм оказался на месте, и Теплицын коротко обрисовал обстановку. Похоже, там его не сразу поняли, и первый секретарь взорвался:

– Значит, вы, коммунист Коборков, отказываетесь помочь советской власти навести порядок в городе! Да, я ставлю вопрос именно так! И так же я его поставлю ровно через десять минут перед ЦК Белоруссии и лично товарищем Пономаренко! А вот не надо мне кивать на командующего округом! В вашей власти поднять дивизию! Нет, никто меня не подстрекает! Что? Это как раз вы и есть самый настоящий трус, перестраховщик и паникёр! Если не хуже! Давайте оправдывайтесь перед командующим, но вы ответите перед партией! – Первый секретарь, выдав всё, что думал, зло задышал в телефон. Минуту спустя на его губах повисла кривая, но довольная усмешка. – Что? Что вы решили? Ещё раз повторите! Генерал, быстрее берите трубку!

Азаренко, подойдя к аппарату, услышал, как Коборков тяжело вздохнул. Ох, как не любил командарм принимать решения. Всё глядел на округ. А тут, припёртый к стенке, закрутился.

– Комендант, наведи в городе порядок! Но если ты хоть чем-то спровоцируешь немцев, пеняй на себя. Под трибунал отдам! Я тебе это лично…

Генерал недоумённо покрутил в руке трубку. Нет, не раздались короткие гудки, одно шипение, как тишина. Связь оборвалась.

Не должно быть такого, охрана телефонных линий усилена. Сюда несколько раз сообщили о перестрелках с неизвестными «связистами». Но это был удар по кабелю, идущему от электростанции.

– Успели получить указание?

– Да, товарищ первый секретарь обкома. Разрешите выполнять?

– Разрешаю! Идите! – Теплицыну польстило, что комдив именно его воспринимает как прямого начальника. Очень хорошо. Если что, отвечать будут вместе. – Товарищ Елизаров, вы отвечаете за порядок в Бресте по линии НКВД-НКГБ. И пусть вас не смущает собственное звание. Никто лучше вас не владеет обстановкой, – польстив Михаилу, сделал следующий выбор первый секретарь.

– Смотрите! – Начальник милиции подозвал их к окну.

В тусклом свете уличных фонарей мимо здания обкома в сторону вокзала торопились тени людей. В руках чемоданы, узлы, за спиной угадываются мешки.

«Среди населения началась паника», – мрачно констатировал первый секретарь. Как раз за такое ещё больше по головке не погладят.

– Товарищ Теплицын! Товарищ Теплицын!

– Что?! Что ещё стряслось? – Плохих новостей и так до… много.

Нет, секретарь Брестского обкома комсомола не впал в прострацию, а лишь запыхался от бега, торопясь подняться наверх.

– Там люди. Много людей. Коммунисты, комсомольцы и… просто наши товарищи. Хотят вас видеть… – Фёдор запнулся, – и спрашивают, чем надо помочь!

Панов поторопил реальность лишь на несколько часов.

Те, кто не растерялся, при первых выстрелах укрыли или отправили на вокзал семьи. Дальше поспешили в обком, в военкомат или на работу. Предписание, как действовать при тревоге, было у каждого ответственного коммуниста или советского служащего. Но те, кто пришёл в здание на улицу Ленина через полтора часа после начала войны, нашли пустоту. Только ветер гулял по пустым кабинетам. Пустовало и НКВД, и филиал «большого дома».

Люди не успокоились. Решительности и умения хватало. Многие из демобилизованных красноармейцев оставались жить в Западной Белоруссии. Из тех, кто в запасе, набирали местные кадры НКВД[154]. Добыв винтовку, наскоро подпоясав ремнём гражданский пиджачок, они шли в цепь и, наравне с пограничниками, милицией и немногими военными, отстреливались на улицах от наседающего врага.

Выходя из здания обкома, Елизаров подозвал к себе милиционера:

– Милиция у нас рабоче-крестьянская. Так что давай принимай пополнение. Первый отряд отправляй сразу на вокзал, в управлении есть чем вооружить людей.

Несмотря на «стремительно» взлетающую вверх карьеру, в душе вновь возникла горечь. Эх, почему никто из обкома так и не решился написать лично товарищу Сталину?! Открыть ему глаза.

В сентябре 1939 года их встречали не только люди с хлебом-солью и цветами, но и созданная местными рабочими Красная гвардия, пусть не умелая, но готовая отважно защищать народную Советскую власть и поддерживать революционный порядок. Как мало тех людей пришло этой ночью в обком партии!

Город услышал рёв моторов и лязганье гусениц по мощённым плиткой мостовым. Это, не мешкая, Азаренко ввёл в город готовый к движению разведбатальон и противотанковый дивизион на тягачах «Комсомолец», забирая под охрану ключевые точки и загоняя публику обратно в подворотни. Состав патрулей решили усилить, доведя каждый из них до целого отделения, двенадцати человек.

Половина третьего ночи. По гарнизону объявлен «сбор». Но командиры, найденные посыльными на квартирах, энтузиазма не испытывали. Как задолбали их тревоги в мае и начале июня!

«Давайте объявим России войну и не нападём! Они себя сами замучают строевыми смотрами и оргпериодами!» – орал в бородатом анекдоте американский генерал. То, что военные в гарнизоне Бреста за неделю до войны спали не раздеваясь, объяснялось не суровой бдительностью, а желанием хотя бы таким образом перекрыть ненавистный норматив.

Засуетиться заставило другое – негласное распоряжение. Семьям командиров, проживающим на съёмных квартирах, предлагалось немедленно явиться к штабам дивизий. Любому военному без намёков понятно – это эвакуация.

Елизаров обошёл вокзал, удручённо отметив, что очередной пессимистичный прогноз Ненашева сбылся. В здании яблоку негде было упасть.

Первый утренний поезд «Брест-Москва» отправится по расписанию в шесть утра, но народ и не думал расходиться. Перестрелка рядом испугала, но не смутила. Они давно пуганые. Каждый надеялся уехать на восток тем же путем, что и прибыл в город. Многие давно запаслись билетами.

Хочешь ехать в довоенном СССР из Бреста во Владивосток? Не проблема, главное, были бы разрешение пересечь старую границу и советский паспорт. Заранее купленный проездной документ компостировали на нужную дату, справляясь, есть ли тогда на поезд места. А по пути можно и сойти, но отметиться в кассе.

Местных часть приехавших восточников услышала. Да и как не услышать, если один грозится рассчитаться с Советами за всё после прихода немцев, а другой искренне восклицает: «Да чёрт с тобой, но зачем рисковать жёнами и детьми!»

– Когда последние вагоны закрыли, навалились, гады. Мы минут десять, как сели в вагон, лишь четверо осталось в карауле у паровозной бригады. А они все в нашей форме и орут: «Сдавайтесь, диверсанты!» Потом начали стрелять, да так, что головы не поднять и не открыть вагоны. – Руки у лейтенанта дрожали. Он нервно курил, высоко держа забинтованную голову. В такую переделку чекист попал первый раз, обычно всё проходило без эксцессов.

В подтверждение его слов на земле тускло блестели гильзы от 9-мм патронов. Были бы у диверсантов винтовки или пулемёт, вряд ли кто из охраны остался бы цел. Но где бандиты нашли автоматическое оружие, просто задавив конвой огнём? Принесли с собой? Сомнительно, их заметили бы обязательно!

Мысль, что два взвода поляков промаршировали в город, держа под мышками шайки и веники, даже не пришла Михаилу в голову, но вывод он сделал правильный, когда кто-то из милиционеров нашёл полностью снаряженный MG-34. Почему из него не стреляли и бросили? Милицейский склад!

Ведь Ненашев же его предупреждал: «Заходи и бери что хочешь»! Нельзя так безалаберно хранить оружие. Хорошо, взрывчатки там уже нет, утром отдали сапёрам на всякий случай заложить два фугаса у Тереспольских ворот. А винтовки с подходившими к ним патронами увезли в городское НКВД или раздали морякам.

– А потом? – спросил Елизаров.

– Потом? – Лейтенант закашлялся и зло сплюнул. – Начали орать вечное своё, мол, «ещё польска не згинела» и «хватит тут видпочивать. Надо итить в лис, скоро будем бить германцев». А жиды, мол, пусть… уматывают отсюда. Если не они, то немцы за весь «большевизм» их вырежут[155]. Ну а дальше сами знаете. Подоспела милиция и военные с вокзала, но пока они разбирались, кто где, гады успели уйти.

– Так и сказали: «жиды»?

Начальник следственной части НКГБ по Брестской области Левин сжал кулаки, вновь слыша ненавистное слово. Тут их не любили. Чёртовы поляки, они не только угнетали здешний народ, но ещё больше заразили его антисемитизмом.

В октябре 1939 года на бюллетенях граждане открыто писали: «Голосую за присоединение к СССР, но без евреев». Да и на митингах высказывали претензию: «Кто это придумал, выдвинуть в депутаты еврея Левина, мы за него голосовать не будем». И это рабочие-железнодорожники, местный пролетариат!

Чтобы тогда не обострять ситуацию, он по совету обкома взял самоотвод, оставшись в органах.

Наглая вылазка врага вызвала ещё большую ярость у Левина, но в настоящее бешенство его привело другое.

Капитан госбезопасности несколько лет не видел родителей, а пять дней назад они таки приехали в Брест из Харькова, желая посмотреть, как устроился на новом месте их бедный мальчик. Папа удивлялся квартире, занимавшей целый этаж[156], а мама радовалась, какой у сына тонкий врождённый вкус. Какой замечательный гарнитур из карельской березы он подобрал для обстановки! Потрясённые, они не верили, что всё это дала сыну советская власть. Конечно, она их родная власть! Даже шикарный автомобиль «Шевроле», подвозивший их от вокзала до дома. По единогласно принятому постановлению обкома машины конфисковали в городе у частников. Правда, один автомобиль бывший владелец сжёг, не зная, что уничтожает уже общенародную собственность.

– Да, так и сказали. Мол, их поляки не тронут, но пусть на восток с красными мотают, иначе побьют их немцы всех.

– Ты хоть понимаешь, что говоришь? – Левин сразу осознал, чем грозит смена курса агитации врага.

– Что слышал, то и говорю. Нечего на меня орать, сам орать умею! – Похоже, начальник конвоя ещё не отошёл от контузии.

– Ничего, терпи, лейтенант, – ласково начал начальник следственной части. – Сейчас в госпиталь тебя отправим. Знаешь, какие хорошие врачи в крепости? Быстро на ноги поставят.

– Он никуда не поедет, а будет сопровождать эшелон, – сухо произнёс Елизаров.

– Пустой?

– Нет, взгляните в вагоны.

Сухой тон обидел главного следователя, но луч фонарика в глубине теплушки высветил сидевших там людей. Вполголоса переговаривались мужчины и женщины, нервно вздрагивали сонные дети, которым не удавалось уснуть после перенесённого испуга.

– Почему не убежали? Что, гниды, врагам народа поверили?!

– А ты нам друг нашёлся? И шо, чем ещё начнёшь пугать старого еврея? Мы, кстати, в ссылку едем добровольно. А те, кто разбежался, нам ещё завидовать будут, – раздался ехидно-спокойный голос из вагона[157].

– Ты дурочку-то не ломай! Встать! – Левин направил свет мужчине лицо.

Человек сощурился, прикрывая глаза рукой, и, сбавляя тон, миролюбиво проворчал:

– Давай, пан начальник, не томи, отправляй поезд. И сам шиксу бери и уезжай. Германец утром войну начнёт. Азохн вей твою Сибирь.

– И сколько ещё таких?

– Наберём три вагона.

Глаза Левина достигли размера пятака. Они всё видели, понимали, но отказывались верить. Контрреволюционный элемент впервые не возражал против депортации! Так что за дела творятся ночью в городе?!

Да, этот пожилой ювелир был совсем не против отъезда.

Русский, заказавший у него обручальные кольца, не желал ничего слушать: всё должно быть сделано за два дня. Он не будет ждать момента, когда рабы нового фараона начнут строить ему пирамиды даже по субботам. Потом рявкнул «Ду бист юде?», изображая на лице такое омерзение, что сразу хорошо вспомнилось 21 сентября 1939 года. День перед передачей Бреста Красной армии.

Господа-офицеры из люфтваффе, весело галдя, шли по улице, заглядывая в каждую лавку или магазин и сразу интересуясь национальностью владельца.

– Юде?

– Я, я, юде!

Витрина битым стеклом сыплется на мостовую, а немцы, показывая на товар внутри, предлагали постепенно собравшейся рядом с ними толпе:

– Битте, камрад, битте шён.

Кто-то переминался с ноги на ногу, но, конечно, нашлись и те, кто лез внутрь, возвращаясь с товаром и счастливыми лицами. Немцы улыбались в ответ и фотографировали. Владельцев не трогали. Потом поток беглецов из западных районов Польши принёс страшные новости.

Голос внутри его теперь постоянно твердил: «Беги! Выбирайся из Бреста в Россию. Возьми родителей, всё оставь, спасай жизнь». Арест и высылку он воспринял, как указание свыше. Паспорта, позволявшего пересечь старую границу, он никогда не ждал.

Ибо, пока свеча горит, всегда можно что-то исправить[158]…

Тут рванула наполовину порожняя цистерна с бензином, не нанеся никому вреда, если не считать утраченный навсегда будильник Панова. Осколки со свистом пронеслись над головой Левина и Елизарова, инстинктивно заставляя присесть.

– Товарищ капитан, там эшелон с боеприпасами! – Подбежавший к ним железнодорожник в ужасе закатил глаза. Если взрыв произойдёт ещё и там…

– Почему до сих пор состав не разгружен?

– Военные отказались принимать, говорят, некуда! Утром ещё прицепим вагоны и отправим обратно.

– Каким утром? Да ты понимаешь, что будет, если он рванёт! Камня на камне не останется! Давайте цепляйте паровоз и немедленно отправляйте! – заорал на него Михаил.

– Куда отправлять? Нет ни наряда, ни графика…

– Тогда у станции будет новый начальник. – Елизаров начал расстёгивать кобуру, глядя на рухнувшего на колени человека в чёрной форме. – Что, не надо? Мать твою, я же не шучу! Или русский язык забыл? Цепляйте паровоз и уматывайте хоть в ж… Жабинку! – Елизаров, дождавшись, когда железнодорожник побежит выполнять приказание, пояснил следователю: – Ну не к мосту же через Буг гнать! Оставить здесь нельзя. Если по дури потеряем вокзал, с нас спросят.

– Вы всё правильно делаете, капитан, – как-то нервно произнёс Левин.

Они угадали с этим решением. Танкисты дивизии Губанова и уцелевшая артиллерия Азаренко, отходившие от Бреста в вечерних сумерках, сумели запастись снарядами, обнаружив одиноко стоящий эшелон на разъезде, недалеко от Жабинки.

Бригада, увидев немецкие самолёты, от греха подальше отцепила паровоз от опасного груза и рванула дальше на восток. А лётчики люфтваффе не стали атаковать цель, не видя там активности.

Левина внезапно пробила дрожь. Тело покрылось мурашками, он вдруг осознал, насколько здесь опасно:

– Тут что, всё заминировано?

– Хрен его знает. Сапёры вызваны из крепости. Как рассветёт, начнём осмотр. А так искать бесполезно. Будь бомба в десяти шагах, в темноте мы её не заметим.

Мысли в голове Левина путались. Взгляд постоянно застревал на объятых огнём остатках цистерны. Где ждать следующий взрыв? Он машинально облизал сухие губы. Умереть нельзя. Это нелепо, глупо и преступно для дела, которому он служит. У него же бесценный, колоссальный опыт борьбы с контрреволюцией! Незакончены сотни дел. Подумать только, если с ним что-то случится, как обрадуются враги! Какая страшная брешь образуется в рядах борцов с ними!

– Знаешь, у меня в городе дел – выше крыши, – переходя на «ты», по-дружески и как-то миролюбиво сказал Левин. – Я туда поеду. У нас там такое творится! Будь молодцом и разбирайся сам. Но по телефону докладывай каждый час.

Да всё верно! Его место не здесь, а в управлении. Зачем ему нужен этот вокзал? Смотреть на истеричных баб и вопящих детей? Пусть наводит порядок милиция.

«А если бомба диверсантов рванёт внутри?» Раздражение усилилось. Теперь каждая минута, секунда, проведённая на этом месте, казались бессмысленной тратой времени.

Так, до вокзала надо дойти по путям, не приближаясь к вагонам. В здание не заходить, а, добираясь до машины, обойти по кругу…

К ним спешил, почти бежал какой-то человек, и не один, а с возвращавшимся начальником станции.

– Ты-то что здесь делаешь? – удивился Левин, видя знакомого старшего лейтенанта из их управления.

Тот всё больше занимался закордонной разведкой, первым опрашивая нарушителей границы. Неудивительно, что с капитаном Елизаровым он поздоровался за руку.

Рукусь что-то прошептал начальнику следственной части на ухо, и Левин окончательно растерялся. Почему его никто не предупредил? У него же сотни незаконченных дел, идёт сбор доказательств! Но, значит, слухи о провокации – правда? А если на самом деле война? Надо ещё успеть спасти семью, на какие зверства способны немцы, он представлял.

– Товарищ Елизаров, прошу срочно отправить наш эшелон. – Он повернулся к железнодорожнику и неожиданно для себя дал петуха: – А ты, если не сделаешь, меня ещё узнаешь! Понял, козёл?!

Вот так, и пусть чуть сорвался голос. Все же видели, как он руководил и как помог. А теперь быстро и по делам шуруем отсюда.

После ухода начальства старший лейтенант госбезопасности бросился к вагону, но Михаил его остановил:

– Целы твои ящики, целы! Но мне ещё надо разгрузить вокзал. Увезти людей.

– Ты же слышал приказ!

– На, смотри! Не хотел козырять. – Михаил показал ему бумагу, что «уполномочен обкомом партии» и так далее.

Да шло бы в задницу это вечно незнающее обстановки начальство из нового ГБ, вместо дела надувавшее лицевые мышцы. Берии на них нет, привёл бы вновь в чувство. Но почему, почему их так разделили именно накануне войны?

Елизаров похлопал по плечу железнодорожника:

– Подавай эшелон к вокзалу, будем вывозить людей.

– Если что не так, Михаил, тебе отвечать. Подумай!

– Я отвечу! – Пограничник вздохнул. – Охрану вагона мы усилим. Фильтрацию пассажиров беру на себя. Жёны и дети командиров, советских и партийных работников… и мои тоже там поедут. Надеюсь, не будешь возражать?

Как он завидовал Ненашеву, до последнего оттягивая отъезд своей семьи! Не хотел поддаться слабости, а теперь сидят они в эмке рядом с вокзалом, как и все, ожидая возможности уехать.

Майор не только отправил жену и тещу, но и посадил в купе своего человека. Немолодой мужик, но явно опасен, как и приглядывающий за комбатом Сотов.

Через час паровоз на несколько секунд окутался паром, дал короткий гудок и, ускоряя вращение колес, не спеша тронулся с места. Последний поезд из Бреста уходил на восток.

А в здании вокзала среди раскрытых чемоданов и разбросанных вещей метались возмущённые и растерянные люди. Их бросили! Наплевали! Что же теперь делать?!

То, что один поезд не сможет увезти всех, никто не думал, больше возмущались поведением оцепления, где вместе стояла милиция, военные и рабочие с оружием. Они пускали к товарным вагонам только тех, кто имел документы или кого хорошо знали в лицо[159].

Спустя ещё час чувство растерянности испытал и Левин. Машина, загруженная ящиками ценных дел по контрреволюционерам и заговорщикам, пришла на вокзал, но опоздала. Следующий паровоз будет готов лишь к четырём часам утра[160].

Глава 29,

или «Барабаны бьют, и тревожит медь…»

22 июня 1941 года, воскресенье. Около 2 часов ночи

Время шло к половине второго, но комбат в лагере так и не появился. Вряд ли загулял. Его людям было тревожно, со стороны города глухо звучали взрывы и доносились хлопки винтовочных выстрелов.

Наконец, тревожное ожидание нарушил гул на дороге. Машина двигалась осторожно, подсвечивая путь фарами, горящими тусклым синим цветом. Мотор взревел напоследок, и кто-то, спотыкаясь и тихо матерясь, направился ко входу в лагерь. Вместе с пограничником в батальон прибыл какой-то взъерошенный Ненашев, но одетый в «разгрузку» и с ППД на плече.

В ответ на вопросительные взгляды Иволгина и Суворова майор сухо пояснил:

– Я не немец, чтобы вовремя являться! Так, сейчас быстро и тихо собрать командиров. Огня не зажигать. Комбата сапёров сюда и бегом связного на заставу. Да, Иволгин, ты ТТ всегда хотел, на, держи! Лишний тут образовался.

Через двадцать минут большая палатка с затемнёнными окнами вместила всех. Неяркий свет керосиновой лампы освещал встревоженные лица. Кто-то, позабыв о запрете, закурил, успокаивая нервы. Странные какие-то начались учения.

– Товарищи командиры, в гарнизоне города Бреста объявлена боевая тревога. На улицах орудуют шайки диверсантов. Взорван спиртовой завод, пытались поджечь здание обкома партии, среди командиров и бойцов уже имеются жертвы. Население бежит на вокзал. Но то цветочки! – Ненашев перевёл дух. – Теперь ягодки: немцы вплотную подтянули части к реке и готовят переправочные средства. Пограничники сообщают, что в 4:15 вермахт перейдёт границу. Потому весь хаос в Бресте и затеян, чтобы парализовать управление войсками. Эй! Старший лейтенант Суворов, что случилось?

– Она не уехала, – убитым голосом произнёс начальник штаба.

– Жена? – уточнил Максим.

– Да.

– Сочувствую, но сделать ничего не могу!

«Ага, сочувствует он мне! Как же! Свою-то вывез, и не одну, а с вещами и какой-то бабкой». Владимир не смог уговорить жену и теперь постепенно превращал в козла отпущения своего майора.

– Твой Ненашев – трус и паникёр! – Она, захлебываясь словами, сжимала кулаки. – И ты, дурак, купился! На твоём горбу ездит, звание вон получил! А ты у меня такой доверчивый, выслужиться у него думаешь!

– Ну давай, неделю погости у мамы!

– Я с тобой всю жизнь по углам мыкалась! Хватит! Не буду! Ехать чёрт знает куда и бросить здесь всё! Только жить начали! Сам говорил: ни пяди родной земли! Да я возьму и сама напишу на твоего майора в третий отдел! И вообще, как его с такой фамилией только командиром поставили!

Она орала на него визгливым голосом, покраснев, с прилипшими ко лбу прядками жидких волос и всё сильнее сжимала кулаки. Дыхания хватало на одни короткие фразы. Нет, какой рохля её муж, а всё на ней, и вообще…

Жена ждала, что он вновь примется её уговаривать, запал поскандалить ещё не прошёл, а он просто махнул рукой. Сказали же на пленуме – не суетиться. Вон в городе за паникёрство из партии уже начали исключать. Да Красная армия обязательно отобьёт немца. Фашисты сами побегут в сторону Варшавы!

– Товарищ майор, это война?! – раздался возглас.

– Да! Это война! – Максим вздохнул. – Суворов, давайте пакет!

Тот, гремя ключом в замке, открыл железный ящик и достал увесистый свёрток, весь в сургуче, пару дней назад привезённый самим Ненашевым из штаба, зло шутившим об очередной бредовой инструкции для батальона.

– Товарищи командиры! Связи со штабом укрепрайона нет. В сложившихся обстоятельствах я лично принимаю решение вскрыть пакет! Убедитесь и смотрите все. – Он показал окружающим конверт: ничего не порвано, печати на месте, а потом сломал сургуч, тут же написав время, поставив подпись и переписав фамилии присутствующих вокруг. – Внимание! Согласно приказу коменданта укрепрайона, я лично отвечаю за оборону подходов к городу с юга, до подхода частей 6-й стрелковой дивизии. Мне дано право подчинить себе все части на этом участке. Товарищ Акимов и Манов, вам всё понятно?

Максим положил на стол письменный приказ с подлинными подписями Пазырева, Реуты и чётким оттиском печати.

Всё верно. Полномочия майору даны. Такая бумага Панову была крайне необходима. За час, четверть часа и даже за минуту до начала войны.

У остальных такая же, как у него, инструкция. Решительно противостоять нападению немцев, но без приказа не стрелять. Разрешение может дать лишь старший начальник. Теперь, с некоторым натягом, Ненашев эту роль брал на себя.

– Всё! Боевая тревога! Сейчас вы тихо разбудите бойцов и, не поднимая шума, займёте позиции. Секторы обстрела расчистить, маскирующие строительство заборы с огневых точек снять. Склад НЗ вскрыть! Набить все пулемётные ленты. Догрузить доты боеприпасами. Воды запасти больше. Батальону сапёров Манова выдать оружие и боеприпасы с нашего склада. Залить раствором отверстия для кабелей связи и гильзоотводов. Забить люки, где нет перископов. Весь оставшийся бетон туда! Бригаду оружейников снабдить пайком и выдать маршрут движения, все машины строителей подчиняю себе…

Панов хорошо помнил, куда немцы будут лить бензин, кидать заряды и гранаты со слезоточивым газом. Замок стальной трубы для приборов наблюдения сапёры вермахта сначала подрывали, а потом и вовсе наловчились сбивать прикладом карабина.

Суворов окаменел. Что задумал Ненашев, портить строящиеся доты! Неужели настолько серьёзно? Два часа отводилось майором Ненашевым на никчёмную жизнь батальона, куда он так опрометчиво согласился на должность. Да они же не готовы! Пехота не подошла!

– Может, провокация?

Майор, не отрываясь от бумаг, метнул злой взгляд в сторону начальника штаба. Тот ошалело смотрел на него. Ну что же, такое может быть. Рассказывали, что после речи Молотова военные без сознания падали от переизбытка чувств.

– Как вы отличите её от войны?

Слов комбата старший лейтенант не услышал. Его прошиб холодный пот. Он, как утопающий за брошенный круг, вцепился в слово «провокация».

«Блин, впал в прострацию! Надо придержать, натворит ещё дел», – заметил Ненашев очумелый взгляд старшего лейтенанта и прошептал пару слов высокому пограничнику. Сотов тут же встал за спиной Владимира.

В это время сапёр что-то записывал в блокнот.

– Капитан, как договаривались, высылайте одну группу заграждения на шоссе, другую к роще. Взрывчатки нет, так после начала артподготовки палите всё на пути, всё к чёрту! Запруду снести быстро! Всё, вперёд! Суворов, Иван и ты, Акимов, задержитесь, – обратился Максим к начальнику заставы. – Владимир, я вижу ваше состояние. Чтобы не было беды, сдайте оружие! Сдайте оружие, – ещё твёрже повторил Ненашев, видя, как начальник штаба схватился за кобуру. – Так надо! Часа через два вам его вернут. Не дай бог так засомневаетесь, что застрелиться решите.

Сотов за руку утащил неожиданно обмякшего Суворова. «А что, лучше отпустить парня в город? Чтобы дел натворил или башку ему снесли? Дура у него жена, ой какая дура», – думал Максим. Настоящая жена в любую минуту должна быть готова по команде мужа-офицера к перемещению багажа в любую точку земного шара. Но на самом деле лучше бы он его отпустил.

– Сурово тут у вас! – усмехнулся Акимов, впервые оказавшись не только в лагере, но и в командирской палатке, куда Елизарова в своё время не пускали. Как наглядно всё на макете, спорить и возражать бесполезно.

– Хреново! Значит, так. Приказываю: заставу оставить, наряды предупредить, отходить ко мне. Семьи отправить в тыл. Собирайтесь быстро, машина с оружейной бригадой будет ждать ровно тридцать минут. Иначе пешком потопают.

– Но… – кривя губы, попытался возразить старший лейтенант.

– Кончай в камушки играть! Слушайте оба отдельную и главную боевую задачу. – Ненашев достал карту. – Ты, Иван, бери бойцов, две рации и дуй в полк к Царёву. Мы с ним однокашники, примут хорошо. Передашь: корректировать огонь буду лично. А вы, – он обратился к пограничнику, – обеспечите охрану младшему лейтенанту. Головой за него отвечаете. Здесь не удержаться, если артиллерия не поможет. Теперь понятно?

Его начальник строевой части ушёл, а комбат вновь дёрнул лейтенанта с зелёными петлицами.

– Пока не дам команды на отход, пушки должны стрелять по любому! По любому!

Панов не мальчик-одуванчик и, в отличие от прочих попаданцев, договорил все нужные слова:

– Командиры у Царёва обстреляны, но бойцы – зелёная молодёжь. Могут дрогнуть. Ещё рядом полигон, если отходить начнут, то через тебя. Чёрт его знает, как люди себя поведут, а паника заразна. Так что ты, Акимов, теперь не только охрана, но и заградотряд. Не морщись, действуй по обстановке.

Такой вариант обязательно следовало предусмотреть. Паника была, есть и будет во все времена, во всех армиях, как о героизме ни пиши. Ему нельзя позволить немцам пустить в дело главную «пятую колонну» Второй мировой войны.

Бывало всякое: люди, первый раз попав под артобстрел или воздушный налёт, бросали оружие, матчасть и разбегались. Удача, если командирам хватало воли, мужества и сил остановить солдат, не прибегая к крайнему средству[161].

Кто-то там, «набивая обручи на бочки», долго и пространно рассуждает о «преступном» сталинском режиме. Тогда он любой «преступный».

Четырнадцатый год. Расцвет Российской империи, начало войны. Саша ничего не путает. «Торжественно заявляю, что не заключу мира до тех пор, пока последний неприятельский воин не уйдёт с земли нашей», – сказал государь Николай Второй подданным.

Кто-то под ожесточённым ружейным и артиллерийским огнём идёт в убийственную лобовую атаку на германские позиции, выставив штыки и нервно докуривая папироску, а кто-то предваряет случившееся в 1941-м.

В ноябре 1914 года солдаты 13-й Сибирской дивизии, попав под внезапный огонь немецких пулемётов, стали паникующей толпой. «Что же, братцы, нас на убой сюда привели? Так сдадимся в плен!» – крикнула какая-то сволочь, заразив страхом людей. Почти целый батальон насадил на штыки белые платки[162]. И что? Неужели вечный героический позор или вечная борьба с режимом?

Но почему спустя какое-то время в окопах появились лихие сибирские стрелки. Крепкие, как таёжные кедры. Бороды на лицах, иконы поверх шинелей. Тяжёлые на подъём люди, но безудержные и упрямые. Обязательно до штыка доходило в атаках.

Серые папахи клином врезались в густые ряды обезумевшего от страха врага. И в обороне сибиряки держались крепко, стреляя редко, с убийственным для солдат кайзера результатом[163]. Кто они? Неужели другой, «правильный» российский народ?

«Так это турки, мы их всегда били!» – орал весь Селенгинский полк. Так привычно для русских солдат, оборонявших Севастополь в Крымской войне, выглядели наступающие на них ряды колониальных войск зуавов в красных фесках. Бесстрашные львы марокканских пустынь не выдержали натиска и бежали от беспощадных русских штыков до своей французской линии.

А товарищ Сталин долго страдал рефлексией, аж до лета 1942 года. Почему не учились у врага?! Почему не действовали сразу по-брусиловски: «имея сзади особо надёжных людей и пулемёты, заставляя идти вперёд даже слабодушных. Не надо останавливаться и перед поголовным расстрелом целых частей за попытку повернуть назад или, что того хуже, сдаться в плен»?…[164]

– Товарищ майор, а вы туда? – прервал его мысли Манов.

Назначенный вместо Суворова начальником штаба сапёр не робел, но не решался при людях называть комбата по имени.

– Да, командный пункт узла обороны выношу в пятый форт. Выгоню оттуда пехоту, и, как мы и планировали, пристреляем во время немецкой артподготовки пушки и пулемёты.

Вот почему Ненашев не протестовал против командиров с малиновыми петлицами. Пусть вспомнят высшее стрелковое образование.

Максим вышел из палатки и глубоко вздохнул, наблюдая суету вокруг. Минут пятнадцать безделья у него есть.

– Кончай ночевать, мужики! Подъём! А ну, шевелитесь, славяне! Быстрее, на войну опаздываете.

– Какую к чёрту войну? – послышались сонные голоса.

– Настоящую! – без насмешки в голосе пояснил лейтенант, будивший красноармейцев. – Боевая тревога! Одевайтесь и бегом за мной.

Ненашев несколько раз поднимал бойцов с мёртвого часа или ночью. Но команду «В ружьё!» не орали. Взводный дёргал сержантов, те – бойцов, а потом все вместе с максимальной быстротой, одевшись, а то и просто схватив в охапку штаны, гимнастёрку и выдернув из пирамиды карабин, неслись в доты.

Там уже одевались, застёгивались и мотали портянки. По пути огня не зажигали, хватало синего света фонарика и крашенных известью досок, рёбрами вкопанных в землю, указывающих маршрут.

Красноармеец с винтовкой в руках переминался с ноги на ногу. Тревожно как-то, всё чаще звучат приглушённые расстоянием выстрелы со стороны города.

Тёплый ветерок доносил запах свежескошенного сена и аромат цветов. Боец провёл рукой по траве. Обилие росы предвещало как и неимоверно ясный день, так и невыносимое пекло.

Во тьме за полем чуть заметно проступали очертания рощи, едва-едва различимо виднелась пара огней в фольварке Пельчицы, где находилась застава пограничников.

Внезапно там взлетели ракеты, и погас свет. Спустя минуту тревожный сигнал в точности повторила застава в Митках. Он побежал стучать в окно караулки.

– Будите старшину!

Сигнал относился и к ним.

Антон Ильич, услышав доклад, встревожился. Через пять минут примчались галопом на успевших покрыться испариной конях лейтенант-пограничник и пара бойцов сопровождения.

Выслушав их, старшина горестно вздохнул, вспоминая слова, небрежно брошенные уровцем после организованной шикарной бани. Жаль, не внял им их комбат. Командиры как услышали про воскресный выходной день, так и ушли ночевать и веселиться в город.

– Боевая тревога! Хлопцы, быстро хватайте «Максимы», винтовки, получайте патроны, здесь занимаем оборону.

Выступать на север, на позиции, отстоящие отсюда более чем на десять километров, показалось ему неразумным. Пусть придут настоящие командиры. А если что, отсидятся в форте. Подвалы здесь глубокие, стены толстые…

– Отставить оборону! – вмешался знакомый голос. – Остальное исполнять!

Тьфу ты! Лёгок на помине весёлый до неприличия капитан. Ого, теперь майор.

– Всё понятно?

Ненашев показал приказ. Старшина зашевелил губами, скрупулёзно вчитываясь в текст, после чего кивнул:

– Да, товарищ майор.

Кроме них других войск на этом участке границ нет. Пусть долго крутится в личном гробу человек, определивший их место.

– Что с патронами?

– Есть по паре лент на пулемёт и по нескольку обойм на винтовку.

«Минут пятнадцать-двадцать интенсивного боя», – прикинул Максим. Эх, сюда бы волшебника, пусть ящики с боеприпасами сразу возникают на позициях.

– Не густо. Пришлю машину. Пока не прибыли ваши командиры, прикрепляю своих. Старшина, ты бы, как комбат, их своим бойцам отрекомендовал.

Антон Ильич изумлённо захлопал глазами. Как, отвечать за батальон? И командиры с кубиками его, старшины, бойцы?

Панов чуть скривился. Тот, кто постоянно живёт заботами людей, – настоящий вождь, князь, командир, председатель колхоза, чёрт возьми!

Максим парил в бане всё руководство старшины, они клялись в вечной дружбе и чуть ли не песни пели вместе. Но потом к нему приехал целый грузовик домработниц с узлами грязного белья, искренне посланный, так что сразу испортились отношения. Их жёны не хотели стирать его сами!

– Скажу коротко и прошу передать каждому бойцу лично. Это не манёвры – красные против синих, всё серьёзно. Ваша задача прикрыть выход дивизии из крепости. Помочь своим товарищам, госпиталю, командирским жёнам и детям. Мои ребята знают, что делать.

– А что, товарищ майор, неужели такая сила попрёт? Не отобьёмся?

– Тебе по правде или привычный лозунг задвинуть?

– По правде!

– Держитесь, пока есть патроны. – Ненашев не стал патетически восклицать «до последнего!». Пуля теперь молодец, а штык дурацкий. Но каждый боец должен знать, за что именно конкретно ему предстоит стоять до конца.

– Понятно.

– Если понятно, то держись. Хорошо окопайтесь по манеру финнов. Время вам дам, но миномёты и зенитные пулемёты подчиняю себе. А вам разрешаю вскрывать любые склады, вне зависимости, чьи они.

Ненашев достал заготовленное распоряжение, составленное не только по всем правилам, но и ссылающееся на неминуемый приказ командующего округом, опоздавший на несколько часов. Ни один интендант не подкопается, особенно после того, как Максим приложил печать к листку и расписался.

– А вы, товарищ майор?

– Останусь с ротой здесь. Должен же кто-то объяснить вашему комбату, куда делся батальон. Глядите в оба. Слушать лишь тех, кого знаете в лицо. В городе орудуют диверсанты. Будет кто-то возникать, сразу под замок! До выяснения! Отвечаю лично, как комендант обороны участка.

Если немцы сегодня не начнут войны, его расстреляют.

Но лучше бы так. Подождать год и встретить по всем правилам.

Позицию Панов выбрал давно. «План без „шверпункта”, словно человек без характера», или неправильно выразился господин Гинденбург?

Фортификация Первой мировой войны и сейчас позволяла вести круговую оборону форта, окружённого рвом, наполовину заполненным водой.

Участок до Буга заболочен. Если штурмовать, без тяжёлой артиллерии не обойтись. Доказано поляками в 1939 году.

На верхнем ярусе пять бетонированных траверсов, встав на которые хорошо видно поле на юге и местность за рекой, что на северо-западе перед Пограничным островом. А если накроют артиллерией, то в центре и по краям в бетон врезаны три бронированных колпака НП.

Пока живы рации и есть у Царёва снаряды, можно корректировать огонь. В бинокль отлично просматривались ориентиры, рядом с которыми находятся позиции немецкой артиллерии, наблюдательные пункты и два узла связи. В этом он убедился, когда поднимался сюда прошлый раз.

Как всегда, существовало но. У всего великолепия один вход, он же чёрный выход. Тут и обороняться тогда не стали, чуя ловушку, словно в крепости.

Именно так расценивал ситуацию Ненашев. Иначе не объяснить. Пулевые выбоины на стенах историки дружно отнесли к кампании против Польши, пусть в одной стене и имелся подозрительный пролом, очень похожий на удар тяжёлого снаряда. Опустевший после ухода красноармейцев пустой форт захвачен 1980-м пехотным полком 34-й дивизии противника почти без потерь около шести утра.

Пусть теперь укрепление выполнит своё назначение, на какое-то время прикрыв с юга крепость. Малочисленности приведённого гарнизона Панов не боялся. Недолго им тут куковать. Не море – пушки и горы снарядов за ними.

– И весь расчёт на внезапность. Шум отбывающих пехотинцев обязательно слышали на вражеском берегу, решив, что русские покинули укрепление, а если и оставили, то небольшой заслон.

Антон Ильич заметно повеселел. Приказ и подход ему нравился. Главное, кто-то взял на себя ответственность.

– Выходи строиться!

Третий батальон с батареей пушек шёл усиливать пограничников. Пусть доблестные солдаты вермахта из 130-го полка наткнутся на очень злую от происходящего вокруг тактическую единицу Красной армии.

Никто теперь не разбежится, ребята в зелёных фуражках сцементируют красноармейцев, а если надо, то и в чувство приведут. Ничто не действует лучше уверенного, обстрелянного бойца рядом.

Только времени у них мало, надо успеть окопаться за час. Ну что, придётся верить в чудо, сотворённое за год маршалом Тимошенко. Вновь что-то шевельнулось в памяти Панова.

– Старшина, ко мне.

– Что такое, товарищ майор?

– Оставьте тут человек десять. Пусть снимут наволочки с подушек и чехлы с матрасов.

– Зачем? – На Максима уставились непонимающие глаза.

Он вздохнул, поясняя нехитрую сапёрную мудрость. Как раз ей сейчас следовали люди его батальона, оставляя на виду палатки и нары внутри. Дымить и гореть всё должно было очень правдоподобно.

– Бойцы догонят. Когда начнёте рыть окопы, тут же набивайте их землёй. Как мешки, только испачкать не забудьте, для маскировки. Обложите позиции.

Ненашев надеялся, что огневики Царёва сейчас последний раз осматривают орудия, протирают ветошью снаряды, готовясь к стрельбе. Но палить не начнут, пока не поймут, что война.

– Товарищ майор, связь с дотами есть!

Максим благодарно посмотрел на связиста. Только что залитые водой элементы питания аппарата не подвели. Да и кабель самый надёжный из тех, что есть сейчас в связи Красной армии.

«Гупер» – многожильный медный провод в резиновой оболочке, покрытой матерчатой рубашкой и пропитанной смолой. Одна мелочь – катушка весит как пудовая гиря. Немецкого кабеля в хлорвиниле поместилось бы в два-три раза больше, но до вожделенного трофея наших связистов ещё далеко[165]. Не удалось наладить дело перед войной, хоть и дала промышленность первые метры в апреле 1941-го[166].

На наблюдательном пункте развёрнута телефонная связь, радио надёжно укрыто в нижнем ярусе форта, где бойницы на восточную сторону, лишь выведена антенна наружу. Все надежды теперь связаны с двумя станциями 6-ПК, они же – «малые политотдельские» или, совсем цинично, «вижу-слышу». Мощность передатчика – один ватт, на свежих батареях дальность связи микрофоном километров восемь. Всё удовольствие помещалось в двух ящиках общим весом двадцать пять килограммов. В одном – радиостанция, в другом – ЗИП и батареи питания.

Сдвинув фуражку козырьком назад, чтобы удобно было орудовать с биноклем, Ненашев полез в бетонное гнездо, выстроенное русскими инженерами ещё до Первой мировой войны. Там и нашёл его разъярённый майор Казанцев. Комполка, поднятый по сигналу «сбор», поспешил именно сюда, поскольку телефон молчал. Двигаясь по дороге, он с изумлением увидел свежеспиленные столбы с оборванными проводами. Кто-то лишил его связи.

– Я тебе тестикулы до мандибулы дотяну! – рубя рукой воздух заорал комполка. – Да ты кто такой? Что себе позволяешь?

Ещё бы не злиться, – всех прибывших в форт командиров батальона майор Ненашев сразу сажал под замок. До полного просветления текущей обстановки в новой реальности.

– Хороший ты мужик, Михаил Петрович, но не орёл!

Максим посмотрел на светящийся циферблат. До начала немецкой артподготовки – сорок пять минут, а через четверть часа Коборков сам начнёт нервно искать Азаренко, требуя поднять дивизию и бесшумно увести её в район сбора.

– Это почему же?! – заиграл желваками Казанцев.

Ненашев не ответил и не спеша принялся спускаться.

Характер у Казанцева далеко не сахар. Если заведётся, то не остановить. В запале врежет правду-матку и начальству в глаза, за что и страдает. А с другой стороны, умный и по-хорошему упёртый мужик. Тянул он полк, готовясь к войне, как умел, даже себе не давая спуску. Вот только как к нему подход найти? Или тоже подержать в каземате минут тридцать? Впрочем…

– Вот они, «орлы»! – Наглый уровец ткнул пальцем вверх, заставляя Казанцева выпустить набранный воздух из груди. Ещё больше обругать артиллериста не вышло.

Несильный, но уверенный гул моторов возник в небе. Подняв голову, Ненашев и Казанцев увидели в небе силуэты десятков самолётов, летевших в безупречном строю на значительной высоте в несколько эшелонов с зажжёнными бортовыми огнями.

– Куда они? – осевшим голосом спросил Казанцев, осознавая настоящую причину тревоги. Вот почему последние дни был так озабочен его генерал.

– А ты что, Шпанова не читал? Только сегодня не август месяц и не звёзды, а кресты на крыльях!

Война! Нападение! Как горько и обидно.

Ещё два дня назад секретарь дивизионной парткомиссии язвительно выговаривал командиру полка: «Так откуда у вас, Михаил Петрович, паникёрские настроения и „немцебоязнь”?! Зачем рядом с границей вызывать тревожное настроение у бойцов? Вдруг кто-то запаникует и ещё дел натворит? Спокойнее надо быть, выдержаннее! Война с империализмом неизбежна, но её время пока не пришло».

Он хмуро молчал, не понимая, что надо сказать в ответ.

Гневаясь на неожиданное упрямство, политработник продолжал сыпать, как ему казалось, убийственными аргументами: неужели считаете себя умнее товарища Сталина? Хвастливые и самодовольные зазнайки ничего не смогут противопоставить Красной армии, вооружённой новейшим оружием! Военная мысль Германии не идёт вперёд, тактики и техника – прошлый день.

– А белофинны?

– Что белофинны?

– Тогда их тоже зазнайками называли…

«Ишь ты бойкий какой. Ничего, разберёмся». – Жаль не действуют на пехотного майора цитаты, по слухам сказанные Самим. Он почтительно поднял глаза на портрет.

Бросив на Казанцева сожалеющий взгляд, политработник огласил решение: партком заслушает его персональное дело в следующую пятницу.

Нет, нельзя на границе держать командиров, не осознающих тонкостей текущего момента. Гибкость и выдержка – вот что неизменно нужно в политических суждениях.

– На мирно спящие аэродромы! – съязвил Максим.

«Ну, где та пара дежурная И-16?!» – яростно подумал он.

Лётчики будто услышали. В небе раздались пулемётные очереди. Там что-то вспыхнуло и с надсадным воем принялось падать. Спустя минуту раздался взрыв.

Панов знал, что произошло. Стрелок из люфтваффе открыл огонь по истребителю. В ответ старший лейтенант Мочалов открыл боевой счёт полка[167].

Он посмотрел на часы. Двадцать девять минут четвёртого. Сорок минут до начала вторжения. Пунктуально-то как, всё идёт согласно истории. Теперь почти до полудня в небе Бреста будут идти воздушные бои, пока не выбомбят немцы аэродромы, методично повторяя налёт за налётом.

– Умыли фашиста! Наконец, умыли! – обрадовался комполка и затряс Максима за плечи.

– Рано радоваться. Смотрите внимательно. – Комбат, подсвечивая фонариком, развернул карту. – Такая у нас обстановка. Не успеваем!

Казанцев окончил академию в Москве и успел повоевать и с финнами, а реакцией сразу напомнил Панову, что в родной стране можно бросить пить, курить, но только не материться. Вряд ли это когда-то позволит обстановка.

– Откуда всё это?

– Гонец из Пизы за полночь принёс! Значит, так. Забирай своих командиров и дуй на машине в крепость. Ваш батальон занял оборону здесь. Рота ПВО прикрывает корпусной артиллерийский полк. Цитадель бомбить не будут, пока не разберутся с аэродромами. Не удивляйся, всё пойдёт по польскому сценарию. Миномёты оставлены здесь, начнут долбить по переправе – и хрен их в форте кроме как гаубицей снесёшь. Юг на какое-то время прикрыт. А с тебя север! Доты там наши уже заняли. – Карандаш в руке уровца спокойно переходил от точки к точке. Казанцев оценил, что задумал майор – удержать коридор в крепость. – А если поставят огневую завесу здесь, – комполка сначала показал на одни, а потом на другие ворота, – обязательно так и сделают! Поэтому до семи утра гарантирую безопасный выход вдоль Мухавца. Как понимаешь сам, без материальной части, но попробуйте вынести хотя бы миномёт, ДС и «Максимы». А так, спасайте людей.

Про ликвидацию группы немецких корректировщиков Ненашев ничего майору не сказал. Огонь немцев будет менее точным, но от плана они не откажутся.

Что здесь развернут артиллерийский пост, Казанцев понял сразу. На работу «пушкарей» насмотрелся ещё на финской. Значит, не всё потеряно, если их готовы поддержать огнём гаубицы. Но какое короткое время назвал артиллерист! Его не хватит, чтобы вывести всех.

– Поясни!

– В полку двадцать четыре орудия! – взорвался Ненашев. – Чуда не получится – мало боеприпасов. Мы сделаем всё, что можем, но у немцев шесть артполков, три дивизиона РГК большой мощности и миномёты калибром в двадцать восемь сантиметров. Вес залпа оценил?

Комполка прикинул. Военных этому всегда учат, особенно в академиях. Зная не очень хитрую типовую структуру батальона, полка и дивизии противника, можно быстро примерно посчитать многое – фронт атаки, ширину и глубину обороны и огневую мощь.

– Ты не преувеличиваешь?

– На испуг не беру. И не паникуй, когда такие мины летать начнут. На нашем направлении вермахт наносит главный удар.

– Ты бы не выделывался, как штабной полковник. Или хочешь сказать, что мы заранее всё просрали? – заиграл желваками пехотный майор.

– Да, дело дрянь! И что теперь? Помашем ручкой, фальстарт? – Максим мотнул головой в сторону германского берега, где гул моторов нарастал с каждой минутой.

Вдоль берега расставляли уже орудия прямой наводки, готовые прикрыть наступающих от танковой атаки. Пусть в дивизии Губанова Т-26, но и они очень опасны для переправляющейся пехоты.

– Время! Эй, Казанцев, не молчи! Не веришь, смотри!

Бинокль стал не нужен. На другой стороне Буга неторопливо поднимали аэростат. Полноценная такая пятидесятиметровая хреновина, каплевидного вида с тремя килями-стабилизаторами. В рассветных сумерках белый опознавательный крест очень чётко выделялся на надувном корпусе. Корректировщик! Прямо под ним проводной узел связи и дублирующие радиостанции. Немцам, до особого приказа, запрещено выходить с эфир. Для внезапности – никакого общения в эфире, а для переговоров – полевой телефон.

– Шайтан! – Сомнения Казанцева отпали.

– Да! Придётся отступать. Но первый час действовать с их стороны будет пехота. Для всего остального нужны переправы! Шанс есть и отойти, и умыть тех сук кровью!

Комполка внимательно посмотрел в глаза человека моложе его на десяток лет. Эх, такого бы грамотного к нему начштабом в полк. Нет… пожалуй, даже не так, далёко пойдёт этот майор, если не убьют. А если есть на небе Аллах, то пусть будет этому воину в помощь.

В эти минуты в штабе 22-й танковой дивизии шло совещание. Но слова на нём плавно перетекали из пустого в порожнее. Да, объявлен сигнал «сбор» и усилена охрана Южного городка. Но когда комдив Губанов предложил привести дивизию в боевую готовность к рассвету, не объявляя боевой тревоги, то ночевавший у них начальник штаба 14-го мехкорпуса резко возразил: командарм не разрешит и мало ли что о нас подумают соседи.

В воскресенье на полигоне покажут новую технику, и полковник Тугаринов ответственно прибыл к Губанову заранее, желая совместить и полезное и приятное. Последнее удалось, он неплохо провёл субботний вечер в Бресте.

А соседи на самом деле думали о них хуже некуда!

Если в дверь стучат прикладом, то не надо спрашивать «Кто там?». Бойцы уровского батальона взяли и просто выкинули сонных мотострелков на улицу.

Боевая тревога – и они занимают позиции!

Всё верно, к казарме давно пристроено два дота, а рядом в укреплённых бетоном орудийных окопах их пушки. К их монтажу в амбразурах ещё не успели приступить, но сразу сняли смазку, чтобы было можно вести огонь.

Возражать и спорить долго не получилось. Командовавший пришельцами лейтенант буднично и устало долбанул из ППД очередью в потолок, выбивая цементную крошку и указывая оппонентам самую прямую дорогу отсюда. У них приказ от майора Ненашева.

Утром немцы перейдут границу, а они спят, как сурки! Пусть хватают шмотьё и звездуют на хрен отсюда. Война на носу!

Вот и красноармейцы не решились шутить с вооружёнными до зубов и злыми уровцами. Мало того, те несли с собой коробки с набитыми лентами. А с машины уже принялись сгружать ящики с гранатами, цинки с патронами и станковые пулемёты.

Ленивое переругивание в штабе 22-й дивизии после этой новости сразу прекратилось.

– Андреев! Чего твой майор куролесит? – разозлился генерал Губанов.

Так бесцеремонно обойтись с его людьми! Растерянные, они сейчас стояли около казармы, глядя, как бойцы УРа устанавливают пулемёты и приводят в готовность орудия. Но батальон Ненашева не подчинялся командиру дивизии, у него был свой начальник, сидевший сейчас далеко отсюда, в городе Высоком.

– Я сомневаюсь, что Ненашев проявил инициативу, – сразу возразил начальник оперативного отделения. – Наверняка есть приказ, а если и нет, тревогу забили пограничники.

– Вам не кажется, что майор ведёт себя как настоящий паникёр и провокатор?! – тут же встрял полковник Тугаринов.

– Да погодите вы со своими формулировками! – Генерал-майор потёр лоб и вновь дёрнул Андреева. – Повтори ещё раз, что говорят «эти» пограничники.

– По данным разведки отряда, немцы подтягивают мотомехчасти к границе. Ещё раньше мобилизованы все лодки, а понтоны подтянуты прямо к реке…

«Действительно, он докладывал», – вспомнил Тугаринов. При нём звонили и в армию, и кому-то в округ, но сверху не пришло никаких распоряжений. Наверное, там решили связаться с Генштабом.

Потом он вовсе забыл об этом. Да и сколько было тревожных сообщений, сколько называли сроков, но все волнения на деле оказались сущим бредом, если не паникёрством.

Отвлекаться на каждый чих некогда! Завтра показное учение!

К полудню субботы вся дивизия была в сборе, даже полк, находившийся до этого в лагерях, вернулся обратно. И сразу последовала команда вне плана провести строевой смотр. Командир корпуса генерал Софорин хотел лично убедиться, что всё в порядке.

Такая нервотрёпка! Суета. Тугаринов, как мог, помогал танкистам и около пяти часов вечера их стройные ряды под звуки духового оркестра молодецки прошли маршем мимо комкора…

– А вот разведотдел армии… – Тугаринов завёл песню по третьему кругу.

– Разведотдел 4-й армии выпускает бюллетень еженедельно! И что? Будем ждать до понедельника? – вновь отбрил его комдив. И какого чёрта этот полковник заночевал в Южном городке, сковывая по рукам и ногам?!

Тугаринов вздохнул, тоже жалея, что остался в дивизии. Но терять свой авторитет! Впрочем, крыть нечем, и он, злясь, вновь поднял трубку, желая узнать, как дела у связистов. Полковник опять чертыхнулся – связи не было. Не отвечал ни город Кобрин, ни корпус, ни штаб 4-й армии.

– Товарищ генерал, к вам связной от майора Ненашева! – доложил по местной связи дежурный.

– Давайте его сюда! Быстро!

В принесённом пакете майор просил его усилить, а в случае нападения немцев в 4:15 сразу нанести ответный артиллерийский удар по позициям немцев. Рация вместе с радистом уже находится у их артиллеристов, а корректировку огня Ненашев берёт на себя.

– Он что, совсем сдурел? – выдал вердикт Тугаринов.

«Ах, вот ты как заговорил! – Губанов внимательно посмотрел на полковника. – Сгорел ты, как швед под Полтавой. Кого больше боишься? Немцев или гнева начальника?»

И после войны новый командующий ВДВ, на два года сменивший попавшего в опалу легендарного «дядю Васю», боялся руководства. Был эпизод. Характер у проверяющего десант маршала Чуйкова – чистый порох. Если что не так, он всегда рвал и метал, но остывал после. Но Тугаринов, имея все козыри на руках, не решился вступиться за подчинённых.

Панов, читая его биографию, не стал ёрничать. К чему юродствовать, если у каждого свой потолок компетентности. И у него тоже, далее – дурак дураком ты, полковник.

Зато есть такое качество, как идеальный исполнитель. Отдайте чёткий приказ – он в лепёшку расшибётся, но выполнит обязательно. Полковник, начальник штаба мехкорпуса в 1941 году, Победу встретил достойно – генерал-майором и командиром гвардейской кавалерийской дивизии.

– Лейтенант, вы давно в батальоне?

– Две недели, товарищ генерал-майор.

– Скажите, майор Ненашев вам отдавал приказ лично?

– Да, лично!

– А как он говорил?

Связной не стал ничего скрывать. Как прав был комбат, ожидая такой вопрос.

– Опасается, что не сможет прикрыть Брест с юга. Нужна подмога, мало сил. Связи ни с кем нет. Работают диверсанты. Они же устроили хаос в городе, чтобы парализовать управление.

– Вот видите! Гладко как всё выходит у этого паникёра!

Губанов спокойно заметил, что голос у начальника штаба корпуса звучит уже не так уверенно. Он посмотрел на циферблат, остался час, а названное время точно совпадает с началом восхода солнца.

Раздался телефонный звонок, взволнованный дежурный доложил о множестве огней самолётов в начинающем светлеть небе. Похоже, началось! Но они не успевают и не готовы! Время, время, время!

– Значит, так, товарищ полковник. – Генерал сделал глубокий вдох, медленно выдохнул и, цедя слова сквозь зубы, продолжил: – Я командую дивизией рядом с границей. В четырёх километрах от нас немцы, готовые ударить немедленно! Если моё решение лично вам не нравится, то напишите рапорт.

– Приказа у нас с вами нет, а с меня спросят за ваше самоуправство.

– Я знаю, но снять меня с должности вы не можете!

– Зато могу временно отстранить!

– Муторное это дело, но давайте! И сразу принимайте дивизию! – усмехнулся генерал, доставая из портсигара папиросу. Отступать ему нельзя.

Тугаринов сразу покраснел: поступи так, ему придётся полностью отвечать за все последствия. И комдив хорошо знает, что дело до этого не дойдёт. Как хорошо Губанову, он уже десять лет, как в автобронетанковых войсках. Ему же тяжело, – Тугаринова, всю жизнь отдавшего кавалерии, лишь недавно назначили начальником штаба формируемого 14-го мехкорпуса.

Логика проста. Кто как не красные конники лучше всего готовы к маневренной войне! Командир эскадрона обычно превращался в командира танковой роты. Но люди в новой тактике и технике путались, и не каждый после лошадки мог осознать, что такое танк[168].

Однако определённый опыт финской войны Тугаринов имел. Помнил, что «гладко на бумаге, но забыли про овраги». А что, если майор Ненашев прав?

Слова комбата логично объясняли отсутствие связи. Но почему в дивизию не послали делегата с дублирующим приказ пакетом? А может, не дошёл? Диверсанты устроили засаду и перехватили по дороге. Но до уровца же кто-то добрался! Чёрт возьми, где приказ?! Дайте приказ!

Пытаясь внешне оставаться спокойным, Тугаринов вздохнул и демонстративно пожал плечами:

– Хорошо, но на мою помощь не рассчитывайте!

Стрелки часов на стене показывали 3:35, когда вновь раздался телефонный звонок по местной связи.

– Немцы на том берегу поднимают аэростаты!

Как и прошлый раз, караул не прошляпил в небе корректировщиков. Их заметили где-то минут за сорок до войны и доложили в штаб, ожидая указаний.

– Есть связь, товарищ генерал, но только со штабом армии, – ворвался в кабинет связист.

– Немедленно соедините!

Но телефон резко и требовательно зазвонил сам. Глухой, безмерно усталый голос Коборкова сообщил, что в эту ночь возможен налёт фашистских банд на нашу территорию. Командующий округом приказал на провокации не поддаваться, банды пленить, но государственную границу не переходить ни в коем случае!

Тугаринов успокоился. Армия, как инструмент, предназначена для законного лишения жизни, и всякая самодеятельность, не подкреплённая боевым приказом, не только недопустима, она преступна!

Теперь он по-новому думал об этом Ненашеве. Какой молодец! Успел-таки занять свои доты, значит, сумеет прикрыть дивизию! Угадал, проявил инициативу, будто заранее зная приказ. Когда отобьют немцев, он лично напишет рапорт с просьбой наградить майора. И как удачно начальник гарнизона распознал начало провокации, вовремя взбудоражил гарнизон!

Полковник ещё не осознал: ночь уже закончилась, наступило утро. Да даже если бы и осознал! Разведсводки давно сообщали о прибытии на границу артиллерии немцев, но никто не думал, что к этому часу орудия уже стояли на позициях, готовые через несколько минут открыть огонь.

Зарево рассвета постепенно пробивалось через предрассветную дымку, обещая очень жаркий день.

– Боевая тревога!

Осталось чуть больше полчаса, а дивизия хронически не успевала. Время! Надо ещё догрузить в танки боекомплект, дозаправить их. Прицепить к машинам и тракторам орудия. Вскрыть склады с НЗ, выдать каждому бойцу патроны и пайки, но прежде всего правильно оформить приказ.

– Стой! Куда?! Нельзя брать патроны! Нет приказа наркома! – кричал начальник склада, заслоняя собой дверь и широко раскидывая руки.

Часовой стоял рядом с ним, выставив винтовку вперёд. На лицах обоих читалась растерянность. Но интендант находился в своём праве. Он под трибунал пойдёт, если пустит на склад НЗ кого-то без надлежаще оформленного разрешения!

Сметая охрану, люди сами сорвали печать. Приказ «привести войска в боевую готовность, выдать патроны и снаряды» из округа придёт через три часа, а стрелки часов уже неумолимо приближались к 4:15 22 июня.

Глава 30,

или «Дойчен зольдатен унтер официрен»

22 июня 1941 года, воскресенье. 4 часа утра

Немецкие наблюдатели с тревогой следили за происходящим в городе и крепости. Ещё вчера под звуки оркестра там проводили развод караулов. Потом – общая поверка, тоже с музыкой, сначала красиво исполняли «Зорю», а затем гимн Советского Союза – «Интернационал».

Казалось, внезапность обеспечена, но за полтора часа до назначенного времени большевики объявили тревогу. Агентура в Бресте молчит, если не считать нескольких взлетевших на противоположном берегу ракет. В городе слышны взрывы и несколько раз тревожно взревел паровоз.

– Если исходить из фактов, то нас уже ждут на другом берегу. Большевики занимают укрепления.

– Ничего странного. Как мы и предполагали, к вечеру большевики должны понять, что происходит[169], или вы хотите сказать, что столь экзотически приобретённый источник не врёт? Его слова никто не подтверждает! Кто недавно сообщал: «Войска и гражданское население в районе Белостока, Гродно, Бреста к войне не подготовлены, и лишь евреи пытаются скупать рейхсмарки»? Или решили подстраховаться на случай неудачи?

– Факты, герр генерал, факты. Почти все мосты на нашем участке границы, вероятно, подготовлены к взрыву. Судя по всему, сейчас ликвидируют нашу агентуру. Я час назад дал указание о начале расследования…

– Это ваше дело искать утечки, как армейской контрразведки. Пока я не вижу оснований менять план наступления. По крайней мере, наше превосходство подавляющее. Авиаразведка не засекла ничего нового в дислокации артиллерии и танков русских.

– Не хочу показаться пессимистом, но здесь явно какая-то ловушка. Большевики вечером минировали реку к северу от Бреста.

Верно, ему вчера доложили и сообщили в штаб Гудериана. Сапёры уже вышли на позиции, готовые во время артподготовки начать тралить реку. Жаль, не везде специально подготовленные танки могут пройти по дну.

– В чём-то вы правы. Потери меня не страшат, в конце концов, каждый дал присягу фюреру, но мы обойдёмся без резких бросков. Энергичное, бодрое, напористое, но вместе с тем осторожное и поступательное движение вперёд. Пока не накоплено достаточно сил на плацдармах, следует предупредить любые неожиданности.

– Вас не беспокоит, что вся крепость заминирована?

– Вся? Теперь я спрошу: а где факты? Мы же вместе считали и наблюдали, сколько времени требуется большевикам на выход из крепости. Я не верю в самоубийственную тактику. Как мы знаем, техника из парков убрана, но за стены большую её часть не вывели. Склады на месте, значит, в любом случае большевики скоро останутся без боеприпасов.

– А группа Кремера?

Действуя на штурмовых лодках, десант сапёров должен был стремительно захватить мосты через Мухавец.

– Передайте отважному лейтенанту, что в России ещё много рек.

Неуёмное желание Кремера заслужить Железный крест, называемое в вермахте «шейной болезнью», стало притчей во языцех.

Генерал от инфантерии Вальтер Шрот имел полное право так рассуждать. Отдел иностранных армий востока Генштаба сухопутных войск вермахта подробно информировал его о возможностях большевиков[170]. Не только о числе пушек, танков и пулемётов, но и о способности армии противника сражаться. Качество техники его не волновало. Когда-то непробиваемые германскими пушками танки французов теперь стоят на их бронепоездах.

Те, кто остановил их на Первой мировой войне, изнежились и в 1940 году легли под них сами. Но не все, везде и сразу. Воли у отдельных галлов хватало, но они сломали и их.

Так насколько сильным будет сопротивление?

Финны избавили большевиков от мании величия, гигантизма заранее отрепетированных манёвров и крупномасштабных учений. Они постепенно возвращались к скрупулёзному индивидуальному обучению каждого солдата и офицера.

Но где найти кадры? У русских с этим проблемы. Там, где солдатами руководит энергичный человек, заметны сдвиги, но болото никому ещё не дано раскачать сразу. Пусть в России любят ездить быстро, зато запрягают очень медленно.

Несомненно, единицы их частей будут сражаться очень хорошо, но погоды не сделают. Нет обученной, способной воевать массы, а подготовка запаса русских отвратительна.

Сила Красной армии в большом количестве вооружения, неприхотливости, закалке и храбрости русского солдата. Слабость – в неповоротливости командиров, схематизме, недостаточном военном образовании, боязни принять самостоятельное решение и вечной славянской неорганизованности.

Так считал не только командир пехотного корпуса, но и большинство генералов вермахта, благодаря фюреру за столь прозорливо выбранный момент для нападения. Колосс на глиняных ногах рухнет быстро и непременно.

* * *

Гауптман нервно ёрзал и не отрываясь смотрел на флюоресцирующий циферблат часов, где даже секундная стрелка словно застыла. Внутри себя он ощущал тревожную сосущую пустоту. Несмотря на поднявшуюся суету в крепости, где прожекторы русских принялись хаотично освещать их берег и реку, тут царило спокойствие. Рядом слышалось кваканье лягушек и крики сонных птиц. Звенели комары, роилась мошкара.

На русской стороне слышалось приглушённое расстоянием гудение трактора, шум лесопилки и бетонного завода. Всё как обычно.

Как преступно медленно светящиеся стрелки отсчитывают время! Лица большинства окаменели, почернели, и лишь под касками блестят глаза и красные огоньки сигарет, так, чтобы их не заметили с русского берега.

Всё давно готово. Надеты каски, в карабин лишь осталось дослать патрон, гранаты заткнуты за пояс или подвешены за ремень. Ранцы оставлены, и все, словно верблюды, нагружены боеприпасами, такими нужными в первом штурмовом броске!

В голове разные мысли. У тех, кто моложе, вера в то, что их победоносная армия скоро обрушит карающий огненный меч на предательскую Россию. Они не русские, которых гонит в бой жид-комиссар, готовый сразу убивать ослушников. Они идут в бой и готовы умереть за собственное дело!

Те, кто постарше, выспрашивал о большевиках у ветеранов Первой мировой. Какие солдаты эти русские? Нет, тут, конечно, читали книги Двингера и воспоминания Людендорфа о Первой мировой войне, но этим их информация исчерпывалась.

Звучал и осторожный пессимизм: посмотрите на карту, какая Германия и какая Россия. Каждый из них слышал в школе о результате похода Наполеона на Россию, как бы не затеряться в бескрайней стране. С ними спорили, Адольф Гитлер не какой-то там пусть даже очень знаменитый лягушатник, это – голова! У них есть танки и могучие люфтваффе.

А где-то рядом травили анекдоты, давно знакомые, скабрёзные, но вызывавшие нервный смех.

По мере приближения к трём утра состояние взвинченности нарастало. Уже хотелось начать прямо сейчас! Казалось, что назначенный час настал, но начальство почему-то медлит и колеблется.

Пугая тишину, одиноко щёлкнул пистолетный выстрел[171].

– Шайсе![172] Кто посмел нарушить приказ?! – Эрих Кон слез с вышки.

Какая преступная недисциплинированность! Он накажет всех: солдата, фельдфебеля, командира взвода, роты… До начала дела ещё пятнадцать минут!

Пряча глаза, его встретил лейтенант Вольтерсдорф.

– Ефрейтор Кулавски застрелился.

– Как?

Лейтенант недоуменно пожал плечами:

– Как? Сунул пистолет в рот и надавил на спуск. Но сначала пожелал всем встретиться с ним в аду. А другие пусть доказывают, что они за парни.

– Трус!

– По крайней мере, для него всё кончилось.

– Вы его оправдываете? – подозрительно посмотрел на Вольтерсдорфа гауптман.

– Нет. Я циник. Радуюсь, что не в бою. У парней бы испортилось настроение.

Постепенно светлело, ветер неторопливо сдувал с реки туман. Из-за горизонта показались первые лучи солнца, и первый выстрел сразу разорвал тишину, открыв для Германии новый, Восточный фронт. Через пару секунд воздух наполнился оглушительным грохотом – это заговорила во всю мощь германская артиллерия, вызывая костры первых пожаров на восточном берегу Буга.

Эрих хорошо видел, как рвутся их снаряды, как густой чёрный и жёлтый дым поднялся в небо. Едкий, въедливый запах сгоревшего пороха, заполняя воздух, постепенно дошёл и до них, а орудия все продолжали изрыгать один залп за другим.

Палаточный лагерь русского капитана сразу закрыли огненные вспышки, а потом он и вовсе исчез в вихрях высоко поднятой взрывами земли и пыли.

Две замаскированные пушечные батареи сметены с лица земли. Взлетели в воздух колёса и остатки лафетов. От дзотов на русском берегу остались щепки и перепаханная земля. Артиллерия старательно трудилась, сметая этот батальон, чтобы через тридцать минут приняться громить войска большевиков на полигоне в урочище с экзотическим названием «Сахара».

Сосредоточенный огневой налёт по конкретной цели – основной способ ведения огня вермахта. В боевых задачах немецкой артиллерии общие формулировки неприемлемы. Должны обязательно сказать: конкретно в кого или куда. Но вёлся и отсечный огонь: чтобы не допустить внутрь дотов гарнизоны. Окончательно покончат с бункерами штурмовые группы с приданными орудиями прямой наводки.

– Я ещё такого не видел! Там камня на камне не останется! – восхищённо воскликнул начальник штаба батальона.

– Останется, но будем надеяться, что парни не промахнулись, – улыбнулся Кон.

По целям на его участке работали четыре батареи 10,5 см пушек. Более крупный калибр громил старую крепость. Там главные силы русских! Но и так большая часть полевых укреплений большевиков срыто полностью, перемешано с землёй.

Он не знал, что бойцы Ненашева чуть ли не вповалку лежали в старом форту и дотах, пусть где-то и недостроенных, но надёжно защищавших от артиллерийского огня.

Глава 31,

или «Нет пощады на войне»

22 июня, 4:15 по московскому времени

Становилось всё светлее, и туман постепенно редел над рекой.

Майор машинально расправил складки на гимнастёрке, проверил «разгрузку». Проделывал он это уже раз двадцатый. Глаза вновь впились в циферблат, где, казалось, застыла вечность. Его люди тоже застыли рядом, пристально вглядываясь в западный берег. Начнёт фашист или не начнёт?

Секундная стрелка преодолела половину последнего круга, потом ещё четверть, и западный берег полыхнул багровой зарницей, свет которой несколько мгновений спустя догнал грохот множества пушек.

Вот и настал тот самый длинный день.

Любая война – внезапность. К ней готовятся, ждут, твердят о её неизбежности, но звук первого выстрела всегда неожиданный.

Ненашева пробил озноб, как-то мерзко задёргалась нога, и под ложечкой засосало так, словно воевать он начал на пустой желудок.

Что происходит, Панов в теории знал: организм получил лошадиную дозу адреналина и пытается её переварить. Хронический военный невроз, когда помереть страшно, несмотря на постоянно внушаемую себе мысль: он обязательно родится вновь и неизбежна наша полная победа.

Лейтенант с тревогой смотрел на командира. От комбата всё время исходила заражающая всех уверенность, а начали стрелять – дрожит нервным тиком и расплылись тёмные пятна от пота на спине и под мышками. Что, трусит командир?

Максим зло посмотрел в ответ, демонстративно достал платок, вытер лоб и липкие от пота ладони.

– Можно и мне поволноваться?

Сработало.

«Но конечно, я трушу! Просто дрожу осиновым листком. Ещё как! Убьют тебя, Панов, на хрен, что тогда делать-то ребятам? Знамя кто, кроме тебя, к рейхстагу понесёт? Кто надо, тот и понесёт! Обязательно, вне зависимости от участия!»

«Не рано ли надумал бронзоветь?» Панов зло усмехнулся, радуясь ехидности, живущей в душе, только что иронично напомнившей о «чувстве собственного величия». И страх исчез окончательно: чему быть, того не миновать!

– Почему по нас не стреляют?

– Не принимают всерьёз, – натянуто улыбнулся Ненашев.

Да, их игнорировали, отчётливо слыша, как снялся отсюда стрелковый батальон, – так чего тратить снаряды на цель, стены которой не всякий снаряд пробьёт. Форты второго кольца крепости были и на немецкой стороне, где бетон старых укреплений измерили и осмотрели.

– Товарищ майор, а как же наши? Всё готово к стрельбе.

– Выжидают, – соврал Максим.

Как раз он выжидает, когда пройдёт первый шок. Пусть подняты части по тревоге, но нужна команда встретить врага огнём.

Хорошо, начнет он стрелять из своих пушек. А дальше?

Немцы не зря немедленно разнесли ложные позиции, чуя в них главную угрозу переправляющейся пехоте. Подавят разу. Эх, было бы всё установлено внутри! Дот на то и дот, чтобы торчать наружу искорёженной арматурой, но сберечь людей внутри, ведущих по врагу огонь.

Вот и жди, когда начнётся контрбатарейная борьба, чтобы работать под шумок, или бей в упор, наверняка.

– Эй, боец! Передай от меня начштабу, что завтрак на час раньше. Опоздает, всей команде уши надеру! – произнёс майор нарочито будничным тоном. Как будто и не на войне.

Связист ошарашенно посмотрел на комбата.

В ответ Ненашев сложил губы трубочкой и невозмутимо пожал плечами. Может, и рушится мир, но пусть всё идёт по расписанию. Ничего-ничего, мы и бордюры привычно покрасим мелом перед самым Армагеддоном. Всё будет в порядке даже при конце света, или не надевайте на нас никогда форму.

А ему-то что! Всё готово: термосы стоят с ночи. Есть и обед, а вот ужина не будет. Не ожидается. Но знает об этом только он один.

Ненашев посмотрел в сторону лагеря. Вместо палаток низкие облака дыма и блеск разрывов, значит, бьют осколочными. Рядом вырастают высокие кусты из земли и песка, уничтожают укрепления, выставив взрыватель на фугасное действие. Так, и в какую сторону у нас дымит? Всё верно, погода не обманула. Ветер северо-восточный, уверенно медленный и сносит дым на берег зоны интересов Германии. Для прояснения вопроса Панов когда-то отсмотрел множество фотографий.

Чёрт! Три минуты артподготовка, а те, гражданские в деревне, медлят. С ума там все посходили, что ли? Он же предупреждал! Какие к чёрту шутки в эпоху моторизованной войны!

Максим перебежал на восточный край форта и пустил красную ракету в сторону Аркадии. Смотря на секундную стрелку, зло топнул ногой. Всё, теперь не быть ему гуманистом. Впрочем, корреспонденты немцев сделают всё, чтобы цивилизованный мир с первого дня войны убедился в звериной природе большевизма. О том, как русские спалили здесь все деревни вместе с жителями, завтра будут читать в европейских газетах[173].

Ну что же? Нет и не будет спасения на войне!

Майор как можно суше дал команду:

– Объекту пять-два-раз[174]. Ориентир – церковь. Левее двадцать, крайний дом. Зажигательным, три снаряда, беглый огонь!

Чёрт, ну прямо дети, как не на войне! Суворов запросил подтверждение.

Вариант действий отрабатывался не раз, но на практике растерялись. Не в теории, а наяву надо стрелять по крестьянским домам. По тем жителям, недавно освобождённым от польского гнета?

Комбат мячиком скатился вниз. Старательно подавляя кипящую в себе ярость, Максим добрым до приторности тихим голосом без всякого кода, на понятном каждому языке проговорил в микрофон:

– Если ты, сучонок, через десять секунд не заставишь дот открыть огонь – застрелю, как собаку!

Минуту спустя ловкие руки заряжающего номера орудийного расчёта извлекли первый снаряд из ящика, маркированного парой красных полос. Пушка дёрнулась, затвор лязгнул, выплевывая почерневшую и дымящуюся гильзу, готовый принять в казённик очередной унитарный патрон.

– Откат нормальный!

«Ненормальный, ненормальный!» – чуть не закричал Панов.

Лишь слепой промажет из пушки в неподвижную цель на дистанции меньше километра. Что, немцам надо убить твою мать, сжечь детей или сделать ненормальной сестру или жену?

У каждого прицела немногочисленных орудий стоял лейтенант. Как-никак опыта больше. Красная – то не царская армия, где для практики в год отпускали по шестьсот снарядов на батарею[175].

А тут… Наверное, не захотели брать грех на душу.

Пять с половиной минут немцы безнаказанно ведут артподготовку.

– Четыре снаряда, беглый! Кто вздумает мазать, пусть смотрит на Южный городок.

Там как раз взметнулся в небо столб чёрного дыма высотой метров в двести. Попали в цистерну с горючим.

Сейчас другие люди умирают, пытаясь в чаду горящей техники выполнить свой долг или хотя бы спасти себе жизнь. Не только красноармейцы и командиры. Стальная метель обрушилась и на жилой городок, убивая, калеча женщин и детей. Кроме осколков, взрывная волна вышибала перегородки, оконные и дверные рамы, во все стороны разлетались камни и стекло.

Цейссовская оптика десять на пятьдесят давала великолепную, но жуткую картинку.

Горели бензохранилище и парки, где находилась техника. Клубился серо-жёлтый дым, сверкало пламя. Взлетали какие-то обломки, фонтаны из огня и земли. Но фигурки людей всё равно бежали туда, к танкам, пушкам и машинам.

Вот после очередной серии разрывов вспыхнул бензовоз. Потом, как осенний лист, закувыркался в воздухе чей-то задний мост. Ад, но выводят, спасают технику.

Неслышные в общем гуле орудия Ненашева несколько раз выстрелили. Два дома на окраине деревни занялись пламенем.

В Аркадии внезапно ударил колокол, а потом дым всё более густыми клубами повалил в сторону разгоравшейся рощи, окончательно закрывая Южный городок от немецких наблюдателей. Жители до последнего верили, что командир, зашедший к их священнику, просто шутил. Теперь сами палили сараи на окраине, стараясь делать дым гуще. Иначе этот страшный человек вновь откроет огонь по домам.

«Ну, лиха беда начало», – вздохнул Ненашев, давя неосознанное желание перекреститься. Зло во имя добра он принёс в это место.

Как странно, он, много раз перебирая варианты, зажигал Аркадию. На форумах – ноль эмоций, лишь советы, чтобы загорелось быстро, дымило гуще, дольше.

Фосфор заранее достать, смешать бензин с керосином, найти покрышки. Их следовало напихать в дома, рассматриваемые его советчиками, исключительно как бутафорию. А на деле лишал Саша живущих там советских граждан единственного жилья, и попробуй потом отстройся!

– Дробь! – зло буркнул Максим.

Сами справятся, условия им батюшка растолковал. Может, и уцелеет что-то стоящее на правой стороне центральной улицы.

Ему бы для счастья пару «химических» танков[176] в каждом по три с половиной сотни литров вонючей смеси, и не нужны ему ни дома, ни роща. Была в Красной армии 1941 года мобильная легкобронированная система постановки дымов.

Ненашев до крови закусил губу, зная, что происходит. Как ещё более стремительно меняется отношение селян к Красной армии, но иначе нельзя. Подожги он заставу в Пельчицах или деревню на другом берегу, ослепнет его наблюдательный пункт.

Впрочем, дым от горящих домов и сараев скоро закроет следующую неприглядную картинку.

Как ослабнет огонь, так устремятся в Южный городок «отважные» селяне. Начнётся массовый грабёж покинутых квартир. Ковры, меха, хрусталь, мебель найдут новых, бойких владельцев.

Опять радоваться не стоило. Огонь немецкая артиллерия вела по заранее изученной цели. Там тоже умели считать, красиво рисовать карты, наносить цели на планшеты. Ненашев лишь убрал возможность немцев беспрепятственно улучшать наблюдаемый результат.

Девять минут безнаказанно стреляют немцы. Через семь начнётся штурм Западного острова. Снятые с диверсанта часы пунктуально отсчитывали время.

– Товарищ майор, старший лейтенант Суворов… он, он…

– Что – он? Ранен? Убит? Отвечай! Ты что, язык проглотил?

– Когда вы те слова сказали, побледнел и, ни слова не говоря, вскочил в ваш мотоцикл и поехал в сторону города.

«Чёрт, вот оно – слабое звено. Сам виноват, передавил на парня. Бросил батальон, побежал спасать семью…» Следующие мысли прервал зуммер полевого телефона.

– На связи 204-й полк. Просит дать цели для открытия огня.

Максим выдохнул. Быстро артполк раскочегарился. В Прибалтике кто-то полчаса просил разрешения открыть огонь, сжимая кулаки и зло наблюдая, как немцы безнаказанно мешали красноармейцев с землёй.

Дошёл, значит, до них его лейтенант. Как ни готовились к войне, но рации артиллеристов 204-го полка не снабжены позывными, и они сами не решились бы работать открытым текстом в эфире. Запрещено специальной инструкцией[177].

Панов знал, что советская артиллерия не молчала под Брестом и прошлый раз. На севере города, прямо из парка 447-й и 131-й артполки начали гвоздить по стрелявшим батареям и переправам фашистов[178].

Пока работала наша артиллерия, расходуя немногие снаряды, держалась северная часть города. Зато сейчас пусть и редко, но огрызалась и избиваемая немцами крепость.

– По миномётной батарее… Цель площадная… Осколочно-фугасной гранатой…

Для первого удара намечено место, где уже десять минут подряд взметаются в небо хвосты огня, оставляя за собой густой дымный след.

Вермахт здесь массово применил реактивное оружие. Не только шестиствольные миномёты, было оружие гораздо проще.

Сначала копали неглубокую яму, куда ставили раму из дерева или металла. Регулируемый руками упор придавал нужный угол возвышения. Сверху – четыре ящика-контейнера. Каждый с зажигательной или осколочно-фугасной ракетой, калибром от 28 до 32 сантиметров.

Панов чётко помнил фотографию, где в тени маскировочных сетей ими было заставлено целое поле. Ряды, один за другим. В сторонке на открытых позициях ждали своего часа многоразовые реактивные миномёты. Вермахт делал ставку и на неизбежный шок от секретного для русских вида оружия.

Девять батарей готовы обрушить на крепость три тысячи штук дымящих боеприпасов[179]. Они не имели стабилизаторов и, крутясь в воздухе, для пущей кучности, уступали в дальности полёта установкам БМ-12, получившим прозвище «Катюша».

Пусть мало снарядов у 204-го полка, но промахнётся по огромному «футбольному полю» только слепой. Если не осколок, то взрывная волна повредит установку или заставит ракету изменить траекторию. Вот тогда готовая к переправе «толпа» должна испугаться до смерти. Пусть им будет хуже, чем прошлый раз, и после пары пристрелочных выстрелов Панов скомандовал залп.

«Есть накрытие!» В результате работы 6-дюймовых пушек теперь не всякая вспышка перед Западным островом портила крепостной ландшафт, и дымные шлейфы беспорядочно потянулись в разные стороны. Следующий на очереди – узел связи и вышки на берегу.

«Теперь я здесь царь горы!» Майор зло стукнул двумя кулаками о бетон.

Поднятый на западном берегу аэростат, хорошо видимый с окраины Южного городка, стал хорошим ориентиром для артиллеристов 204-го гаубичного артполка.

Майор Царёв потрясённо смотрел, как палаточный лагерь полка, где сорок минут назад ещё спали его бойцы, накрыл огонь артиллерии. Но удар был комбинированным. На парк, невидимый с западного берега, звено пикировщиков практически в упор вывалило фугасные бомбы.

Хотя полк подняли по «боевой тревоге», без жертв не обошлось. К частым подъёмам привыкли, и везде, несмотря на запрет, находились люди. Кто-то залез под нары и, повернувшись на бок, досыпал, кляня неуёмное начальство, заранее зная, что именно его обязательно оставят в лагере.

Дивизионы не могли просто так, без надзора, оставить имущество, впрочем, как и сразу всё нужное взять с собой.

После первого грянувшего взрыва начальник штаба полка успокаивающе улыбнулся:

– Не бойтесь, это манёвры, наши учения.

– Какие к чёрту учения! – заорал командир первого дивизиона, наблюдая, как от палаток прыснули хозяйственники. Под одним из бежавших ушла вниз земля, и взрыв снаряда выбросил вверх лишь один песок.

А как нелепо погиб их инструктор по пропаганде! После того как в небе пронеслись две волны немецких самолётов, политрук решил лично снять портреты Ленина, Сталина, Кагановича, Молотова, висевшие на деревьях в летнем клубе. Ох, сколько сил угрохали на четыре полотна размером полтора на два метра! Как долго искали художников, выцарапывали их к себе, желая блеснуть в корпусе агитацией! Теперь на месте клуба – воронка от бомбы. В парке горят деревянные макеты, а аккуратно посыпанные песком площадки превратились в изрытую землю.

Комполка лихорадило, пробирая до костей, но боялся Царёв не за себя. Десять минут! Десять минут – и дивизионы понесли непоправимые потери. Почему? Почему никто, кроме Максима, его не предупредил?

Царёв вспомнил искажённое лицо Ненашева и машинально посмотрел на подаренные часы. Немецкие! Да он всё знал заранее! Целый месяц для маскировки парков отвёл нарком, но как однокашник его торопил! И буквально вышиб из Дома Красной армии.

«Это измена». Мысль, как молния, ударила в голову Константина. Их специально подставили под удар немцев! Их командарм предал свою армию, а Максима специально выперли из разведотдела в укрепрайон, чтобы в начале войны сразу похоронить в доте. А какие у него данные! Просто по звуку начавшейся артподготовки ясно, как Ненашев прав в расстановке фашистских батарей.

Грохот выстрелов со стороны Бреста нарастал. Клубы дыма поднялись в воздух, а земля дрожала под ногами. Какой же силы нанесли удар! Деревья лишались ветвей и листвы. Гибло всё живое, что не могло укрыться. Обезумевшие лошади, сорвавшись с коновязей, с диким гиком носились по территории крепости, настигаемые осколками.

Сквозь артиллерийский грохот послышался нарастающий звук в небе. Над ошарашенными людьми стремительно пронеслись самолёты с белыми крестами на крыльях. «Юнкерсы» в сопровождении «Мессершмиттов» шли, как в парадном строю. Это вызвало ещё больший шок и растерянность.

Но советский строй не рушился в глазах наших людей, словно карточный домик. Никто не думал бросать оружие. Они верили в силу Красной армии и в товарища Сталина, и любой командир или боец готовы до самой смерти стоять за Союз Советских Социалистических Республик.

Однако где наша авиация? Где прикрытие с воздуха? Как-то неправильно началась эта война, к которой давно готовились и которую ждали.

Запинаясь, вновь заговорил замполит. Надо обязательно собрать бойцов и командиров на митинг. Сплотить людей ещё до того, как придут директивы сверху. Ну а пока следовало быстро провести партийное собрание, обсудить текущий момент и выработать коллективную резолюцию[180].

– Ты что, дурак?! – заорал на него начальник штаба, чтобы смазать собственную неловкость.

– А ну, молчать! – рявкнул Царёв, сознающий обстановку лучше всех. Теперь он должен, нет, просто обязан сделать выбор.

Радисты от Ненашева давно прибыли. С ними где-то сорок пограничников и группа перехваченных по дороге пехотинцев.

Опять Царёв поймал два злых, возмущённых взгляда. По рации ему передали, что комбат перестал материться и ушёл вниз к пулемётам, мрачно обещая однокашнику-майору года четыре являться в самых кошмарных снах.

Но где, чёрт возьми, настоящий приказ?! Или подчиниться Максиму, как начальнику участка обороны Бреста с юга? Нет, не такую он ждал от Ненашева бумагу!

Гул моторов неподалёку заставил всех побледнеть.

– Немецкие танки! – истошно крикнул кто-то рядом, заражая паникой.

Даже бронемашина с пулемётом, ворвавшаяся на их позиции, означала для бойцов смерть. А ну возьми и поверни резво пушку весом в несколько тонн. На то и рассчитаны требования не к гаубице, а к противотанковой артиллерии.

Люди заметались, забывая, что до границы хоть и пять километров, но не делись никуда леса и болота, по которым не то что лёгкий танк не пройдёт, пехотинец увязнет, а на дорогу наведены пушки.

– Прекратить истерику! Идут наши! – заорал присланный комбатом пограничник, выпустив полдиска в воздух. Пусть наконец армейцы вразумятся!

Царёв знал: к ним идёт рота зенитных пулемётов и колонна техники. Ненашев, как мог, пытался обеспечить полк средствами тяги. Вернее, возвращал их обратно.

Вот они, местные «урожайные» автобаты. По указанию Генштаба строевые части выделяли строителям тракторы, тягачи и грузовики. Сведённые в автобатальоны, они тоже помогали возводить доты[181].

Постепенно растерянность сменилась осмысленными действиями. Всё же здесь командиры прошли Финскую кампанию, где приходилось стрелять прямой наводкой под огнём «кукушек» и пулемётов.

– Первому и второму дивизиону быть готовыми через минуту открыть огонь! – скомандовал Царёв, жалея о неукомплектованности полка. После того, как у них забрали 203-мм гаубицы в резерв Главного командования, прошёл год, но обещанные двенадцать 122-мм пушек так и не попали к ним с завода[182].

– Ты соображаешь, что творишь?! Может, это не война, а пограничный конфликт!

Удар грома разорвал округу, а под ногами качнулась земля. На северо-западе в воздухе возник огромный, хорошо видимый здесь столб пыли и дыма. Комполка мрачно прикинул, из чего немцы вели огонь.

– Провокация, где стреляет 20-дюймовый калибр? – На миг в его глазах мелькнула тень насмешки.

Царёв ошибся ровно на четыре дюйма, сыграло роль расстояние. Взрыв бетонобойного снаряда весом более двух тонн оставил после себя воронку диаметром пятнадцать метров и глубиной пять. Первые два выстрела из установок типа «Карл» были безрезультатны. Из-за неверной установки не сработал взрыватель.

В бункер, ведущий фланговый огонь по железнодорожному мосту, мортира не попала, но всё равно заставила замолчать пулемёты большевиков. После взрыва бетонная коробка чуть съехала набок, но живых внутри не осталось. Люди умерли от травм и контузий.

Когда в небо поднялся огромный столб пыли и дыма, командир 60-го полка НКВД, даже не думая, замкнул контакты взрывной машинки. Всё! Медлить нельзя!

Разворочена амбразура пулемётного дота, несёт палёным мясом из горящего бронеавтомобиля, из-за горького дыма трудно дышать. Постепенно стихает огонь пограничников и его стрелков. И всё больше лодок с чужими солдатами, которые скоро доберутся и до резервного кабеля. На валах крепости рвутся снаряды, значит, остались они без помощи.

Основание ближайшей фермы моста расцвело оранжевой вспышкой, а разорвавшаяся за спиной мина заставила майора напоследок криво улыбнуться. Вот и сбылось предсказание гадалки.

Глава 32,

или «Царь горы»

22 июня 1941 года, 4 часа 30 минут

– Я вас, товарищ майор, официально предупредил! – не так уверенно произнёс начальник 3-го отдела.

Сказать о последствиях, напомнить о законе и ответственности – всё входило в обязанности его службы.

Но не измену же задумал Царёв, когда без приказа увёл полк от удара. Откуда он знал, что немцы начнут именно сегодня? Или поверил в давно ходившие слухи? Вряд ли! Кто-то предупредил.

А не тот ли его капитан-однокашник, что с вооружённой охраной приезжал в полк, а потом «гудел» с их майором? И что дальше? Куда-то бежать докладывать? Пусть и нет приказа, что он и выговорил своему майору, но понятно, что это война!

– Приготовиться к открытию огня! – проорал Константин, а после тихо сказал особисту: – Молодец, что предупредил. За всё отвечаю я, а ты давай бери грузовики и дуй с компохозом на склад за боекомплектом.

– Чей хоть склад? – поинтересовался техник-интендант, ведавший снабжением. Надо подготовить не только накладные, но и ответ на то, если вдруг пошлют.

– Нашего корпуса, – не моргнув глазом, выдал Царёв. – У нас примерно час для вывоза снарядов.

– Почему так мало?

– Не вижу в небе нашу авиацию.

Люди подняли глаза в небо. На восток вновь летели двухмоторные самолёты с белыми крестами на фюзеляже. Царёв внешне выглядел невозмутимо, давя в себе сомнения и во всём теперь полагаясь на однокашника.

– Немцы думают, что разбомбили полк, но если засекут движение, то раскатают и склад, и грузовики. Короче, все поняли? Делайте что хотите, но уложитесь в срок и обеспечьте охрану.

Действительно, чей же этот склад? Ненашев не сказал и даже не намекнул. Но что там за боеприпас, какого года партия и как хранились, расписал подробно. Это не мелочь, это очень важно для стрельбы.

Впрочем, калька и бумаги Ненашева занимали Царёва больше. Интересно, где так учат считать? Решение скрупулёзно учитывало даже число переменных зарядов для каждой цели. Конструкция гильзы позволяла вынимать часть пороха и менять начальную скорость снаряда. Пушка МЛ-20 была ещё как гаубица.

Далее всё шло как на учениях.

Панов знал, что артиллеристы в Красной армии тренировались чаще и больше всех. Пусть без стрельб и всухую, но пушка в Красной армии, как и пулемёт, давно знакомое оружие, где дело делает расчёт. То есть команда людей, способных вкалывать в единой упряжке.

Тут же заработал штаб, выписывая из данных Ненашева хорошо понятные установки прицела, уровня и угломера для целей каждой батареи.

Через двадцать минут наводчик, внимательно вслушиваясь в команды, мелом на щит вписывал основные данные для стрельбы. В грохоте можно всё и не расслышать, так пусть всё будет сразу перед глазами. Потом он принялся крутить маховики, задирая ствол высоко вверх.

Командир орудия в это время потел: правильно ли он учёл выданные командиром батареи поправки на износ ствола?

Замковый открыл затвор, а заряжающий, могучий парень, других на такую должность до войны и не брали, с нарастающим ускорением и на выдохе дослал снаряд в зарядную камеру. Тяжело, пусть ему и помогали, подталкивая груз сзади специальной палкой. Ствол был упёрт почти в небо.

Чпок! – глухой звук удара известил, что снаряд «вмялся» в нарезы и уже не выскочит обратно. Далее вошла гильза, и металлом клацнул закрываемый затвор. Всё, пушка-гаубица готова к выстрелу, и расчёт стремительно отбежал от орудия, зная, что будет потом.

– Огонь!

Наводчик дёрнул за шнур, зажимая уши и открыв рот. Бабахнуло хорошо, воздух сразу наполнился пороховой гарью, а осколочно-фугасный снаряд, вращаясь вокруг оси, полетел куда-то к небу. На долю секунды он завис над лагерем уровского батальона, где клубился чёрный дым, и теперь, набирая скорость, устремился вниз, к западному берегу Буга, неся возмездие.

Царёв не знал, что его полк один из первых, кто вёл огонь с закрытых позиций, управляемый группой артиллерийских наводчиков, нагло усевшихся прямо на переднем крае[183].

Ничего нового. Методика давно есть, всё разложено по полочкам, но кто же её читал? Маршал Блюхер после боев у озера Хасан сокрушённо рассказывал командарму Воронову о передовой тактике японцев, стрелявших из отдельных орудий, чтобы было непонятно, сколько у них батарей.

Будущий маршал артиллерии спокойно взял со стола командующего боевой устав и зачитал из него статью.

Но незнание – это уже почти традиция. Так было ещё до Первой мировой войны. Пусть и составили очень толковое наставление в 1912 году, но читать и проводить учения в русской императорской армии не спешили. Чай, не война! Их отцы и деды без всяких новомодных штучек справлялись с врагом[184].

Ответный огонь немцы открыли через пятнадцать минут. Вот тут Царёв ещё раз оценил, насколько грамотно Ненашев выбрал позиции его орудий. Стреляй враги по другой траектории, разнесли бы их сразу. А так снаряды немцев разбивали в щепы деревья сзади или взрывались впереди с недолётом. Лес и холм надёжно защищали расчёты гаубиц от обстрела, но не от атаки с воздуха.

* * *

«Пушки придают величие вульгарной бойне», – вспомнил чью-то философскую мысль гауптман и посмотрел на часы. Через пять минут его солдаты двинутся вперёд. Быстрота – это успех. Нельзя мешкать, пока враг ошеломлён, растерян и не готов к бою.

Оставляя глубокие борозды на песке и сминая камыш и осоку, к воде тащили лодки. Первая наступающая волна осторожно грузилась в них, страшась перевернуться. Солдаты с опаской поглядывали на молчаливый чужой берег, откуда не раздалось ни выстрела. Там враг. Жестокий, коварный, по-азиатски беспощадный.

Артиллерия перенесла огонь вперёд, завершив разгром погранзаставы и слегка, для профилактики, обработав валы старого форта.

В небо взлетели ракеты. График движения строго рассчитан.

«Вёсла на воду!» И лодки тяжело пошли с интервалом в пятнадцать-двадцать метров. Первыми переправляются те, кто захватит плацдарм и прикроет работу сапёров.

Задача пионеров навести два пешеходных мостика до песчаного островка и дальше до другого берега. По ним на плацдарм побежит ещё больше пехоты, протащат станковые пулемёты и 50-мм миномёты. Рядом на понтонах переправятся противотанковые пушки, 75-мм пехотные орудия и миномёты калибром 81 мм. Затем наведут мост, который выдержит бронемашины и основательную артиллерию.

Накопив силы, они атакуют укрепления русских. Взорвут бункеры и двинутся дальше, создавая пространство, где развернутся моторизованные войска, которые нанесут завершающий смертельный удар по большевикам около Бреста.

В это время редкие наряды русских пограничников находились почти у уреза воды. Глубокие окопы были вырыты за две ночи, грунт унесён в мешках, а не высыпан впереди бруствером. Бойцы терпеливо ждали, когда лодки и понтоны пересекут условную линию границы, проходящую по середине реки. Затем открыли огонь.

В ответ с западного берега по русским ударили пушки и пулемёты, прикрывавшие переправу.

Тогда на восточном берегу рявкнули миномёты и тут же умолкли, не давая себя засечь. Мины сначала взмыли к небу, а потом цепочкой взрывов легли вдоль берега, туда, где, суетясь, грузились в лодки новые солдаты. Затем миномётчики перенесли огонь с разбегающейся пехоты на плавсредства. Взлетевший вверх ил, вода и песок на три-четыре секунды закрыли часть восточного берега.

Пользуясь огневым прикрытием, «зелёные фуражки» сразу отошли, проявляя не только стойкость, но и гибкость в обороне. Людей на заставах немного, сплошной стены из них не создать, и множество лодок пристало к берегу беспрепятственно.

Но в этой новейшей истории случилась яростная перестрелка у железнодорожного моста Бреста и в десяти километрах на юге, у селения Кодень. После того, как штурмовые группы немцев убили часовых погранохраны, русские, успевшие и там незаметно отрыть окопы, открыли яростный огонь из пулемётов, сорвав попытку захвата, и подожгли переправу.

Командир разведбатальона Эрих Кон мрачно смотрел на чужой берег: и где здесь тактическая внезапность? Похоже, у вермахта достойный соперник. Почти по секундам спланировать работу боевого охранения – это надо уметь. И в выдержке русским не откажешь: подпустили лодки на дистанцию броска гранаты и лишь тогда начали стрелять.

В результате два десятка убитых, раненых и утонувших. Ещё больше солдат потеряли оружие и снаряжение, выплывая из-под огня. Попытка форсировать реку сорвалась, вызывая замешательство. Быстрое течение уносило пустые, полусдувшиеся и набравшие воды лодки, а на песчаной отмели появились тела нескольких бедолаг в намокшей почерневшей форме.

По наводке корректировщика артиллеристы ещё раз обработали чужой берег, где густые заросли кустарника быстро затянуло белым дымом. Но гауптман не сомневался: противника там нет. Отошёл! Он бы и сам так поступил.

Снаряд крупного калибра упал около батареи, стоящей от них примерно в полукилометре, высоко вздымая в небо землю. Пристрелочный!

Русские быстро ввели поправку и дали залп. Взрывы их снарядов образовали узкий вытянутый эллипс, наискось перечеркнувший позиции немецких орудий. Уже первый разрыв дал невысокое, но обширное облако дыма, заставившее расчёты немедленно броситься в укрытия. Дураков нет, когда враг выставил взрыватель на осколочное действие.

Минута – и большевик прекратил стрелять. Ещё пять – и офицеры пинками принялись поднимать солдат, заставляя вновь занять места у пушек. График огня скрупулёзно рассчитан и нарушать его – преступление!

Но огненный шквал взметнул в небо землю на позициях следующей батареи. Там щели легкомысленно не отрыли, и парням пришлось туго. Вот снаряд разорвался рядом с пушкой, изрешетив её осколками и взрывной волной разметав в стороны расчёт.

Время, за которое большевик менял цели, гауптману не нравилось. Его людям тоже. Все нервно вздрагивали при каждом далёком взрыве, и, как оказалось, не напрасно.

Белые облачка появились над головой скопившихся для повторного броска солдат. Со скрипом и грохотом рухнула наблюдательная вышка. Истошный вопль дал знать, что нашлась работа санитарам.

Под прикрытием гаубиц Царёва уровский батальон использовал свои пушки, шрапнелью накрыв район переправы.

Гауптман поёжился. Метко и умело, ничего не скажешь. Разрывы выведены на высоту около ста метров, так, чтобы пучок круглых пуль поразил максимальную площадь. А перед ними открытый берег и около сотни метров реки. Искать на воде укрытие негде, а если оживёт ещё и миномётная батарея, то многие утонут или останутся лежать на песке.

Большевикам не надо гадать о месте, где должны навести основную переправу. Не зря же до 1939 года здесь стоял мост, затем взорванный поляками. Остатки опор до сих пор торчали из воды. Ещё одно удобное место есть на берегу дальше, вверх по течению, но там нет накатанной дороги, удачно ведущей в обход Бреста.

Всё было рассчитано на неожиданность. И они долго приучали большевиков, что ничего необычного тут не происходит.

А русский берег тревожно молчал. Разгоралась роща. Сначала дым валил небольшими клубами, а потом они становились всё больше и больше, затрудняя наблюдение.

Спустя десять минут снаряды большевиков вновь упали у батареи, подорвав выложенный на позиции боезапас. Минус расчёт и орудие. Остальные в панике ринулись в укрытия, и командирам пришлось уже тащить оттуда солдат чуть ли не за шиворот, заставляя обратно встать к пушкам.

Похоже, у русских мало артиллерии. Они таким образом пытаются заставить их прекратить огонь. От сделанного вывода не легче. Попробуй работать среди визжащих осколков… И – мой бог! – управляющий огнём большевик – настоящий снайпер! Зато теперь ясно, где сидят русские с биноклями. Так хорошо наблюдать берег, реку и работу их батарей возможно только со старого форта. И разведка их проморгала.

Эрих истерично заорал на артиллериста-наблюдателя, который что-то сердито бурчал в телефонную трубку:

– Шайсе! Когда наконец ослепнут эти проклятые корректировщики?!

– Успокойтесь, гауптман. Минута – и мы откроем огонь. Я дал заявку на батарею.

– Но почему так медленно?!

– Вы не знаете? Большевик вторым залпом умудрился накрыть узел связи и разбил коммутатор. Через час линии восстановят и поднимут резервный аэростат.

– Так скоро? А где ваши радиостанции?

– У нас пока нет приказа использовать радиосвязь.

Внезапный залп миномётов большевиков едва не накрыл их вместе. Шайсе! Наблюдатель наверняка заметил блеснувшую в утренних лучах оптику. Всё вызывало невольное уважение к вражеским артиллеристам.

Гауптман не знал, что все четыре миномёта для первого залпа наводил сам Ненашев, бегая от расчёта к расчёту и объясняя не теорию, а практику стрельбы. Жаль, не умеют они, как немцы, с одного ствола держать по три-четыре мины в воздухе одновременно. Хрен бы кто из-под такого обстрела ушёл!

После финской войны о миномётах внезапно вспомнили, но толком пользоваться не научили. Один учебный выстрел!

Впрочем, кому-то повезло больше – целых три за год! Да за такую боевую подготовку командиров надо к стенке ставить!

И ведь поставили! Нет, выкопать и расстрелять вновь ещё по другой статье!

«В войсках до сих пор ещё есть отдельные бойцы, прослужившие год, но ни разу не стрелявшие боевыми патронами», – гласил приказ в декабре 1938 года[185]. Тоже лично товарищ Сталин будет виноват, когда такие люди придут из запаса?

«Панов, да ты чего? – возмущённо пробормотал голос внутри. – Вспомни, как разительно отличался твой 6-й гвардейский Волновахский дважды Краснознамённый орденов Суворова и Кутузова II степени мотострелковый полк, дислоцированный в венгерской деревне Таборфальва, от того, что бегало рядом с военно-морской базой в Баку. Разница в шесть лет!»

Ещё до апофеоза перестройки забыли командиры войну! Не помог и Афганистан. Боеготовность отдельных частей – результат работы неисправимых энтузиастов. Остальные занимались чем угодно, но не будущей войной. Командир полка – шеф в полку, комдив – вообще шеф. А командующий армией – полный универмаг[186].

Но он знал и конечный результат. Вернее, он его видел на фотографиях 1943 года. Четыре донельзя заматеревших на войне мужика, где ППШ – как продолжение руки. Через два года войны их уже было не испугать ни «Тигром», ни «Мессершмиттом».

Противный писк зуммера прозвучал как глас небесный. Корпусной полк готов открыть огонь. Избиваемые артогнём войска получили дополнительный шанс.

– По батарее противника… осколочно-фугасной гранатой… взрыватель РГМ осколочный. – Ненашев чуть запнулся, смотря в блокнот и выдавая каждому из дивизионов угломер, уровень и прицел. – Пристрелочным орудием огонь!

По «Карлу» и «Одину» он не стрелял. Есть вещи поважнее. А два технических чуда сдохли сами, подавившись собственными боеприпасами в попытке поразить не крепость, а новые доты с гарнизонами из батальона майора Угрюмова. Самые что ни на есть опасные для германской пехоты объекты, хоть и не готовые. Сумрачные гении теперь чешут затылок: чушку весом в две тонны толкнуть обратно или же стрельнуть?

Но если враг замолчал, не факт, что уничтожен. Если его артиллерия прекратила огонь, это не признак её полного расстройства, а лишь подавление огня. А ещё нормы, нормы, нормы! Они обоснованны, рассчитаны умными людьми и проверены на практике в боях и на полигонах.

Наставление 1964 года по управлению огнём наземной артиллерии отводило на подавление батареи противника двести снарядов калибра 152 мм. Как ни странно, очень похоже на вермахт. Нет, это не намёк на слабость Красной армии. Статистика работала и на окопавшийся батальон Ненашева. Чтобы разрушить всего два погонных метра двухметрового окопа, требовалось штук пятнадцать-двадцать 6-дюймовых гаубичных снарядов.

Сейчас работало послезнание Панова, а ещё знание, как вести контрбатарейную борьбу. Освежить память помогли найденные у подруги книги из библиотеки её отца: «Наставление для действия полевой артиллерии в бою» 1912 года и такое же по «борьбе за укреплённые полосы» 1917-го. Да и первый том «Курса артиллерии», успевший выйти до войны, заставил Сашу вспомнить теорию, которую он учил когда-то давно.

Ситуация же под Брестом такова. Враг, желая быстро подавить сопротивление, собрал в компактный ударный кулак артполки трёх пехотных дивизий и добавил к ним приданные дивизионы РГК. Большинство русских c тяжёлым вооружением идеально скучены в трёх местах: цитадель, Южный и Северный военные городки.

Как и прошлый раз, вермахт в чём-то прогадал. Снаряды калибром 15 и 21 см не справятся с дореволюционной фортификацией. Даже красные стены казарм цитадели здесь обманчивы. Кирпичик в них неспроста обходился царю в шесть раз дороже. Хотя и будет там царить и смерть, и разрушения, но шанс выжить в укрытиях – огромный.

Зато вне крепких стен всё будет уничтожено.

Панов надеялся, что бойцы, командиры, семьи, не успевшие выскочить из цитадели, сидят по казематам и подвалам, пережидая артобстрел. Не попали, как в прошлый раз, сонные, в кровавую мясорубку.

А вот технику не спрячешь. Даже ту, которую можно перекатить на руках. Допустим, «сорокапятку» внутрь затащить теоретически можно, но 76-мм «полковушку» или 120-мм миномёт – уже с трудом. Без тяжёлого оружия много не навоюешь.

Только не надо думать, что после каждого залпа артдивизионов корпусного полка доблестные солдаты вермахта взлетали целыми пачками, нет – вагонами утренних подмосковных электричек. Об уничтожении речь не шла. Не могла идти в принципе. Целей для двух дивизионов Царёва много, снарядов – мало, и законы баллистики никто не отменял.

Нескоро появится компактный артиллерийский радар с компьютером на борту, рассчитывающий координаты места, откуда выпущен снаряд, пока он ещё летит по траектории. А для большей точности изобретут самонаводящийся, или корректирующийся, боеприпас. Та же «Акация», что не с гроздьями душистыми, а САУ, получила управляемый снаряд «Краснополь» и корректируемый «Сантиметр».

Но на плюсы всегда найдутся минусы. К цели на расстояние пять километров должен подобраться корректировщик с лазерным целеуказателем-дальномером, ноутбуком и рацией. Это где-то килограммов тридцать носимого железа.

Разрывов снарядов на своих позициях немцы больше пугались. И это хорошо, пусть спасаются и не ведут огонь. В зачёт пойдёт такой результат, как успешное подавление цели.

Однако через час-два стрелять Царёву будет нечем. Боекомплекты, которые Константин должен выпустить на головы врага, лежат на складе в Пинске. Добыть что-то из крепости невозможно. Склад 22-й танковой дивизии горит и грозится рвануть в любой момент. И какой умник поставил его между Южным городком и границей? Глупец или вредитель?

И в его батальоне далеко не порядок. Для трёхдюймовок батальона есть шрапнель дореволюционного образца и немного осколочно-фугасных снарядов – то, что можно было быстро и без проблем выбрать на армейском складе. А бронебойных выстрелов – ни одного. Впрочем, их везде жуткий дефицит, пусть и качество не очень. Вновь сорвала заказ оборонная промышленность, мучительно долго осваивая заковыристую конструкцию.

А из тех двадцати процентов от плана, данных заводами, что-то в Западный округ всё же попало, но на склады Главного интендантского управления, как-то не спешившие отправлять их в войска.

Ну что же. При отсутствии других снарядов шрапнелью с установкой трубки на удар можно стрелять танкам в борт! Только сработает ли? Больно у его казематных пушек ствол короткий, снаряд не разогнать.

А пока два артиллерийских лейтенанта помогали майору корректировать огонь, восторженно глядя на собранный чуть ли не на коленках прибор – механизированный огневой планшет, где нет ни грамма электроники.

Хуже, чем «счислитель» ПУО-44. Почти детский сад по сравнению с ПУО-9М, ящик, который Панов трепетно рассматривал в одной из своих командировок. Жив был дружок и в 2000 году. Так и не дошли в канун миллениума до артиллерийских наводчиков давно обещанные компьютеры.

Рядом ударил снаряд, и пришлось вжаться в бетонные ниши. Ненашев реагировал подсознательно, не задумываясь:

– Что застыли, как мачты? Всем в укрытие!

Спустя мгновение наверху со свистом взлетели осколки стали и бетона. Немецкие наблюдатели если не увидели, то логично предположили, где находится корректировщик, сорвавший им первую атаку и артподготовку.

Панов не унывал. Основная работа сделана, теперь можно последовательно работать по объектам, аккуратно сверяясь с секундомером и изредка поднимаясь на наблюдательный пункт.

– Как пулемёты? Успели?

– Да, пристреляли.

По второй рации параллельно шла работа с гарнизонами дотов батальона. В момент, когда гаубицы Царёва посылали снаряды на немецкий берег, шла пристрелка пулемётов и пушек, установленных рядом и внутри бетонных коробок.

Форт нависал над северным флангом узла обороны, и было хорошо видно, как по выбранным ориентирам ложатся короткие очереди трассирующих пуль и чертят траектории бронебойно-трассирующие снаряды «сорокапяток».

Ротный удивлённо озирал каземат. Какая-то неспешная здесь война, толстые стены глушат звуки выстрелов. Снаружи – чёрт-те что, а тут спокойно чертят на кальке разноцветные линии. Кто-то, сверяясь с часами, то стирает, то пишет что-то мелом на стене. На неё смотрят и не по-русски быстро горланят в микрофон радисты.

Откуда-то сверху появился комбат, отряхиваясь от пыли и затейливо кряхтя, что в гробу видел свою работу. Чтобы ослепить НП, немцы открыли огонь из миномётов.

Ненашев посмотрел на осунувшегося, повзрослевшего на десяток лет командира роты, оборонявшей форт, и зло поинтересовался:

– Что припёрся? Доложить, что Гитлер сдох?

У каждого здесь своё дело, и до атаки немецкой пехотой их артиллерийского НП дело ещё не дошло.

– Товарищ майор, немцы. Разрешите открыть огонь.

Комбат, мучительно хмуря брови, кулаком потёр проступившую щетину. Что, опять «свободу Тельману»? Именно так у Шпанова ежедневно звучал лозунг межпланетного объединения юристов. Солдаты вермахта есть одураченные граждане-пролетарии с мозгами, отравленными лживой пропагандой. Чёрт! Неужели и он, и Иволгин так отвратительно плохо вели дела? И зря привезли напоследок фильм?

А вечернее кино на самом деле могло подействовать не на всех. О критике фильма «Александр Невский» Панов помнил. Читал газеты того времени. Нам, творческой интеллигенции, что бы такого менее эпичного, более исторически достоверного, а не лубок для народа. Вон даже товарищ Черкасов возмущался, не дал режиссёр ему снять с князя «святой лик». А в гремевших дискуссиях речь дошла и до бояр-предателей, навязавших народному вечу мнение, что с крестоносцами можно дружить. М-да, а ведь должны сейчас интеллигенты ходить строем, стуча ботинками вразнобой и выражая неизменный «одобрямс»[187].

Комбат, подавляя рефлексию, задумчиво отвесил ротному лёгкий подзатыльник. Мальчишка! Если не научился ещё ненавидеть врага, пусть переключится на него. Тоже дело!

– За что?

– Я те щас клизму с патефонными иголками вставлю! Какой приказ был, а? Ну, повтори!

– Ничего живого в радиусе трёхсот метров не оставлять.

– И докладывать о них, как о лицах, пребывающих в потустороннем мире!

– Они остановились, и я…

«Ура! Он лишь растерян!» – возликовал Панов.

Не прочувствовал, не осознал, что сейчас началось. Диагноз примерно ясен: люди на его глазах ещё не гибли. Отечественная война не объявлена. Мало ли что под Брестом происходит!

Максим машинально посмотрел на циферблат: до выступления Молотова ещё примерно семь часов. Ох, скорее бы. Как нужна именно здесь, на границе, даже не директива Генштаба, а страшные слова из репродуктора.

– Выражаться надо точнее. «Извини», «был не прав», «погорячился» и так далее! Пошли смотреть!

Названное им расстояние есть максимальная дальность эффективного огня среднего пехотинца Второй мировой войны с винтовкой или карабином. Когда цель хорошо видна невооружённым глазом. Всё правильно, носители текущей передовой европейской культуры до форта ещё не дошли. В бинокль он их хорошо рассмотрел. Олени, блин! У кого-то рукава засучены, воротники мундиров расстёгнуты. Каски надвинуты по самые глаза. За поясными ремнями одна-две гранаты. В руках карабины. На шее пулемётные ленты, за спиной и на боку очень подозрительные брезентовые мешки[188]. Опаньки! Даже «байкер» пожаловал, весь в коже и с резервуаром дуста за спиной. А где пулемётчик? Наверняка где-то на позиции, прикрывает остальных.

– И какого чёрта ждёшь?

При виде живого, готового стрелять в тебя врага человек растерялся. Все теории вылетели из головы, не сработали и старательно внушаемые две недели инстинкты. А сам-то когда-то? Первый бой, и этим всё сказано.

Ну, начнём, а заодно опробуем «тёзку» по-боевому. Как там: «Не привлекай на себя огонь противника, это раздражает окружающих людей».

Максим сел за пулемёт, стоявший в глубине каземата. Его так не видно в темноте амбразуры, когда-то предназначенной для пушки. Спокойно подкрутил установки оптического прицела. Двукратное увеличение, ростовые мишени, дистанция прямого выстрела – что ещё нужно человеку для счастья? Ах да, не бояться убить себе подобного.

Он аккуратно прицелился в грудь блестевшего на солнце кожаным костюмом немца. Глубоко вдохнул и на выдохе плавно нажал на гашетку, поведя стволом в сторону не более чем на градус. Замечательная вещь, когда вес, по делу, имеет значение. Больше масса – меньше отдача.

А водяное охлаждение позволило «Максиму» жить в укрепрайонах до 1969 года. Говорят, иные марки пулемётов на советско-китайской границе сильно перегревались. Потом кто-то подключил шлангами кожух к трёхзвенной батарее парового отопления…

Цель Максим опознал правильно, не промазал и, действуя по какой-то памятке, ухитрился ещё и взорвать баллон с огнесмесью. Остальные едва успели отскочить от бьющегося в смертельной судороге живого факела. Ещё одна пуля лишь задела у следующей «мишени» каску. Но солдат, нелепо повернув голову, рухнул наземь. А мог бы и выжить, если бы не туго затянутый кожаный ремешок под подбородком.

Истошный визг сгорающего заживо человека парализующе подействовал не только на лейтенанта, но и на весь пулемётный расчёт.

– «Как же я буду стрелять в немца, он такой же человек, как и я», – с передразнивающей интонацией произнёс Ненашев, но не вызвал общего хохота, как несколько дней назад, отвечая на вопрос одного из бойцов. – Смотреть, всем смотреть, это он сейчас горит, а не вы! – А дальше шёпотом в ухо лейтенанта: – Раскис, как баба. Очнись, бойцы смотрят, или на хрен сниму с роты. При всех сниму, как труса. Щадить не стану!

Дополнительный удар по самолюбию очень кстати, не надо ему тут недоумённых взглядов по теме «Люди, что ж такое мы творим?!».

Ротный сразу выпрямился, как струна, чуть ли не вибрируя от злости, обиды и возмущения.

– По фашистским гадам!

– Стой, куда понёсся! Смотри, стрелять не в кого. – Ненашев повторял давно изученную лейтенантами в теории истину, как поведёт себя враг. – Они спрятались, мы подождём. Пусть вновь себя проявят. Вспоминай, как учились на занятиях, успокойся, так и действуй! – Всё, волнение Панов ему сбил и, как надеялся майор, ещё и излишнюю горячность. А теперь последний шаг: – Расчёту объявляю благодарность за меткую стрельбу! Все слышали: стреляли – вы! Если узнаю, что треплетесь, разберусь не хуже, чем с тем немцем! Ясно?

– Есть.

Теперь не только лейтенант, но и сержант, и остальные бойцы смотрели на него испуганными глазами, страшась ещё больше, чем немцев. Все видели факел снаружи, значит, не пустые угрозы, решимости комбату хватит.

Ненашев, смотря на циферблат, делал выводы. Нарвалась на ответный удар, вероятно, передовая штурмовая группа или усиленная сапёрами разведка. Начинать атаку по времени фрицам рано, не накоплено ещё достаточно сил на берегу.

Чёрт! Мелкие каменные крошки больно ударили Максима в лицо, а бетонная пыль запорошила глаза. Что-то, визжа на рикошете, стукнуло в щиток. Камень? Пуля? Кто там разберёт, но звенело громко и оставило царапину.

«Вот суки». Он едва успел отскочить.

А по амбразуре принялись палить из двух стволов.

– Давай работай. Да не забудь, скоро завтрак.

«Это ты, Панов, зря!» Слова о еде вызвали у лейтенанта такой спазм, что побелело лицо, но он справился с собой.

Минута – и в ответ по врагу сухо защёлкали выстрелы, а наблюдатели приникли к биноклям, старательно выискивая пулемётчиков. Без их поддержки немцы в атаку не пойдут.

До появления штурмовых винтовок МГ был главным оружием немецкой пехоты. Основной задачей отделения стрелков в бою было прикрыть пулемёт и подносить боеприпасы. По инструкции пулемётчиками ставили самых проверенных и хладнокровных солдат.

Манёвренная война для пехотного отделения вермахта выглядела примерно так: они двигались вперёд, пока не сталкивались с противником. Далее устанавливали пулемёт и выдавали точную и убийственную порцию свинца, сразу достигая огневого превосходства. Если огонь не наносил врагу ощутимых потерь или не заставлял его убраться куда подальше с пути доблестных солдат, то отделение перемещалось вперёд короткими перебежками, чертыхаясь и требуя прикрытия от пулемётчика.

Ну вот, первый МГ его ребята вычислили и обозначили ракетами. Всё правильно, по азбуке! Бой – мероприятие коллективное, надо обязательно показать командиру и товарищам цель. Видя прыгающие по полю огоньки, открыл навесной огонь дот, отстоящий отсюда примерно на километр.

Пехотное прикрытие НП Ненашева постепенно втягивалось в бой, защищая корректировщиков.

Панов вынужденно предлагал немцам схематичную классику, практически – «Прорыв укреплённой полосы» по книге генерал-майора Смирнова.

– Так держать, молодцы! – Максим нервно вытер пот со лба и вернулся обратно. Теперь справятся без него, главное – начать.

Как там: «Стрелки, попавшие под прицельный огонь автоматического оружия, не могут двигаться вперёд без достаточной поддержки танками или огнём артиллерии»[189]. Правило работало и во Вторую мировую войну.

– Стой! Куда прёшь?! – заорали на Суворова, и он досадливо осадил мотоцикл, пропуская очередной Т-26, вползавший на Суворовский мост.

Танки на северный берег Мухавца шли без интервалов. На уцелевших гусеничных тракторах волокли тяжёлые орудия, часть из которых пришлось бросить в парке.

План прикрытия госграницы (на время, необходимое для всеобщей мобилизации) должен разочаровать поклонников первого удара. Дивизии, наверное для разгона, следовало отойти на восток на место сосредоточения, находившееся в двадцати пяти километрах отсюда в селе Хмелёво, северо-восточнее Жабинки.

Разрывы снарядов в лагере, крепости и городе окончательно похоронили надежду Суворова на пограничный конфликт. А его комбат – жестокий, чуждый всякого сострадания человек. Как можно стрелять по деревне, там же гражданские люди?! Свои, не чужие!

Владимир не был готов именно к такой войне.

Не страшась осколков, под огнём он впрыгнул в мотоцикл комбата и помчался в Брест спасать семью. Найти, вывезти в безопасное место – и будь что будет.

Потом он вернётся в батальон и предстанет перед трибуналом. Пусть его разжалуют, посадят в тюрьму, но он обязательно добьётся отправки на фронт. Он же не трус! А немцев обязательно отобьют, далеко не прав Ненашев!

– Товарищ старший лейтенант, ещё раз сунетесь, будем стрелять.

– Мне очень надо на ту сторону!

– Очень надо всем. Ждите, пока пройдёт колонна.

«Да когда она пройдёт?!» Вереница машин казалась бесконечной, но бросать мотоцикл Владимир не хотел, расчётливо думая усадить в него жену и ребёнка.

Прошло полтора часа, когда Суворову наконец удалось проскочить на северный берег. Помог случай: какая-то полуторка проскочила с того берега, чуть не тараня танки.

Он рванул в щель, чуть не сбил лейтенанта, выскочившего из наглого грузовика и бежавшего, что-то крича на ходу, к стоящему в открытой башне подполковнику, командиру колонны[190].

Начальник штаба батальона не видел, как обрадовался комроты, когда ему сбросили десять ящиков патронов. Тридцать тысяч патронов! Танкист сразу проникся просьбой: на полигоне находилась пулемётная рота совсем без боеприпасов, и лейтенант Щелканов не только прорывался к ней, но, сохранив голову холодной, спокойно думал о предстоящем бое.

Постепенно приводили себя в порядок танковый и мотострелковый полки. Они должны прикрыть отход дивизии. Губанов был далеко не дурак, предусмотрев и такой случай.

Через триста метров Суворову пришлось встать вновь. Московская улица была вся усеяна людьми с узлами, мешками за спиной и чемоданами. Поток, казавшийся нескончаемым, тёк на восток. «Восточники» шли, ехали, спасаясь от фашистов.

Недалеко разорвался немецкий снаряд, раздался взрыв и повалил густой чёрный дым. Звеня колоколом, туда устремилась пожарная машина, потом «скорая помощь».

Несмотря на обстрел, врачи и пожарные Бреста 22 июня исполняли профессиональный долг, подбирая пострадавших и борясь с огнём[191].

С рёвом моторов на восток пролетели перегруженные бомбардировщики с белыми крестами на крыльях. Вот немецкие истребители пронеслись над городскими крышами, крутясь в «бочке» настолько низко, что видно, как лётчики грозят кулаком. Люфтваффе ещё не стреляли, на сегодня намечены цели поважней.

– Всё, Советы, кончилось ваше время. Погостили – и буде! Тикайте теперь до самого Сталина! – мелькнула рядом злорадная усмешка.

Суворов оглянулся. Человек, грозя кулаком, смотрел на хаос, воцарившийся на дороге. Поняв, что услышан, он быстро скрылся в подворотне. От очумевших после нападения германцев большевиков можно всего ожидать.

Их, поляков, дело сторона, пусть враги сами разбираются друг с другом.

Так нет, какие-то горячие юнцы, вопреки приказу не выступать, установили в слуховом окне пулемёт, желая почётно проводить большевиков-оккупантов. Пусть навсегда запомнят Советы и «советки» дорогу обратно.

На пальбу приехал броневик, а за ним грузовик с разномастно одетой пехотой. Милиция, военные, люди в штатском, но с красными повязками на рукаве.

Пушка русских превратила молодых мстителей-романтиков в окровавленные тела, небрежно скинутые на мостовую с чердака.

Матка боска, пусть быстрее, без ненужных жертв и без задержек красные убираются отсюда! А те молодые идиоты почему не дождались, когда основная масса схлынет и потянутся одиночки?

Пограничники, милиция, введённые в город военные и люди с повязками на руке вели локальные бои на чердаках и в подворотнях, контролируя центральные улицы, вокзал и берег Мухавца.

Елизаров хорошо понимал: действовать иначе, значит, распылить силы. Ему давно сообщили: на окраинах грабят склады и магазины, но препятствовать этому он не стал, потому как не оставлять же добро немцам!

В то, что Красная армия удержит город, верили лишь одни «восточники» или полные оптимисты. Почти единодушно гражданское общество решило: побьёт германец Советы. Как же иначе, эти солдаты почти все худые, в хэбэшных гимнастёрках, а у тех морды здоровые, ранцы из телячьей кожи, одно сукно на мундирах чего стоит!

Немцы, основательно и скрупулезно снарядившиеся на войну вплоть до полевых маникюрных наборов в карманах, вызывали у местных гораздо больший пиетет.

Где же большевичкам удержаться? Побегут! А если нет, бодренько пойдут на Божий суд.

Не страшась разрывов снарядов, жители города сейчас куда-то катили бочки, несли добычу в ящиках и мешках. Словно запасливые хомячки, они готовились продолжать жить после очередной смены власти. И не найти было среди них ни коллаборационистов, ни погромщиков. Общее государственное добро сначала стало ничьим, а далее постепенно переходило в категорию личного имущества. Никто не хотел остаться обиженным…

Прорывавшемуся к дому Суворову пришлось постоянно лавировать. Люди ругались, но уступали дорогу, не желая связываться с человеком, у которого на шее висело небольшое «ружьё» с массивным круглым диском.

Глаза старшего лейтенанта выхватили из толпы мальчика с громадной мороженой рыбиной в руках, потом пожилого человека с лицом бурно пожившего ловеласа, тащившего куда-то ящик, звеневший стеклом.

«И это наши, советские граждане, которых мы освободили и должны защищать?» Владимир смотрел потрясённо, а потом, злясь, нажал на сигнал.

Тётка, несущая в подоле груду семечек, споткнулась, высыпав их на землю. И рассмеялась, подняла с земли камень и метнула в уцелевшую витрину, со звоном осыпавшуюся стеклом. Минута – и раскрасневшееся, ошалелое от неожиданно свалившегося счастья лицо возникло вновь. Теперь женщина несла на каждом плече по аккордеону. Откуда-то стремительно возникший пацан начал скакать вокруг неё и, шмыгая носом, канючить один из них. Как же так, он не успел, прошагав половину Бреста под обстрелом ради такого инструмента!

Окуталась клубами дыма тюрьма на улице Карла Маркса. Заключённые, те, кто посмелее, постепенно разбегались через проломы в стенах, смешиваясь с выходящими из крепости по берегу Мухавца людьми. Другие сидели по корпусам, страшась выйти: вдруг за побег ещё добавят срок[192].

Трое небритых, кисло пахнущих парней, поочередно прикладываясь к бутылке, добытой в разгромленном магазине, развалистой походочкой шли по улице, высматривая, чем бы ещё поживиться. Водка закончилась, а потом кто-то вспомнил, что есть тут рядом дом, где живёт богатая и прижимистая «советка».

Жена Суворова привыкла не замечать враждебных взглядов, рыская по магазинам и рынку, и укоризненных, когда она с поклажей направлялась в Минск: «Обманула нас власть, и эти потихоньку грабят». За мужем жилось как за каменной стеной, денег хватало даже содержать прислугу, вот она и занялась, как выражались местные, «гешефтом», постепенно увеличивая достаток в доме. Жизнь потихоньку налаживалась, принося в дом обычное житейское счастье.

– Ну и где живёт эта курва?

– Да вот её окна!

Чужие, злые люди внезапно ввалились в дом, запросто распахнув запиравшуюся лишь на ночь дверь, в тот момент, когда она заканчивала вязать узлы, кляня себя за строптивость. Грохот пушек с западного берега внушал мысль, что если и отобьётся город, то без разрушений и смертей в уличных боях не обойдётся.

У неё начался озноб: мужа нет, милиция скрылась, соседки, словно сойдя с ума, похватали первое попавшееся и побежали в штабы, что в центре города, а она, как видно на беду, всегда считала себя практичной.

– Деньги, сучка, где, где золото? – вытряхивая узел, зло спросил самый страшный из них.

Какие деньги, какое золото? Всё тратилось на продукты с рынка, всё нажитое богатство – швейная машинка да заветный сундучок с множеством отрезов на костюмы, платья и приданое дочке. Ну, ещё узел на продажу, что схватили первым и уже держали в руках.

Её долго били, а когда порвали платье, больно схватили за грудь.

– Эй! Вы что, совсем охренели?

– Заткнись. У меня бабы, может, целый год не было!

– И у меня!

– Не трогайте ребёнка! – Она внезапно осознала, что никто ей не поможет.

– Какого ребёнка? Смотри, уже титьки выросли, – нагло улыбаясь, сказал второй, схватив её дочь за волосы и запуская пальцы в вырез платья.

Суворов опоздал ровно на пятнадцать минут. В петле висела истерзанная жена, а рядом лежала полуголая дочь, вся в ссадинах и кровоподтёках.

«Кто? За что? Почему? Фашисты ещё не вошли в город». Глаза старшего лейтенанта залили слёзы, и почва уходила из-под ног. Его рука нашарила кобуру, и ствол пистолета начал неумолимо приближаться к виску, но тут девочка шевельнулась…

Шквал артиллерийско-миномётного огня усиливался, и старый форт теперь напоминал извергающийся вулкан. Однако огонь русских тяжёлых гаубиц не ослабевал.

Попытка понять систему огня большевиков не удалась. Немецкие корректировщики стояли с секундомерами в руках, пытаясь определить закономерность огневых налётов и тем самым хоть как-то вычислить невидимого корректировщика. Чёрные столбы разрывов постоянно накрывали позиции артиллерии.

Данные, полученные от звуковой разведки, пока разочаровывали. Район они определили верно, но русские умело использовали естественные преграды для звуковых волн, стреляя по навесной траектории, что не позволяло дать координаты для прицельной стрельбы. Звукометрическая станция – довольно точный инструмент, в благоприятных условиях дающий ошибку в десяток метров. Но и её можно обмануть, помня знакомый со школы закон распространения волн. Одновременный залп батареи, а лучше – дивизиона размоет звук, а лес и холмы перед позициями пушек ослабят его раза в полтора.

Жаль, нет у Царёва под рукой специальных зарядов, имитирующих звук орудийных выстрелов, что давно жили на вооружении РККА. О звуковой маскировке знали, но приобретением особо не заморачивались. На «зимней войне» финны не могли похвастаться огневой мощью, и, когда открывала огонь их батарея, её рано или поздно задавливали.

Немцам требовалась авиация, и спустя тридцать минут её вызвали. В вермахте, как и везде, ничего не делается мгновенно, а всё идёт по инстанциям.

Лёгкий «Шторьх» начал кружить над лесом, высматривая в дыму позиции русских батарей. Попытка снизиться успеха не принесла, он внезапно задымил и понёсся обратно на свой берег[193].

Бинокли вновь начали обшаривать русские позиции, наблюдатель не может быть один. Ну невозможно, просто фантастика, так стрелять, умудряясь одновременно держать под огнём множество целей. Надо их ослепить или уничтожить.

Результат не заставил себя ждать. Кто-то из большевиков неуклюже повернул бинокль, блеснув зайчиком оптики, и сразу вызвал на себя огонь пушек и миномётов.

Засветившийся бумажный «перископ» с кусочками зеркала «погиб» после первого разрыва. Смело не осколком, ударной волной. Заодно залп немецкой батареи немного подпортил ландшафтный дизайн железнодорожной насыпи, по которой скоро поползут части дивизии Моделя. Несколько воронок – мелочь, но душе приятно за минуты, которые придётся потратить на выравнивание пути.

Бег солнца по небу лишь начался. Но Ненашев знал, что немцы рано или поздно поймут, как их дурачат. А пока пользовался моментом, заранее выставив против оптической разведки врага «корректировочные» посты. Такие приёмы включает даже курс радиоэлектронной борьбы в военно-морском училище. Даже горящая на виду спичка в нужный момент является оружием против врага.

Полковник помнил: противник специально подчёркивал, что при нападении наблюдательные пункты большевиков надо уничтожать незамедлительно.

Целиком танковой дивизии Панов не ждал. В задницу тех, вечно непобедимых немцев. До десяти утра отряды пионеров из команды обладателя монокля наводили переправы через Буг в районе Коденя. Даже если бы остался целым сгоревший мост, он требовался немцам лишь для первого броска, чтобы захватить плацдарм. По нему танки не переправить – развалится.

А дальше? «Генерал Мороз» ещё даже не задумывался воевать. Зато «полковник Грязь» и «капитан Пыль» сейчас резвятся, потихоньку подгаживая моторам, гусеницам и колёсам 3-й танковой дивизии.

Нет плохой погоды. Лето жаркое, но не настолько сухое, чтобы иссушить всё. А там, где всё-таки иссушило, требовалось уметь ездить не в одиночку, а целой колонной по песку. Немцам пришлось тягачами тащить до шоссе и железной дороги буксующие грузовики, иначе они рисковали остаться без пехоты и боеприпасов. Разбитая гусеницами колея не доставляла радости и танкам, лязгая траками, они постоянно садились на брюхо.

Спасибо, партия, за то, что за весной приходит лето. Но лгут немцы о вредной погоде, почему-то действующей в две стороны. А ещё офицер, находящийся в здравом уме и твёрдой памяти, обязательно поинтересуется климатом места, где ему придётся жить и воевать.

А теперь субъективные ягодки. В результате заранее спланированного (наверное, самим королём Фридрихом Барбароссой) грамотного обходного манёвра две колонны техники Моделя свернули в давно обозначенное на карте болото, а Красная армия добавила им ещё чуть драматизма.

Так лихо 22 июня для Моделя начинался блицкриг. Так начал воевать на востоке «главный пожарный Гитлера и гений обороны». Попутно – гений-апологет тактики «выжженной земли», за что ему, застрелившемуся, пусть вечно икается, пока он крутится в гробу пропеллером.

К исходу дня обладатель монокля прошёл восемнадцать километров, причём половину из них – вытянувшись в две нитки по шоссе и железнодорожной насыпи, следуя чуть ли не параллельно советско-германской границе[194].

Пехота его в этот раз подвела. Наступление 31-й дивизии приостановилось, наткнувшись на позиции укреплённого района с засевшей пехотой и полевой артиллерией. Со стороны леса били русские гаубицы, старавшиеся успеть везде, посылая снаряд за снарядом на их батареи и понтонные парки.

За оборонявшимися русскими на железнодорожной насыпи полыхали костры вместо мостов. Ещё несколько характерно зловещих дымов поднимались дальше, вероятнее всего на шоссе.

На этом берегу требовалось вспомнить устав и атаковать по всем правилам. Разведать цели. Подтянуть к пехоте тяжёлое оружие, расстрелять огневые точки прямой наводкой из артиллерии.

Их ждали, определённо ждали, но почему-то не действовали всеми силами, а, очень похоже, заманивали, как Наполеона в 1812 году.

Паранойя у врага – тоже оружие. Удар наносило прошлое. Немцы очень не хотели повторять ошибку великого француза, не сумевшего разгромить, уничтожить или деморализовать русскую армию в приграничном сражении.

Первые два часа боя бывший полковник ожидаемо выигрывал по очкам.

Тем временем к взорванному русскими железнодорожному мосту через Буг, медленно набирая скорость, приближался горящий железнодорожный состав, собранный из разнокалиберных цистерн с нефтепродуктами. Пригодилась и двойная колея.

Расстреливаемая из орудий прямой наводки сцепка из двух паровозов в облаках пара всё-таки дотолкала груз до провала. Увлекаемые друг другом цистерны с заранее открытыми люками падали в реку, бились друг о друга, выплёскивая мазут, керосин, масло и бензин.

Горящее пятно у моста, увеличиваясь, сползало в сторону почти готового понтонного моста[195]. Течение у Буга сильное, стремительное, на быстринах и крепкого мужика опрокинет с ног.

Пусть пионеры вермахта переправу и не отстояли, зато не пустили огонь дальше, заставляя выгореть нефтепродукты именно здесь, сокрушаясь об утрате одного очень ценного для блицкрига понтонного парка.

Едва перестала бушевать метель из осколков металла и бетона, Ненашев вновь полез в «скворечник». Дореволюционный русский железобетон выдержал обстрел, но поверхность форта местами больше походила на лунный пейзаж.

Из развороченной земли поднимался сизый дымок с неприятным запахом сгоревшего тротила. Судя по осколкам и размеру воронок, их обработали из 15-см пушек.

Неплохо! Чем больше калибр, тем больше уважения.

– Товарищ майор, смотрите!

Самолёты шли на батареи полка Царёва.

Долго соображали. Вернее, вызывали пикировщики, ругаясь с люфтваффе. Час-полтора отставной полковник отводил на каждую просьбу вермахта поддержать его авиацией, собрав однажды сухую статистику.

Для люфтваффе задача дня – работать исключительно по аэродромам, даже в ущерб поддержке наземных войск. Но если выставили пикировщиков, значит, наступил Костя своими пушками немцам на больную мозоль.

Есть такой рецепт против блицкрига – манёвр огнём тяжёлой артиллерии. Массовым, когда стреляют не батареями, а дивизионом, полком на значительное расстояние, не успев добраться до места прорыва колёсами, но разрывами снарядов закрывая врагу дорогу. Но тут ещё и корректировали огонь!

– Воздух! Царёв, расчётам в укрытие! – проорал Панов связисту. Мало ли, не увидел, не осознал Константин опасности.

Девятка самолётов разделилась на две группы.

Три «Юнкерса» накренились на крыло и один за другим вошли в пике. Панов знал, что сейчас завыли ветровые сирены. С каждой секундой звук становился всё выше. Нырок с высоты пяти километров до девятисот метров – примерно полминуты звукового воздействия. В бинокль Саша не видел, далеко, но знал, что в этот момент от самолётов отделяются осколочно-фугасные бомбы.

Он плюнул и пожелал пилотам штурцкампффлюгцойга из 77-й пикировочной эскадры если не сдохнуть, то хорошенько проблеваться. Последнее, как никогда, выполнимо. Перегрузка, и после полётов кабины часто мыли.

А внизу бойцы сейчас теряют самообладание, застывая в ступоре или впадая в панику. Этот звук буквально ввинчивается в мозг, вызывая страх, перемалывающий остатки разума. Так ещё долго будет на войне. Нет и не будет ничего страшнее для необстрелянных войск, чем «психические бомбёжки»[196].

Но ничего, спустя несколько дней, навидавшись «художеств» пилотов люфтваффе, в самолёты с крестами начнут стрелять из всего, что окажется под рукой: из автоматов, винтовок, пистолетов. Пусть с редким результатом, но не впадая при этом в прострацию[197]. Вешать на деревьях надо тех крылатых фашистов.

Счетверённые пулемётные установки с «Максимами» под разрывами бомб прекратили огонь. Ясно, первой целью стали скудные средства ПВО. Им на открытых позициях из дыма стрелять несподручно.

Следующая шестёрка «Юнкерсов» заставила майора буквально зашипеть от злости. Вот что задумали, гады! Решили не менять противоаэродромную начинку, а тем же боеприпасом ударить по площадям. Под крыльями в оптику виднелись не бомбы, а контейнеры. Два под крылом. В каждом чуть больше ста бомб с весом по два килограмма. «Дьявольские яйца», способные поразить квадрат где-то триста на триста метров[198].

«Дьявольским» прообраз кассетной бомбы назван самими лётчиками люфтваффе за излишнюю непредсказуемость. Сумрачные гении рейха, словно издеваясь, заставили своих пилотов «высиживать» штучку с взрывателем, случалось срабатывающим прямо в бомболюке. Все недостатки покрывала эффективность. На земле вырастали первые «ковровые дорожки», поражающие технику и людей вне укрытий[199].

Для SD-2 создали три разных взрывателя: ударный, замедленного действия и тот, который делал из бомбы неизвлекаемую мину. Последний вариант – постоянная головная боль наших аэродромов, вошедшая в устную историю с незатейливым названием «лягуха» или «жучок».

Эффект пропал, когда советские зенитчики наконец перестали суетиться, получили мелкозернистую по калибру артиллерию и очень возлюбили, как цель, низколетящий бомбардировщик люфтваффе. А так, в начале войны, под матерки пехоты палили в белый свет, как в копеечку[200].

Тридцать штук таких бомбочек влезало и в «Шторьх». Панов полагал, что так и родился миф о наглых немецких лётчиках, глушивших красноармейцев с бреющего полёта чуть ли не ручными гранатами.

На втором заходе ведущий Ю-87 начал слишком низко выходить из пикирования и исчез во вспышке взрыва. Второй из «Юнкерсов» наткнулся на уверенный огонь ожившего ДШК и, чуть задымив, отвалил в сторону. Кто бы ты ни был – молодец! Нашёл в себе силы встать к пулемёту.

Через пару минут атака с воздуха прекратилась, а дальше в дело вмешался субъективный фактор.

Царёв передал оповещение Ненашева, но охваченные азартом боя артиллеристы не думали об опасности. Никто под настоящей бомбёжкой не был, и люди очень надеялись на зенитные пулемёты, отогнавшие тот, первый корректировщик.

Убитых и раненых на попавшей под удар батарее больше сорока. В мозг бойцов и командиров после одуряющего воя сразу вонзились пронзительные крики раненых товарищей, молящих о помощи. Потом кто-то наступил на бомбу-мину и навсегда исчез во вспышке взрыва.

Из пары орудий ещё можно вести огонь, осколками иссекло не всех, но люди на батарее не желали дальше сражаться. Незнакомая, незримая, непривычная смерть – откуда она идёт? Бомбёжка закончилась, обстрел утих, а в дыму их что-то рвёт на куски. «Прочь! Прочь, бежать, спасаться!» – не говорил, кричал в головах инстинкт.

Десяток оглушённых бойцов в зелёных фуражках не смог ничего сделать, но схватить за шиворот и уволочь в окопы командиров орудий и наводчиков оказалось им по силам.

Когда наконец перевязали, убрали раненых и увидели штуки, на которые ну никак нельзя наступать, командир батареи с гримасой отчаяния и злости скорбно посмотрел на старшину-пограничника.

– Помогите, мужики! Мы-то не побежим.

Рядом глухо стукнула о корень дерева лопата – уцелевшие артиллеристы расширяли воронку, чтобы похоронить мёртвых товарищей.

– Батарея, к бою! Огонь!..

В расчётах нашлось два-три человека, заряжающих и подносчиков нет вовсе, вот и стали погранцы на время артиллеристами. Матерясь, надрываясь от непривычного веса, они понесли снаряды к пушкам. Орудия медленно, но верно возобновили огонь.

Хуже обстояли дела рядом.

– Прекратить! Немедленно прекратить![201]

На радиста из группы Ивана надвигался прибежавший сюда командир 2-го дивизиона. Лицо его было белым как мел, а губы кривились. Старший лейтенант был уверен, что именно излучение радиостанции навело бомбардировщики. Не могло быть иначе, им же объясняли на лекции о радиопеленгации.

«Внимание! Противник подслушивает. Он сам видел эту надпись на чёрных шильдиках, стоящих на каждом передатчике. Стоит только его включить, так немцы обязательно запеленгует, накроют артиллерией и разбомбят.

Нет, в обоз, непременно в обоз нелепые ящики. Даже выключенная аппаратура кому-то казалась опасной. Ходили слухи, что, наведя какую-то «индукцию», немцы могут точно вычислить их расположение.

– Что прекратить?

– Всё из-за вас! Из-за твоей рации нас засекли и теперь уничтожат! Прекратите передачу!

– Дурак ты, старший лейтенант! – не выдержал Иван и неожиданно получил удар кулаком в лицо.

Младший лейтенант очнулся на земле и с ужасом смотрел, как напротив принялись вырывать наган из кобуры.

Но его противник и не думал стрелять в него, а направил ствол на деревянную коробку, что сейчас корректировщику дороже жизни.

– Стой, гад! – Извернувшись, Иван умудрился ударить по руке, и пули из нагана лишь взметнули пыль у радиостанции, заставляя связиста посереть от страха.

«Ах так!» Теперь тот, кто поселился в голове командира дивизиона, желал поквитаться с вредителями, наверняка сознательно работавшими рядом с атакованной батареей.

Подлетевший пограничник с белым лицом наконец понял, почему Ненашев отправил его заставу охранять группу. О радиобоязни в РККА он не догадывался, но диагноз поставил правильно. Истерика, после бомбежки у артиллериста – настоящая истерика. Вот тогда удар прикладом ППД между лопаток выбил дыхание у безумца, потом у него зло выкрутили из рук револьвер.

– Воды! – заорал подоспевший Царёв.

Струя из поднесённого ведра обрушилась на голову командира дивизиона, заставляя наконец очнуться, освободить помутневший мозг от дурных мыслей и увидеть злого, как чёрт, командира полка. Его подержали ещё немного, пока не услышали:

– Всё, отпускайте!

Забыв о нагане, мокрый до пояса старший лейтенант, покачиваясь, побрёл на позиции своих батарей и скоро скрылся в кустах.

– Я с ним! – Акимов поправил фуражку и двинулся вслед за командиром дивизиона. Не дай бог, натворит ещё дел.

* * *

А Ненашева на самом деле интенсивно слушали. Специальные подразделения ближней радиоразведки как раз тем и занимались. А подразделения дальней разведки слушали советские рации от полка. На каждом участке фронта работали постоянные команды, которые обязали знать наизусть ключи, позывные, псевдонимы и фамилии командиров Красной армии, вплоть до отдельного батальона. Из восьми радиополков, подчинённых особому центру в Берлине, шесть воевало на Восточном фронте[202].

Но сейчас немецкие связисты понять ничего не могли. Максим заранее попросил Иволгина на связь подтянуть земляков с добротным казанским говором, взяв честное слово нигде и никому не разглашать задумку.

Ненашев сознательно нарушал «Правила радиослужбы Красной армии», где требовались даже речевые сообщения давать кодом. Его придумать – не проблема, но научить людей не путаться, да под вражеским огнём? Вот и вспомнил Саша выход.

Голливудский фильм «Говорящие с ветром»[203] тут ни при чём. В училище преподаватель с кафедры радиоэлектронной борьбы рассказывал курсантам истории ещё с Первой мировой войны.

Точные координаты вермахт не мог получить. Существующая на 1941 год аппаратура пеленгации в диапазоне коротких волн давала не точку, а обширный район.

Сыпались бомбы и снаряды на тех, кто перегнул палку при радиопередаче открытым текстом, сообщая, где теперь или куда переедет штаб.

Почему нарушали устав? Нельзя было молчать, обстановка менялась стремительно. Плюс время – везде кодировали вручную, старательно составленные таблицы превращали даже короткие сообщения в объёмные криптограммы, передаваемые ключом по азбуке Морзе и принимаемые на слух. Потому и понадобились живые шифраторы, способные выполнять работу «Энигмы».

– Костя, сколько без НЗ осталось «огурцов»?

– Алты кыяр.

«Шесть штук», – понял майор без перевода и вздохнул. Шесть зарядов на орудие, неприкосновенный запас расходовать нельзя – нечем станет обороняться или подрывать не только пушки, но и технику.

Отпущенное время для работы 455-го корпусного полка подошло к концу. Больше не выйдет держать немцев на расстоянии. Настало время пехоты и дотов.

– Эй, на «Сахаре», сворачивайтесь!

– Удачи тебе, Максим.

– Дачи у моря, – буркнул Максим, пытаясь унять волнение.

Два лейтенанта-помощника видели, как ещё пару дней назад майор спокойно запечатал заготовленный конверт. Внутри – лишь одна фраза: «Прошу зачислить в штат корпусного артиллерийского полка». Его «однокашник» Константин такое право во время войны имел.

– Через полчаса пакет должен быть у Царёва! Бе-гом! – негромким голосом скомандовал он.

Панов делал командиру корпусного артполка царский подарок: подготовил корректировочную группу, умеющую на деле вести контрбатарейную борьбу, людей, знающих, что такое и зачем прибор управления огнём, понимающих и критерии вероятности. В общем, всё, что Саша помнил из методики 1960-х годов, когда ещё считали на логарифмических линейках.

А вы думаете, по учебникам какого года курсанта Панова учили в эпоху застоя? Как раз по очень правильным учебникам, когда регулярная армия воевала с регулярной армией. Эффективная тактика рождается из практики, и даже военным профессионалам нашего текущего главного супостата рекомендовали узнать, как другие армии решают современные проблемы[204].

Новые правила стрельбы окончательно утвердят в Красной армии в октябре 1942 года. Тогда введут и особый раздел – «контрбатарейная борьба», существенно упростив метод пристрелки орудий и объяснив «планшет данного момента». А почему же не поторопить процесс, демонстрируя теорию на практике?[205]

Даже маршрут отхода Ненашев дал Царёву заранее. Не рваться напрямик по шоссе, а идти просёлочными дорогами от леса к лесу, как можно быстрее проскакивая открытые участки, c орудиями на значительной дистанции друг от друга.

Зенитного прикрытия нет, и Царёв видел, на что способна авиация, действующая как в полигонных условиях. Крюк порядочный, но дальше Бреста 22 июня двинулась только силовая разведка немцев, и то вдоль «панцерштрассе», по ту сторону Мухавца.

Но, увы! Передача «В гостях у сказки» закончилась, настало время пехоты.

Окутался дымом и взорвался грузовик, везущий в форт боеприпасы. Всё, хана его логистике, путь к снабжению ему перерезали, значит, миномётная батарея скоро замолчит. Вес лотка с тремя минами двенадцать килограммов. На ствол во время атаки немцев их надо в минуту штуки три. Для скорострельности не хватало этой самой практики. Ну и чёрт с ней, дело наживное, поскольку две мины в стволе майор не желал видеть ни при каких обстоятельствах.

– Нас обходят слева! – мрачно доложил телефонист информацию из видящего их дота.

– И справа тоже! – заорал в ответ Панов. – Скажи ему, чтобы гасил их!

Небольшие группы немецкой пехоты просачивались по обе стороны форта, прячась в рельефе и растительности.

Пусть ползком, под пулемётным огнём, но они смогли блокировать дорогу.

Тяжёлый немецкий снаряд рухнул во двор перед горжевой казармой. Теперь развороченная земля чадила и мерзко пахла перегоревшим толом.

Ненашев поёжился, на двадцать метров ближе – и накрыло бы. Даже без осколка, поднимет и сплющит взрывной волной.

Судя по калибру, за них принялись всерьёз.

Вдвоем со связистом они вдохнули едкий дым, закашлялись и слетели по лестнице вниз. Но и там как-то не очень. Десять минут огневого налёта – и от сотрясений в теле появляется тяжесть. Голова в каске словно разбухает, а мысли путаются.

Чувствуя, что тупеет, майор мотнул головой и пошёл к амбразурам, выходящим на юг, посмотреть, что творится на поле перед его дотами? Западом интересоваться бессмысленно и смертельно опасно. С той стороны интенсивность огня немецкой пехоты всё нарастала. Они не атаковали, а использовали подавляющее огневое превосходство. Нельзя даже на миг выглянуть из бойниц. Если заметят движение, мелькнёт тень, то летит туда пулемётная очередь, снаряд из пехотного орудия или 37-мм пушки.

Но из боковых бойниц его бойцы пока контролировали ров с водой, не давая группам, атакующим их, добраться до валов. «Кёнигсберг сорок пятого, только наоборот». Саша помнил, что и там с особой ожесточённостью велись бои за форт номер пять.

Участок до реки теперь полностью контролировали немцы. Пользуясь ситуацией, враг под их всё более редким миномётным огнём наводил переправу. Новички у пионеров обстрелялись, а ветераны пришли в чувство.

Полностью окружить форт не давали стоящие позади доты, оставляя относительно свободным узкий проход на юго-восток. Однако до догорающей рощи, способной укрыть отступающих дымом, оставалось метров пятьсот, из которых большая часть проходила по высохшему болоту.

Гарнизон уже нёс потери. Раненых, кто мог двигаться, тем маршрутом группами отправляли в тыл. Тех, кто не мог, по решению фельдшера на батальонный медпункт выносили санитары. Как раз он, а не комбат был первым после Бога.

– Всё, пристрелялись! Хватай «Максимку». Валим!

Второй номер ухватился за прикрученную к стволу пулемёта проволокой деревяшку и, стараясь не прикасаться к горячему кожуху, вместе с наводчиком понёс оружие на следующую позицию. Командир расчёта бежал впереди, неся коробки с лентами.

К Ненашеву в мокрой от пота гимнастёрке подошёл командир роты:

– Комбат, нас окружают. Ползут, как тараканы!

– Да, пора уходить. Готовься, отходим через полчаса.

Они только что отбили третью, какую-то подозрительно вялую попытку взять форт через канал, но вновь потребовавшую от них расхода мин и патронов. Дальше немецкие батареи опять принялись утюжить бетон.

Сменили тактику, теперь хотят измотать, добиться деморализации. И что-то у них уже получалось. Люди выжидающе поглядывают на него. Не дурные, понимают: как отрезали снабжение, так и стал выбранный Пановым «шверпункт» для каждого смертельной ловушкой.

Передав через связиста просьбу о прикрытии, Ненашев приказал сворачивать рацию. Затем, как к гире, примерился к ящику радиостанции 6-ПК, «шесть-пэка трёт бока». Как-никак, а средства связи терять нельзя. Эх, быстрее бы перестали бояться и осознали, что все эти стекляшки, проводочки, контакты, тумблеры есть смертельное для врага оружие.

– Товарищ майор, а что с ранеными?

– Что с ранеными? – вздохнул майор. – Несём с собой!

Но через три минуты перед комбатом появился разгневанный военфельдшер.

– Я категорически запрещаю трогать тяжёлых пациентов. Нужна машина или сразу убейте их сами! Пятерых вообще бесполезно куда-то нести. – Дальше медик продолжал шёпотом: – Ещё два-три часа и… Понимаете? Так зачем их ещё мучить? Должна же быть у вас совесть, чувство сострадания, наконец. Ну, не чёрствый же вы человек!

Панов пошёл вместе с ним, но промолчал в ответ. Как хорошо в книжках: «Если смерти – то мгновенной, если раны – небольшой». А тут не в сюжет. Стонут и бредят раненые. Разворочена грудь, перебит позвоночник, осколком выворотило живот, снесена часть черепа и так далее.

Под ногами майора хрустели использованные ампулы, какие-то пузырьки, белели куски бинтов, испачканных кровью.

Вот ещё один: внешних повреждений нет, лишь немного пожжена одежда. Но без сознания, вздут живот, дышит с трудом и, заходясь в непрерывном кашле, выплёвывает кровавые сгустки изо рта.

Медик изумлённо посмотрел, как Саша машинально щупает пульс и кладёт сложенные вместе указательный и средний пальцы на висок. Скромных познаний в военной медицине, внушённых Панову, хватило понять – баротравма лёгких. «Смерть наступила от послевзрывной декомпрессии», – пробормотал в памяти знакомый голос вечно пахнущего спиртом и формалином судмедэксперта. Точно, запах!

Комбат, не морщась, прикрыл бойца до пояса, скрывая невольный позор.

– Укол сделали?

– Сделали!

Сколько мог ампул с морфием, столько комбат достал, за что медик был ему благодарен. Вкалывали обезболивающее средство, избавляющее от шока, в лучшем случае на батальонном медицинском пункте, до которого тут как до луны. Как страшно даже врачу слышать крики тех, кому нечем помочь.

– И что вы предлагаете? – зло спросил его комбат.

Бросить раненых нельзя. Как дальше он сможет смотреть в глаза бойцам? Что они подумают? Мол, как потекла кровь, так ты сразу – ненужная обуза для командира. И остаться с ними нельзя. Напрасно погубит способных сражаться людей.

– Я останусь с ними!

– Что немцы с ранеными делают, известно?

– Это всё ваша пропаганда. Не верю! И не надо, не спорьте со мной. А если даже так, вы что, самоубийца? Я у вас, Ненашев, слава богу, хоть что-то начал понимать в военном деле. И как вы думаете с таким грузом под огнём пробежать полкилометра?

– Хорошо, оставайтесь, – вздохнул майор.

Врач, спасая ситуацию, позволял Ненашеву, как пишут в дурацких самурайских книжках, «сохранить лицо». К чёрту такое лицо!

И что, пропущен момент, когда надо было валить всем, вместе с корректировщиками? Нет, не верно!

Немцы ожидаемо вцепились в этот «шверпункт», опасаясь повторения конфуза. Ответный артогонь русские вели непрерывно более двух часов, подгадив блицкригу на юге Бреста везде, где можно. Далее события стали складываться для немцев ещё хуже. Стрелковый батальон и пограничники постепенно вступали в бой со 130-м полком 45-й пехотной дивизии, активно же действовать немцам мешали четыре миномёта и три станковых «Максима» с оптикой. Все вместе они контролировали поле перед воротами крепости, выходящими на юго-восток, не давая немцам продвинуться более чем на восемьсот метров от реки.

Но это ещё не всё. В бинокль Ненашев ясно видел, как по южному и северному берегу Мухавца на восток шли люди. Это был единственный безопасный путь из цитадели мимо внезапно ставшего негостеприимным города. Моряки не только выполнили свою задачу, но и умудрились завести в порту Бреста буксир, прицепив к нему баржу, сразу заполнившуюся решившим бежать от войны народом.

Максим сообщил об этом бойцам, что придало им сил: значит, воюют они не только за родину, а спасают своих товарищей, женщин и детей, не давая врагу полностью замкнуть кольцо.

Мог уйти сам? Да, майор просто обязан перейти в более удобное и безопасное для управления место. Но… нельзя. Панов помнил, с чего обычно начинался, как бы это мягче сказать, отход в 1941-м. С глаз долой от полков уходил штаб дивизии, чуть обождав в том же направлении двигалось полковое начальство, а потом и комбат, бормоча: «Что я, рыжий?», уверенно снимал роты с позиций, всем сердцем веря, что начальство его бросило.

Нет, не от хорошей жизни всю войну пеняли начальникам: не отрываться от войск! – и заставляли приближать штабы к передовой.

То, что майор Ненашев с ними, добавляло людям стойкости. Начальство не драпает, ведёт себя спокойно, пишет в блокнотик отличившихся, обещая награды, значит, всё нормально.

А теперь неожиданно возникшее на юге крепости сильное звено обороны исчерпало возможность сопротивляться. Остаться означало минут за пятнадцать расстрелять последние патроны.

Ворвутся немцы, банально убьют гранатами. Невелика разница – сдохнуть от М-24 или от М-39, вся разница лишь в форме влетающего в комнату боеприпаса.

Панов не видел, но догадывался о степени ожесточённости боя, шедшего за руины госпиталя окружного подчинения на Волынском укреплении. Отступить там – значит, потерять последний выход из крепости. По реке сновали катера пограничников, подвозивших боеприпасы и вывозившие раненых. Как Саша и предполагал, малый размер и скорость позволяли им выживать под огнём.

Теперь приходила очередь 3-го батальона 44-го полка, постепенно разогревавшегося и приходившего в чувство. Особых потерь там ещё не понесли. Попутно «обстрелялись», да и стрелковые ячейки успели выкопать в полный рост прямо перед дорогой, идущей из южных ворот крепости, используя кювет как импровизированную траншею.

– Занять позиции!

Огневой налёт немцев, длившийся около пяти минут, прекратился. Там не желали выбрасывать снаряды по вновь скрывшейся от наблюдения цели. Битва за валы крепости шла с переменным успехом.

– Эй, а ты чего сидишь?

– Не трогайте меня! Я не хочу!

Человек, сидевший в «лисьей норе», враждебно посмотрел на лейтенанта и, пробормотав что-то невнятное, отвернулся.

Взводный вздохнул и, взяв красноармейка за шиворот, тяжело потащил его по траншее.

– Что, очко заиграло? Возьми себя в руки!

– Не-ет! – Боец на заднице проехал мимо… нет, не человека, а едва присыпанного землёй обрубка, недавно бывшего его вторым номером и попавшего под шальную мину. Пулемётчик принялся отбиваться руками и ногами, пытаясь выскочить из окопа.

Лейтенант терпеливо держал его пару минут, а потом взорвался сам. Уговоры не действуют, значит, осталось последнее средство. Любой страх должен быть немедленно подавлен, иначе зараза распространится на всех.

– Трусишь?!

Перед глазами красноармейца замаячил чёрный зрачок нагана, казалось заслонивший небо. Потом грянул выстрел.

Боец на миг зажмурился и ошарашенно открыл глаза. Болело оглохшее ухо, но острое желание и дальше существовать на земле очистило затуманенные мозги. А чёрное дуло револьвера уткнулось ему прямо в сердце.

– Я жив?

– Пока да! – кивнул человек с какой-то холодной решимостью в глазах.

– Не надо меня больше, товарищ лейтенант!

– Что, очнулся? А теперь давай, родной, дорогой, любимый и хрен тебя знает какой боец, к пулемёту.

Уже не страшны немцы. Смерть – вот она, постоянно ходит рядом с тобой. И товарищи, вместо того чтобы поддержать, качают головой и укоризненно смотрят: что на тебя нашло?

И сразу дело стало так, как напечатано в наставлении по «Максиму». Станковый пулемёт недоступен для пехоты, пока жив хотя бы один пулемётчик.

– А ты чего?

Боец, с лицом, искажённым от ужаса, сидел, поджав ноги и уперев винтовку в землю. Закрыв от страха глаза, он посылал пулю за пулей в небо, часто не попадая на спусковой крючок, что-то шепча на родном тарабарском языке.

«Стране нужны герои, а бабы рожают где и кого хотят», – вспомнил лейтенант злую присказку Ненашева и пример из Первой мировой войны. Но этот хоть стреляет!

Он посмотрел на юг. Там, где сейчас находился майор, вновь засверкали вспышки и встали серые смерчи разрывов. Но спустя десять минут огневой налёт прекратился. Обработка артиллерией закончилась, теперь немцы должны были вновь пойти в атаку.

Ракеты, выпущенные из форта, объяснили всё. Лейтенант поглубже надвинул каску и вздохнул – теперь их очередь. Спасибо тебе, командир, за выгаданное время. И пальнул из ракетницы, прыгающим по земле огненным шариком указывая нужный ориентир.

– Взвод! Залпом! Пли! – старательно делая паузы, так, чтобы голос не дрожал, скомандовал он.

Есть такой приём: стрельба залпом по удалённым целям, когда меткую стрельбу по цели заменяет завеса одновременно выпущенных пуль. Когда у пехоты появилось автоматическое оружие, такая стрельба стала ненужной, неэффективной, за что и сняли её перед войной. А в уставе 1942 года залповый огонь ввели вновь, оценив его и психологический эффект.

Единый винтовочный залп перекроет шум боя. Ты слышишь, что не один, живы и сражаются товарищи. Растёт боевой дух, уверенность, а враг… Что враг? Во все времена ему положено заскучать под плотным и дружным огнём.

Посмотрев в бинокль, где взметнулось больше всего пыльных фонтанчиков от пуль, лейтенант скорректировал огонь[206].

– Метить в «каблуки»!

Правильно или неправильно выставил боец прицел на нужную дальность, у всех в горячке боя не проверишь. Потому выдана неизменная средняя установка, но целиться по команде надо в разные части тела, уменьшая ошибку.

– Пли, мать вашу! – Голос командира сорвался на фальцет.

Лейтенант с наганом в руке, что-то крича, всё продолжал метаться взад-вперёд по импровизированной траншее. Иногда он клал руку на плечо бойцу, разговаривая с ним, а иногда зло совал кулак под рёбра или давал пинка.

Контроль командиром взвода подчинённых в бою выглядит чуть-чуть иначе, чем показывают в кино. Но дело у стрелков постепенно шло. Чем больше времени они находились под огнём, тем больше росла уверенность – всех не убьют. И отступить было нельзя, за спиной была не только родина, за их спиной из крепости под огнём продолжали выходить люди.

– Спокойно, сейчас выскочим!

Выскочить можно лишь в короткий миг, когда немецкие пехотинцы ещё не начали атаку, а немецкая артиллерия уже прекратила огонь. Пулемётчиков сейчас у форта нет. Они отошли, опасаясь оказаться в зоне убойного разлёта осколков.

Ага, разрывы начали стихать.

– Ракеты!

Три белых огонька из ракетниц устремились в небо. Через пятнадцать секунд огонь неожиданно стих. На западном берегу немецкий корректировщик восхищённо выдохнул:

– Schnelle Truppen![207]

Молодцы его камрады-пехотинцы, взяли русскую позицию, не страшась осколков его снарядов!

Цвет выпущенных Пановым ракет, согласно приказу на взятие Бреста, означал: «Мы здесь! Прекратите огонь!» Довершая неразбериху, он выстрелил в небо ещё одним сигналом: «Русские танки идут!»

Пользуясь замешательством, остатки роты вырвались из форта и бросились в сторону рощи.

– Быстрее, быстрее! Не растягивайтесь! Поршнями двигайте, мужики! – подгонял Ненашев народ, поднимал упавших и тревожно озирался на форт. Мало-то как их стало: он привёл сто двадцать человек, обратно возвращалось около шестидесяти.

Двигаться быстро не получалось. Под ногами не асфальт, не бетонное шоссе, а высохшее болото, изрытое воронками. Обливаясь потом, люди не шли, а буквально ползли несчастные пятьсот метров, волоча с собой раненых, пулемёты и миномёты.

Чуда для всех не случилось. Как и предполагал Панов, ворвавшиеся в форт немцы не только принялись зачищать казематы от большевиков, но и сразу выкинули на валы пулемёты. А ветер, коварно сменив направление, закрыл дымом обзор двум расчётам «Максимов», оставшихся их прикрывать.

Бойца, бежавшего впереди Максима, резко швырнуло вперёд. Выронив карабин и падая на колени, он с хриплым свистом втянул в лёгкие воздух и нелепо ткнулся лицом в песок. Ненашев, споткнувшись о тело, кубарем полетел дальше, получая в не прикрытый каской затылок рацией, закреплённой за спиной, и теряя сознание.

Дальше педантичный, очень ответственно относящийся к делу пулемётчик не спеша, словно в тире, расстрелял раненого бойца и ведущих его красноармейцев.

«Забавляется, скотина», – зло подумал Сотов, волоча за шкирку Ненашева и за лямку распотрошённый пулей деревянный ящик. То, что рация уже бесполезна, пограничник не знал.

– Комбата! Комбата убило!

От полного расстрела группу спасла снайперская пара. Панов предусмотрительно не выдвинул их на передовую позицию, а оставил позади. С валов пятого форта никак нельзя дать работать немецким корректировщикам-наблюдателям.

А оставшихся с фельдшером раненых не убили. Медик крикнул, что здесь одни раненые, и лейтенант вермахта придержал солдат, желавших отомстить за потери и пережитый ужас под огнём русских миномётов. Он зло посмотрел на обрадованного фельдшера: если бы не приказ! И как вызывающе выглядели нашлёпки-чашечки на коленях и локтях мёртвых и живых русских в светло-коричневой форме! Слух о присутствии здесь особой части большевиков подтвердился. Большевиков следовало хорошенько допросить, но, осмотрев лежащих раненых, немецкий солдат с белой повязкой и красным крестом лишь молча покачал головой.

Тогда они хорошенько припёрли снаружи дверь, а кричащего что-то про действие уколов большевистского медика погнали к себе в плен.

Ненашев на какое-то время перестал управлять боем, чем сразу воспользовался противник, убедившись, что огонь из форта прекратился.

«Ауфтрагстактика», старательно разложенная по полочкам комбатом на занятиях, сработала с неизменным эффектом.

Право на самостоятельное принятие решений при знании каждым командиром общей задачи позволяло действовать вермахту и без связи в верхнем звене. Нередко донесения и распоряжения из-за атмосферных помех попадали адресатам через часы и даже сутки[208].

В бетонную стенку дота словно ударила огромная кувалда. Очередное прямое попадание, немцы давно пристрелялись к голой бетонной коробке.

Объект номер пятьсот семь по проекту одноэтажный. Установка ДОТ-4 с 45-мм пушкой на месте, в дыру под так и не пришедшую с завода пулемётную установку НПС-3 смотрит «Максим», стоя на импровизированном лафете. Для огня по площадям его наводят по команде с пушки, где есть оптический прицел. В угловой амбразуре командирского каземата почти на запад торчит ствол ещё одного станкового пулемёта. Вентиляции, освещения, системы охлаждения нет, пусть и проложены коммуникации, но не смонтировать агрегаты, ещё не изготовленные на каком-то оборонном заводе.

Это первый ключевой объект обороны уровского батальона, вооружённый лучше всех.

К пороховым газам, режущим глаза, добавилась густая цементная пыль, заставляющая кашлем надрывать лёгкие, а ещё раньше забившая фильтры противогазов. Раскалённый воздух от оружия изгнал царившую здесь прохладу. Прямые попадания в дот вызывали сотрясения, из-за которых кровь текла из ушей.

Приказы «Все в дот!» и «Из дота на выход!» превратились в монотонный кошмар. Как только рядом разрывался тяжёлый немецкий снаряд, следовало схватить пулемёт и укрыться в бетонной коробке. А потом заставить себя вылезти, зная, что смерть на всех парах несётся к тебе с зарядами взрывчатки, канистрами бензина и огнемётами в руках.

Ненашев недостроенные доты использовал и как коллективные убежища, но с одним очень важным условием: выиграть в гонке, кто быстрее: или наступающие солдаты вермахта, следующие за огневым валом в последнем броске, или обороняющиеся бойцы, судорожно выбегающие с оружием в руках из укреплений и занимающие места в траншее.

Отражать атаки и корректировать огонь помогал заранее укрытый наблюдательный пункт прямо на берегу Буга. На той высотке, где накануне позлил комбат полковника-немца, Корзинкин прекрасно видел спины штурмовых групп, наступающих на узел обороны.

Взрывы прекратились так же неожиданно, как и начались. Поредевшая контрштурмовая группа неохотно вылезла наружу. Вслед, закрывая за собой тяжёлую, бронированную дверь, мешком вывалился в ход сообщения политрук. Песок со стены траншеи сыпался за воротник, но он не замечал. От духоты у Иволгина мутился рассудок, он мало что соображал, лишь жадно глотал кажущийся теперь прохладным воздух.

Тем временем к одноказематному пулемётному доту рядом немцы тащили 75-мм пехотную пушку. Кто-то укрывался от пуль и осколков за её щитом, откидная часть которого доходила до самой земли, а кто-то полз рядом, волоча ящики с боеприпасами в дополнение к тем, что укреплены на однобрусном лафете.

Чёртова страна, чёртов фюрер, затеявший войну на два фронта! С неба всё сильнее припекало солнце, обещая пекло. Но они и так, как свиньи, все в поту. В сапогах мокро от воды, а теперь к ней добавилась ещё грязь и песок, превращая каждый шаг на восток почти в пытку. Но главная напасть – проклятые, не желающие сдаться или разбежаться большевики.

Фельдфебель посмотрел в дикие, побелевшие от страха глаза подчинённых. Пули щёлкали вокруг, всё чаще ударяя в щит.

– Ещё немного! Метров двадцать вперёд, вон до той воронки, там окажемся в мёртвой зоне второго дота русских. Или вас надо уговаривать? – Он демонстративно похлопал по кобуре.

Ветеран знал, насколько с непривычки опасен шок. Спустя некоторое время они пообвыкнутся быть под огнём, но первый шаг в сторону стреляющего врага даже у него вызывал мурашки.

Теперь он встал на колени, как и расчёт, укрывшийся за щитом, внимательно рассматривая цель в бинокль и руководя наводчиком. Всё зависит от неё, группы огневой поддержки штурмового отряда, доставившего к цели «лом» весом в четыреста килограммов и способный пробить брешь в обороне противника.

– Правая сторона проволочного заграждения. Левее десять, пулемётное гнездо. Огонь!

Сапёры и группа разграждения рядом, готовые начать в ту же минуту, как только заткнётся пулемёт в долговременной огневой точке.

Первый выстрел был сделан целеуказующим снарядом, рассыпавшим картонные кружки красного цвета перед выявленной амбразурой дота и поднявшим вверх дым. В это место сразу ударили миномёты, ослепляя наводчика-большевика.

Далее последовали осколочно-фугасные снаряды, то взлетавшие почти по миномётной траектории, то прямым выстрелом прицельно обрушивающиеся на окопы пехотного прикрытия русских.

Для навесной стрельбы у пехотной пушки, как у гаубицы, изначально предусмотрен переменный заряд, а наводчикам хватало курса математики средней школы и учебной артиллерийской практики.

И у нас на лафете «сорокапятки» в 1943 году появится 3-дюймовый ствол, такой же малозаметный и катаемый расчётом по полю, взамен «полковушки» 1927 года.

Панов в ГАУ написал, не питая на его счёт никаких иллюзий. Конструкция получится не универсальная, ни рыба ни мясо против танков, даже с воткнутым кумулятивным снарядом в стволе.

Однако систему, как и тактику, отрабатывают годами. Так немцы всю войну использовали давно «устаревший» продукт фирмы «Рейнметалл» на деревянных колёсах.

То, что получилось к осени 1943-го, даёт весомый аргумент, пусть и на двести килограммов более тяжёлый, чем германский. Подходит любой, давно освоенный промышленностью 3-дюймовый боеприпас, и пехота сможет подтащить пушку на прямую наводку к дзоту, пулемётному гнезду, выдавая из-за укрытого за щитом расчёта убийственный 5-килограммовый аргумент.

Сапёры двинулись вперёд и плевком из огнемёта окончательно ослепили русских. Мешками с песком заткнули амбразуру. Далее принялись выжигать дверь, спокойно расстреляв и облив струёй пламени решившийся спастись гарнизон.

Умолкшая бетонная коробка прикрывала подход к своему более крупному собрату.

Пользуясь тем, что фланговый огонь утих, к доту Иволгина решительно поползла группа подрывников. Группа разграждения ещё ранее сунула под колючую проволоку русских заряд на длинной доске, который очистил дорогу.

Немцы двигались от одного укрытия к другому, аккуратно выбирая дорогу с тем расчётом, чтобы их не заметили из угловой амбразуры, откуда вёлся менее интенсивный огонь. Пока всё внимание русских сосредоточено на юге, на группах, атакующих их центральные позиции.

Двое волокли заряды, а ефрейтор – деревянный шест. Они осторожно перебрались через почти засыпанную траншею с убитыми большевиками. В этот раз из казематов сюда никто не вышел. Артиллерия и миномёты хорошо поработали, уничтожив прикрытие.

Устроившись в неглубокой воронке, сапёры лихорадочно мастерили заряд и готовили дымовые шашки. Где-то рядом глухо лязгнула отрываемая дверь.

Ха! Поздно, гориллы! Без поддержки тяжёлых пушек вы ничто!

Огнепроводный шнур догорал, когда ефрейтор, осторожно прижимаясь к бетонной стене, быстро сунул шест с зарядом в амбразуру и прыгнул в укрытие.

Всё как на долгих тренировках в учебном центре, устроенном в «трофейном» чешском укрепрайоне. Там вермахт тренировался перед прорывом линии Мажино, пока перед фюрером генералы не вынесли вердикт: «Можно!»

Хлопок взрыва сотряс воздух.

Иволгин, оглядываясь, приподнялся. Мертвы, все мертвы.

Вырвав из-за пояса гранату, он заученно кинул её, стараясь попасть через дот, куда-то справа от амбразуры.

Описав дугу в воздухе, РГД-33 скрылась с глаз. Грохнуло раз, затем сдетонировало что-то солидное. В воздух взлетела человеческая нога и, затейливо крутясь кочергой в полёте, избавилась от сапога.

Политрук бросился обратно в каземат.

Искорежённый «Максим» с установленным щитком, на который пришёлся основной удар взрывной волны, улетел назад, превратив в мясо верхнюю часть тела пулемётчика. Второй номер просто лежал ничком. А у стенки, смущенно прикрываясь руками, сидел комендант. Взрывной волной с лейтенанта снесло почти всё обмундирование, оставив целыми сапоги. Нет челюсти, глаза. Но человек в полном сознании и, осмысленно шевеля обрубком языка, потянулся руками к Алексею, пытаясь сообщить что-то важное.

– А-а-а! – заорал политрук, падая на землю и сжимая голову ладонями.

Это слишком! Он уже не мог с собой бороться и, не желая того, терял рассудок.

Тогда комендант сам вышел в дверь дота, догадавшись, что его почему-то не слышат, и выстрелил из ракетницы, прося подмоги. Только тогда он удивлённо позволил себе упасть. Ничего страшного не случилось, верно, мама?

Глава 33,

или Время пехоты

22 июня 1941 года, воскресенье. Около 8 часов утра

Бледный и очень серьёзный мальчик в матроске, лет четырёх-пяти, с чёлкой из-под надвинутого на затылок берета как-то нелепо держал в правой руке пучок сирени.

Левой он прижимал к груди свою часть кумачового плаката «Мы гордимся нашими отцами-победителями». Панов потянулся к нему рукой, но кто-то хорошо вмазал ему по лицу, сбивая знакомую по кинохронике картинку…[209]

– Комбат очнись! Немцы!

Ненашев помотал головой, затылок ныл, видать, приложило основательно.

– Тут куда ни плюнь, везде немцы! Конкретнее!

– Впереди.

– Дай бинокль! И брось ты этот ящик! Люди, люди где?

– Здесь, по воронкам лежат.

– Многих положил? – Ненашев кивнул в сторону форта.

– Человек пять. Потом умолк.

– Живы, значит, снайперы. А где прикрытие?

Сжав губы, Сотов лишь кивнул в ту сторону. Вскинув бинокль, Максим увидел размётанные взрывом тела и искорёженный ствол разбитого «Максима». Не иначе как накрыло миномётами. Жаль ребят, но почему так преступно долго задержался расчёт на позиции?

– Слушай мою команду! – заорал Максим, пытаясь перекричать грохот боя. – Примкнуть штыки! Снять с гранат оборонительные рубашки!

– В штыковую пойдём?

– Ес-cтес-cтвенно, – растягивая слово, как змея, прошипел Ненашев и нервно хохотнул. – Патронов-то почти нет! Резать придётся.

Гранёных штыков во времена полковника давно не водилось, одни штык-ножи, но на оговорку никто не обратил внимание. Не до того.

Пограничник стал стремительно освобождаться от всего, на его взгляд, лишнего в атаке. Потом отобрал у бойца карабин, сунув ему взамен свой ППД.

– Так привычнее, – пояснил он майору, проверяя крепление штыка.

– Тебе виднее, – ответил Ненашев и засунул себе за ремень малую пехотную лопатку, стараясь прикрыть живот. – Атакуем только по моему сигналу.

* * *

– Чего ждём? – спросили Ненашева спустя десять минут.

Выдвинувшийся вперёд штурмовой отряд окончательно заглушил следующий дот и теперь приближался к объекту пятьсот семь. Сотов видел, как страшно умирают его, Ненашева, люди.

– Заткнись! – Комбат ждал момента, когда артиллерия, поддерживающая атакующих «огнём и колёсами», начнёт менять позиции, а вклинивание на несколько минут будет напоминать узкую кишку.

Если смотреть сверху, штурмовой отряд, как щупальце, выдвигался вперёд и уничтожал цель. За ним шли остальные, расширяя прорыв. Вырезать надо всё, как аппендицит, раз и навсегда, но двинуться надо так, чтобы немцы приняли их за своих. По-другому никак, отряд скосят немецкие пулемёты, развернуть лёгкий МГ в противоположную сторону дело десяти секунд.

И вот момент настал.

– Ракетами, огонь!

Три сигнальных пистолета выстрелили параллельно земле, целясь строго на юго-запад.

Рядом с подходившим резервом немцев появились дымовые облака разрывов шрапнельных снарядов, и люди в фельдграу заученно легли на землю. Правильно снаряжённый 26-мм патрон – неплохое имитационное средство, главное – внимательно читать наставление[210].

– Контратака! – Максим выкинул себя из воронки, оглядываясь по сторонам. Неужели люди не поднимутся? Полминуты – их единственный шанс. И для того, чтобы победить, и для того, чтобы выжить.

Молодцы! Когда увидели его на ногах, сразу встали. Личный пример офицера ценился всегда, но бегать так часто и не по делу… верная гибель. А для ротного и комбата – преступление: кто потом будет управлять боем?[211]

Отлично! Науку за три недели освоили! Большинство идёт парами, желая не только заглянуть штыком в лицо врага, но и прикрыть друг друга. Одиночки, скорее всего, погибнут…

– Стой! Гранаты! Ложись!

«Сотов, ты козёл!» Максим больно пнул пограничника по голени, сбрасывая с себя. Нашёл время, когда прикрывать! Ему нужно всё видеть и совсем не нужна та рукопашная, где они сойдутся на равных.

Панов знал, что немцы штыковому бою учились. Он не ленился собирать для себя фотографии из их учебных центров. А ещё бывший полковник знал, что внезапного удара в спину не выдержит ни одна армия.

Отлично! К разлетающимся осколкам и оглушающей взрывной волне добавилась пыль и песок, заставляя немцев не только оглохнуть, но и ненадолго ослепнуть. За эти секунды красноармейцы успели сблизиться вплотную.

Ненашев, с тыла расстреляв из ППД расчёт 75-мм пушки, компактно сжавшийся за щитом, и меняя диск, увидел наяву самый страшный – «брошенный» – удар карабином. Сотов, удерживая укороченную «мосинку» одной рукой за цевьё, как копьё, штыком пробил грудь немцу, затем крутанулся таким финтом, что следующий противник скрестил руки и нелепо повернул карабин вверх боком[212].

В ближнем бою Ненашев себя крутым бойцом не показал. И не стремился. Взявшись за лафет, он вместе с парой красноармейцев развернул пехотное орудие и отшвырнул огнём обратно тех, кто очнулся после шрапнельных взрывов, и решил подышать им в спину.

Выпустив последний снаряд, Ненашев вложил в ломавшийся, как охотничье ружьё, ствол трофейную гранату и дёрнул за выпавший из ручки фарфоровый шарик. Всё, теперь восстановлению не подлежит! «Рейнметалл» стал металлоломом.

Рядом рявкнули его миномёты, но промахнулись. Результат не обидный, таблиц для стрельбы «трофейными» минами ещё нет.

Теперь можно неторопливо зачистить наш пулемётный дот, ставший четверть часа назад немецким бункером. Оттуда ожесточённо стреляли, даже и не думая поднимать руки.

Кто-то из бойцов подобрал брошенный огнемёт и выпустил в амбразуру такую длинную струю пламени, что бросил трофей и завопил от боли.

Ненашев сначала зажал уши, а потом нос. Не так и противен теперь запах сгоревшей взрывчатки.

Жаль! И как теперь внутрь поставить пулемёт? Там стопроцентно нормальный, невозмутимый и хладнокровный человек за пять минут поседеет или милосердно сойдёт с ума.

К чёрту! Пора вновь становиться комбатом, а не идиотом, геройски сражавшимся, но потерявшим управление.

– Я на основной НП. Теперь здесь ваша позиция? Как считаешь, справишься?

Нужно заставить работать не эмоции, а его голову, или тебе, Панов, грош цена.

Ротный внимательно посмотрел на него и, беззвучно шепча, начал что-то прикидывать.

– Справлюсь! Но…

– Не горюй. Пришлю подмогу.

Плохо-то как, на ногах всего человек двадцать. Саша сейчас почему-то не задумался о раненых.

– С пленными что делать?

Панов заиграл желваками, думая, как поступить. По-хорошему, шлёпнуть – и все дела. Деды их и после Сталинграда в тыл чаще всего не доводили. Не раз попавший в плен немец после войны вспоминал, как истово молился Богу, оказавшись в штабе полка: «Господи, Создатель, в этот день я выжил»[213].

Ладно, начнём, но без особого озверения.

– Пусть вычистят дот, и гони их, без мундиров, в шею. Но противогазы не давай.

– Да вы что! – Лейтенант отшатнулся от него. Конвенции там и всё остальное всё же преподавали после финской войны.

– Сынок, это приказ! Откажутся – стреляй, это диверсанты! Войну ведь нам ещё не объявили? Провокаторов и диверсантов уничтожать на месте. Верно? А мы даём им шанс.

Мы? Как иезуитство первой степени, но Саша угрызений совести не испытывал. Чернозёма хотели, так нюхайте свои удобрения!

Ведь до чего, суки, дошли, землю с полей срезали и перед отступлением вывозили в Германию. Никогда ещё не было и пусть никогда не будет такой войны!

Так, ну и где обещанная стрелковая часть? Врут мемуары?

Ненашев вновь сверил действительность с циферблатом. Ещё рано! А стрельба, разгоревшаяся на левом фланге, заставила его вновь взять ноги в руки.

Солнце пекло неимоверно.

Трясущаяся рука обер-лейтенанта взяла и вновь уронила сигарету.

Тогда Кон сам сунул заранее зажжённую ароматную белую палочку в рот командира роты, глядя, как скачет огонёк на губах.

Выглядел тот не очень. Рукав мундира, вывоженный по локоть в грязи, распорот чем-то острым, лицо чёрное от копоти, а сапоги серы от пыли. Вот как его встретила Матушка-Россия.

Кон начал учить русский язык.

– Спасибо, гауптман! Но я туда парней не поведу. Сейчас – не поведу. Мы не выполним приказ, солдатам нужен отдых. И мне надо прийти в себя. Да, и посмотрите на этого ежа.

Действительно, ёж!

Казалось, что теперь русские используют все пушки и пулемёты, поддерживая высокую плотность огня и не давая приблизиться к своим позициям. Попытки вклинивания в свою оборону большевики отбили манёвром, огнём и вовремя появившейся контрштурмовой группой, ударившей во фланг его людям. Русские выучились у финнов и французов в Мажино.

– Всё в порядке, нас отводят, – успокоил его Кон, понимая, что обер-лейтенант совершенно выдохся. – Полковник принял разумное решение, он не хочет больше потерь в разведбатальоне. Что там случилось?

– Русские. Откуда-то возникли с тыла. Они не стреляли, а просто перебили нас штыками и прикладами. Рубили лопатами, как заправские мясники! Эрих! – Он ухватил гауптмана за лацканы мундира, снизив голос до шепота. – Эрих! Это ужас, я видел, как они, не церемонясь, сожгли сапёров из их же огнемёта. Ты бы слышал, как те кричали! Такого никто не вынесет…

– Приди в себя. – Кон чуть ли не вбил фляжку в губы обер-лейтенанта.

Страх, который этот офицер давил в себе весь бой, теперь волнами дрожи выплёскивался наружу, делая чёрным лицо. Ему нужен отдых.

Гауптман, не подавая виду, злился. Их обманули. Эта мысль впервые возникла ещё на разгромленной, как оказалось, полностью деревянной батарее.

И секторы огня оказались другие. Даже земля на восточном берегу воевала против них. Русские спустили воду в канавы, казавшиеся надёжным укрытием, и те стали ловушками. Сапоги и мундиры солдат облепляла грязь, замедлявшая движение. О моральном же эффекте уж лучше промолчать.

Хуже всего, что русские постоянно маневрировали от огня их артиллерии и миномётов, то прячась в бункерах, то не страшась вновь выйти оттуда.

Но ничего. Когда наведут мост, капитаном Ненашевым займутся «Буйволы». Позывной принадлежал дивизиону штурмовых орудий.

– Пехота подошла! Пехота!

«Пехота?» Панов зло подумал, как же меняется реальность!

Батальону до форта «ЗЫ» в два раза ближе, чем до Новых Прилук, но опоздали они на целый час[214].

Два бойца в пока ещё чистой форме спрыгнули в окоп, испуганно озираясь вокруг. Затем аккуратный капитан, изумлённо поднявший глаза, увидел человека в донельзя грязной и местами рваной форме.

– Вы командир 2-го батальона 84-го полка? – Панову было не до церемоний. Бой затих, но это значило, что мохнатая песцовая пилотка, неизбежно накрывающая его опорный пункт, вырастала всё больше. Противник успокоился, перестал бросаться штурмовыми группами, а увеличивал силы на восточном берегу. Скоро наступать начнут по всему фронту, вновь выискивая слабые места. – Отвечать! – Комбат чуть не дал петуха, но никто этого не заметил.

– Так точно! Вам пакет от генерала Азаренко.

Ненашев взял конверт, заранее зная приказ. Стоять насмерть, удерживая позиции.

То, что комдивы стоящих в Бресте дивизий не ринутся бездумно отвоёвывать границу, Панову давно ясно. Они и в прошлый раз поступили правильно. Глупо разворачивать необстрелянные части под артогнём и почти без боеприпасов. Логика требовала отойти, привести себя в порядок, привезти патроны и снаряды. Дальше можно обороняться или обрушиться на врага. Но надо оторваться от него, прикрыть отступление, сознательно жертвуя частью сил. Как раз то, что постепенно собиралось вокруг батальона Ненашева, было той самой частью сил.

– Как вас усилили?

– Батареей полковых орудий и… – пехотинец чуть смутился, – пристали три пулемётные роты 125-го стрелкового полка.

– «Пристали», говоришь? А вот это дело.

Прорвавшийся через мост Щелканов принял под команду не только свою роту, но и всех пулемётчиков полка на стрельбище.

Ненашев разделил стрелковый батальон, усиливая поредевшие гарнизоны, оставив одну роту в резерве. Пехотный комбат промолчал – всё верно, его люди не знают ни местности, ни задач, ни огневых средств.

Роты Щелканова вместе с оставшимися миномётами Максим расположил позади себя, у железнодорожной насыпи, зная, что недолго им тут куковать.

И где, чёрт возьми, замполит Иволгин? Среди убитых и раненых его нет, неужели не осталось от него ничего или, того хуже, попал в плен?

Внезапно ожил давний недруг Панова. Из раструба-репродуктора донеслось: «Выпрямляясь, поднимите руки в стороны, ладонями вверх! Встаньте! Присядьте!» И майор, окончательно выкипая, снёс репродуктор двумя выстрелами. Потом взглянул на часы. Ох, не то ещё говорит людям Москва.

Когда-то проворовавшийся сапёрный старшина, ведя пополнение к умолкшему доту, сквозь грохот боя услышал какой-то звук. Рядом в воронке кто-то причитал: «Мамочка родная, спаси меня!»

Политрука била дрожь, и он всё время пытался подтянуть колени к лицу. Плохо дело, если так расширены зрачки. Человек, столь уверенно державшийся под огнём, достиг предела стойкости.

«Устал от войны», – писали в диагнозе немцы-врачи. «Настрелялся досыта», – выражаются и сейчас.

Как можно выдержать творящийся вокруг кошмар? И человек бросал оружие, протестуя против смертоубийства, не думая в тот миг о последствиях. Это не трусость, не паника, не деморализация, не исключительно личное желание жить и выжить. Не редка и пуля, выпущенная самому себе в голову, лишь бы прекратить, не видеть ужаса убийства подобного себе подобным.

Последняя «отрыжка человечности» – так бы неосторожно выразился Панов, зная цену милосердия на своей недолгой войне.

– Ничего, сынок, мы притёртые, не помрём, выживем и всегда по-своему повернём. А ну, повторяй за мной! Давай! – Старшина так затряс Алексея, что голова политрука беспомощно заметалась из стороны в сторону, но остановилась, а глаза наконец застыли, требуя у него помощи и опоры.

– Я… вас… слышу…

– Что? Страшно было? Тогда просто повторяй: «Не презирая милосердие и человеколюбие твоё, Христе, согрешивших, но по немощи человеческого естества…»

Комиссар вслед за ним послушно проговаривал слова, постепенно впадая в ритм.

После близкий разрыв снаряда встряхнул не только землю, но и включил разум Иволгина. Он же коммунист! Что творит?

– Ну как, полегчало? – осторожно спросил старшина.

Он делал дело как умел, как подсказывал старый опыт.

– Не могу продохнуть! Гарь в горле! – на выдохе прошептал Иволгин.

– Ты мне на жизнь не жалуйся! Давай дыши глубже!

– Только вы – никому, ладно? – устыдившись собственной «трусости» попросил политрук.

– Ничего, с каждым бывает.

Старшина облегчённо выдохнул. Человек вновь взял себя в руки. Это хорошо. Тут ему бойцы доверяли и верили.

«В окопах неверующих нет». Иволгин вспомнил усмешку Ненашева на одном из занятий. Комбат советовал: «Если страшно, то проговаривайте про себя что-то длинное и желательно знакомое с детства. Наверняка успокоит и поможет настроиться на привычный лад». – «Молитву, что ли?» – пробурчал кто-то. «Лучше карточку ведения огня, а то вечно прицел путаете!» – усмехнулся комбат и закрыл тему.

Иволгин, злясь на прошедшую слабость, приник к винтовке. Хоть одного, именно сейчас, для уверенности!

«Что за чёрт!» Политрук несколько раз моргнул и ещё раз попытался совместить прорезь, мушку и голову в каске.

Не получилось! Глаза залил пот, оружие в руках ходило ходуном. Он нашёл цель и мушку, но потерял прорезь. Нашёл прорезь, но мушка расплылась в глазах. Как же так?! У него же значок!

Рядом рванула мина, инстинктивно заставляя присесть. Дождём посыпался песок, градом застучали по каске мелкие камни.

Тогда он принялся шептать другие, знакомые с детства слова, вкладывая в них силу и подстраивая дыхание под ритм. Иволгин заставил себя действовать лениво, как в тире, ловя на пришедшую в повиновение мушку серо-зелёную фигурку. И нажал на спусковой крючок.

Перебегающего дорогу немца отбросило назад, и он упал, подняв немного песка и пыли.

А вот ещё кто-то ползёт к ним с огромным подрывным снарядом на спине. Он опять нажал на спусковой крючок, но вместо взрыва услышал неистовый русский мат.

Чёрт! Это им сюда тащат, как выразился майор, «плотный завтрак».

– Смотреть надо, в кого стреляешь! – Руки бойца из хозвзвода ходили ходуном, а глаза выражали обиду. – Я тебе… вам, товарищ политрук, пожрать принёс, а вы меня за фашиста приняли!

– Чего припёрли-то? – поинтересовалась недоумевающая, недавно пришедшая на помощь пехота.

На стартовую немецкую артподготовку, где боекомплекты тратятся десятками, она смотрела с галёрки.

Но и термосов в их батальоне сроду не было. Видели издалека, на отдельной от них командирской кухне.

– Гречневая каша с луком и шкварками. Квас, холодный! Разведённый спирт на усмотрение командира во фляжках. И подставляйте котелки, иначе есть будете салат вместо свекольника!

– Во! Так воевать можно! И что я не служу в укрепрайоне?

– Ты в немца хоть один раз попади, стрелок наш ворошиловский!

Иволгин покраснел, вновь посмотрев на обмотанный индивидуальным пакетом корпус, из-под которого, как из раны, тихо сочилось что-то фиолетово-малиновое.

Время приближалось к восьми утра.

Солнце плыло по безоблачному небу и с неумолимой точностью жгло всё, что попадало под его лучи. Дышать – как пить горячую воду.

Вокруг одна развороченная земля, из которой торчали брёвна, обрывки колючей проволоки и кое-где виднелись тела убитых. Как жаль, что насчитанных пятен, одетых в фельдграу, было меньше.

Над крепостью висела пыль. Над Волынкой и Аркадией поднимались клубы чёрного дыма. Постепенно догорала роща, а в трёх километрах от позиций батальона пылал дымным пламенем подожжённый лес.

Передвигаться можно было только на четвереньках по ходам сообщения, да и то не всегда. По опорному пункту вела огонь вся артиллерия 34-й пехотной дивизии, но огонь постепенно становился всё более вялым. Потратившись на ложные и не ложные цели, немецкие пушки требовали пополнения боекомплекта. Снаряды расходовались быстрее, чем их успевали подвозить.

– Танки!

– Самоходка! – поправил наблюдателя Ненашев, различая сквозь муть и дым характерные квадратные очертания низко сидящего силуэта «штуга».

Универсальная машина. Бронирование позволяет ему действовать против дотов, не боясь вражеской пехоты, загнанной в укрытия миномётным огнём. Дополнительно за стереотрубой, высунутой из-за башни, может находиться передовой артиллерийский наблюдатель.

Но вот первая незадача: именно с этого направления Панов такие штуки и ждал, чётко различая танкодоступную и танконедоступную местность ещё тогда, когда торопил бригаду оружейников. Беда ожидаемо пришла с запада, видимо, немцы всё же навели мост.

Пальцы младшего лейтенанта Зимина, сжимающие рукоятки наводки, дрожали от волнения. Движущаяся цель, самоходка, постоянно перемещалась, переваливаясь из стороны в сторону, и наводить пришлось непрерывно, то быстрее, то медленнее крутя ручку.

На спине расплывалось тёмное пятно.

Выстрел! Мимо!

– Осколочный! – не отрываясь от прицела, крикнул Зимин. Бронебойный есть лишь в «сорокапятке», в установке ДОТ-4. У его трёхдюймовки другая задача.

Закрывая ему обзор, перед пушкой взметнулась земля. Никто не хотел умирать. Но младший лейтенант всё равно продолжал удерживать прицел чуть впереди «штуга», ожидая, когда враг сам войдёт в перекрестие.

Выстрел! Мимо! Его зазнобило, как же так? Чёрт! Дурак! Придурок! Угломер и так стоит с боковым упреждением!

– Осколочный!

Заряжающий вновь воткнул в казённик унитарный патрон.

После взрыва в метре от корпуса самоходку немного развернуло влево. Осколки и взрывная волна повредили гусеницу, на время обездвижив машину.

Из дота ударила долго ожидающая именно этого момента «сорокапятка», чертя в воздухе красную линию. Пробить лобовую броню «штурмгешюца» она могла лишь с расстояния в полсотни метров, это потом уже выяснится на испытаниях. Бронебойно-трассирующий снаряд угодил в правый борт, и самоходка застыла, лениво поднимая в небо небольшой дымок с копотью. Следующий снаряд, выпущенный уже по неподвижной цели, попал точно в место, где за бронёй прятался бензобак, и из железной коробки наружу вырвался выхлоп пламени.

Миновал ещё один критический момент. Продолжения атаки с запада, от пятого форта не последовало, пионеры вермахта сейчас чинили наплавной мост, проломленный следующим штурмовым орудием. И у немцев дела не всегда шли хорошо.

Ненашев взглянул на циферблат. Держаться надо ещё два часа, потом, так или иначе, с севера в город ворвутся немцы. Гудериан переправился севернее, и уже ничто не поможет Бресту.

Тактике ведения уличных боёв Красную армию ещё не учили. Красноармейцев быстро выбьют из города, а одиночных стрелков, как и прошлый раз, добьют немцы или местные. Итак, добавим ещё минут тридцать-сорок, и фрицы выйдут в тыл, предварительно и окончательно перерезав последний выход из крепости.

Сзади раздался шум, и Ненашев, обернувшись, увидел Иволгина, всего в пыли и копоти. Политрук, закопчённый и изодранный, тяжело привалился к стене траншеи, пытаясь отдышаться. А какой у него взгляд! Панову внезапно захотелось уточнить его «политико-моральное состояние», именуемое по флотскому, язвительному жаргону «полиморсосом».

– Ты, это… Как, целый внутри?

Замполит начал вставать, двигаясь какими-то рывками и тихо озверевая. Да как он может – так? Но начальник и сам выглядел неважно, весь покрытый пылью и грязью, а под глазами уже отёчные синяки. Видно, где-то его хорошо приложило.

Ненашев сжал губы, зверя он в Иволгине разбудил – никого не любить, не жалеть. А дальше ему самому надо вновь подняться.

– О! Вижу, что уже в норме. Уймись, не в обиду сказал, и давай за твоё боевое крещение, – достал флягу Максим.

– Я не могу пить.

– Один глоток. Это приказ.

К удивлению Алексея, ему чертовски захотелось есть. И почему он не пообедал там, с бойцами в доте. Максим поймал его взгляд и удовлетворённо кивнул: Великая Отечественная война для политрука началась раньше выступления Молотова. Преодолел себя, научился убивать врага.

Ломая всякий пафос, со стороны немцев раздался длинный свисток, приглушённый расстоянием. Они не хотели уступать, былой кураж сменился упёртостью в желании если не стремительно прорвать, то прогрызть оборону русских, и Панов знал, они это обязательно сделают. Но уже гораздо позже, чем в былой реальности.

– Щас опять полезут, – вздохнул Максим, сбивая с себя пыль и надевая каску.

– Откуда знаешь?

– Мать честная! Тебя что, по-немецки свистеть не учили? Слышишь сигнал к атаке? Давай двигай на левый фланг!

Вермахт шёл не один, а гнал впереди пленных с ящиками в руках. Застучавший из дота пулемёт без сомнений повалил всех, и своих и чужих, на землю.

«Девяносто восемь, девяносто девять, сто».

– Санитары!.. Мать вашу! Куда вы подевались?!

Два красноармейца несли мимо Ненашева по ходу сообщения очередное тело, накрытое плащ-палаткой.

Чёрт, как давит, гад! Именно давит, методично и умело выбивая его людей из траншей и укрытий. А иначе нельзя, стоит чуть перестать «держать врага за пояс», сразу накроют артиллерией. Немец тоже очень любил дистанционную войну, когда пехота занимает изрытую снарядами территорию.

И что? Когда дрогнет враг от танковой атаки? Где помощь? Или врут мемуары? Почему не идёт в атаку дежурный батальон 22-й дивизии, где пехотинцы-мотострелки?[215]

По коже пробежали мурашки. Верно, теперь строить бой на фактах-воспоминаниях именно здесь – авантюра, внесены уже необратимые изменения в реальность. Если немцы начинают постепенно действовать иначе, то чего следует ожидать от своих?

Как вопросительно на него поглядывают бойцы. Где наши снайперы-зенитчики? Где лучшие в мире лётчики на лучших в мире самолётах? Где лавина с блеском стали? Где, чёрт возьми, непобедимая Красная армия?! И ведь пока не объяснить, что это именно они и есть! Но какое терпение, доверие именно ему, бросающему своих дедов сейчас на смерть!

– Наши! Наши! – крикнул связист рядом с ним, радостно вскидывая руку вверх.

Максим приложил к глазам бинокль.

В небе плыли шесть двухмоторных самолётов СБ, они шли без истребительного сопровождения бомбить аэродром, где базируются столь досаждавшие всем немецкие пикировщики. Результат Саша знал: машины одну за другой собьёт дежурное звено «Мессершмиттов». Никто из лётчиков, видя гибель товарищей, с боевого курса не свернёт. Последнему горящему бомбардировщику не хватит трёхсот метров долететь до цели[216].

Однако Панов ошибался: эти, поднявшиеся с взлётного поля рядом с Пинском, принялись обрабатывать переправы немцев через Буг. Немцы перво-наперво ударили по ряду новеньких Пе-2, удивляясь, почему они не горят. Они не знали, что самолёты собрали недавно, не успев заправить, и долго бомбили их, давая возможность бомбардировочному полку совершить несколько вылетов[217].

СБ очень грамотно зашли со стороны солнца, и облака разрывов от зенитных снарядов появились, лишь когда начался второй заход.

Рядом вспыхнул воздушный бой. Четыре «чайки» бросились наперерез восьми «Мессершмиттам»[218], нацелившимся на советские бомбардировщики. Выделывая пируэты, самолёты мелькали в небе. Спустя пару минут один из них, объятый пламенем, беспорядочно кувыркаясь, уже падал на землю. «Немец», – всматриваясь в бинокль, определил Ненашев. Всё верно, «худой» силуэт ни с чем не спутаешь.

– Ура! Сбили фашиста! – крикнул Максим, поднимая боевой дух.

В ответ раздался могучий рёв, казалось заглушивший звуки боя. Люди воодушевились. Сердце замирало, когда глаза следили за поединком в небе. Жива и сражается наша авиация!

Ещё один «сто девятый», задымив, отвалил в сторону. Потом два разных по окраске самолёта столкнулись и обломками рухнули вниз.

Воздушный бой закончился внезапно, как и начался. Лишь два купола висели в небе, напоминая о жесткой схватке. По одному с западного берега внезапно хлестнули очередью, и надутый воздухом шёлк смялся, на секунду превращаясь в медузу, а после, окончательно сдувшись, парашют тряпкой отлетел в сторону.

«Перебило стропы», – догадался Панов и отвернулся. Саша не знал, что пилот, совершивший таран, не погиб, а выжил, удачно угодив в пруд.

Генерал уселся за полевой рабочий стол с расстеленной тактической картой.

– Нам сбивают темп наступления! 45-я дивизия завязла в цитадели, на флангах большевики пришли в себя, опираясь на заранее занятые долговременные огневые точки.

Вся артиллерия уже работала только по ним, поднимая землю на дыбы. Земля и песок не успевали оседать. Но стоило пехоте приблизиться после обстрела, как по ней сразу открывали пулемётный и пушечный огонь, а штурмовые группы отбрасывали. Дело доходило и до штыковых атак.

Хуже всего было на юге, там русские уверенно вели огонь, как-то ухитряясь видеть их передвижение и во время обстрела.

Батареи большевиков замолчали, либо подавленные, либо израсходовавшие весь боезапас. Отходившую артиллерию русских авиация засекла и уже обрабатывала их колонны на марше.

Однако необходимо подождать, пока на восточный берег не переправят орудия прямой наводки. Желательно – постоянно выручавшие их зенитки калибра «восемь-восемь», но и им, чтобы наверняка добраться до амбразур, надо сначала разбить нависающий над ними бетонный козырёк.

– Товарищ майор, танки сзади!

– Чьи? – Лицо Максима побелело: неужели немцы?!

Если ты чуть поменял историю, готовься, что врежет и она. Новый слепой случай, мудрость вместо глупости врага.

– Наши! Это наши, комбат!

«Свои», – облегчённо выдохнул майор, но что-то вновь сжало страхом душу.

Разворачиваясь в линию, поднимая шлейфы пыли, шли в атаку Т-26. Машины на скорости около десяти километров в час неуклюже переваливались с боку на бок, с коротких остановок били осколочными снарядами по немецкой пехоте, прорывавшей позиции уровского батальона[219].

Чуть сместив направление атаки, как и в прошлый раз, шёл прикрывать отходившую 22-ю дивизию танковый батальон. Прячась за броней, позади них бежали мотострелки.

– Стой, стой! – перед танком с поручневой антенной на башне махал руками человек, едва успев увернуться от гусениц.

Т-26 резко встал, и крышка люка лязгнула, почти вылетев наружу.

– Что, жить надоело?! – высовываясь по пояс и стуча кулаками по броне, истошно заорал Саньков.

Панова обдало гарью и выхлопом мотора, работающего на бензине. Он, чихая и морщась, изумлённо посмотрел на закопчённое лицо капитана, постепенно узнавая его по какой-то очень бодрой довоенной фотографии. Не убило тебя, как прошлый раз – значит, меняем! В мелочах, но ломаем прошлое под Брестом!

Надрывая голос, Максим сердито завопил в ответ:

– Куда тебя черти понесли! Там у фрицев орудия ПТО! Сгореть геройски хочешь?

Сдерживающий бой предлагает холодному разуму командира уметь вовремя остановиться, сохраняя войска для следующих контратак.

А танкисты 22-й дивизии не только не знали сил немцев, но и наступали как учили, в надежде на удачу и стремительный удар. При первом хорошем натиске враг сразу побежит без оглядки. И он на деле побежал, однако зная, где остановиться и встретить русские танки.

Подавить орудия немцев, выставленные на прямую наводку, Ненашев не мог. Нечем и не видно их. Маскирующий эффект от дыма работает в обе стороны.

Тридцать шесть орудий отдельного противотанкового батальона 34-й дивизии наверняка уже здесь. Вес пушки небольшой, должны давно переправить. О 22-й дивизии русских им известно, как и о другой цели – амбразуре дотов.

Панов вспомнил, что оговорился, и уже открыл рот, чтобы объясниться, но с удивлением увидел, что танкист, вытиравший лоб и поправлявший шлемофон, его понял. Кто такие фрицы, в СССР знали задолго до войны[220].

– Немцев, говоришь?

– Да! Как хочешь, но передавай: из дыма не выходить! Тут живые нужны, не мёртвые! И к Бугу не выйдут, увязнут в грязи! Я это тебе обещаю! Сам готовил!

До разгоряченного боем капитана танкистов наконец дошло. Он буквально упал вниз, хватаясь за микрофон.

Япона-мать, связисты хреновы![221] Полчаса назад радиосвязь ещё работала, а сейчас беспомощно шипела. Чёрт! Да он сам забыл выключить передатчик, и теперь надо ждать, когда он охладится, иначе хана рации![222]

Тогда он высунулся из люка по пояс, то стреляя сигнальными ракетами, то махая флажками. Ни хрена не видят экипажи, но помогают уровцы, чуть ли не телами останавливая идущие на верную гибель танки.

Что может сделать с Т-26 германская пушка в 37 миллиметров, танкист очень хорошо представлял. Эх, не получили они ещё новые танки! Сюда бы пару КВ, он обкатанный и надёжнее нового Т-34.

Пусть броня изделия завода в Харькове и не хуже, но кто додумался поставить башню-пирожок, где с новой 76-мм пушкой едва развернёшься? А движок! И как быстро дохнут фрикционы на марше! Конечно, машину непременно доведут до ума, но нет ещё в душе полной веры в новую технику[223].

Орудия немцев сразу принялись гвоздить по месту, откуда летели в разные стороны сигнальные ракеты русских: вот он где, командир русских! Метко выпущенный вражеский снаряд угодил прямо в двигатель. Танкист едва успел выпрыгнуть, и Ненашев буквально втянул его с брони в траншею. Потом в люке показалась голова башнера, но вместо него оттуда вырвалось пламя. Танк вспыхнул. В корпусе громыхнуло первым взрывом, дальше сдетонировал боекомплект, и башня, вытолкнутая давлением, пробкой слетела набок. В небо ударил пятиметровый столб огня и сразу опал. Машина принялась гореть, сухо потрескивая, как дрова в печке.

Четвёрка танков в атакующем порыве вырвалась из дымовой завесы на сто метров вперёд. Тут же на их пути взлетела земля. Затем ещё раз. Стреляли не противотанковые пушки, а два орудия прямой наводки с западного берега реки.

В Т-26 они не попали. И огонь вели не бронебойными, а осколочно-фугасными снарядами. Но ударная волна от взрыва сбила и разорвала гусеницы. Три танка замерли, а последняя машина на полном ходу влетела в воронку, где и застыла[224]. Казалось, ещё секунда – вспыхнут баки, и экипажи, как ошпаренные, вылетели из люков танков, застывших тёплым, но уже мёртвым железом. Желания бессмысленно погибнуть нет. Всё верно. Попробуй под прицельным артогнём натянуть гусеницу!

Ненашев мрачно наблюдал, как по людям в тёмно-синих комбинезонах ударил невидимый отсюда пулемёт. Жуткая, скрытая шумом боя пантомима.

Механик-водитель передовой машины, откинув бронированный лобовой щиток, ужом выполз на броню и сразу обмяк, нелепо выбросив вперёд руку.

– Ложись! Ложись! – кричали бойцы, но их не слышали.

Ещё одна пулемётная очередь кинула следующего из бегущих вперёд, вырывая ошмётки из его спины, и лишь тогда экипажи догадались залечь.

Прошло пять минут, и из двенадцати танков осталось семь.

– А ну, давай назад, за насыпь! – почти теряя самообладание, заорал Ненашев. – Всё равно мы через четверть часа снимаемся. Поддержите отход по ракете!

– Майор! – Санькову на миг показалось, что уровец окончательно очумел или впал в панику.

– Смотри туда! – Рука Ненашева указывала на юг, где теперь из-за деревьев в небо поднимался не только дым, но и клубы пыли. – По шоссе и насыпи сюда прут передовые части 3-й танковой дивизии немцев. В авангарде «Тройки» и «Четвёрки». Ты плакаты в учебном классе видел? Цифры с них помнишь, хотя бы о калибре пушек и толщине брони. Готовься бить из укрытий, и бронебойных догрузи в танки с дотов!

Но не один господин Модель, столь заманчиво блестящий моноклем, стал причиной отхода на вторую линию батальона Ненашева. Когда считали расход патронов и снарядов, не учли, что доставлять их придётся гарнизонам под прицельным огнём при полном господстве немецкой артиллерии.

А ещё перестали взмывать в небо на севере ракеты. Отдельные гарнизоны майора Бирюкова ещё сражались, но враг, прорвав оборону, уже вёл бой в Бресте. Бою в городе красноармейцев не учили, час-полтора – и выбьют с улиц на окраину.

И здесь, на юге, постепенно реальность ускользала из его рук, ведя дело к финалу, но остались ещё мосты через Мухавец! Лишь тогда он разрешит себе сдохнуть.

Глава 34,

или «Граждане и гражданки Советского Союза»

22 июня 1941 года, воскресенье

Около полуночи в квартире Мареевой раздался телефонный звонок. Ей предложили как можно быстрее и с «тревожным» чемоданчиком прибыть на службу. О том, что случилось, в управлении можно было только гадать, и Полина, надев в этот раз форму, торопясь, побежала на остановку. Персональной машины не положено, значит, надо успеть, пока ещё ходит трамвай.

Семнадцатый, дребезжа, появился минут через двадцать и, стуча на стыках рельсов колёсами, подсвечивая себе в темноте красно-голубым лобовым фонарём, повез её до Арбатской площади.

Неужели немцы решились напасть в эту ночь? Что сейчас происходит на западной границе? У неё мучительно засосало под ложечкой. Как странно, на работе все буквально ждут начала войны, но боятся даже друг другу в этом признаться.

В то, что немцы могут напасть в любую минуту, Мареева нисколько не сомневалась. Не имея доступа ко всем документам, она делала свои, пусть и косвенные, выводы.

Что-то странное творится в отделе, занимающимся посольствами. Уже два дня Леонов появляется в управлении в штатском. Даже нет времени переодеться?

– Не спи! Эй, «война», сейчас твоя остановка! – Возглас кондуктора прервал её мысли.

Ни для кого не секрет, где находится Наркомат обороны, и обращение к ней «война» Полину не удивило. Так в Москве часто обращались к любому человеку в военной форме[225].

В дверях пришлось немного задержаться, образовалась небольшая очередь. Её страх ещё больше усилился – подняли всё управление.

Теряясь в догадках, она влетела в вестибюль и облегчённо выдохнула. Вертевшийся в её голове один и тот же страшный вопрос благополучно разрешился. Тревога была ненастоящей. В ночь с 21 на 22 июня Разведуправление начало проводить штабное учение. Тема – условное нападение Германии на СССР[226].

Часть сотрудников, прибывших по тревоге, занялись привычным делом. В игре участвовали не все. В управлении множество отделов, занимающихся не только рейхом изнутри и приграничной разведкой.

После проверки, заключавшейся в обычной перекличке и выставлению галочек напротив фамилий, их почему-то не распустили, а отправили по кабинетам.

Мареева принялась за переводы. Летняя ночь грозила стать скучной, если бы дверь её кабинета внезапно не открыл замначальника Разведупра Панфильев. Она встала, вытягивая руки по швам, зная, что человек он резкий в поступках, мыслях и решениях.

Взгляд генерал-майора как-то ошарашенно впился в её лицо.

– Как вы можете это объяснить?!

О стол Полины громко хлопнула книга. Она машинально отметила, что Арнимов вновь прислал бандероль, но уже не ей. Никаких намёков о войне, действительно, выглядит сумасбродно, явно издевательски. А как иначе понимать брошюру с пьесой Островского «Гроза», где название обведено красным карандашом.

– Не могу, товарищ генерал-майор! Вы пришли, зная, что и мне прислали сначала открытку, а потом и книгу из Бреста?

– Да, мне сказали в канцелярии. Почему вы не доложили?

– Докладывать на полном серьёзе, что некий товарищ Арнимов собирает для меня библиотеку?

– А можно поинтересоваться?

Так, значит, что-то происходит, если Панфильев не вызывал её к себе, а сам спустился к ней! Неужели это кодовая фраза? «Гроза»? Она, не показывая, что смущена, быстро сунула в руки Павла Алексеевича томик Клотца с вызывающе торчащей из страниц закладкой.

– Не понимаю, что вас встревожило. Я ничего не могу объяснить, одни предположения, что кто-то очень осторожно пытается выйти на контакт именно через меня. Как таковых, фактов нет.

– А ваш поход в немецкое посольство?

– Заметка о выставке сразу появилась в американской прессе. Я решила, что меня специально подставляют, но не побоялась и пошла. Уже там стало ясно, что Арнимов намекнул, что немцы решились на блицкриг.

Панфильев задумался. Действительно, откуда ей знать значение слова, отмеченного карандашом. И Леонов сейчас изолирован от всех, контактируя лишь с источником в германском посольстве[227].

В пятницу агент сообщил, что нападение произойдёт в субботу или в воскресенье 22 июня. Но господин Кегель никакими документами очень эмоциональное сообщение не подтвердил. А дату источник называл уже второй раз, война должна была начаться ещё в прошлое воскресенье.

В субботу после обеда Кегель экстренно попросил о встрече и вечером сообщил, что Берлин приказал до воскресного утра уничтожить все секретные документы. Вот это сообщение Разведупр сразу доложил руководству в наркомат.

А Панов выбрал кодовое слово, ясное и понятное посвящённым. Именно сигнал «Гроза» поступит из советского посольства в Берлине около двенадцати дня в последней шифротелеграмме военных разведчиков, работавших под дипломатическим прикрытием.

– Я вас обрадую, ваш Арнимов решил выйти на контакт, едет к нам сам – поездом. Но встретите его не вы, я лично распоряжусь.

– Я думаю, в поезде будет только курьер.

– Слушай, Полина, неужели ты никогда не ошибалась? – Панфильев нахмурился ещё сильней.

– А вы? – Она пыталась унять бешеный стук сердца. Вот это да, какую серьёзную пьесу написал Островский, заставляя бледнеть даже генералов от одного названия! Это нападение немцев – блицкриг, война!

– В отличие от вас я ошибался гораздо реже!

Да, Панфильев не ошибался, даже когда отправил бывшего военного атташе в Польше генерал-майора Рыбалко в войска. Дуракам в разведке нет места, особенно тем, кто переоценивает мощь врага. Вот только, когда польская армия Андерса отказалась воевать в СССР, Павел Алексеевич из начальника Разведупра вновь стал танкистом и начал служить под командой того самого «дурака». Но воевал бывший разведчик храбро и честно, закончив войну командиром гвардейского танкового корпуса и Героем СССР. Вновь всё по местам расставила война, но Панову было очень неприятно видеть, как в будущем легендарном «аквариуме» за первые два года войны сменилось аж два начальника, пока за дело не взялся местный военком.

В ответ женщина упрямо сжала губы, понимая, что генерал-майор напоминает о её прошлой работе под началом «троцкистов» и дружбе с людьми, неуклонно и всячески вычищаемыми из Разведупра.

На некоторое время в кабинете воцарилась тишина, Панфильев задумался. Вот дура! Она что, не понимает – вот её шанс! Военком Ильин вообще хотел уволить Полину из конторы, но не смог, вмешались обстоятельства. И к лучшему! Мареева оказалась толковым и, главное, скромным учителем, быстро натаскивающим новые кадры на специфику работы в разведке. Он сам не кадровый разведчик, на Знаменке всего год, и уже получил немало неприятных сюрпризов.

Генерал-майору в совпадения не верилось, но «грозы» в этом году не должно случиться. По их последнему обобщающему все источники докладу половину войск Гитлер держал против Англии. Пусть Мареева сама разберётся с этим делом, но под его контролем и не вынося сора из избы.

– Товарищ генерал-майор, война, – вытаращив глаза, ворвался к ним дежурный.

– Вы что, издеваетесь надо мной?! Что за глупые шутки!

– Это не шутки. Голякова и вас срочно вызывают в Генштаб! Немцы бомбят наши города. На протяжении всей границы слышна канонада немецкой артиллерии.

– Как – бомбят? – Панфильеву внезапно не хватило воздуха.

Он же лишь полчаса назад, смеясь, кому-то доказывал как дважды два, что хоть война с Германией и неизбежна, но летом 1941-го невозможна. И надо ждать вестей, но о боях не на английском берегу Ла-Манша, а на Ближнем Востоке. Не надо паники, ему ещё в начале мая звонил сам товарищ Сталин и сказал, что «немцы нас хотят запугать, в настоящее время они против нас не выступят, они сами боятся СССР»[228].

В факте звонка Панов очень сомневался, поскольку его начальник Голяков в кабинете вождя перед войной был последний раз 11 апреля и далее ограничился рассылкой спецсообщений Сталину, Ворошилову, Молотову, Тимошенко, Берии, Кузнецову, Будённому, Кулику и далее по списку.

Зато ещё с марта в Разведупре неуклонно зрела уверенность, что операция «Морской лев» не состоится. Не секрет, что воздушную битву за Британию Адольф Гитлер проигрывал. Раздражение генерал-майора вызвал тот факт, что это уже третья война, о начале которой военная разведка узнала последней.

Первой военной приметой в столице стала милиция, неожиданно оцепившая здание посольства Германии около семи утра.

А как хорошо начинался этот день! Улицы были спокойны, ещё ничего не зная, Москва жила обычной суетливой столичной жизнью. Трамваи, троллейбусы и автобусы шли переполненными, развозя жителей по местам воскресного отдыха. Подальше от городской духоты и поближе к озёрам, прудам и берегу реки.

Десять часов утра. С улицы раздался весёлый смех, и Мареева машинально выглянула в окно. По Знаменке куда-то шла компания юношей и девушек. Одна счастливица, цокая каблучками, увлечённо поедала эскимо, а её парень рядом так и норовил «случайно» коснуться руками плеч и бёдер подруги.

Они шли по улицам, такие легкомысленные, свободные и весёлые! Болтали, смеялись и радовались. Впереди вся жизнь, вечная молодость и обязательное всеобщее счастье.

Полина включила радио послушать последние известия. Ну что же: «… Правительство Германии выразило своё сожаление и заявило о готовности компенсировать людские потери и материальный ущерб, причинённый бомбардировкой».

Слабо замаячила надежда, Мареева встрепенулась и вновь поникла, вспоминая, что уже слышала, как немцы извинялись за ошибочный налёт на Дублин. Ирландцев Гитлер старался не раздражать.

Что делать? Ожидание этого Арнимова становилось всё более невыносимым.

Ещё очень далеко от неё двигался по железной дороге поезд, спеша к Москве и, несмотря на задержку, обещая быть в столице к ночи. Время в пути – на пару часов меньше суток.

…Проснувшись около полудня, Майя вышла в неширокий коридор, где оживлённо разговаривали два командира. Она прислушалась: на станции Красное военные слышали, как диктор сказал, что в полдень по радио передадут сообщение чрезвычайной государственной важности. У репродуктора уже собирались взволнованные люди, а тот вдруг начал передавать одни бравурные марши, ревущий рокот которых ещё больше взвинчивал толпу.

Вагон качался, колёса стучали, и пассажиры постепенно приближались к Смоленску. Ненашева смотрела в окно. Вот мелькнула вывеска «Катынь», а дальше пошёл унылый пейзаж. Бесконечно бегут мимо леса, лишь мелькает, петляя, дорога, то приближаясь к железнодорожному полотну, то вновь прячась за деревьями.

– Давайте знакомиться? Меня зовут Иван, а это – Андрей.

Разговор командиров как-то угас при виде хорошенькой, но почему-то грустной девушки.

Майя молча посмотрела на лейтенантов. Высокие, но с размашистыми движениями рук, резким запахом одеколона и громкой речью.

– Ой, какая гордая! Как же тебя звать?

– Девушка, давайте погрустим вместе!

Мысленно она поставила рядом своего Максима, усмехнулась получившемуся сравнению и захлопнула дверь в купе прямо перед носом бесцеремонной парочки.

– Что, пристают? – очнулся Фёдор, он почти не спал, так, подрёмывал.

– Да, пристают.

– Ты красивая, дочка.

Поезд подошёл к Смоленску, и в коридоре вдруг резко захлопали двери, послышался топот множества ног, раздались громкие голоса. Майя посмотрела, как машинально придвинул к себе вещмешок сопровождавший их сержант. Что же такое лежит там?

– Что случилось? – Она тоже вышла из купе.

– Война! Молотов выступает.

– Как, с кем? – Её сердце от страха упало в пятки.

– Известно с кем! С заклятым другом, Германией!

– Матка бозка! – произнесла мама и осенила себя крестом.

– Ничего, дочка! Били мы уже этих колбасников и ещё раз побьём!

В Вязьме, где паровоз минут двадцать набирал воду, они попали на митинг железнодорожников. Глаза немного рябило от обилия кумача, а с трибуны, где менялся один оратор за другим, доносилось:

– Новоявленных фашистских наполеонов наш народ разобьёт так же, как разбил настоящего Наполеона в 1812 году!

– Грязные фашистские собаки осмелились протянуть свою лапу на территорию нашей священной родины! Пусть пеняют на себя: их ждёт смерть. На удар врага мы ответим тройным ударом!

– Ну, теперь советской власти точно крышка. Немцы – народ серьёзный, коммунистов сразу всех на сук. А мы без жидов эх заживём…

Не только она обернулась, но глаза выхватили лишь пустое место, сразу заполненное толпой.

Паровоз набрал воды из водокачки и двинулся дальше, набирая скорость. Вновь мимо замелькали станции, деревни, поля, стены деревьев зеленеющего леса.

Мареева слушала обращение Молотова на улице. В управлении не сиделось, душно ей было, и не одной. Пусть там другие выясняют, кто прошляпил, кто не доложил и кто больше всех виноват!

Сейчас надо быть вместе с народом. Среди простых людей. Слушать, что скажут они, быть всегда вместе, в горе и в радости. Очень тяжёлая будет война. Не люди, а нелюди, винтики огромной бездушной машины напали на её страну.

«Граждане и гражданки Советского Союза!»

Сразу всё замерло. Оцепенело. На лицах растерянность. Что это, шутка? Нелепый дурацкий розыгрыш?

Женщина, стоя перед репродуктором, рыдала[229].

– У неё муж на западной границе. Пограничник. Надо же, позавчера только уехал.

– Гражданка, да успокойтесь наконец! – начал сердито выговаривать ей парень лет восемнадцати со спортивными значками на груди. – Двух месяцев не пройдёт – и он вернётся! Героем! Орденоносцем!

– Цыплёнок ты, вон шея тонкая! – бросил ему немолодой усач. – Горя ещё не видел! Ой, беда-то какая! – В его глазах стояли слёзы.

– Зато теперь мы им дадим! Теперь немецкие рабочие точно поднимутся и свернут кровопийцу Гитлера!

– Ох, наверное, сами и начали.

– Скажешь, что и города сами бомбили. Соломин, ты что, пива перепил? Думай, что за дурь несёшь!

– А что, ты вспомни, как с финнами было дело! Небось принялись по-тихому молотить Румынию, а отсюда бои и разгорелись. Но не знаю, как немцы могли прорваться в СССР. Явно вредительство или что-нибудь другое.

– Нет, ну вы слышали новость?! Вот будет номер, когда наши их взгреют!

* * *

Солнце уже медленно опускалось к горизонту, когда мимо окна вагона промелькнула вывеска «Одинцово». Скоро Москва.

И вот Белорусский вокзал. Поезд, подойдя к перрону, несколько раз дёрнулся и остановился.

Выйдя из вагона, гражданка Ненашева начала озираться. Максим же обещал, что здесь их обязательно встретят. Но никто не подошёл, а Фёдор, что-то буркнув на прощание, ушёл по своим делам.

Неласково встретила их столица. Впрочем, погода радовала – к вечеру зной ослабел, и стало полегче. Освещение уже включили, но солнце, закатившись за горизонт, ещё напоминало о себе заревом.

– Майя Ненашева? – Высокий военный, подпоясанный ремнём с портупеей, подошёл к двум одиноким женщинам, молодой и пожилой.

– Да.

– Документы при вас?

– Да, – вновь подтвердила она и нарочито медленно, чтобы скрыть дрожь в руках, протянула паспорт.

– Мне поручено вас встретить. Пойдёмте, у вокзала нас ждёт машина.

– Твой майор, похоже, большая шишка, – прошептала ей на ухо мать.

Но она заметила безразличные глаза шофера. Ему всё равно, куда и кого он везёт. Здесь, в Москве, они всем чужие.

После недолгой езды по улицам эмка, сделав несколько поворотов, остановилась перед старым, ещё дореволюционной постройки зданием. В управление их, естественно, не повезли, а воспользовались одной из квартир для оперативных целей, разбросанных по всей Москве.

Кухня была очень большой. Такое впечатление, что тут раньше была огромная квартира, а потом кто-то по неведомой прихоти взял и возвёл стену, отгородившую от остальных две комнатки метров десять-двенадцать и огромное место, куда стащили газовую колонку, плиту, мойку, ванну, стол и внушительный дубовый буфет, потемневший от времени, весь в пятнах облезшего лака.

Чёрная тарелка репродуктора, закончив пересказ новостей, теперь передавала какой-то бравурный военный марш.

Майя не знала, что позавчера здесь переодевался Леонов, идя на встречу с агентом, служившим в германском посольстве, который сообщил ему о приказе на полную эвакуацию и уничтожение документов.

– Извините, одну минуту. – Женщина средних лет в форме капитана РККА с орденом на груди разговаривала с кем-то по телефону. Её лицо сразу внушало доверие, пусть она немного хмурилась, зато глаза улыбались.

Мареева выглядела очень встревоженной. Содержимое конверта вызвало эффект «бомбы», и если она рванёт, то нет никаких гарантий безопасности людей, хотя бы видевших этот текст на нескольких страницах.

– Вы читали эти документы?

– Нет, Максим сказал, что это может мне серьёзно навредить.

– Вы его любите?

– Да.

– Тогда расскажите мне о нём очень подробно.

Майя задумалась, что же в Ненашеве волновало и смущало её так сильно? Она нервно сглотнула.

– Мне кажется, что он не тот, за кого себя выдаёт. У него манеры как у полковника!

– Значит, вы ничего не знаете о его прошлом?

– Он не рассказывал. Зато Максим умеет предвидеть будущее.

«Ещё как! Интересно, сказать ей или нет?» В конверте находилась адресованная лично ей записка с очень верным прогнозом реакции её начальства на документ. О том, что существует секретный приказ Гитлера, известный ограниченному кругу лиц, агентура донесла ещё в январе 1941 года, но получить доступ к секретным документам немцев никому из разведчиков не удалось[230].

Но и тут был представлен не оригинал, а конспективный пересказ документа № 33 408/40, он же Директива № 21, он же план «Барбаросса», существовавший лишь в девяти экземплярах.

Текст Панов неплохо помнил, постоянно цитируя его слова на форумах и давно зная, что нет там детальных графиков движения танковых клиньев. Документ стратегический, и не важно, как будет метаться из стороны в сторону каждый механизированный корпус, а важно, сколько и каких войск окажется на пути врага. И политический, куда Панов помимо списка союзников немцев добавил несколько предложений от себя, раскрывая метод решения национального вопроса.

Большего не надо.

Катастрофу в Белоруссии командир батальона майор Ненашев предотвратить не мог. Уровень не тот. Около четырёх дня высшее военное руководство страны искренне заверило товарища Сталина, что Красная армия непременно разгромит врага. Так чего беспокоиться? И без четверти пять знаменитый кабинет в Кремле опустел[231].

Оперативная сводка Генерального штаба, составленная на десять вечера, звучала оптимистично: «Германские регулярные войска в течение 22 июня вели бои с погранчастями СССР, имея незначительный успех на отдельных направлениях. Во второй половине дня, с подходом передовых частей полевых войск Красной армии, атаки немецких войск на преобладающем протяжении нашей границы отбиты с потерями для противника».

– Моё руководство пока считает вашего мужа провокатором. Очень талантливым и со всеми вытекающими последствиями.

Да, вот такой, но ожидаемый поворот!

А было, кстати, с чего! Очень многие в этот день считали, что Англия сумела договориться с Адольфом Гитлером – за счёт России, разумеется. Для Германии война на два фронта означала неизбежное самоубийство. Политбюро Британской коммунистической партии уже заявило, что нападение на СССР – это результат закулисных переговоров правительства Черчилля с Гессом. За последние двадцать пять лет не было более последовательного противника коммунизма, чем их «бульдог» с дымящей гаванской «торпедой» в зубах.

Литвинов вообще был уверен, что английский флот вместе с германским вошёл в Северное и Балтийское моря для атаки Мурманска и Ленинграда.

Только в два часа ночи в Москве облегчённо услышат, как на радио Би-би-си выступит Черчилль, оглашая решение правительства его величества: «Мы окажем России и русскому народу всю помощь, какую только сможем». Ну что же, спасибо и за добрые слова. Но насчёт помощи против агрессора, которого они сами растили столько лет…

Официальные английские военные эксперты заранее предсказали победу вермахта. Вопрос лишь времени – месяц, два, три. И зачем напрасно вкладывать деньги? Несмотря на проникновенные и возвышенные слова, в британских умах жил холодный расчёт.

– Этого не может быть! Он остался там, на границе, защищать вашу проклятую страну! Максим знал, когда нападут немцы и, в отличие от вас, не прятал голову в песок! – Майя всё время сдерживалась, но теперь это не удалось. Она разревелась.

Сидевшая за столом Мареева нахмурилась. В её голове воцарился полный сумбур, кто же такой этот майор.

Причина, по которой он не приехал сам, стала ещё яснее: Арнимов с самого начала знал, что и после начала войны ему не поверят. На нескольких листах информации было столько, что руководство Разведупра не смогло её переварить.

Это только в фантастике или в английском клубе засланцу верят на слово, и сразу «прёт» удачная карта. Все вброшенные Пановым данные по привычке воспринимались как очередная английская инсинуация. Ну кто ещё может так умело подтасовать бумаги?! А кто их привёз? Певичка! Попахивало неким дешёвым, авантюрным, бульварным романом.

С другой стороны, принять окончательное решение тоже не могли. Каким-то непостижимым образом все предыдущие сведения, полученные из Берлина и от приграничной разведки, укладывались в очень убедительную и страшную систему.

– Успокойтесь. Я вам верю. – Полина протянула Майе стакан воды. Зубы девушки нервно застучали о стекло. – Теперь я прошу вас ещё раз рассказать всё подробно, до мельчайших деталей. Иначе я не смогу вам доверять.

Так она недавно работала на погранвойска НКВД! Ничего себе, Ненашев сумел её перевербовать, и мало того – её куратор сам отпустил Майю, снабдив подлинными документами, позволяющими пересечь старую границу. Любит ли он её? Вряд ли, с любимыми женщинами так подло не поступают!

Но то, что этот Арнимов не коллектив авторов, а существует во плоти, теперь для неё ясно, как никогда. Извлечённые из девушки подробности не предусмотреть ни одной легендой. Мужчины даже не подозревают, насколько внимательно, почти на уровне подсознания женщины фиксируют их поведение.

Так кто он такой, Ненашев? Почему выбрал именно её, Марееву? Нет, здесь явно двойное дно! И эта очень важная встреча, о которой Максим обмолвился в последний момент. Встреча со связником? Пожилой немец в ресторане, которому очень обрадовался майор? А что, если в этих нескольких страничках всё правда? От первого до последнего слова? Но откуда и как?

Стоп! Она уже где-то слышала фамилию Ненашев. Полина наморщила лоб, вспоминая, какой резонанс недавно вызвала статья «Современные методики боевого планирования. Сравнительный анализ». Её гранки кто-то принёс в Разведупр прямо из редакции журнала «Военная мысль». Генерал-майор Пазырев недавно раскрылся как талантливый военный теоретик, собирая восхищённые отклики. Он разработал метод, как достичь цели, одновременно планируя множество шагов. В конце статьи он поблагодарил некоего капитана Ненашева, своего ученика, на практике проверившего основные положения его теории.

– Что с нами будет?

– Вы пока останетесь здесь. Решение ещё не принято.

Дверь за Мареевой захлопнулась. У Полины были гораздо более важные дела, чем успокаивать Майю Ненашеву. Голодный муж скоро вернётся домой, ошалевший после работы в Коминтерне.

А девушка пребывала в депрессии. Её словно выпотрошили, заставляя рассказывать о самом сокровенном и интимном. В подробностях, даже о том, что происходило между ними ночью. То, что перед ней сидела женщина, не имело никакого значения. «Ненашев, как я тебя теперь ненавижу!»

– А этот ещё корчится!

Человек лежал на животе, вытянув руки вперёд, и пальцы на них медленно царапали ногтями землю.

– Смотри, он думает, что ползёт, – засмеялся гефрайтер[232].

Подняв карабин большевика, он воткнул его штыком в лежащее тело. Послышался какой-то нечеловеческий всхлип, а затем свист судорожно вдыхаемого воздуха. Движение прекратилось, чтобы конвульсивно возобновиться минуту спустя. Теперь русский «полз» чуть быстрее, началась агония.

– Как жук на булавке. Ну-ка, ещё раз.

– Хватит, Вилли.

Щёлкнул пистолетный выстрел, и большевик окончательно затих.

– Пожалел обезьяну?

В ответ спутник довольно осклабился и принялся деловито сдирать с мёртвого петлицы, на сувениры.

– Ну что, разделим поровну? – попросил Вилли.

– Чёрта с два! Мой трофей, это я его убил!

– Прекратить! – заорал подбежавший к ним фельдфебель.

Гауптман равнодушно взглянул на него и пошёл дальше по земле, которая ещё недавно была полем боя. Ничего страшного, пусть солдаты выпустят пар и окончательно успокоятся.

Оборона русских рухнула, немногим отсюда удалось отступить, но зато они дали возможность танковой дивизии уйти и уничтожить или серьёзно повредить мосты через Мухавец за своей спиной.

Деревня рядом уже догорела, но ещё дымились головешки пепелищ и кое-где сиротливо торчали печи. Там уже суетились жители, пытаясь найти уцелевшую домашнюю утварь, что не съел огонь.

На поле лежали трупы – поодиночке, реже группами, и русские, и их солдаты – все вперемешку. Кон с удовлетворением отметил, что мертвецов в фельдграу гораздо меньше. Но примерно столько же, сколько тел в этих наколенниках. Надо бы и ему завести в батальоне такие, суть понятна каждому, кто не раз очень неприятно натыкался коленом на камень.

«Какая жара!» Он поморщился и вновь прижал к лицу платок.

Прошло лишь несколько часов, а тела убитых уже почернели и раздулись, создавая на лицах мертвецов ужасающие гримасы с выпученными глазами. Смердело палёным мясом. На краю одной воронки лежала обгорелая половина того, что недавно было человеком. Кто он, большевик или солдат вермахта, никому уже не дано узнать.

Гауптман аккуратно перешагнул через эту головёшку. В смерти нет ничего героического.

Ветер лениво шевелил валяющиеся на поле фотографии, письма, какие-то обгорелые клочки и целые листы бумаги. Похоже, у убитых кто-то вытряхнул карманы.

А вот лежит кто-то, одетый в их форму. Гауптман отвернулся – гефрайтера долго кромсали лопаткой. Наверное, это тот русский, одетый в выгоревшую на солнце гимнастёрку, что лежит неподалёку лицом вверх, прижимая руки к животу. Винтовка большевика со сломанным штыком и измочаленным прикладом валялась рядом. Офицер присел, вырвал её из песка и дёрнул затвор – ни единого патрона. Значит, дрался до конца.

Вот ещё один – до пояса целый, потом мокрое красное пятно и ноги с аккуратными обмотками. Кон брезгливо поморщился: всё лицо убитого сплошным слоем облепили мухи.

Около взорванного дота стоял «штуг», весь закрытый остатками русских палаток. Защитники сожгли вторую самоходку бутылками с бензином прямо вместе с экипажем, и запах очень раздражал недавно закончивших здесь работу сапёров.

Гауптман хотел заглянуть в развороченную взрывом бетонную коробку, но его остановил часовой. Для господина офицера там небезопасно – газы и ещё кто-то до сих пор стонет внутри. Но ничего, он прилежно стоит на посту и по приказу уже успокоил выползшего из тамбура окровавленного русского, милосердно выстрелив ему в голову[233].

На поле уже суетилась похоронная команда, набранная из пленных. Русских они закапывали, где нашли, стаскивая в траншеи и воронки. У найденных рядом с телами винтовок выщёлкивали патроны, открывали затвор и втыкали штыком в землю. Так легче будет собирать трофеи[234].

Немцев сносили в одно выбранное место. Там следовало обломить половинку жетона убитого, вытряхнуть карманы и принести имущество мертвеца находившемуся рядом писарю. За присвоение любой мелочи мгновенный расстрел.

Кон посмотрел на лица пленных, суетившихся под охраной немецких солдат. Людской зверинец, кунсткамера унтерменшей! Вот они, подонки человечества, выращенные Сталиным.

Гауптман уже подходил к казарме «ЗЫ-ЖИ», когда его окликнули.

– Дальше нельзя, господин капитан! Опасно! Там ещё держатся большевики, – остановила его пара солдат.

– Вы так и не справились со всеми?

– Не хватило взрывчатки. Эти доты построены из дьявольски крепкого бетона, а обороняют их настоящие фанатики. Но утром мы с ними покончим!

– Или ночью они уйдут сами?

Солдат промолчал, а Эрих Кон развернулся и поехал в город.

Девушки он так и не нашёл. Зато получил подарок от Ненашева, язвительно намекающий, что в России придётся зазимовать. В вокзальном ресторане, куда Эрих сунулся наводить справки, ему отдали свёрток с парой добротных русских валенок внутри.

Возмущённый гауптман хотел было их выкинуть, но увязавшийся с ним барон не дал, забрал себе. Каттерфельд тоже находился не в лучшем расположении духа. В здании ОГПУ большевики долго отстреливались от его спецгруппы. В ответ на предложения сдаться и гарантию гуманного отношения летели гранаты и звучали автоматные очереди. Выкурить их было нельзя – могли пострадать документы во всём здании.

Спустя два часа, израсходовав все боеприпасы, фанатики-коммунисты застрелились сами, но успели уничтожить содержимое большинства сейфов. Зато среди уцелевших документов нашёлся пофамильный список их тайных агентов и осведомителей.

После входа вермахта в город процесс обогащения граждан закончился. Немцы, не церемонясь, расстреливали каждого, кого находили на складах или видели несущим ящик либо мешок, и сразу выставили часовых. Новость об этом быстро разошлась по городу, а тех, кто решил рискнуть, больше никто не видел.

Зато собравшейся толпе нашлось новое развлечение: неизвестно откуда возникшие люди с винтовками и белыми повязками с одной красной полосой посредине принялись извлекать из укромных мест не успевших убежать большевиков и советок.

– Повесить! Повесить коммуниста!

И вот какой-то доброхот уже лезет с верёвкой на фонарный столб. Спустя минуту полурастерзанный окровавленный человек судорожно забился в петле, вызывая одобрительные возгласы, хохот и аплодисменты.

Немцы рядом снимали кино и фотографировали, а «коллективный разум» с неутолённой жаждой желал ещё чьей-то крови. Это же так весело и здорово!

– Пошли бить советок! – истошно заорал кто-то в толпе. – Отберём своё добро!

– А вот это уже лишнее, – сказал барон и приказал разогнать толпу.

Ещё миг, и этих унтерменшей, приветствующих новый порядок, остановит лишь пулемёт. Не стоило начинать поход на восток с откровенно кровавой бойни. А карать или миловать – исключительное право оккупационных властей. Они, немцы, сами решат, когда и кого ликвидировать. Даже евреев убьют не сразу, а сначала запугают, заставляя добровольно выдать все ценности.

Несмотря на ряд эксцессов, абверовец теперь был доволен. Им есть на кого опереться в России. Вон как они, давая выход раздражению на прошлую власть, забросали грязью и побили камнями памятник Сталину у местного драматического театра. Криво выведенными буквами на камне уже кто-то написал, что усатый азиат (в переводе на «хохдойч») «очень плохой человек»[235].

Муж Мареевой уже был дома.

– Тебе принесли пакет, – сказал он и показал на дверь комнаты, сразу уходя на кухню и не любопытствуя.

Если Полина числилась в кадрах, то товарищ Новак после возвращения из Испании в 1939 году находился в распоряжении Специального диверсионного отдела «А» Разведупра Красной армии, но работал в Коминтерне.

Курьеров было два. По просьбе Ненашева Фёдор нашёл её домашний адрес, разыскивая совсем не Полину, а её мужа через секретариат Коминтерна.

– Майор Ненашев передаёт вам привет от Павла Ивановича.

Она вздрогнула, прямо голос с того света. Её бывший, расстрелянный начальник Ян Карлович Берзин так всегда представлялся собеседникам. Но врученный толстый пакет показал, что всё происходящее более чем реально.

– А откуда он знает имя и отчество…

– Вашего начальника? Я не знаю.

– Вы можете подождать?

– Да, меня попросили откровенно ответить на все вопросы. В том числе можете пригласить на помощь вашего мужа.

Мареева изумленно подняла бровь.

– Так попросил Максим Дмитриевич.

Панов знал, что по военным делам ей обязательно потребуется консультант-профессионал. Тут бывший начальник штаба 35-й интернациональной дивизии, отличившийся при обороне Мадрида, мог чем-то помочь. Но самое интересное – далее ниточка вела к комдиву, сейчас преподавателю Военной академии имени Фрунзе. После парада Победы товарищ Сталин провозгласит тост за этого генерал-лейтенанта Сверчевского, произнеся: «За лучшего русского генерала в польской армии!..»

Мареева открыла толстую тетрадь с обведённой красным просьбой сразу смотреть последние страницы. По памяти, перенося на бумагу информацию, Панову пришлось постоянно всё уточнять, что-то дописывать и даже вычёркивать, как вредное и ненужное, потому как теперь он читал настоящие, подлинные документы, обрушившие в его голове многое.

Времени переписать набело не было, так что в тексте внешне царил сумбур. Поэтому, составляя оглавление, Саша писал название темы, номер листа и обведённого красным карандашом пункта. Древняя система, широко известная задолго до перекрёстных ссылок.

Два конверта: один, адресованный лично ей, второй – Майе, открытый, но предназначавшийся для военкомата города Астрахани и со штампом почтамта в Бресте. Конечно, она не удержалась и заглянула внутрь.

Извещение. Капитан (зачёркнуто), сверху знакомой рукой надписано: майор и номер приказа, Ненашев Максим Дмитриевич, уроженец такой-то области, такой-то деревни, в бою за социалистическую Родину, верный воинской присяге был подло убит вечером 21 июня 1941 года. Настоящее извещение является документом для возбуждения ходатайства о пенсии[236]. Да, как скоропостижно женился, так скоропостижно и развёлся. Она лишь сокрушённо покачала головой.

Теперь письмо ей. После первых строк она чуть не выронила листки. Нет, этого не может быть! Роман «Янки из Коннектикута при дворе короля Артура» Полина читала, но чтобы так? Как смешно! Её рассудок отказывался верить, но интуиция? И девушка же его видела, и мало того, была влюблена. И этот пожилой красноармеец тоже видел Ненашева, мало того, он ему верил.

Полина позвала мужа и попросила Фёдора:

– Расскажите о майоре.

Тот рассказал, что видел. Тем более Ненашев его специально просил ничего не скрывать. Ни хорошего, ни худого. Через пару часов, ответив на все вопросы или по собственному разумению промолчав, он засобирался.

– Спасибо вам. Куда вы теперь?

– Какая разница. – Фёдор решил всё же заехать домой, попрощаться и вернуться в дивизию. Где искать свой сапёрный батальон и капитана Манова, неизвестно, большинство друзей, скорее всего, уже на небесах.

Будучи ещё капитаном, Ненашев привёл его в палатку и откровенно рассказал, что случится, если нагрянет беда. Но если он не поедет в Москву, то беда станет ещё более жуткой.

– Прощайте, вряд ли мы когда-нибудь свидимся.

– А может?… – Полина мысленно перебирала варианты, как оставить гостя в столице.

– Максим Дмитриевич сказал, что тогда себя сами подведёте. А в Москве мне делать нечего, и… берегите, пожалуйста, девушку. – Старый казак подхватил заметно потощавший сидор и решительно вышел из квартиры, выполнив данное обещание. Никто в Москве его больше не видел, и неизвестно, как сложилась судьба этого настоящего человека.

– А что! Правильный человек этот Ненашев, надо так везде людей готовить…

У Полины жутко разболелась голова, так, что даже потёрла виски.

– Погоди, мне надо побыть одной!

В конце письма шли давно знакомые, но почему-то забытые слова. Ошибкой считать задачу разведки выполненной, даже если она добыла, обработала и донесла до руководства информацию. Она должна бороться с любой попыткой её игнорировать. Требуется величайшее гражданское мужество, ибо нет ничего легче, как затем говорить о том, что я, мол, вам об этом писал, а вы меня не послушали[237].

Ужасный гнетущий страх разрывал в клочки её душу. Она словно наяву увидела, как в адском огне войны сгорают двадцать семь миллионов человек её страны. Вот что всегда носил в душе майор, а теперь и ей с этим придётся жить!

И что потом? Жить дальше, исполнять свою работу, потерять мужа, стать навсегда забытым детским писателем? Беспечно существовать, лишь сверяя записи с событиями? Ненашев скупо, но жёстко написал и про неё.

Нет! Никогда!

Вот почему этот человек решил встретить войну на границе. Он заранее знал, что ему не поверят, но там, где мог, постарался хоть что-то изменить. Пожертвовал жизнью, своей любовью…

Она не выдержала и первый раз за много лет расплакалась, но беззвучно, сжимая губы, так, чтобы никто не слышал.

Стоп! Он своим «извещением» сразу выводит её из-под удара. Если подтвердится, что Майя осведомитель погранохраны НКВД, а майор действительно убит… А если подтвердится всё прописанное в той бумаге, которую руководство Разведупра решило попридержать из-за откровенной фантастичности…

Полина начала просматривать последний лист, заставивший её ещё раз вздрогнуть. Как сказал бы Шерлок Холмс, «если отбросить всё невозможное, то, что останется, и будет ответом, каким бы невероятным он ни казался».

Оказывается, Арнимов хорошо знаком не только с немцами, но и с их внутренней кухней. Вечно одинокий, сторонившийся всех военный комиссар Разведупра вёл свою игру, постепенно прибирая к рукам дела в управлении и беспощадно выкидывая из конторы всех, способных помешать ему в будущем.

Вот что на самом деле означали его выступления на партийных собраниях, когда клеймили начальников – «врагов народа». Он и её хотел выкинуть на улицу: отец и брат арестованы, а сама она, Мареева, из старых кадров, или, иначе, из «троцкистской» банды Берзина. Лишь личное обращение к Ворошилову, направленное секретной почтой, заставило военкома умерить пыл. Легендарный нарком лично поручился за неё.

Но самое интересное, что у Ильина в конце 1942 года всё получилось, и он, пусть и не без ошибок, хорошо и достойно руководил военной разведкой до конца войны.

Значит, завтра ей предстоит дать свой бой. Жестокий, беспощадный, не менее смертельный на давно знакомом фронте. Бой за то, чтобы вся полученная информация обязательно дошла до адресатов. Она так хотела оказаться вновь в строю! Ну что же, её желание осуществилось, но в ответ от Полины требовали жизнь.

– Полина, ну зачем так переживать! Представляешь, на Би-би-си сейчас выступает Черчилль! Британия решила поддержать нас! – ворвался к ней изумленный муж.

– Я знаю, – машинально кивнула она, сразу вызвав недоумённый взгляд. Но поправилась: – Извини, оговорилась, это по работе.

Да, Арнимов новость знал заранее! Теперь, спустя несколько часов, придёт сообщение из США: «Гитлеровские армии – главная опасность для Американского континента». Впрочем, и Америка не особенно сильно рассчитывали на длительное сопротивление Красной армии.

У здравомыслящих людей это вызвало чувство огромного облегчения. А не здравомыслящие забыли слова, произнесённые в 1939-м с трибуны съезда. Эти страны превосходили блок агрессоров по населению в три раза, по производству стали и электроэнергии в два раза, выпускали в четырнадцать раз больше автомобилей, добывали в пятьдесят пять раз больше нефти и собирали с ферм и полей в четыре раза больше продовольствия[238].

Пусть там ненавидят СССР, но зато они не вместе с Гитлером. Да, обязательно потом появятся неопровержимые факты торговли их бизнеса с врагом, но империалистический мир в этот день не наступал на единственную коммунистическую страну объединённым фронтом. Что-то в мире менялось и без вмешательства извне.

Эпилог,

или Шёл второй день войны

23 июня 1941 года, понедельник, утро

Вся Москва гудела слухами: наши войска взяли Варшаву и Кёнигсберг. Мальчишки кричали «Ура!» и мелом на стенах домов старательно выводили: «На Берлин!»

Чёрные тарелки репродукторов и газеты сообщили скромнее: после ожесточённых боёв противник был отбит с большими потерями. На Белостокском и Брестском направлениях после ожесточённых боев противнику удалось потеснить наши части прикрытия и занять Ломжу и Брест. Взято в плен пять тысяч немцев, артогнём уничтожено триста танков. За два дня боёв сбито сто двадцать семь фашистских самолётов.

Война не застала нас врасплох. Враг просчитался. Он собирался поразить нас неожиданным, внезапным, злодейским ударом, но наткнулся на страну, единую и твёрдую, как гранит[239].

Очередь в военкомат, добровольцы. Они не желали оставаться в стороне, а те, кому военком отказал – мол, призовём, когда надо, – искренне возмущались: как можно спокойно сидеть дома, когда всё может кончиться без них! Они тоже хотели победным маршем вступать в Кёнигсберг, Варшаву и даже Берлин!

А на другой улице вереницы людей – в сберкассу и магазин. Там торопились снять деньги и купить про запас продуктов, столько, сколько дают в одни руки или можно унести.

Так было в столице. Никто даже не представлял, какая будет война!

А где-то далеко от Москвы, под Брестом со стороны Митков, где наконец умолк последний, до конца отстреливавшийся дот, на рассвете в обгорелой и ободранной форме брели в сторону Пинска трое измождённых, покрытых копотью людей. Глядя на них, люди крестились, женщины шептали из калиток, умоляя бросить оружие, но в ответ один из них с так и не споротой звездой на рукаве исступленно проорал: «Сталин дал, Сталин и заберёт!»[240]

Они шли, отступая на восток, и не слышали, как восторженно вещал за кадром еженедельного немецкого кинообозрения «Дойче Вохеншау» голос диктора. После перечисления населённых пунктов, очищенных от большевиков, всеобщий восторг и ликование вызвали слова: «Взяты исключительные трофеи, запасы продовольствия: сорок тысяч тонн смальца, двадцать тысяч тонн шпика, пять тысяч тонн свиного мяса и целое стадо живых свиней. Успешное наступление на Восточном фронте продолжается!»

Генерал от инфантерии Вальтер Шрот лишь качал головой, все сообщения о западне, устроенной большевиками, на деле оказались грандиозной мистификацией, задержавшей взятие Бреста на полдня и позволившей русским отвести от города войска.

Город превратился в огромную транспортную ловушку для немецких частей. Войска смешались, вырывая друг у друга право пройти через переправы. Сапёров материли, мостов не хватало, а ещё больше ругали русских, будто специально устроивших здесь бедлам.

А те, кто это сделал, ещё отстреливались в цитадели, лежали внутри своих разбитых бетонных коробок на улицах Бреста, уже безучастные ко всему, но так и не побеждённые 22 июня 1941 года.

Примечания

1

Приказ НКВД СССР № 17 «О порядке вызова военнослужащих в органы НКВД» от 17 июня 1939 г. Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. I. Накануне. М.: Книга и бизнес, 1995.

2

См.: Василевский А. М. Дело всей жизни. М.: Политиздат, 1978.

3

См. как это происходило на флоте: Кузнецов Н. Г. Курсом к победе. М.: Воениздат, 1975.

4

См. запись от 15 июня 1941 г. в дневниках Геббельса. См.: The Goebbels diaries. 1939–1941. C. P. Putnam’s Sons. New York, 1983.

5

Пограничник цитирует: Иссерсон Г. С. Новые формы борьбы. М.: Военгиз, 1940.

6

См.: Жуков Г. К. Воспоминания и размышления. Т. 1. М., 1974. С. 230, 240.

7

По непроверенным данным, такой документ вроде привёз в Москву 21 июня контр-адмирал Михаил Александрович Воронцов.

8

Байка об инциденте, произошедшем с резидентом советской разведки в Берлине Амаяком Кобуловым накануне войны.

9

См. выступление начальника штаба Прибалтийского особого военного округа генерал-лейтенанта Клёнова П. С. на совещании высшего руководящего состава РККА 23–31 декабря 1940 г. // Русский архив: Великая Отечественная. Т. 12 (1–2) «Накануне войны». М.: ТЕРРА, 1993.

10

«В отношении России нам удалось организовать великолепную дезинформацию. Из-за сплошных „уток” за границей уже больше и не знают, что ложно, а что верно. Так оно и должно быть» (запись от 25 мая 1941 г.). «Маскировка от России достигла своей наивысшей точки! Мы настолько захлестнули мир потоком слухов, что уже и сами с трудом ориентируемся» (запись от 18 июня 1941 г.).

11

См.: Паджев М. Г. Через всю войну. М.: Политиздат, 1983.

12

Как ни странно, также работал абвер, принося Гитлеру пачки документов. См.: Шелленберг В. Лабиринт. Мемуары. Минск: Родиола плюс, 1998.

13

См. Директиву НКО СССР № 504206 от 12.06.41 г. командующему войсками КОВО и ряд последующих директив о переброске войск к западной границе (bdsa.ru).

14

Подробно см.: Куманёв Г. А. Говорят сталинские наркомы. Смоленск: Русич, 2005; Ванников Б. Л. Записки наркома // Знамя. 1988. № 1–2.

15

В начале июня 1941 г. на позиции, находящиеся в 3–5 км от государственной границы, были выдвинуты отдельные стрелковые роты и стрелковые батальоны Красной армии, выполнявшие задачу оперативного прикрытия, – норматив прибытия на позиции 45 мин.

16

См.: Сандалов Л. М. Боевые действия войск 4-й армии в начальный период Великой Отечественной войны (rkka1941.blogspot.ru).

17

См. телеграмму начальника Генштаба РККА командующему войсками КОВО от 11 июня 1941 г. (без номера, хранится: ЦА МО РФ. Ф. 48. Оп. 3408. Д. 14. Л. 432).

18

Автор не сгущает краски. «Проверку боевой готовности, в т. ч. поднятие по боевой тревоге частей 42-й СД 30 апреля 1941 г. 44, СП: из-за отсутствия командования поднять подразделение не удалось. При беседе с комполка Гавриловым выяснилось, что плана боевой тревоги в полку нет, 455 СП: план боевой тревоги „почти имеется”, но детальность его разработана слабо. Не расписано, кто, где и что получает, и план доставки, 18 обс: плана боевой тревоги нет. Построение произошло за 15 мин. Замена людей наряда, запряжка лошадей и укладка имущества связи, находящегося в ротах, заняли 40 мин. Проверка ранцев показала, что в них имеются только туалетные принадлежности, котелок и кружка. „Поднять” имущество и боеприпасы со складов дивизия не смогла» (Алиев Р. В. Штурм Брестской крепости. Сослался на: ЦАМО РФ. Ф. 1139. Оп. 1. Д. 2).

19

См.: Синковский Е. М. В Бресте // Буг в огне. Минск: Беларусь, 1965.

20

Бойцов в синих фуражках – а их в Бресте – конвойный батальон и рота 60-го полка НКВД по охране железнодорожных сооружений – долго обзывали пограничниками.

21

Как пример см.: Докладная записка начальника ГАБТУ КА в НКО о состоянии танкостроения 28 января 1941 г. ЦАМО. Ф. 38. Оп. 11569. Д. 300. Л. 16–24. Подлинник.

22

«А потом был польский поход! По Западной Украине прошлись, как на учениях. Без выстрелов. И хорошо, а то снарядов и патронов у нас сперва не было. Потом, как стрельба у поляков случилась, доставили патроны, но снарядов так и не дали» (старшина Красной армии Семён Васильевич Матвеев. Газета «Известия» за 5 февраля 2000 г.).

23

См.: Доклад командования войск по охране тыла Брянского фронта о боевых действиях Брестского пограничного отряда в районе г. Бреста в первые дни войны от февраля 1942 г.

24

См. воспоминания командира взвода 33-го ОИП сержанта И. И. Долотова и автобиографические записки А. Казакова «На той давнишней войне» // Звезда. 2005. № 5 (178-й артполк 45-й СД).

25

См.: Характер современной наступательной операции // Доклад командующего войсками Киевского особого военного округа генерала армии Жукова Г. К. Материалы совещания высшего руководящего состава РККА 23–31 декабря 1940 г.

26

См.: Беляев В. И. Усиление охраны западной границы СССР накануне Великой Отечественной войны // ВИЖ. 1988. № 5.

27

Впервые пограничники назвали дату вторжения гитлеровцев – 14 июня 1941 г. Об этом сообщили два диверсанта, задержанные на участке 19-й заставы Брест-Литовского погранотряда.

28

Из Отчётного доклада т. Сталина на XVIII съезде ВКП(б) 10 марта 1939 г.

29

Есть такая цитата, но звучит чуть по-другому. «Немецкие фашисты не скрывали, что они добиваются подчинения себе соседних государств или по меньшей мере захвата территории этих государств, населённой немцами. По этому плану предполагается: сначала захват Австрии, потом удар по Чехословакии, потом, пожалуй, по Польше, где тоже имеется целостная территория с немецким населением, граничащая с Германией, а потом… потом „видно будет”» (История ВКП(б). Краткий курс. М.: Полиграфкнига, 1938).

30

«Всевозможные лекторы и пропагандисты из обкома, горкома и других организаций в один голос твердили о нерушимой дружбе Советского Союза с Германией, и что главный противник, желающий нас столкнуть лбами и ввергнуть в войну, – Англия, оплот мировой буржуазии. Для меня лично начало войны явилось серьёзным потрясением» (Г. И. Лесин, начавший войну бойцом истребительного батальона (iremember.ru).

31

См. воспоминания В. Д. Кирдякина (iremember.ru).

32

См. воспоминания курсанта Качинской авиационной школы пилотов Л. И. Торопова (iremember.ru).

33

См. воспоминания М. И. Лукинова (iremember.ru).

34

Однофамилец. См.: Тягур М. И. Советские люди и договор о ненападении с Германией // Герценовские чтения-2012. Актуальные проблемы социальных наук. СПб.: ЭлекСис, 2013.

35

См. воспоминания В. Е. Гебельта и В. К. Блажеевской (pawet.net).

36

Речь идёт о Постановлении СНК СССР от 17.01.1940 г. «О борьбе с очередями за продовольственными товарами в городах Москве и Ленинграде» и Постановлении политбюро ЦК ВКП(б) «О борьбе с очередями за продовольственными товарами» от 04.05.1940 г.

37

«Известия» от 15.06.1941 г.

38

Подробнее см.: Разведывательное донесение № 33 Брестского оперативного пункта по состоянию на 7 июня 1941 г (находится: ЦА МО РФ. Ф. 127. Оп. 12915. Д. 16. Л. 369–374). Составлено 9 июня. Зарегистрировано в разведотделе штаба ЗапОВО 11 июня 1941 г. Заметим, что до штаба округа донесение шло 4 дня.

39

Как именно шлют донесения, см.: Докладная записка начальника Ломжинского оперативного пункта разведывательного отдела капитана Кравцова уполномоченному Особого отдела НКВД Западного фронта от 4 января 1942 г. «О работе пункта перед началом и во время войны» // Органы государственной безопасности СССР в годы Великой Отечественной войны. Т. 3. Кн. 1. М.: Русь, 2003.

40

См.: Ширер У. Берлинский дневник. М.: Астрель, Полиграфиздат, 2012.

41

Подробнее о настроениях духовенства см.: Ліда ва ўспамінах ксендза Гіпаліта Баярунца (pawet.net).

42

Ненашев торопится. Саксонская площадь, где раньше стоял собор, переименован в Adolf Hitler Platz в 1942 г.

43

К вящей славе человека (лат.).

44

См.: С врагом на врага. – «Rzeczpospolita» (Польша), перевод статьи от 18 января 2010 г. размещен на rus.ruvr.ru.

45

См. воспоминания настоятеля Свято-Николаевского Братского храма в Бресте епископа Митрофана (Зноско) 1938–1944 гг. // Зноско-Боровский. Хроника одной жизни. М.: Изд. Свято-Владимирского братства, 1995.

46

См. статью «Об антирелигиозной работе в западных областях Украины» в журнале «Безбожник» от 02.11.1940 г. и статью О. Харченко «Организация церковной жизни в Западной Беларуси (сентябрь 1939 – июнь 1941 гг.)». Беларускі гістарычны зборнік. 2010. № 33.

47

См. статью «Патриотизм и религия» в журнале «Безбожник». 1941. Июнь.

48

К июню 1942 г. сохранилось меньше 13 % отрядов, подготовленных и переброшенных в первые месяцы войны. См.: Попов А. Ю. НКВД и партизанское движение. М.: ОЛМА-Пресс, 2003.

49

Почти Евангелие от Фомы.

50

Отпуска пограничникам не отменяли примерно до 20 июня. Примеров множество.

51

См.: Кузнецов А. П. Всегда в бою // Буг в огне. Минск: Беларусь, 1965.

52

См. применение артиллерии в финской войне в материалах Совещания при ЦК ВКП(б) начальствующего состава по сбору опыта боевых действий против Финляндии 17 апреля 1940 г., вечернее заседание и Яковлев Н. Д. Об артиллерии и немного о себе. М.: Высшая школа, 1984.

53

См. воспоминания командира топовзвода 418 ГАП 150 СД Э. И. Заславского (iremember.ru).

54

Звукометрическая станция чернильной записи СЧЗМ-36. На экземпляр станции можно посмотреть в Артиллерийском музее в Санкт-Петербурге.

55

См. воспоминания генерал-лейтенанта А. Т. Омельянчука на anshar.livejournal.com и выступление начальника ГАУ Красной армии Г. И. Кулика («Материалы совещания высшего руководящего состава РККА 23–31 декабря 1940 г.»).

56

См.: Михин П. Война, какой она была. М.: Славянка, 2012.

57

См.: Кривченков В. М. Роль материально-технических ресурсов интендантских служб Западного особого военного округа в обеспечении боеготовности войск накануне Великой Отечественной войны // Вес нік Гродзенскага дзяржаўнага ўніверсітэта імя Янкі Купалы. 2010. № 3.

58

Например в составе Владимир-Волынского УРа были 92-й и 85-й отдельные артиллерийские дивизионы. Каждый насчитывал 650 человек личного состава, три батареи и оснащался двенадцатью 152-мм гаубицами образца 1909–1930 гг. См.: Егоров Д. Июнь 1941. Разгром Западного фронта. М.: Эксмо; Яуза, 2008.

59

«С Адольфом Гитлером в новую Европу» (нем.).

60

О своём желании принять участие в переделе колоний Польша заявила в 1936 г. Этнические польские земли составляли примерно 10 % от территории Германской империи, на этом основании Польша требовала себе примерно 1/10 германских колониальных владений.

61

19-21 июня из Брест-Литовской области отправлено шесть эшелонов (№ 335–340). Один из последних № 339 (1158 человек) на станцию назначения Барнаул не прибыл.

62

См. документальное расследование: Гросс Я. Т. Соседи. М.: Текст, 2002.

63

Шебаршин Л. В. КГБ шутит… Афоризмы от начальника советской разведки. М.: Алгоритм, 2012.

64

См.: Найтцель З., Вельцер Х. Солдаты вермахта: подлинные свидетельства боёв, страданий и смерти. М.: Эксмо, 2013.

65

См.: Сандалов Л. М. Пережитое. М.: Воениздат, 1961.

66

Герой рассчитывает, что по складу характера Азаренко сможет самостоятельно, по обстановке, принять решение. Например, как генерал-майор Н. Г. Микушев (см.: Ерёмин Н. Первые дни боёв на Рава-Русском направлении // ВИЖ. 1959. № 4).

67

Герой читал и книгу Д. Оруэлла «Памяти Каталонии», как он воевал в интербригаде.

68

Ромб не значит генерал, в 1941 г. мог быть и комбриг (их переаттестацию на полковников и генералов ещё не окончили).

69

Не первый случай. См. сообщение № 141/СН от 11.01.1941 г. замнаркома внутренних дел УССР Ткаченко.

70

По крайней мере, так было в Пинске. См.: Лопуховский Л. Вяземская катастрофа 1941 года. М.: Эксмо; Яуза, 2007.

71

Словари действительно были изданы только в 1942 г.

72

Подробности см.: Палий П. Н. Записки пленного офицера (militera.lib.ru).

73

Люди в армии тогда были более оригинальны. «Наше предчувствие оправдалось. Между прочим, первый артиллерийский огонь противника и его авиации пришёлся по лагерю-макету, построенному в полукилометре от настоящего лагеря полка», – вспоминал старшина роты 28-й СП 75-й СД Пётр Фёдорович Зонов. См.: Буг в огне. Минск: Беларусь, 1965.

74

Подробнее о ситуации см. выступление начальника Военной академии имени М. В. Фрунзе М. С. Хозина. Материалы совещания высшего руководящего состава РККА 23–31 декабря 1940 г.

75

«По западным округам отрыв личного состава от регулярных занятий составил 40–60 % учебного времени». См.: Пальчиков П. А. Он был обречён // Москва. 2006. № 5.

76

По кн. Алиева Р. В. «Штурм Брестской крепости», в апреле и мае занятия по изучению иностранных армий не проводились.

77

Подробнее о состоянии партийного учёта см. в «Акте о приёме Наркомата обороны CССР Тимошенко С. К. от Ворошилова К. Е.», датированном маем 1940 г. (Известия ЦК КПСС. 1990. № 1).

78

Молодой коммунист. 1989. № 10.

79

Реальный факт. В. К. Зайцев, сержант (333-го полка 6-й СД), вспоминает, что 19 июня 1941 г., находясь на строительстве укреплений, был ранен в руку пулей с германского самолёта. См.: сб. «Героическая оборона». Минск: Госиздат БССР, 1963.

80

Подробности см.: Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 1. Кн. 2. М.: Книга и бизнес, 1995.

81

Полный вариант речи в Государственном архиве Брестской области.

82

Похожая ситуация возникала и на Дальнем Востоке. Подробности см. в шифротелеграмме секретаря Хабаровского крайкома ВКП(б) Г. А. Боркова И. В. Сталину об эвакуации семей руководящего состава № 1477 Ш от 27 июля 1941 г. (Хранится в: РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 59. Л. 17–18). Особенно резолюцию тов. Сталина на ней.

83

Есть свидетельства, что в ночь с 21 на 22 июня вокзал в Бресте был уже забит семьями «восточников», несмотря на строгий запрет.

84

Обыграна цитата В. И. Ленина. См.: ПСС. Т. 49. С. 154.

85

Подробности см. в Докладной записке секретаря Брестского обкома КП(б)Б М. Н. Тупицына в ЦК ВКП(б) и ЦК КП(б)Б «О положении на фронте Брест-Кобринского направления» от 25 июня 1941 г. (скан рукописного оригинала на archives.gov.by).

86

Рядом с позициями Ненашева три заставы. В реальности: 10-я погранзастава (фольварк Пельчицы, начальник – мл. лейтенант Ишков), 11-я (дер. Митки, начальник – ст. лейтенант Евдокимов) и 12-я застава (дер. Прилуки в 2–3 км южнее Митков, начальник – лейтенант Шарпатый).

87

14 июля 1941 г. решением Ставки был образован Резервный фронт, заместителем командующего которого стал бывший начальник пограничных войск Белорусского округа генерал-лейтенант И. А. Богданов.

88

См. Постановление ЦК ВКП(б) «О взаимодействии пограничных войск НКВД и частей РККА в пограничной полосе» от 22 июня 1939 г. // Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 1. Кн. 1. М.: Книга и бизнес, 1995.

89

Здесь и далее извлечение из кн.: Сечкин Г. Граница и война: Пограничные войска в Великой Отечественной войне советского народа 1941–1945. М.: Граница, 1993.

90

Принят на вооружение 21 декабря 1940 г.

91

Так признался однажды Г. К. Жуков в разговоре с начальником погранвойск КГБ СССР (1972–1989) В. А. Матросовым. Кроме сайтов, источников нет.

92

Вот как на деле проходила эвакуация. Привожу отрывок из донесения начальника 106-го погранотряда от 23 июня 1941 г: «19.06.41 мной было запрошено – как быть с семьями начсостава, т. к. 125-я СД приступила к эвакуации семей. Ответ был получен: семьи к эвакуации подготовить, но эвакуацию не производить до нашего распоряжения. Руководствуясь данным указанием, эвакуация была подготовлена, но не произведена, выехало всего несколько семей частным путём – начотряда Головкина, замначотряда Якобсона, замначотряда по политчасти Иванова и ещё несколько семей, остальные семьи находились в Таураге, а также при комендатурах и заставах, вплоть до начала артиллерийского обстрела». Владимир Анатольевич Тылец. http://forum.patriotcenter.ru/index.php?topic=1131.40.

93

См. справку о военных действиях 86-го Августовского погранотряда в начальный период войны с 22 июня 1941 г. (pogranichnik.ru – «Хроника начала войны. 86-й погранотряд»).

94

См.: Приказ начальника погранвойск НКВД Белорусского округа об усилении охраны границы. [Без номера (!)] Пограничные войска СССР. 1939 – июнь 1941 // Сб. документов и материалов. М.: Наука, 1970.

95

Предлагаю сравнить статью начальника 17-го ПО Кузнецова «Всегда в бою» (сб. «Буг в огне». Минск: Беларусь, 1965) и воспоминания начальника 86-го Августовского погранотряда Здорного (Военно-исторический архив. 2002. № 6). Оба служили в погранвойсках НКВД Белорусского округа.

96

«Примерно в 14.00 при взрыве русского поезда с боеприпасами тяжело ранен командир Pz. Jg. Abt.45 [дивизион истребителей танков] оберст-лейтенант Цан [старейший офицер 45-й пехотной дивизии вермахта], вскоре умерший на дивизионном медицинском пункте». (см.: Алиев Р. Штурм Брестской крепости. М.: Эксмо; Яуза, 2012).

97

Не факт. На былой советско-польской границе пассажиры пересаживались из вагона в вагон.

98

См.: Веремеев Ю. Солдатские жетоны царской армии (army.armor.kiev.ua).

99

См. события в Гродно в 1939 г. (Розенблат Е. Освободительный поход Красной армии в Западную Беларусь и еврейское население // Белорусский исторический сборник. 2000. № 13) и статью Д. Левина «Бегство евреев во внутренние районы СССР в 1941 году» // Яд Вашем: Исследования. Иерусалим: Национальный мемориал катастрофы и героизма «Яд Вашем». 2010.

100

Автор использует Докладную записку наркома госбезопасности Литовской ССР П. А. Гладкова «Об учёте и хранении оружия на складах УРКМ НКВД Литовской ССР» от 12 апреля 1941 г. УРКМ – Управление рабоче-крестьянской милиции. См.: Накануне холокоста: Фронт литовских активистов и советские репрессии в Литве, 1940–1941 гг. // Сб. документов. М.: Фонд «Историческая память», 2012.

101

По многим воспоминаниям, в Западной Белоруссии до присоединения слово «еврей» в обиходе редко когда употребляли.

102

Как пример: в 1841 г. в Варшаве был торжественно открыт монумент в честь погибших польских офицеров, не нарушивших своей верноподданнической клятвы русскому государю. По повелению Николая I надпись на монументе гласила: «Полякам, погибшим в 1830 году за верность своему Монарху». Снесён в 1917 г.

103

Вопрос проворовавшемуся министру финансов правительства Московской области А. Кузнецову, заданный в Париже: «Скучаете ли вы по России?». Ответ: «Да, мне не хватает привычной среды обитания».

104

Сомкнём же плотнее ряды боевые, / За честь, за свободу – вперёд! / Над нами алеют знамена родные, / Нас доблестный Сталин ведёт!» (стихи Якуба Колоса).

105

Так характеризует своего начальника Палий П. Н. в книге «Записки пленного офицера» (militera.lib.ru).

106

21.06.1941 г. такая рекогносцировка действительно состоялась. См. воспоминания Г. Ф. Кузьмина, тогда лейтенанта Пинской военной флотилии, приведённые в статье К. Б. Стрельбицкого «Июнь 1941-го: Моряки в обороне Бреста» // Морской сборник. 2011. № 6.

107

Забор предназначен для маскировки выхода на позиции частей 45-й ПД вермахта с юго-запада от цитадели. Подробности см.: Алиев Р. Штурм Брестской крепости. М.: Эксмо; Яуза, 2012.

108

См. Приказ о маскировке аэродромов, войсковых частей и важных военных объектов округов № 0042 от 19 июня 1941 г. // Русский архив: Великая Отечественная: Приказы НКО СССР. Т. 13. М.: ТЕРРА, 1994.

109

Те же аргументы он привёл Л. М. Сандалову. См.: Сандалов Л. М. Пережитое. М.: Воениздат, 1961.

110

«21 июня 1941 года. 13.00–17.00 Немецкие танковые соединения получают приказ о выдвижении к границе на исходные позиции для наступления на СССР». См.: Драбкин А., Исаев А. 22 июня. Чёрный день календаря. М.: Яуза; Эксмо, 2008.

111

Эпизод написан по мотивам кадров любительской кинохроники 23-й ПД вермахта.

112

См. Директиву начальника штаба ОКВ Германии «По вопросам пропаганды в период нападения на Советский Союз» от 6 июня 1941 г. // Дашичев В. И. Банкротство стратегии германского фашизма. Исторические очерки. Документы и материалы. Т. 2. М.: Наука, 1973.

113

«Greueltaten russischer Truppen gegen deutsche Zivil-personen und deutsche Kriegsgefangene». Немецкий сборник, выпущенный в марте 1915 г. См. в блоге Андрея Резяпкина.

114

Пионеры – сапёры; среди них есть ещё и штурмовые пионеры, штурмпионеры – так в вермахте именовали сапёров, часто опережавших пехоту.

115

См.: «Рюдигер Граф фон дер Гольц» в Google.

116

В наставлении есть способ установки РДГ-33, как противопехотной мины.

117

В вермахте проходил под обозначением «StuboKdo-901».

118

Полностью: «Злодей целого света Наполеон Бонапарт заключает Тильзитский мир, основанный на теперешней нашей погибели; после него готовится 18 месяцев, на поражение наше собирает свои и посторонние силы, действует на глазах наших по берегам Вислы и Немана… Нам сказывают, что беда вам будет, а от нас для переговоров ездит дурак Румянцев». Из кн.: Бумаги, относящиеся до Отечественной войны 1812 г., собранные и изданные Щукиным. М., 1900 (Н. П. Румянцев – в то время министр иностранных дел).

119

«С большими покупками вернулась из Западной Белоруссии бригада артистов Белгосфилармонии; они додумались до того, что многие артисты, выезжая в Западную Белоруссию, одевались в самую плохую одежду, чтобы там сбросить её и одеться во все новое» (РГВА. Ф. 35086. Оп. 1. Д. 210. Л. 33).

120

Командир 125-й СД П. П. Богайчук.

121

См. спецсообщение 3-го Управления НКО № 4/37155 от 8 июля 1941 г. в кн.: Мельтюхов М. И. Начальный период войны в документах военной контрразведки (22 июня – 9 июля 1941 г.) // Трагедия 1941-го. Причины катастрофы. М.: Яуза; Эксмо, 2008.

122

См. воспоминания Е. И. Фроловой «Лычково, 1941 год» // Нева. 2007. № 8.

123

«Но что мне больше всего запомнилось на первом курсе – нас учили правилам поведения в обществе. Доходило до того, что к нам даже приглашали преподавателей по бальным танцам, так что курсантов готовили не только для войны, а и для того, чтобы мы, будущие командиры Военно-морского флота Советского Союза, стали образованными и культурными людьми, умеющими вести себя в обществе» (И. Г. Мацигор об учёбе 1939–1941 гг. (iremember.ru).

124

См.: Зинич М. С., Кнышевский П. Н. Материальное положение населения и военнослужащих в довоенные годы // Армия и общество: 1900–1941 гг.: Статьи и документы. М.: РАН. Институт российской истории, 1999.

125

См. Докладную записку ЦСУ СССР тов. Г. М. Маленкову об изменении государственных розничных цен на продовольственные и промышленные товары по сравнению с довоенным уровнем от 8 декабря 1953 г. (istmat.info)

126

Хранится в Национальном архиве Республики Беларусь. Ф. 4. Оп. 21. Д. 1682. Л. 58.

127

См.: Чуев Ф. Член политбюро ЦК ВКП(б) Молотов // Герои и антигерои Отечества. М.: Информэкспресс, 1992.

128

«Отметить, что кинофильм „Сердца четырёх” (авторы сценария Файко и Гранберг, режиссёр Юдин) неправильно отображает советскую действительность, изображая жизнь советских людей как праздное, легкомысленное времяпровождение. Кинофильм „Сердца четырёх” к выпуску на экран запретить» (из Постановления Секретариата ЦК ВКП(б) о запрещении к выпуску на экран кинофильма «Сердца четырёх» от 26 мая 1941 г., выпущенного в прокат 5 января 1945 г.) За год просмотрело 19,44 млн зрителей.

129

См.: Костырченко Г. В. Советская цензура в 1941–1952 годах // Вопросы истории. 1996. № 11–12.

130

Первое исполнение – агитационного взвода армейского Дома Красной армии под управлением А. Владимирцова.

131

Исаковский М.: «Редакторы – литературные и музыкальные – не имели оснований обвинить меня в чём-либо. Но многие из них были почему-то убеждены, что Победа исключает трагические песни, будто война не принесла народу ужасного горя. Это был какой-то психоз, наваждение. В общем-то неплохие люди, они, не сговариваясь, шарахнулись от песни. Был один даже – прослушал, заплакал, вытер слёзы и сказал: „Нет, мы не можем”. Что же не можем? Не плакать? Оказывается, пропустить песню на радио, не можем”». Цит. по: Евтушенко Е. В начале было Слово…: 10 веков русской поэзии. М.: Слово/Slovo, 2008.

132

Песня Леонида Утёсова «Бывший фронтовик».

133

Прасковья Ивановна Щёголева спасла лётчика-штурмовика Ил-2 825-го ШАП 225-й АД Михаила Тихоновича Мальцева. Посмертно награждена орденом Отечественной войны 1-й степени. В 1967 г. на месте захоронения её и её малолетних детей, расстрелянных немцами, открыт памятник.

134

Пьеса М. Булгакова «Иван Васильевич» (1936).

135

Ст. «Одиссея архива, или Новые штрихи истории УКГБ по Брестской области» в газете «Брестский курьер» от 12.01.2011 г.

136

См. Докладную записку секретаря Брестского обкома ВКП(б) Белоруссии Т. И. Новиковой секретарю ЦК КП(б) Белоруссии Г. Б. Эйдинову о положении в Брестской области – г. Гомель, 19 июля 1941 г. Хранится в: НАРБ. Ф. 4п. Оп. 29. Д. 3. Л. 54–59.

137

См.: Агрессия. Рассекреченные документы Службы внешней разведки Российской Федерации 1939–1941. М.: Рипол-Классик, 2011.

138

По воспоминаниям немцев, кому-то зачитали его уже в час дня. По анализу автора, скорее всего моторизированным частям. Им ещё предстояло совершить бросок к границе.

139

См. Приказ командира 47-го танкового корпуса вермахта от 21 июня 1941 г. (хранится в: ЦХСД. Ф. 1275. Оп. 3. Д. 124), а также: Драбкин А. В. Я дрался в СС и вермахте. Ветераны Восточного фронта. М.: Эксмо; Яуза, 2013.

140

В реальности Гельмут Ритгер, 11-й танковый полк.

141

Есть фотография.

142

Подробнее см.: Цурганов Ю. Белоэмигранты и Вторая мировая война. М.: Центрполиграф, 2010.

143

См.: Потапов С. М., Эйсман А. А. Борьба с диверсантами. М.: Юриздат НКЮ СССР, 1941.

144

В реальности этот подвиг совершил мельник И. М. Бадзинский.

145

См. «Известия» № 150 (7526) от 27 июня 1941 г.

146

См. Докладную записку секретаря Брестского обкома КП(б)Б М. Н. Тупицына в ЦК ВКП(б) и ЦК КП(б)Б о положении на фронте Брест-Кобринского направления от 25 июня 1941 г. (скан рукописного оригинала см. на сайте Госархива Белоруссии – archives.gov.by).

147

Покушение готовили и на генерала Пуганова. См.: Воронец И. И. С присягой в сердце // Буг в огне. Минск: Беларусь, 1965. А командир 42-й дивизии действительно находился дома. Остальное авторский вымысел.

148

См.: Ушеров С. Л. Военкомат держит оборону // Буг в огне. Минск: Беларусь, 1965.

149

См. Записку секретаря Брестского обкома КП(б) Белоруссии М. Н. Тупицына «О положении на фронте Брест-Кобринского направления» (скан рукописного оригинала см. на сайте Госархива Белоруссии – archives.gov.by).

150

Из «Обзора 6-го отдела 3-го Управления НКГБ СССР по антисоветским проявлениям и важнейшим происшествиям, имевшим место в СССР в мае 1941 г.». См.: сб. «Органы государственной безопасности СССР в годы Великой отечественной войны». Т. 1. Кн. 2. М.: Книга и бизнес, 1995.

151

Есть фото оригинала.

152

См. Докладную записку народного комиссара госбезопасности БССР Л. Цанава секретарю ЦК КП(б)Б П. К. Пономаренко от 29 апреля 1941 г.

153

«В связи с начавшейся войной и быстрым продвижением немецких войск 5 эшелонов не успели выехать в глубь СССР: из трёх эшелонов спецпереселенцы были распущены конвоем после немецких бомбардировок и разрушения путей, судьба двух эшелонов осталась неизвестной» (НКВД-МВД СССР в борьбе с бандитизмом и вооружённым националистическим подпольем на Западной Украине, в Западной Белоруссии и Прибалтике (1939–1956). М.: Объединённая редакция МВД России, 2008).

154

См.: Петровская О. В. Деятельность Красной армии среди населения Западной Белоруссии в 1939–1941 годах // Западная Белоруссия и Западная Украина в 1939–1941 гг.: Люди, события, документы. СПб.: Алетейя, 2011.

155

20 января 1943 г. группа Армии крайовой во главе с Понурым (поручик Ян Певник) напала на тюрьму гестапо в Пинске, но освободили лишь своих.

156

Г. Брест, ул. Ленина, д. 56.

157

См. воспоминания Льюиса Резника на iremember.ru.

158

См.: Левин Д. Бегство евреев во внутренние районы СССР в 1941 году // Яд Вашем: Исследования. Иерусалим: Национальный мемориал катастрофы и героизма «Яд Вашем», 2010.

159

Как проходили эвакуации, см. на iremember.ru тег «Белоруссия 1941».

160

Есть свидетельство, что часть документов НКГБ и НКВД найдена на вокзале. Как раз следственные дела и «сигналы» населения. Сарычев В. В поисках утраченного времени. Авторский проект по истории г. Бреста (vb. by).

161

См. что происходило, например, в 448-м корпусном артиллерийском полку в воспоминаниях Б. К. Журенко (iremember.ru).

162

Подробнее о той панике см.: Лемке М. К. 250 дней в царской ставке 1914–1915. Минск: Харвест, 2003.

163

См.: Новиков П. А. Сибирские стрелки в Первой мировой войне // Известия АлтГУ. 2008. № 4 (60).

164

Приказ генерала Брусилова от 15 июня 1915 г.

165

Как ценили трофейный кабель. См.: Орлов В. А. Судьба артиллерийского разведчика. Дивизия прорыва: от Белоруссии до Эльбы. М.: Яуза; Эксмо, 2010.

166

См. статью об этом в журнале «Техника – молодёжи». 1941. Апрель. С. 8.

167

Фамилия подлинная. См. воспоминания генерал-майора авиации И. П. Лавейкина (airforce.ru).

168

Подробнее, как из кавалеристов формировали танковую дивизию, см. воспоминания А. Ф. Пануева (iremember.ru).

169

См.: Блюменнтрит Г. Московская битва // Роковые решения. М.: Воениздат, 1958.

170

Полную оценку Красной армии вермахтом см. в «Докладе о политико-моральной устойчивости Советского Союза и боевой мощи Красной армии», составленном в отделе иностранных армий Востока Генштаба сухопутных войск вермахта 1 января 1941 г. // 1941. Т. 1: «Документы и материалы к 70-летию начала Великой Отечественной войны». СПб.: ФГБУ «Президентская библиотека им. Б. Н. Ельцина», 2011.

171

Вспоминает Иоганн Данцер. См.: Кершоу Р. 1941 год глазами немцев. Берёзовые кресты вместо железных. М.: Яуза, 2010.

172

Дерьмо (нем.).

173

«[Немецкий] корреспондент добавил, что отступающая русская армия подожгла все находящиеся в данной местности крестьянские хозяйства и уничтожила склады с продовольствием» (из статьи в лондонской The Times от 24.06.1941 г.)

174

Здесь и далее номера дотов даются по схеме исторической группы «Крапива» – «Брестский УР (№ 62) 13 УО 2-я рота.

175

См.: Барсуков Е. З. Артиллерия русской армии (1900–1917 гг.). В 4 т. М.: Воениздат, 1949.

176

Танк ХТ-26 на базе двухбашенного Т-26 образца 1931 г.

177

См. воспоминания Габбаса Жуматова, 204-й ГАП 6-й стрелковой дивизии (iremember.ru).

178

См.: Сандалов Л. М. Пережитое. М.: Воениздат, 1961.

179

См. «Боевой отчёт о взятии Брест-Литовска» (архивный фонд 4-й армии вермахта).

180

См. характерные эпизоды: Егоров Д. 1941. Разгром Западного фронта. М.: Эксмо; Яуза, 2008.

181

См.: Воронов Н. Н. На службе военной. М.: Воениздат, 1963.

182

Автор берёт за основу 444-й КАП, по 445-му КАП данных у него нет.

183

См.: Об опыте боев частей 24-й армии в районе г. Ельня в период с 20 июля по 5 августа 1941 г. Докладная записка начальника артиллерии Красной армии Н. Н. Воронова И. В. Сталину 15 августа 1941 г. // Меньшиков В. Ржев – Сталинград. Скрытый гамбит маршала Сталина. СПб.: Питер, 2012.

184

См.: Барсуков Е. З. Артиллерия русской армии (1900–1917 гг.). М.: Воениздат МВС СССР, 1948–1949.

185

См. Приказ НКО СССР от 11.12.1938 № 113 // Русский архив: Великая Отечественная: Приказы НКО СССР. Т. 13. М.: ТЕРРА, 1994.

186

См. выступление Г. И. Кулика, заместителя НКО СССР, начальника главного артиллерийского управления Красной армии на совещании высшего руководящего состава РККА 23–31 декабря 1940 г. // Русский архив: Великая Отечественная. Т. 12 (1–2). Накануне войны. М.: ТЕРРА, 1993.

187

См.: Кривошеев Ю. В., Соколов Р. А. Периодическая печать о фильме «Александр Невский» 1938–1939 гг. // Новейшая история России. 2012. № 1–2.

188

Сапёрный штурмовой ранец pioniersturmgepack.

189

См.: Пехота в бою. Сборник исторических примеров, составленный военно-историческим отделением пехотной школы армии США. М.: Госвоениздат, 1936.

190

См.: Шиканов С. С. На партизанских тропах // Буг в огне. Минск: Беларусь, 1965.

191

Многих из них расстреляют немцы или отправят в лагерь. Сарычев В. В поисках утраченного времени. Авторский проект по истории г. Бреста (vb. by).

192

Попадут в лагерь для военнопленных под Бяла-Подляской, немцы их там будут фильтровать.

193

Вероятно, именно он попал в «Донесение оперативного отдела группы армий „Центр”», составленное в 8 часов утра 22 июня 1941 г.

194

См.: Исаев А. В. Неизвестный 1941. Остановленный блицкриг. М.: Яуза; Эксмо, 2010.

195

См.: Железнодорожники в Великой Отечественной войне 1941–1945. М.: Транспорт, 1987.

196

Летом 1943 г. НИИ ВВС, изучив трофейный Ю-87В-3, порекомендовал выпустить опытную партию сирен для Пе-2.

197

См.: Лизюков А. И. Что надо знать воину Красной армии о боевых приёмах немцев. М.: Воениздат НКО СССР, 1942.

198

См.: Немецкая авиационная 2-кг осколочная бомба SD– 2. М.: Управление ВВС Красной армии, 1942.

199

«К началу лета немецкие тыловые службы подготовили запасы из 2 298 500 штук SD-2» (Хазанов Д. Б. 1941. Война в воздухе. Горькие уроки. М.: Яуза; Эксмо, 2006).

200

См.: Шатилов В. М. А до Берлина было так далеко… М.: Воениздат, 1987.

201

См.: Добров А. С. Учёба в училище прервана. Началась война (world-war.ru).

202

См.: Маршал войск связи Иван Пересыпкин // Полководцы и военачальники Великой Отечественной. Вып. 3. М.: Молодая гвардия, 1985.

203

«Говорящие с ветром» (англ. Windtalkers) – США, 2002 г. Фильм о Второй мировой войне, где для передачи секретных сообщений использовался язык племени навахо.

204

См.: Грау Л. Артиллерия и противопартизанская война: советский опыт в Афганистане (perevod.vrazvedka.ru). Оригинал опубликован в журнале Field Artillery Journal. 1997. Май-июнь.

205

См.: Чернухин В. А. Анализ деятельности центральных органов управления артиллерией по развитию теории стрельбы и управления огнем (1941–1945) // Сб. исследований и материалов Военно-исторического музея артиллерии, инженерных войск и войск связи (публикация музея в электронном в виде). СПб., 2010.

206

Хорошо наблюдаемый результат залпа по цели – ещё и средство пристрелки.

207

Общее название войск, способных быстро передвигаться на местности (подробности см.: lexikon-der-wehrmacht.de).

208

См.: Исаев А. Катастрофа начала войны // Солдаты России. 2010. Сентябрь.

209

Несколько кадров кинохроники 24 июня 1945 г. (рядом с Красной площадью).

210

См.: Фрейман А. А. Краткий курс пиротехники. М.: Госиздат оборонной промышленности, 1940.

211

См. Приказ НКО СССР № 306 «О совершенствовании тактики наступательного боя и о боевых порядках подразделений, частей и соединений» от 8 октября 1942 г. (!).

212

См.: Люгарр А. Руководство фехтованiя на штыкахъ. Комiссионеръ военно-учебныхъ заведенiй, 1905.

213

См.: Драбкин А. В. Я дрался в СС и вермахте. Ветераны Восточного фронта. М.: Эксмо, 2013.

214

«К 7.00 на подкрепление прибыл батальон 84-го стрелкового полка в составе трёх стрелковых рот с тремя пушками, занял оборону в районе Новые Прилуки» (из доклада командования войск по охране тыла Брянского фронта о боевых действиях Брестского пограничного отряда в районе г. Бреста).

215

В атаку шёл 1-й батальон 43-го танкового полка 22-й ТД (12–14 танков типа Т-26). Комбат капитан Е. Ф. Анищенков был убит при первом обстреле, вместо него батальон вёл в бой старший лейтенант И. Р. Рязанов.

216

См.: Исаев А. В. Неизвестный 1941. Остановленный блицкриг. М.: Эксмо, 2012.

217

Самолёты 39-й СБАП с аэродрома Пинска. См.: Егоров Д. 1941. Разгром Западного фронта. М.: Эксмо; Яуза, 2008.

218

123-й истребительный авиационный полк. Таран совершил лейтенант П. С. Рябцев. В том бою выжил.

219

См.: Танк Т-26. Руководство службы. М.: Госвоениздат НКО Союза ССР, 1940; Игнатьев А. Танки в общевойсковом бою. М.: ГВИЗ, 1939.

220

См.: Эфрон Г. С. Дневники. В 2 т. М.: Вагриус, 2007. Запись от 23.06.1941 г.

221

См. Директиву начальника штаба Ленинградского фронта № 045162 «О недостатках в использовании танков» от 13 декабря 1941 г. // Сб. боевых документов Великой Отечественной войны. Вып. 21. М.: Воениздат МО СССР, 1954.

222

См. Руководство «Радиостанция 71-ТК-1 образца 1935 года». М.: НКО СССР, 1936.

223

«Тактическое использование танка в отрыве от ремонтных баз невозможно вследствие ненадёжности основных узлов – главного фрикциона и ходовой части» (отчёт по испытанию трёх танков Т-34 длительным пробегом (ноябрь-декабрь 1940 г.). Полностью см.: Уланов А. А., Шеин Д. В. Порядок в танковых войсках? М.: Вече, 2011.

224

Немецкий отчёт приведён в кн: Алиев Р. Штурм Брестской крепости. М.: Эксмо, 2012. Есть и фотографии (ключевые слова для поиска в Сети: «танковый перекрёсток Брест»).

225

См.: Брагинский М. А. Воспоминания о войне. М.: Академия ФПС РФ, 2001.

226

См.: Никольский В. ГРУ в годы Великой Отечественной войны. М.: Яуза; Эксмо, 2005; Колпакиди А. И., Прохоров Д. П. Империя ГРУ. М.: ОЛМА-Пресс, 1999.

227

См.: Кегель Г. В бурях нашего века. М.: Политиздат, 1987.

228

Из обращения полковника А. М. Кузнецова к заведующему отделом кадров ЦК ВКП(б) Силину от 15.08.1941 г.

229

Все реплики и реакция, кроме фразы с фамилией, подлинные.

230

См. «Перечень донесений о военной подготовке против СССР за январь – июнь 1941 г.», составленный Разведупром. Фотокопия приведена в статье В. Лота «Увидеть красный свет» (encyclopedia. mil.ru).

231

См. «Журнал записи лиц, принятых И. В. Сталиным», дата – 22.06.1941 г. // 1941. Т. 1: Документы и материалы к 70-летию начала Великой Отечественной войны. СПб.: ФГБУ «Президентская библиотека им. Б. Н. Ельцина», 2011.

232

Гефрайтер – ефрейтор.

233

«Даже тяжело раненный, умирающий русский, который стонет в агонии на земле, продолжает борьбу. Поэтому необходимо каждого обнаруженного в доте раненного или убитого многими выстрелами из пистолета делать совершенно не опасными для наших войск» (из донесения командира 43-го штурмового сапёрного батальона (43 Sturm-Pionier-Bataillon). Придан 3-й танковой группе. См.: Крупенникова А. А. В первых боях. Красногорск, 1998.

234

Ряд немцев из второго эшелона считали, что так русские помечают могилы своих бойцов. Буквально «штыки в землю – и в плен» автор не встречал.

235

Все подробности см. в докладной секретаря Брестского райкома комсомола Ф. Ромма на имя секретаря обкома партии Татьяны Новиковой от 24.07.1941 г. // Приказано приступить: Эвакуация заключенных из Беларуси в 1941 году. Минск: НАРБ, 2005.

236

См.: Приказ НКО № 220 от 13.06.1941 г. // Русский архив: Великая Отечественная: Приказы НКО СССР. Т. 13. М.: ТЕРРА, 1994.

237

См.: Белицкий С. М. Оперативная разведка. М.: Госиздат. Отдел военной литературы, 1929.

238

См.: XVIII съезд ВКП(б). Стенографический отчёт. М.: Государственное издательство политической литературы, 1939.

239

См. «Известия» от 24.06.1941 г. (23.06 газета не вышла).

240

По мотивам воспоминаний жительницы деревни Речицы Валентины Хомич. См.: Сарычев В. В поисках утраченного времени. Авторский проект по истории г. Бреста (vb. by).

Content

Дмитрий Полковников
Герой не нашего времени. Эпизод II
Роман

Глава 18, или «ТАСС уполномочен заявить…»

Глава 19, или Последнее воскресенье

Глава 20, или «Главный калибр»

Глава 21, или «Гамбит Кукуева»

Глава 22, или «Если б видел нашу выправку Суворов»

Глава 23, или «Красный карандаш»

Глава 24, или «Панику прекратить!»

Глава 25, или «Если воин на ночь бреется…»

Глава 26, или «Новенький кубик блестит на петлице»

Глава 27, или «Счастье моё я нашёл в нашей встрече с тобой»

Глава 28, или «Нет в моём сердце зла»

Глава 29, или «Барабаны бьют, и тревожит медь…»

Глава 30, или «Дойчен зольдатен унтер официрен»

Глава 31, или «Нет пощады на войне»

Глава 32, или «Царь горы»

Глава 33, или Время пехоты

Глава 34, или «Граждане и гражданки Советского Союза»

Эпилог, или Шёл второй день войны

Примечания