Колин Мэлой

Империя Дикого леса

Посвящается Майло

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая

Майская королева

Сперва — пробуждение жизни. Следом началось торжество.

Так повторялось из поколения в поколение с тех пор, как себя помнили старейшие из старейших, с тех пор, как велись летописи. К тому времени, когда из земли показывались первые зеленые побеги, главная площадь всегда была подготовленной, а Майское дерево — праздничный шест — извлеченным на свет из подвала Усадьбы. Решением совета избиралась королева, и оставалось только ждать. Ждать мая.

И когда он наступил, он явился белоснежным видением. Майская королева, по традиции, приехала верхом, сияя ослепительной белизной наряда. Ее волосы увивали гирлянды цветов. Королеву звали Зита, она была дочерью придворного стенографиста, светящегося гордостью почетного гостя, стоявшего на трибуне рядом с исполняющим обязанности губернатора-регента временного правительства и его раскрасневшейся толстой женой. Тут же стояли и трое детей регента в тесных, неловко сидящих нарядных костюмчиках, которые извлекались из шкафа только ради особых случаев вроде свадеб. Дети оглядывали действо с видом скучающим и слегка потерянным.

А Майская королева была прекрасна — на ее длинные каштановые косы, на белоснежное платье и на процессию, следовавшую за ней, стекался посмотреть весь город. Расположившийся на центральной площади духовой оркестр отыграл «Взятие тюрьмы», чтобы угодить власть предержащим, а затем переключился на знакомый список любимых всеми весенних песен, причем усатый тенор на радость публике особенно задорно выводил самые пикантные строчки. Молодежь из числа собравшихся, по традиции, пустилась плясать, а пожилые одобрительно ворковали и в тысячный раз предавались воспоминаниям о тех временах, когда они сами в таких же точно полосатых портках танцевали на празднике мая. Королева по-прежнему возвышалась над толпой, улыбаясь с убранного цветами пьедестала; ей было, должно быть, не больше пятнадцати лет. Все мальчишки краснели, встречаясь с нею взглядом. Даже Спицы, самые радикальные сторонники Велосипедного переворота, сменили сегодня свою привычную суровость на беззаботность и ни разу даже не обменялись резким словом с теми из толпы, кто не прочь был бы подвергнуть сомнению их пыл. И когда прибыл Синод, чтобы благословить праздничный день, толпа отреагировала спокойно. Обряд этот был странным требованием, если вспомнить, что традиция майского торжества зародилась гораздо раньше, чем секта обосновалась у Сухого Древа; истинно, наступление мая праздновали еще в те времена, когда ветви Древа были полны зеленых почек, когда оно не получило еще свое нынешнее название, до того, как таинственная хворь погрузила его в своего рода анабиоз. Но такой уж дух царил в народе этим днем: даже Синод встретили добром и отпустили с миром.

Празднество вокруг опоясанного лентами Майского дерева завертелось, и, когда дневной свет потускнел, мужчины собрались у бочек макового пива, а женщины пригубили ежевичное вино. Пляски развернулись в полную силу. К тому времени Майская королева на плечах толпы местных мальчишек уже весьма торжественно отбыла домой, где, как полагал ее отец, успевший слегка поднабраться, теперь мирно спала: белое платье облачком лежало в углу, а встрепанные косы разметались по усыпанной цветами подушке.

Но отец ошибался.

Майская королева Зита выбралась через окно из своей комнаты на втором этаже и теперь спускалась вниз по стене, по-прежнему в белом платье и с цветочным венком в заплетенных волосах. Когда она спрыгнула на землю, шип плетистой розы зацепился за подол из тафты и оставил в нем узкий разрез. Девочка остановилась и осмотрелась. С городской площади доносились приглушенные звуки празднования; по улице, хохоча над какой-то шуткой, нетвердыми шагами двигалась в сторону дома пара-тройка гуляк.

Она свистнула два раза. Ничего.

Она сжала губы и снова издала два пронзительных свистка. Поблизости зашуршали кусты можжевельника. Зита замерла.

— Элис? — спросила она в темноту. — Это ты?

Кусты резко раздвинулись, и показалась девочка в темном пальто. В ее коротких светлых волосах застряли можжевеловые иголки. Зита нахмурилась.

— Необязательно было оттуда лезть, — сказала она.

Элис оглянулась на свой импровизированный тоннель — дыру в кустах.

— Ты сказала, явиться надо тайно.

Снова шорох. На этот раз со стороны улицы. Показалась Кендра, девочка с коротко остриженными жесткими волосами. В руках у нее был какой-то предмет.

— Отлично, — сказала Зита, увидев ее. — Ты принесла курильницу.

Кендра, кивнув, показала свою ношу. Потертая медная курильница поблекла от долгих лет службы. По окружности ее усеивали каплеобразные отверстия, сбоку, словно волосы, свисали нити золотой цепочки.

— Мне надо отнести ее обратно до утра, — сказала Кендра. — Это важно. Если бы папа узнал, что она пропала… У него завтра что-то странное намечается.

Папа Кендры недавно присоединился к растущему Синоду, став одним из апостолов Сухого Древа. Ее явно не особенно радовала эта новоприобретенная религиозность.

Зита кивнула и повернулась к Элис, которая все еще счищала иголки с плаща:

— Шалфей у тебя?

Элис серьезно кивнула и вытащила из сумки, висевшей за спиной, перевязанную пачку зеленых листьев. В воздухе разлился густой землистый запах.

— Хорошо, — сказала Зита.

— Это все, что нам нужно? — спросила Элис, запихивая траву обратно в сумку.

Зита покачала головой и достала маленькую синюю бутылочку. Остальные девочки прищурились, пытаясь в полумраке разглядеть содержимое.

— Что это? — спросила Кендра.

— Не знаю, — ответила Зита. — Но без него нельзя.

— А что там про зеркало? — снова Кендра.

Зита захватила и его: портретное зеркало размером с длинную книжку, заключенное в узорную золотую раму.

— Ты уверена в том, что делаешь? — подала голос Элис, поеживаясь под слишком большим для нее плащом.

Зита ослепительно улыбнулась.

— Нет, — сказала она. — Но так ведь интереснее, правда? — девочка сунула бутылочку в карман, а зеркало — в ранец, лежащий у ног. — Пошли. Времени у нас не так много.

Они тихо отправились в путь по переулкам города, старательно избегая праздновавших горожан, которые, шатаясь, расходились по домам. Жилые дома и другие здания из красного кирпича сменились низкими деревянными лачугами внешнего кольца, и девочки поднялись на лесистый холм, слушая, как эхо духового оркестра затихает вдалеке. Сквозь деревья вилась тропа. Зита остановилась около упавшего кедра и оглянулась; позади, в узких промежутках меж густых деревьев, словно крошечные звезды мигали освещенные окна усадьбы. Она зажгла спичкой красный керосиновый фонарь, который несла с собой; девочки уже собрались двинуться дальше, как вдруг их напугал шорох шагов в подлеске.

— Кто там? — решительно спросила Зита, подняв фонарь в сторону звука.

Из темноты появилась девчонка в пальто, спешно наброшенном поверх фланелевой пижамы.

— Бекка! — вскрикнула Элис, узнав младшую сестру. — Помогите мне боги, я тебя прикончу.

Девочка сконфузилась; щеки вспыхнули красным, взгляд уперся в землю.

— Прости, — пробормотала она.

— Что она здесь делает? — Зита вперила взгляд в Элис.

— Я бы и сама хотела знать, — ответила та, не сводя глаз с младшей сестры.

— А я знаю, что вы делаете, — Бекка вновь подняла глаза.

— Да ну? — сказала Зита.

— Бекка, иди домой, — приказала Элис. — Мама и папа знают, где ты?

Девочка проигнорировала вопрос сестры:

— Вы хотите вызвать императрицу.

Взгляд Зиты метнулся к Элис:

— Что ты ей сказала?

— Н-н-ничего, — промямлила Элис и оглядела подруг, ища поддержки. Наконец она нахмурилась и добавила: — Она услышала, как мы разговаривали. Вчера вечером. Сказала, что сдаст нас маме с папой, если я ей не расскажу.

— Я хочу с вами, — сказала Бекка, уставившись на Зиту. — Хочу посмотреть, что вы будете делать. И что получится.

— Ты слишком маленькая, — отрезала Зита.

— Кто это сказал? — возмутилась Бекка.

— Я сказала. А я — Майская королева.

Это, казалось, подействовало на девочку.

— Иди домой, Бекка, — сказала Элис. — И я не заставлю тебя сожалеть о том дне, когда ты родилась.

Бекка пошла в наступление на сестру:

— Я скажу маме и папе. Клянусь деревьям. Все расскажу. Тебя неделю из дома не выпустят. И ты пропустишь Праздник весны в школе.

Элис бросила на Зиту умоляющий отчаянный взгляд, который, казалось, говорил: «Младшая сестра! Ну что с ней поделаешь?» Майская королева сдалась и спросила у Бекки:

— Что ты знаешь?

Девчонка облегченно вздохнула:

— Я и раньше про это слышала, но не знаю никого, кто бы пробовал. Старый каменный дом. За Макли-роуд. Говорят, императрица умерла там, — она обвела девочек взглядом, по их молчанию понимая, что слова верны. — Надо что-то сказать? Заклинание? Посреди дома. И повернуться три раза. Чтобы разбудить ее. В смысле, ее призрак.

Зита молча слушала. Когда девочка закончила, она кивнула:

— Ладно, можешь пойти с нами. Но ты должна поклясться, что ни одной душе не расскажешь об увиденном. Клянешься?

— Клянусь.

— Идите за мной, — приказала Зита, и они снова двинулась в путь. Элис, успевшая отвесить сестре подзатыльник, завершала процессию.

Где-то вдалеке часы пробили полчаса, и Зита ускорила шаг:

— Уже скоро!

— Куда спешить? — спросила Кендра.

— После полуночи не сработает. Надо успеть. «На первое мая, ту-лу-лу, ту-ла-йя».

Кендра взглянула на Элис, ища какого-нибудь объяснения, но та только пожала плечами. Зита всегда была в их жизни этакой загадкой: еще в раннем детстве в ней чувствовался своеобразный магнетизм. Она околдовывала подруг своим буйным воображением, странными рисунками и стихами, своим глубоким увлечением мистикой.

Лес становился все более диким — они уже далеко отошли от густонаселенных южнолесских мест и оказались в запущенных зарослях кустарника на границе Авианского княжества. Через подлесок вела тропа; вскоре девочки добрались до здания — или до того, что от него осталось.

Это была настоящая развалина — оставленное от каменных стен ветром и дождями почти поглотило густое одеяло плюща. Там, где когда-то была крыша, в дом клонились ветви, а в щелях между камней обильно рос мох. Четыре девочки осторожно пробрались внутрь по полу, давным-давно скрытому слоем лесной зелени: буйный ковер плюща господствовал на этом пятачке пространства. Тот, кто когда-то жил здесь, умел обойтись очень малым: дом состоял из одного небольшого помещения. Две прорехи в каменных стенах, должно быть, были окнами; за дверью, проем которой давно разрушился, зияла темная пустота. Однако не сказать, чтобы дом все эти годы оставался полностью необитаемым: по углам валялись пустые консервные банки с выгоревшими на солнце этикетками, а внутренние стены хранили что-то вроде журнала с именами и подвигами былых исследователей: «БОЛЬШОЙ РЭД КАК-ТО ТУТ ПОСПАЛ». «ТРЭВИС ЛЮБИТ ИЗАБЕЛЬ». «УЖЕ НЕТ, НЕ ЛЮБИТ». «ДА ЗДРАВСТВУЕТ ИМПЕРАТРИЦА!» Все это было намалевано краской, мелом или выцарапано на камне.

Зита посмотрела на часы и кивнула остальным:

— Ну, начинаем.

Как ей говорили или она слышала от старших девочек (шептавшихся на задних рядах классной комнаты в их маленькой школе, куривших запрещенные сигареты на школьном дворе и усмехавшихся, когда она подходила), и как она сама, наконец, разузнала, когда стала старше, Зеленая императрица был призраком, обитавшим в этом доме. Она жила здесь несколько веков назад, еще в те времена, когда лес был империей. Она перешла дорогу старому правительству, и те послали головорезов отомстить ей раз и навсегда. Но вместо собственной жизни убийцы отняли у нее нечто более драгоценное: ее сына. Однажды они прокрались в сад и умертвили мальчика прямо на глазах у матери. Чтобы умножить страдания женщины, они не отняли жизнь у нее самой. Императрица, как говорили, от горя по убитому ребенку потеряла рассудок и провела остаток лет, блуждая по лесу в поисках сына — помутившийся разум отказывался верить, что он мертв. Говорили, что забытая всеми и озлобившаяся старуха умерла от разбитого сердца. В ее седых волосах за годы странствий скопилось столько листьев и веток, что местные жители придумали ей прозвище: Зеленая императрица. Она словно бы стала частью самого леса. Говорили, что тело так и не нашли, что останки просто слились с земляным фундаментом дома. И всем было известно — по крайней мере, среди деревенских подростков, — что без надлежащих похорон душа ее обречена скитаться по миру живых вечно.

Этот рассказ был чем-то вроде обряда посвящения среди южнолесских подростков — его знали все. Однако очень немногие решались проверить истинность того, что обещал его жуткий эпилог: при сочетании верного заклинания и времени месяца, когда луна полна и небо ярко сияет звездами, душу императрицы можно вызвать из мучительного плена чистилища и заставить предстать перед живыми. Вот только никто толком не знал, что будет дальше. Некоторые говорили, что в течение семи дней императрица будет выполнять ваши приказы; другие клялись, что она обрушит месть на любого, кого вы назовете; третьи утверждали, что появляется одна только ее тень и плачет об убитом сыне, завывая, словно банши.

Так или иначе, всего этого хватило, чтобы мрачное воображение Зиты разыгралось, и она твердо решила вызвать призрак женщины из небытия.

По ее команде три остальные девочки собрались в узкий кружок посреди строения. Стоя в его центре, она поставила зеркало у ног, взяла у Кендры курильницу, открыла ее и заполнила листьями, которые принесла Элис. Девочки торжественно следовали инструкциям Зиты, молча глядя на подругу, словно прихожане на священнослужителя. Наконец она вынула из кармана синюю бутылочку и опустошила ее в курильницу; при свете фонаря, который держала Кендра, содержимое казалось зернистым, серым порошком.

— Спичку, — скомандовала Зита.

Элис достала коробок с этикеткой, гласившей «Паб „Мерин и лань“». Вытащив спичку, она чиркнула о бок коробка, и на головке заплясал огонек. Зита взяла спичку у Элис и поднесла пламя к уже закрытой курильнице.

Последняя взорвалась вспышкой света.

Кендра вскрикнула; Элис вскинула руку к лицу. Только Зита и маленькая Бекка невозмутимо наблюдали, как из отверстий в курильнице вырвалось жуткое сияние и затопило разрушенный дом, словно кто-то опрокинул прожектор. В воздухе разлился запах шалфея — шалфея и еще чего-то, что ни одна из них не смогла угадать: быть может, это был запах воды. Или запах воздуха с наглухо запертого чердака.

— Так, — спокойно сказала Зита. — Возьмитесь за руки вокруг меня.

Девочки повиновались. Зита стояла в центре с пылающей курильницей в руках. Из каплевидных отверстий потянулись пухлые щупальца дыма. Сделав глубокий вдох, она начала декламировать:

На первое мая

ту-лу-лу-ту-ла-йя

Пока довлеет тьма ночная

Под клич воробьиный

Ту-лу-лу-ту-ли-ни

Мы взываем к Зеленой императрице

Она оглядела кружок девочек. Глаза у всех были плотно зажмурены. Самая маленькая, Бекка, глубоко и сосредоточенно хмурилась.

— Теперь вместе повторяем, — сказала Зита, — за мной.

И они произнесли хором:

Мы взываем к тебе

Зеленая императрица

Мы взываем к тебе

Зеленая императрица

Зеленая императрица

Зеленая императрица

Потом Зита снова заговорила одна:

— Теперь считайте. А я буду поворачиваться.

Девочки принялись считать, а Зита начала делать медленные повороты в центре круга.

ОДИН

ДВА

ТРИ

Свет от курильницы внезапно погас, словно задутый мощным дыханием.

Плющ зашумел под ногами, хотя воздух не колыхал ни малейший ветерок.

А потом из самой земли отчетливо донесся низкий, скрипучий женский стон.

Кендра вскрикнула и упала навзничь; Элис схватила Бекку и, в абсолютной панике перекинув сестру через плечо, рванулась в сторону дверного проема. В мгновение ока три из четырех девочек поспешно ретировались и теперь с воплями неслись через лес. Одна лишь Зита осталась, замерев на месте, и в руке ее качалась погасшая курильница.

Все было тихо. Стон прекратился; плющ перестал извиваться. Зита посмотрела на зеркало у своих ног. Стекло затуманилось.

И тут на нем стали появляться слова — медленно, словно их писали пальцем.

«ДЕВОЧКА», — гласила надпись.

У Зиты перехватило дыхание.

«Я ПРОБУДИЛАСЬ».

Глава вторая

Загостившийся

— Блины-блины-блины, — весело пропел папа Прю, высунув голову из кухни. — Кто хочет еще блинов?

— Мне не надо, спасибо, — вежливо отказалась Прю. Она уже съела две штуки. Ее мать и младший брат Мак промолчали, будто вовсе не слышали кулинарного гения; они не отрывали взглядов от гостя, чья массивная фигура почти целиком занимала одну из сторон большого обеденного стола.

— Мне еще парочку, — сказал гость. — Если вы настаиваете.

У мамы Прю округлились глаза и краска сошла с лица.

— Вот это мне нравится, — невозмутимо заявил папа. — Здоровый аппетит, — и он снова скрылся на кухне, насвистывая какую-то неопознаваемую песенку.

— Н-н-не хотите ли еще апельсинового сока? — выдавила мать Прю.

Гость осмотрел три пустые бутылки из-под сока на столе и вдруг смутился.

— О нет, спасибо, миссис Маккил, — сказал он. — Мне кажется, я, пожалуй, выпил достаточно.

В этот момент папа Прю снова появился из кухни и вывалил еще пять черничных, с пылу с жару, блинов на тарелку гостя. По подсчетам Прю, вместе с этой порцией общее количество съеденных им блинов должно было составить тридцать семь штук.

— Надеюсь, больше вам не захочется, — сказал папа Прю, улыбаясь, — потому что у нас вовсе не осталось муки. И молока. И масла.

Гость благодарно улыбнулся ему.

— О, спасибо огромное. Мне как раз хватит, — он потянулся через стол за сиропом, но вдруг замер, не зная, как зацепить заменявшим ему конечность золотым крюком ручку кувшина.

— Сейчас, — сказала Прю. — Давайте я помогу, — она взяла сироп и принялась лить густую коричневую жидкость на стопку блинов. — Скажите, когда.

— Когда, — сказал гость.

— У твоего друга нешуточный аппетит, — заметила миссис Маккил.

Прю посмотрела на нее и вздохнула:

— Он все-таки медведь, мам.

Это было правдой: за завтраком вместе с Маккилами сидел очень крупный бурый медведь. Более того, это был медведь с блестящими крюками вместо лап. А еще он умел разговаривать. Но семейство Маккил уже несколько попривыкло ко всяким странным вещам.

Только лишь прошлой осенью самого младшего из них, Мака, которому тогда едва исполнился год, украли вороны (как подчеркивала Прю, не зря в английском языке слово, которым называют стаю этих коварных птиц, означает еще и «убийство»). Сестра без ведома родителей отправилась за ним, подвергнув серьезной угрозе не только собственную жизнь, но и жизнь своего одноклассника, Кертиса Мельберга, увязавшегося за ней. Более того, вороны не просто оставили малыша где-нибудь в гнезде, а унесли в Непроходимую чащу — огромный дремучий лес, раскинувшийся на границе города Портленд, штат Орегон. Это было запретное место — в народе ходили рассказы о несчастных, потерявшихся в лесу и уже никогда не вернувшихся домой. Как оказалось, это была не вся правда: Прю и Кертис обнаружили в глубине чащи целое процветающее общество, где друг с другом соседствовали мудрые мистики, дикие разбойники, воинственные кроты, птичий князь и вдовствующая губернаторша (которую позже поглотил оживший плющ). Дети оказались настолько вовлечены в события, происходившие в лесу, что теперь, казалось, сама судьба его зависела от их действий.

В нормальных семьях ребенку, рассказавшему родителям подобную историю, моментально организовали бы психиатрическую экспертизу — или, по крайней мере, особо доверчивые родители тут же обратились бы к местным властям. Маккилы, получив сына назад живым и здоровым, не сделали ни того, ни другого. На самом деле можно сказать, что они сами навлекли все произошедшее на головы своих ничего не подозревавших детей. Когда-то Маккилам, чтобы завести ребенка, пришлось пойти на сделку с таинственной женщиной, которая явилась из Непроходимой чащи по мосту, возникшему из тумана прямо у них на глазах. Так что существование в чаще целого мира их не особенно удивило. В общем и целом они просто были рады, что дети благополучно к ним вернулись.

На этом сумасшествие не кончилось; пару месяцев назад Прю исчезла по дороге в местный индийский ресторанчик, куда ее послали за лепешками к ужину. Линкольн и Энн Маккил невольно содрогнулись от страха, когда она не вернулась, но в глубине души оба знали, что за этим, вероятно, последуют новые странные события. Их предчувствия оправдались, когда тем же вечером на крыльцо села цапля и, постучав клювом в дверь, несколько равнодушно объявила, что их дочь забрали обратно в Непроходимую чащу — если точнее, в область НЧ, которую цапля назвала «диколесской» — ради ее же безопасности. По-видимому, девочка в этом странном мире была довольно важной персоной, и неизвестный враг подослал убийцу-оборотня, чтобы оборвать ее недолгую жизнь. В то время родителей Прю ничто не удивило в сообщении, и они сразу же принялись писать в школу подобающее письмо, в котором объясняли, что дочь заболела мононуклеозом и в обозримом будущем на занятия не явится. Зная, что девочка в очень надежных руках, они терпеливо ожидали ее возвращения.

А теперь еще это: несколько недель назад Прю явилась домой, слегка прихрамывая и держа руку в самодельной перевязи. За ней брел бурый медведь, в котором прежде всего были заметны очень крупные размеры и очень английский акцент. Родители сделали все возможное, стараясь с удобством разместить гостя, и установили в комнате Прю огромную семейную палатку, чтобы медведь, которого звали Эсбен, мог себе представить, будто находится в любимой берлоге. Они чаще обычного ездили в продуктовый магазин, оптом закупая муку и молоко, чтобы поспевать за его медвежьим аппетитом. Если во время такой поездки (когда зад их универсала чуть проседал под тяжестью мешка говяжьего фарша) им встречались любопытные соседи, Энн говорила, что они запасаются на черный день. (Она даже приноровилась заговорщически подмигивать мужу, как бы намекая соседям: «Чокнутый тут он». Линкольн, со своей стороны, подыгрывал ей и даже начал в разговоре со всеми знакомыми сыпать теориями заговора, которые придумывал буквально на ходу, например: «Министерство транспорта накапливает запасы авокадо, чтобы делать из них топливо для ракет, на которых исключительно сотрудники министерства улетят на терраформированный курорт/тематический парк на темной стороне луны, откуда организуют искоренение многомиллиардного населения Земли, а потом заселят ее генетически модифицированными потомками живущих на луне сотрудников министерства. Это чистая правда».) Новизна этого приключения вскоре поблекла, и родители начали вежливо интересоваться, когда же медведь собирается отправиться в дорогу. Беспокоило их лишь одно — дочь должна была уйти с ним.

Линкольн Маккил, уже распрощавшийся с фартуком, присоединился к ним, бережно держа в руках смузи и яичницу из одного-единственного яйца. Принимаясь за свою скудную трапезу, он по-прежнему улыбался куда-то в стол.

— Что ж, какие планы? Когда собираетесь… — начала мама Прю и неуверенно замолкла, не желая показаться негостеприимной хозяйкой.

— Моя жена пытается сказать, Эсбен, — продолжил Линкольн с полным ртом желтка, — что нам просто любопытно, в общем… Понимаете ли, у нас, кажется, кончилась мука. И масло. И яйца.

— И хотя мы с удовольствием съездим и купим еще, — вставила Энн, — но хорошо было бы, так сказать, знать… знать…

Прю не могла больше этого выдерживать:

— Мы исчезнем завтра, обещаю.

— Мы? — одновременно спросили родители.

— МЫ-Ы-Ы-Ы-Ы-Ы! — завопил Мак, взмахивая вилкой, словно копьем, над покрытой пушистыми волосенками головой. Недоеденный кусок блина, который был насажен на зубцы, полетел через всю комнату. — МЫ-Ы-Ы-Ы-Ы И МЕДВЕ-Е-Е-ЕДЬ!

— Я же вам говорила, — сказала Прю, провожая блинный снаряд взглядом. — Мы с самого начала так условились.

Эсбен замычал с набитым ртом в знак согласия.

Прю продолжила:

— Как только у меня заживут рука с ногой, мы собирались вернуться в лес. Мы там нужны. Нельзя больше терять время. Надо найти…

— Другого «создателя», да-да, — закончила за нее мать. — Кто бы это ни был. Я просто подумала, ну, может быть, Эсбен мог бы пойти один. Найти его сам. Ты пропустила много занятий, Прюи. Не хочется, чтобы тебе пришлось второй раз сидеть в седьмом классе.

Прю в изумлении уставилась на мать. Пространство между ними заполнилось молчанием.

— Мне все равно, — сказала наконец девочка. — Мне теперь плевать на седьмой класс. Мое место там, в лесу. Я им нужна.

Эсбен на мгновение перестал жевать и снова утвердительно хмыкнул.

— Это правда, миссис Маккил, — сказал медведь. — Это очень важно. Она очень нужна там.

— Нечего меня учить, — отрезала Энн Маккил. — Откуда говорящему медведю знать, как должны вести себя родители?

Эсбен замер, поднеся ко рту крюк с нанизанным на него куском блина.

— Солнышко, — сказал папа Прю, потянувшись через стол и положив ладонь на руку жены: — Мне кажется, нам стоит их послушать. На кону стоит больше, чем наша семья.

И тут, когда на обеденный стол опустилось молчание, и все, даже маленький Мак с засохшими кусочками непокорного блина в волосиках, вдыхали тишину, словно успокаивающий газ, а ритмичный гул машин на улице перед домом отмерял несказанные фразы, Энн Маккил разразилась рыданиями. Медведь Эсбен среагировал первым, сказав: «Ну что вы, миссис Маккил», как и подобает смущенному, добросердечному гостю, ставшему свидетелем чего-то очень личного и, возможно, очень человеческого.

Неужели ничего больше не оставалось сказать? Какое-то время всхлипы матери Прю были единственным, что нарушало тишину в комнате, но наконец она заставила себя успокоиться, медведь доел блины, все убрали со стола и отнесли грязную посуду в раковину. Впереди предстоял весенний день, и вскоре утренняя сцена была забыта. Только Энн Маккил глотала слезы.

В ту же ночь, когда остальные в доме уже крепко спали, Прю лежала, откинувшись на подушку. Медведь прерывисто храпел в огромной палатке рядом с ее постелью. Дождавшись долгой паузы в храпе, девочка решилась позвать:

— Эсбен?

— М-м-м? — промычал медведь.

— Не могу заснуть.

— Опять?

— Не знаю, как у вас получается. Столько всего надо обдумать.

— Постарайся этого не делать.

Прю сжала губы и попробовала последовать совету медведя. Почему-то от усилий становилось еще сложнее.

— Эсбен? — позвала она через некоторое время.

— Хм?

— Что он подумает? Меня это больше всего беспокоит.

Послышался громкий шорох: огромное тело перевернулось за тесными флисовыми стенками.

— Кто что подумает?

— Алексей.

— Ах, он. Затрудняюсь сказать.

— Но Древо же должно было, ну, это предусмотреть, правда?

— Полагаю, да. — Молчание. — Прю?

— А?

— Попробуй немного поспать. Завтра важный день.

Что ж, она попыталась. К изумлению девочки, Эсбен снова мгновенно провалился в крепкий, шумный сон. Но в ее голове продолжали копошиться мысли: что Алексей подумает о своем воскрешении? Этот вопрос тревожно звучал в глубине разума с тех пор, как она узнала волю Древа Совета: механического принца нужно собрать снова. Разве принц не сам выбрал смерть после того, как мать оживила его? Насколько жестоко они поступят, заставив его опять столкнуться с последствиями этого опрометчивого воскрешения? Но ведь приказ поступил от Древа Совета, то есть из самой духовной сердцевины леса! «Мир можно восстановить, лишь вернув юного принца». Неужели он не простит им, что ему не оставили выбора, ведь они действуют ради общего блага? И в чем это общее благо? Что изменится от возвращения одной-единственной души из небытия обратно на землю?

Утреннее солнце залило ярким светом окно спальни задолго до того, как ей удалось найти хоть какой-нибудь ответ; Прю признала поражение и поднялась с кровати измотанной и взвинченной.

* * *

Она принялась упаковывать вещи. Дискомфорт в лодыжке теперь едва ощущался, а рука болела только от сильного напряжения. Эсбен играл с Маком в гостиной, позволяя малышу забираться на его покрытую густым мехом спину и скатываться на колени, одновременно вертя на золотых крюках две пластиковые летающие тарелки — этот трюк он довел до совершенства за время работы в цирке. Мальчик булькал восторженным смехом. Когда Прю спустилась с лестницы, перекинув набитую сумку через плечо, ее родители сидели в своих креслах в гостиной: отец читал книгу, а мать пыталась сотворить что-нибудь дельное из нового бесформенного клубка вязания.

Эсбен опустил Мака на пол и посмотрел на Прю:

— Готова?

Прю кивнула.

Энн не отрывала взгляд от вязания; Линкольн поднялся на ноги и подошел к дочери.

— Ладно, — сказал он. — Выдвигаемся.

Энн все возилась с пряжей, не вставая с места.

— Пока, мама, — попрощалась Прю.

Энн не подняла глаз. Прю посмотрела на отца, ища совета, но Линкольн только пожал плечами. Они общими усилиями обернули вокруг массивного тела Эсбена изношенное одеяло и спрятали его голову под гигантской вязаной шапочкой, которую сделала Энн. В таком замаскированном виде медведь бочком вышел в дверь, и все трое двинулись к семейному «субару», припаркованному перед домом.

Ехали молча. Эсбен скрючился сзади: глядя на такую бесформенную кучу одеял и пряжи, легко можно было решить, что семья просто везет отдавать вещи на благотворительность. В автомобильных динамиках бормотало общественное радио, призывая слушателей финансово поддержать радиостанцию.

— Нам ждать новую почтовую цаплю? — спросил папа.

Дочь улыбнулась:

— Обещаю только хорошие новости.

— А тот убийца… с ним разобрались?

Прю коротко вздрогнула при упоминании Дарлы Теннис — лисицы-перевертыша. В ушах снова зазвучало глухое «тум», возвестившее о ее кончине.

— Да, с ней все. Хотя там могут быть и другие. Мы не знаем. Поэтому и останемся под землей, пока не доберемся в Южный лес.

— И тебя встретят там как героиню, да? Ты ведь так говорила?

— Да, насколько можно ожидать.

— Если только ситуация не изменилась, — заметил Эсбен.

— Может быть, — сказала Прю, хотя ей и не хотелось углубляться в рассмотрение потенциально мрачной стороны их плана. Она провела пальцем по оконному стеклу автомобиля, чувствуя, как палит солнце. На светофоре они остановились рядом с седаном, и сидящий на заднем сиденье малыш вытянул шею. Судя по загоревшимся глазам, он заметил Эсбена — и начал отчаянно стучать в окно, пытаясь привлечь внимание родителей. Сигнал светофора сменился, и «субару» свернул направо, прежде чем взрослые в соседнем автомобиле обратили внимание на медведя. Прю подумалось, что малыш теперь обречен на целый день безуспешных попыток рассказать об увиденном.

Через какое-то время они добрались до свалки, и Эсбен сбросил маскировку: тут не было ни единой души, способной удивиться говорящему медведю. Он глубоко вздохнул от облегчения и вытянул мощные лапы к небу.

— Не обижайтесь, — сказал медведь Линкольну, — но это одеяло пахло кошачьей слюной и заплесневелым ковролином.

— И не думал обижаться, — ответил папа Прю.

Шапку Эсбен не снял; когда ее только подарили, он признался, что ему всегда трудновато было найти подходящий по размеру головной убор. Низко натянув ее на свои маленькие уши, он двинулся в середину свалки, к хижине, дверь которой висела на шатких петлях. Было ясно — кто бы ни нес ответственность за содержание этого туннеля, он относился к поддержанию его рабочего состояния весьма небрежно. Лачуга скрывала бетонный коридор, ведущий под землю.

Эсбен остановился у входа и обернулся к Маккилам, которые все еще стояли у машины. Прю с отцом обнялись и долго не могли разжать рук. Вокруг, словно вихрь призрачных ангелов, летали пластиковые пакеты.

— Будь там поосторожнее, — сказал Линкольн Маккил.

— Буду, обещаю, — ответила его дочь и, спустившись по склону мусорного холма, присоединилась к медведю у двери в подземелье.

Глава третья

Забытое место

Что-то вырвало Элси из сна — то ли вспышка, то ли грохот взрыва, она не поняла до конца. Да и вообще она не подозревала, что спит. Девочка только сказала себе, что просто даст глазам отдохнуть, и мир исчез, а она, невесомая, перенеслась в какое-то иное место, иную вселенную; но вдруг звук взрыва, словно якорь, грубо потянул ее обратно в реальность. Она потерла глаза и, щурясь, всмотрелась в ночную тьму; где-то, отбрасывая мерцающие блики на далекий горизонт, бушевал пожар. Несколько месяцев назад от подобного у нее бы сердце из груди выпрыгнуло, но теперь, после восьми недель новой жизни, взрыв лишь напомнил, что она пренебрегает своим долгом.

Элси сжалилась над мучительно ноющими скрещенными ногами, встала и потянулась, крепко держась рукой за полуразрушенную кирпичную стену. По ее прикидке, падать отсюда было неблизко. Она топнула ногой по полу своего укрытия; небольшой камешек сорвался вниз и через несколько секунд стукнулся о землю.

Ночь озарил еще один взрыв; на этот раз она увидела вспышку. Бабахнул какой-то химический бункер в нескольких милях от нее. Пламя взметнулось в небо, окружающие здания осыпало искрами и кусками металла. Какое-то время огонь был очень заметным, но вскоре слился со вспышками газа и желтыми электрическими огнями, усеивавшими просторы Промышленного пустыря. Странная штука эти взрывы. Случались они довольно регулярно; постепенно стало ясно, что это не входит в нормальное функционирование Пустыря. Ребята постарше говорили, что это идет война, но кто и с кем воюет, они не знали. Все дети уже привыкли к шуму, вспышкам и грохоту, и реагировали на них так же, как обычно реагируют на рев грузовика за окном или стук почтальона в дверь.

Девочке очень захотелось нажать кнопку на игрушке, которую она прижимала к себе — это была кукла по имени Тина Отважная, оснащенная динамиком и запрограммированная изрекать всякого рода воодушевляющие афоризмы, — но она подавила соблазн. Старшие ребята запретили это делать из опаски, что кто-то обнаружит их присутствие на складе.

Вместо этого она прижалась к лицу куклы своим лицом и коротко похлопала ее по плечу кончиком пальца.

— Все нормально, Тина, — произнесла Элси. — У нас тут ничего не взрывается.

Темное небо уже слегка отдавало синевой, предвещая грядущий восход. Слева от Элси, почти у нее под ногами, мигнул свет. Она посмотрела туда; раздался громкий шепот:

— Элси!

— Майкл?

— Время — пять. Иди отдыхай.

— Понято, — Элси подхватила мешочек, лежащий у ног, обычный холщовый мешок, в каком можно носить лук или картошку. Она уложила туда вещи, прихваченные с вечера: фонарик, пакетик изюма и пожелтевшую брошюру о правилах поведения при землетрясении (единственное, что нашлось почитать). К тому времени, как сборы закончились, Майкл уже поднялся по лестнице, ведущей к дозорному посту. Какое-то время они делили узкое пространство лестничной клетки, от которой давно отвалилась скрывавшая ее кирпичная стена.

— Как все прошло? — спросил он.

— Хорошо, — ответила Элси. — Ничего особенного. Вот только что пара взрывов. Один за другим, очень быстро. Все остальное как обычно, — она помедлила, припоминая. — А, еще я его видела.

— Его? Чудика?

— Да, но совсем вдалеке.

Мальчик оглядел территорию, несколько раз шмыгнув носом. Они окрестили незнакомца Чудиком — точнее, это сделал Карл, который несколько недель назад первым заметил бродившую по Пустырю фигуру. Никто не мог разглядеть, какого пола был Чудик, — его слишком сильно скрывал кокон одежды и одеял. Но этот человек — кто бы он ни был — не доставляет им особенных неудобств, ведь его нечасто заносило близко к их укрытию, а если это и случалось, то удачно брошенный камень отпугивал беднягу, будто жалкого бездомного пса.

Майкл, судя по всему, был на этот счет совершенно спокоен.

— Сандра готовит овес. Если поторопишься, будешь первой в очереди.

— Ладно, спасибо, — сказала Элси. Она передала Майклу ржавый нож-мачете, который стоял рядом с ней, прислоненный к куче кирпичей. Мальчик принял его, буркнув «спасибо». Это было единственное оружие Неусыновляемых — они нашли его, торчавший из наполовину изрубленных кустов ежевики, примерно через неделю после того, как поселились на Пустыре. Прежде чем зажечь фонарик, девочка сделала несколько робких шагов вниз по деревянной лестнице, как ее учили. Чем менее заметно они себя ведут, тем меньше шанс быть обнаруженным; это была лишь одна из множества необходимых мер предосторожности. Даже на этом дальнем рубеже тоскливого Промышленного пустыря, в обширных дебрях сгоревших складов и строений, которые дети окрестили Забытым местом.

В разгорающейся заре Элси сошла вниз по извилистой лестнице, освещаемой через широкие разломы в кирпичных стенах и опустевшие оконные рамы. К тому времени, как она добралась на первый этаж заброшенного склада, вокруг уже разлился тусклый свет. В металлической бочке посреди огромного помещения горел огонь. Между карнизом и стропилами, высоко у нее над головой, пролетали голуби. Укутанные одеялами тела спящих на вытертом деревянном полу детей были похожи на гребешки волн. Сандра что-то перемешивала в черном металлическом горшке. Она поздоровалась с появившейся Элси:

— Доброе утро.

— Доброе, — отозвалась девочка. — Что готовишь?

— Кашу. Кажется, — повариха улыбнулась и зачерпнула ложкой содержимое горшка, больше походившее на сопли.

— М-м-м, — сказала Элси. — Обожаю кашу.

— Так держать, — похвалила Сандра, взяла жестяную миску и, наполнив ее склизкой жижей, вручила Элси. — Угощайся.

Чувствуя, как урчит в животе, Элси прошла в импровизированную столовую; там стоял старый обеденный стол, потрепанный годами использования и перепадами температур. Большинство ребят уже начали просыпаться, выкапываясь из укрывавшего их разношерстного тряпья. Показалась знакомая копна черных волос: это тряхнула головой сестра Элси, Рэйчел, которой сегодня исполнялось пятнадцать лет. Она сидела в своей куче одеял, словно замаринованная, и нетрудно было понять, что девочка внутренне оплакивает необходимость встречать день рождения в таких незавидных условиях. Элси положила в рот ложку каши, и тепло, появившееся в груди, разбежалось через плечи в руки. Какое-то время она смотрела на пялящуюся в пространство сестру, но наконец не выдержала.

— Рэйч!

Та повернулась на звук голоса; взгляд у нее был тихий и грустный.

— С днем рождения, — сказала Элси, помешивая кашу.

Сестра улыбнулась и приподнялась. Многие из их товарищей потянулись к горшку, в котором Сандра варила завтрак. Рэйчел подошла и села за стол напротив Элси.

— Спасибо, сестренка, — сказала она.

— Возьми себе каши. Она вкусная, — посоветовала младшая девочка с набитым ртом. — Ее Сандра делала.

Рэйчел посмотрела в миску Элси и выдавила жалкую улыбку.

— Кажется, я не голодная. Ты же ночью дежурила, да? Как все прошло?

— Хорошо, — сообщила Элси. — Его видела. Чудика.

— Хорошо рассмотрела?

— Не-а. Он далеко был, как обычно. Наверное, Майкл прав. Просто какой-нибудь бездомный бродит.

— А еще что?

— Ничего особенного. Пара взрывов. Довольно далеко.

— Да? — это спросил Карл Ренквист, ровесник Элси, который присоединился к ним за столом. От его миски с кашей поднимался пар. — Каких?

— В каком смысле каких?

— Ну, громких? Или тихих? Что взорвалось?

— Не знаю, — сказала Элси. — Просто какие-то здания. Совсем далеко.

— Круто, — впечатлился Карл.

Девочка пожала плечами и зачерпнула еще ложку каши:

— Это же все Пустырь, да? Похоже, взрывается что-то… промышленное.

— Майкл сказал, что они теперь чаще происходят. Взрывы, — сказал Карл.

— Правда? Мне он ничего такого не говорил, — удивилась Элси.

— Я вчера его случайно слышал. Он считает, что теперь взрывов намного больше стало. И взрывается все ближе.

— Ну, не надо верить всему, что другие говорят, — провозгласила Рэйчел.

Карл с аппетитом приступил к завтраку.

— А потом не успеем оглянуться, и — «бум»! — с его губ слетали мокрые ошметки каши; непонятно было, делает он это нарочно, для эффекта, или случайно. — Все развалится в пыль. Хотя вам-то это все равно. Вы же тут ненадолго? В смысле, вы же говорили, ваши родители скоро вернутся из поездки?

Сестры ничего не ответили. Воцарилось молчание: Рэйчел играла с прядью волос, Элси перемешивала кашу в миске.

Карл почувствовал, что перегнул палку.

— Они же вернутся, да?

Мальчик не мог знать, что они получили от родителей открытку — уже вторую с тех пор, как их приют нынешней зимой сгорел во время жестокого восстания. Первая пришла почти сразу после того, как они обнаружили этот заброшенный склад — свой новый дом посреди Забытого места. Судя по почтовому штемпелю, ее отправили двадцатого февраля из турецкого города Игдир. Родители желали им всего самого лучшего и кратко сообщали, что поиски сына, Кертиса, в трущобах Стамбула зашли в тупик; однако поступила информация, что мальчика переправили через границу в Армению вместе с цыганским цирком, и поэтому Мельбергам, скорее всего, придется остаться за границей еще на две недели (и что чек на имя Джоффри Антэнка уже отправлен в интернат для трудных детей). Вторая открытка, полученная только накануне, свидетельствовала, что их бесстрашные родители оказались в самых отдаленных регионах российского континента: это была черно-белая фотографии корабля, вмерзшего в толстый, изломанный лед. Аккуратным почерком матери на оборотной стороне было написано: «Привет из Архангельска! Забудьте про армянский цирк; это был ложный след. Хорошая новость: мальчика-американца заметили недалеко отсюда, на острове у северного побережья. Это почти полярный круг! Бр-р-р-р! Вернемся через две недели, обещаю! Чек уже отправлен мистеру Антэнку; передайте ему, что мы сожалеем о задержке». Рэйчел, неофициальный архивариус сестер, бережно хранила обе открытки в кармане свитера.

Элси ловко сменила тему:

— А ты знаешь, что у Рэйчел сегодня день рождения?

— Правда? — у Карла загорелись глаза. — Честно?

Та утвердительно буркнула.

— Девятое мая, — сказала Элси. — Тысяча девятьсот…

— Девяносто восьмого, — закончила Рэйчел. — Ага.

— Ну, надо будет праздник устроить или что-нибудь такое.

— Да не надо, — сказала старшая девочка.

— Нет, правда, — настоял Карл. — Когда Майкл вернется, надо устроить что-нибудь, ну, особенное.

— Что например? — спросила Рэйчел. — Торт испечь из овсянки? Открыть бутылку шампанского из крысиной мочи?

Элси бросила на сестру испепеляющий взгляд:

— Ну, хватит, Рэйч. Он просто хотел сделать тебе приятное.

— Как хочешь, вредина, — сказал Карл невозмутимо и снова стал упихивать кашу в широко открытый рот.

Все было правдой: любой праздник в их новом доме вышел бы довольно скромным. За те два месяца, что они тут провели, уже у нескольких сирот дни рождения миновали незаметно, если не считать пары криков «ура» от товарищей и дополнительной порции хлеба имениннику на ужин. Все иное было не по карману. Так что большинство детей держали свои дни рождения в секрете, не желая лишний раз напоминать всем, в каких тяжелых условиях живут. Они просто пытались встать на ноги. И по-прежнему верили в то, как Марта Сонг описывала их общее будущее: они устроят здесь собственный уютный мирок, где не будет ограничений ни Внешнего пояса — их предыдущей тюрьмы на границе Непроходимой чащи, — ни мира взрослых, который маячил вдалеке за Промышленным пустырем, словно суровый родитель. Здесь они жили свободно. Что ж, со свободой и вправду проблем не было, вот только «жить» оказалось не такой уж простой задачей.

Еды не хватало; каждый день отряд добытчиков выбирался в людные районы Пустыря, чтобы обшарить мусорные баки и контейнеры в поисках недоеденных яблок и остатков сэндвичей. Грузчики, одетые в малиновые шапочки здоровяки, которых было полно в бункерах и на складах по всей промышленной зоне, по полуденному свистку выбирались обедать на пороги и лестницы заводов; все, что они выбрасывали, доставалось сиротам. Добыча выходила скромная, но ее хватало, чтобы как-никак влачить существование.

Еще одной проблемой была безопасность; нужно было, во-первых, отваживать случайные патрули грузчиков, еще не позабывших о трепке, которую дети устроили им во время восстания воспитанников интерната, а во-вторых, беречься от стай диких собак, которые населяли этот район Пустыря, угрожая не только запасам продовольствия, но и самим жизням сирот. Отсюда и ночные бдения на смотровой площадке в разрушенном лестничном колодце склада. Все ребята несли вахту по очереди. Они уже разработали простую систему: один свисток означал грузчиков, два — собак. План был такой: в случае грузчиков выслать небольшой отряд, который уведет их подальше от склада. При звуке второго свистка все бросались задраивать люки и баррикадировать двери, чтобы в безопасности дождаться, когда собаки убегут мародерствовать в другое место. Ржавый нож-мачете, который дети уже привыкли называть Экскалибур, судя по всему, служил лишь тотемом, придающим храбрости: все приободрялись, глядя на него, но немного побаивались, что когда-то придется в самом деле его использовать. Но с каждым пугающим вторжением, с каждой тренировкой они все больше и больше гордились домом, который защищали. Домом, мечтой о котором их заразила Марта Сонг… но в котором ее с ними не было.

Мысль об этом — о том, что двое из их семьи, Марта и Кароль Грод, все еще находятся в лапах грузчиков — не давала покоя Элси. Их схватили во время восстания, и где они сейчас томились, можно было только гадать. Рэйчел еще острее переживала эту потерю и не уставала напоминать о ней остальным ребятам каждый раз, когда им казалось, что они начинают привыкать к своей новой жизни.

Поэтому вечером, когда созвали ежедневное собрание, Рэйчел снова приготовилась к спору. Майкл, держа в руке мачете, утихомиривал толпу: семьдесят три сироты в возрасте от восьми до восемнадцати лет рассаживались вокруг стальной бочки, в которой горел огонь, и ерзали в нервном ожидании.

— Неусыновляемые, — начал он. — Все сюда.

Даже при том, что большинство детей не получили от Джоффри Антэнка запрета на усыновление, они все приняли это звание в знак солидарности с теми, кого он отправил гнить во внешний пояс.

— Во-первых, — сказал Майкл, — давайте все пожелаем одной из наших сестер счастливого дня рождения. Рэйчел Мельберг сегодня исполняется… сколько, пятнадцать?

Толпа зашумела, бормоча поздравления.

Рэйчел воспользовалась возможностью:

— Спасибо. Так что с Мартой и Каролем?

Майкл ответил усталой улыбкой:

— Мы до этого дойдем.

— Когда? — требовательно спросила Рэйчел. — Мы уже два месяца собираемся «до этого дойти».

— Ну, понадобится время…

— Довольно времени. Мы сидим здесь, как кучка я не знаю кого, пока наши друзья — наша семья! — там, и кто знает, что с ними делают эти амбалы. Мне кажется, все очень просто: нам надо…

Майкл прервал ее, размахивая мачете-Экскалибуром.

— Клинок у меня, — сказал он. — Ты говоришь не в свою очередь.

— Технически это нельзя назвать клинком, — сказал один из мальчиков, сидящий у ног Майкла. — Больше похоже на мачете.

— Без разницы, — отрезал Майкл. — Кто его держит, тот и говорит.

Этот аргумент заставил всех притихнуть. Майкл откашлялся и продолжил:

— Поверьте мне, Кароль и Марта мне очень дороги. Марта хорошая подруга. Она была одной из первых, с кем я познакомился, когда попал в интернат Антэнка, — тут он повернулся к Рэйчел. — И, если я правильно помню, это я познакомил тебя с Каролем, Рэйчел, — он сделал паузу, впитывая наступившую мертвую тишину. — Можно даже сказать, будь моя воля, мы не оказались бы в этой ситуации, а до сих пор счастливо и спокойно жили бы все вместе в нашем доме во внешнем поясе.

— И я не праздновала бы день рождения, — заметила Рэйчел. Некоторые ребята с понимающим видом закивали; время во внешнем поясе, который защищал Непроходимую чащу от вторжений, в буквальном смысле остановилось, и дети, живя там, не росли. Отчасти поэтому Марта побуждала их уйти: она с сомнением относилась к преимуществам вечной юности.

— Мы еще не встали на ноги, — продолжал Майкл, игнорируя выпад Рэйчел. — Нам потребуется время. Как только мы наберемся сил, то начнем действовать.

— У нас и сейчас хватает сил, — произнесла Рэйчел. — Мы уже достаточно ждали.

Майкл перебил было, намекнув, что мачете все еще у него, но тут остальная часть группы зашумела в поддержку Рэйчел:

— Дай ей Экскалибур!

— Отдавай, Майкл!

— Дай ей сказать!

С мрачной гримасой Майкл подошел к Рэйчел и вручил ей мачете рукоятью вперед.

Элси глядела, как сестра сжимает ручку мачете, взвешивая его в ладони, и выходит вперед, лицом к толпе. Ей подумалось, что люди всегда меняются медленно, постепенно. Но с тех пор, как они вышли из внешнего пояса, как узнали, что сестры Мельберг способны легко пересекать эту границу, Рэйчел стала другой, более сильной. Девчонка со скрещенными на груди руками, которая словно пряталась под завесой длинных прямых волос, уперев подбородок в потертую черную футболку, исчезла. И сегодняшний день рождения только подчеркивал, что старшая сестра претерпевала какое-то грандиозное преображение, которого она, Элси, даже не способна была полностью осознать.

— Слушайте, — сказала Рэйчел, встав перед толпой. — Мы здесь хорошо устроились, мы все продумали. Но, как мне кажется, чем дольше мы оттягиваем спасение Марты и Кароля, тем сильнее их подводим. Они в полной власти грузчиков. Кто знает, что там с ними делают. Мы в долгу перед ними, мы каждую секунду должны посвятить тому, чтобы выяснить, где они находятся, и вытащить их оттуда. Это элементарно. Мы ждем уже два месяца. И не можем себе позволить ждать еще столько же.

Некоторые из слушающих кивнули. Майкл стоял, засунув руки в карманы, то наблюдая за говорящей, то оглядывая толпу.

— Давайте проголосуем. Кто хочет начать организовывать поисково-спасательный отряд прямо сейчас? А? Хватит ждать, — Рэйчел держала голову гордо и высоко, а мачете лежал у нее в ладони так удобно, словно она была рождена им орудовать.

Элси уже собиралась согласно поднять руку — и чувствовала, что большинство тоже согласно с Рэйчел, — как вдруг зазвучал сигнал тревоги. Один пронзительный свисток с дозорного поста. По нему безошибочно опознавался дежурный — Синтия Шмидт, опытная свистунья; сигнал прозвучал, словно крик крапивника. Зал внезапно наполнился почти осязаемым страхом.

Приближались грузчики.

Глава четвертая

Спираль в кронах. Пальцем по стеклу

Их путешествие длилось уже многие дни: они шли через горные перевалы, на которых еще лежал снег, через скалистые долины, где отвесно росли недостижимые деревья. Пересекали склоны холмов и обширные поля, где крестьянские дети, бросив работу, спешили навстречу скромной, но безошибочно узнаваемой процессии. Путешественников было четверо: лиса, койот и двое людей — женщина среднего возраста и мальчик лет десяти. Все они были северолесскими мистиками. Все были облачены в одинаковые холщовые одежды. Их путь вел в самое сердце Дикого леса.

Самый юный из них — мальчик — нес в руках небольшой яркий флаг.

В дороге они не разговаривали друг с другом, предпочитали проводить долгое время пути в медитации, впитывая в себя все многообразие голосов, доносившихся от растений и деревьев, которые окружали их в этом путешествии. То был их дар: умение общаться с немой лесной флорой. Они обращались с этой невероятной способностью серьезно и пользовались ею не напоказ, как каким-нибудь дешевым трюком, но умеренно и вдумчиво. Так что их отношения с растениями и деревьями могли служить для остальных обитателей леса образцом существования в более полной гармонии с живым миром вокруг. По этой причине северолесский народ почитал их.

Стоило им спуститься с гор, как окружающий пейзаж изменился; исчезли крошечные лачуги, рассыпанные вдоль дороги, фермерские дома и таверны. А вот зелень по обочинам одиноко змеящейся дороги, которой они следовали, подступала все ближе и становилась все более густой и дикой, словно растения боролись друг с другом за господство на бугристой земле. Даже язык растений и деревьев стал иным: голоса звучали сбивчиво и рассеянно, словно белый шум, нестройный хор криков беспрестанно атаковал тихие умы путешествующих мистиков. Они заметили, что теперь куда чаще приходится останавливаться на отдых; тяжесть агрессивных голосов леса сама по себе была достаточным бременем.

Они рано сворачивали лагерь и шли до позднего вечера. На заре заключительного дня путешествия мальчик сидел на потрескавшемся пне поваленной бурей тсуги и глядел в пустоту. Женщина подошла и утешительно положила руку ему на плечо.

— Уже недолго осталось, — сказала она. — Мы совсем близко.

Он ответил ей тусклой улыбкой.

— Я чувствую, — сказал он. — Но есть еще что-то…

Женщина посмотрела на него с любопытством:

— Что?

— Не знаю, — произнес мальчик. Его палец, до того спокойно лежавший, начал рисовать спираль на грубом стволе дерева. — Мне уже несколько раз снился сон.

— О Древе?

Мальчик откашлялся; палец продолжал выводить узор:

— Нет. Не могу сказать точно. Я еще не до конца понимаю.

Два других мистика поднялись и принялись деловито собирать холщовые палатки. Сквозь путаницу крон начинало проникать утреннее солнце; по нижним ветвям стелился туман. Палец мальчика наконец добрался до центра спирали, которую выводил, и замер там. Он опустил взгляд и застыл, вглядываясь, словно наблюдал за неподвижным пауком в центре замысловатой сети.

— Идемте, — сказал он наконец.

Остальные мистики молча последовали за ним. Им и в голову не пришло бы поставить под сомнение его лидерство, хотя выбор мальчика в качестве старейшины мистиков, которым, как предполагало звание, традиционно назначался обязательно старший в группе, был абсолютно беспрецедентным. После смерти прежней старейшины, Ифигении, Древо удивило всех, выбрав ей преемником мальчишку-первогодка. Никто не помнил, и ни одна летопись не гласила, чтобы эту высшую степень ответственности возлагали на кого-то, кроме самого старшего. Неожиданное решение смутило даже самых мудрых и ученых членов братства. Но, как учило Древо, все текло и все менялось; не было на свете ничего предрешенного или постоянного. Изменения были единственной константой в жизни. Они решили, что титул «старейшина», пожалуй, относится не столько к физическому возрасту, сколько к духовному. Так что мальчика из первогодка произвели в старейшины; сам он, похоже, не удивился и не обрадовался этому решению. Казалось, это задача как раз для него.

И первой обязанностью старейшины стало паломничество к Древу Мощей, в самую глушь Дикого леса, где вольно жили безжалостные звери, а неосторожный путешественник неизбежно становился жертвой разбойников. Они должны были повесить на одном из сучьев Древа флаг в память о покойной главе мистиков Ифигении. Поскольку это путешествие совершалось лишь по случаю смерти старейшины, каждому поколению послушников и мистиков приходилось заново учить дорогу с помощью древних трудов и указаний деревьев. По Длинной дороге они могли идти только до определенного момента: в конце концов неизбежно следовало сойти с нее и углубиться в диколесскую чащу.

Здесь не было вовсе никаких дорог. Порою перед ними открывалась звериная тропа, но чаще всего приходилось следовать указаниям деревьев и трав, получая подсказки из нестройного хора звуков, которые те издавали, и осторожно прокладывать через лесной лабиринт ветвей и кустов ежевики свой собственный путь.

И вот на восьмой день паломничества они достигли цели: широкой, просторной поляны, окруженной кольцом ежевики. В центре поляны стояло Древо Мощей.

Оно не было ни живо, ни мертво, как два других Древа Леса, и, казалось, застыло в каком-то промежуточном состоянии; на нем не было листьев, хотя кора оставалась сочной и темно-коричневой, ветви тянулись ввысь, и по высоте оно в несколько раз превосходило любое другое дерево вокруг. На концах длинных корявых сучьев виднелись маленькие яркие флажки; каждый привязали в память об одном из ушедших старейшин мистиков. Некоторые лоскутки висели тут многие века, и хотя должны были подвергнуться разрушительному воздействию времени, но остались невредимыми, как в тот день, когда были привязаны. По сути, они стали листьями Древа и питались его жизненной силой.

Мистики безмолвно сбросили заплечные мешки. Какое-то время они посидели у основания дерева, изумляясь его высоте и обмениваясь сердечными рукопожатиями в честь успешного завершения путешествия. Солнце уже сияло; чувствовалось, что близится смена времени года, майский день был свеж и полон жизни. Юный глава мистиков вызвался повязать флажок сам, хоть это тоже было беспрецедентным решением: обычно старейшина, немощный по причине преклонных лет, оставлял эту тяжкую задачу молодым и проворным. Мальчик, не говоря ни слова, по-прежнему во власти странной, тихой созерцательности, взял в зубы маленький флаг, пылающий алым в честь Ифигении, и начал взбираться по стволу огромного дерева.

Остальные стояли у корней и наблюдали за его подъемом. Как и большинство северолесских жителей, мальчик тонко чувствовал связь с окружающей природой, со своими соседями-растениями, и поэтому карабкался по грубой коре с ловкостью дикой кошки. Вскоре он исчез из вида оставшихся на земле товарищей.

С высоких ветвей, украшенных щелкающими на ветру флагами, открывалась картина, от которой захватывало дух. Мир раскинулся перед мальчиком, будто ковер, покрытый зелеными, коричневыми и синими узорами. Над далеким горизонтом медленно плыли в сторону востока облака. Кафедральные горы, которые они пересекли всего несколько дней назад, возвышались, покрытые снегом, словно величественный хребет земного шара. Мальчик нашел пустую ветку и, разжав зубы, привязал на основание одного из тонких пальцев Древа флаг почившей старейшины Ифигении. Тот присоединился к собратьям и вместе с ними затрепетал на ветру.

Осматриваясь, чтобы начать спускаться, мальчик вдруг заметил в кронах нечто странное; с земли он не сумел бы этого разглядеть. Словно бы отдельные участки леса слегка изменили текстуру. Приглядевшись, он понял, что подобные изменения повторяются, образуя широкую дугу, ведущую вдаль от основания Древа Мощей. Проследив взглядом эту линию, мальчик обнаружил, что она принимает очень знакомую форму.

Внизу его встретили неуверенными улыбками. Остальным мистикам мальчик все еще казался загадочным. Он почти не раскрывал рта, а если и заговаривал, структура его речи казалась неестественной и странной, а глаза никогда не глядели на собеседника. Это расстраивало общительных мистиков; они ждали, что мальчик скажет хоть что-нибудь, но он молчал.

— Трудно было лезть? — наконец рискнула спросить женщина.

Мальчик глядел куда-то в пустоту над ее плечом.

— Удобно было? Высоко удалось забраться? — она все надеялась установить контакт.

— Там, — сказал мальчик. — Вон там.

Она оглянулась через плечо. Два других мистика тоже посмотрели в направлении, куда он указывал пальцем.

— Что? — спросила женщина. — Что там?

Мальчик проигнорировал ее вопрос и направился в чащу мимо склоненных молодых деревьев, что стояли у него на пути. Остальные мистики последовали было за ним, но он двигался слишком быстро; не успели они даже преодолеть кусты, как мальчик исчез из виду.

* * *

Зеркало стояло на комоде, опираясь о стену. Девочка, сидя на постели и скрестив руки, глядела на него с другого конца комнаты. На прикроватной тумбочке горела лампа; за окнами уже стемнело. На улице, померцав, зажегся фонарь, и девочка перевела взгляд на него. Внезапное осознание реальности происходящего заставило ее заморгать. Сколько она уже смотрела на себя в зеркало? Достаточно, чтобы забыть о времени; она слышала, как отец прошаркал ногами по коридору, отправляясь спать. Слышала хриплые порывы ветра. Слышала, что птицы уже не поют. Слышала дребезжание одинокой тележки с углем на пустынной улице.

Зеркало на комоде ничего не говорило. Она была благодарна ему за это, но знала, что стоит высоким напольным часам в гостиной пробить полночь, как на стекле появятся слова.

Это происходило уже несколько дней. С момента того самого ритуала в старом каменном доме.

В первый раз она списала буквы, появившиеся на поверхности зеркала, на свои фантазии, плод слишком буйного воображения и отчаянного желания увидеть магию своими глазами. Это была просто-напросто галлюцинация. Видимо, ее подруги, которые были с ней в ту ночь, выбрали ту же самую линию поведения — притворялись, словно вовсе ничего не случилось. Никто не упоминал об этом; когда они встретились в школе перед началом занятий, беседа крутилась вокруг других, нормальных тем. Никто не смел заговорить о странном мерцании и отчетливом женском стоне, раздавшемся из земли.

Но они не видели главного: тумана на поверхности зеркала, букв, словно выводимых на стекле тонким пальцем. Слов: «Я ПРОБУДИЛАСЬ».

И это было еще не все.

Каждую полночь, вскоре после звона напольных часов в гостиной, странная дымка обволакивала зеркало на комоде, стекло затуманивалось, словно на него дыхнули, и раздавался звук: скрип пальца по влажной поверхности, резкий и прерывистый; затем появлялись слова.

В первый раз, когда это произошло в комнате, Зита успела увидеть только слово «ДЕВОЧКА», в ужасе соскочила с постели и со стуком опустила зеркало на комод. Несколько раз смерив шагами комнату, она снова подняла тяжелую рамку и с облегчением увидела, что букв больше нет. Через левый верхний угол стекла змеилась тоненькая трещина, но слово, без сомнения, исчезло.

Однако на следующую ночь это произошло снова. Зита с раннего детства страдала бессонницей, и на второй день после ритуала в глухой ночной час еще сидела у комода, пробуя по-новому заплести косу. Вдруг напольные часы в прихожей пробили полночь и ее отражение, освещенное керосиновой лампой, неожиданно затуманилось. К ее ужасу, на стекле снова проступило слово: «ДЕВОЧКА».

На этот раз она застыла от испуга, вцепившись пальцами в волосы. На поверхности зеркала появилось продолжение: «ПРИНЕСИ». Прежде чем призрак успел написать третье слово, Зита снова плашмя опустила зеркало на комод и, дрожа, бросилась в кровать. Всю ночь она металась во сне. Когда наступило безучастное утро, Майская королева Зита осознала, что ей делать. Тем утром она ела кашу в молчании, размышляя об изменениях в своей душе.

Ночью она дождалась боя часов, решительно настроенная выслушать призрака, который ее преследовал. Зита решила, что, как бы она ни противилась вмешательству в ее жизнь сверхъестественных сил, это, скорее всего, не принесет никаких результатов. Лучше покориться, не рискуя вызвать гнев духов.

И когда часы пробили, когда настала полночь, у нее перехватило дыхание: бесплотный палец снова начал выводить буквы на затуманенном стекле.

«ДЕВОЧКА», — гласило первое слово.

«ПРИНЕСИ», — появилось следом. Но это было еще не все.

* * *

Мальчик шел сквозь лес, находясь совершенно в своей стихии. По дороге он говорил с травами и деревьями, мысленно продолжая незаконченную беседу, в тысячеголосом гомоне разрозненных голосов выискивая нужную нить. Он двигался вдоль узора, который заметил в кронах, следуя за незаметной переменой в оттенке и тембре голосов. Узор вел его по широкой дуге, которая неуклонно загибалась внутрь, словно стремилась к одной центральной точке. Вскоре стало ясно, что он следует по спирали. Голоса других мистиков затихли позади, потерялись за пеленой голосов деревьев, плюща и белых цветов триллиума.

Приближаясь к центру спирали, он почувствовал, что лес звучит мягче, сливаясь в согласии: враждующие голоса затихли и вдруг превратились в ровный медитативный гул. Круг все сужался, и вот он уже почти что повторял свои собственные шаги, пока не нашел центр спирали — ее сердце.

Там, в маленьком пучке мха, словно в утробе, скрывался зеленый росток. У него было три одинаковые веточки; но только на одной из них зеленел листок.

Здесь рождалось новое Древо.

Мальчик протянул руку, чтобы коснуться единственного нежного листика, и земля, в один миг разверзшись под ногами, поглотила его.

* * *

Скрип был невыносимым: трение пальца о влажное стекло в голове Зиты усиливалось в тысячу раз, и она прижала ладони к ушам, пытаясь ослабить звук.

«ПРИНЕСИ МНЕ», — гласила надпись. Скрип продолжался.

«ПРИНЕСИ МНЕ ТРИ ВЕЩИ».

«ПРИНЕСИ МНЕ ТРИ ВЕЩИ К ПОЛУНОЧИ ЧЕРЕЗ ДЕСЯТЬ ДНЕЙ».

— Что? — прохрипела Зита в ужасе. — Что принести?

В самом низу зеркала осталось место лишь для двух слов: «ОРЛИНОЕ ПЕРО».

Стекло снова стало ясным. Слова пропали.

Глава пятая

Возвращение в лес. Погоня на Пустыре

— МЫ ДЕЛАЕМ ВСЕ, ЧТО ВОЗМОЖНО, ИСПОЛЬЗУЯ ДОСТУПНЫЕ НАМ ОРУДИЯ. РАБОЧИЕ ГОВОРЯТ, ЧТО РЕКОНСТРУКЦИЯ ЗАЙМЕТ ЕЩЕ ЛИШЬ НЕСКОЛЬКО МЕСЯЦЕВ, НО Я ПОВЕРЮ В ЭТО, КОГДА МЫ ПОЛУЧИМ РЕЗУЛЬТАТ. — Голос с подобным тембром и интонациями мог исходить от одного-единственного вида существ — кротов Подлесья. Прю с трудом сдерживала радость от того, что слышит его снова. К тому же деспотический режим Денниса Узурпатора давно отошел в прошлое, и общество, которое теперь строили кроты, казалось исключительно мирным и справедливым, и именно Прю помогла этому случиться. Она чувствовала, что внесла свою лепту в благополучие удивительной подземной цивилизации.

Сивилла Гвендолин, которая считалась неофициальной королевой Подлесья, рассказывала о продолжающейся реконструкции, которая требовалась для возвращения былого блеска великому городу кротов, превратившемуся в руины во время Великой осады, когда Деннис был свергнут с престола. Стены отстроили заново, и целые кварталы зданий, разрушенных потоком огненных стрел, находились теперь в процессе восстановления. Сам форт Клыккк, по словам Гвендолин, предполагалось переделать в городской парк и место публичных собраний — его уже переименовали в форт Прюртимус в честь трех спасителей города.

— ГОВОРЯТ, С ВЕРШИНЫ ОТКРЫВАЕТСЯ ЗАМЕЧАТЕЛЬНЫЙ ВИД, — усмехнулась сивилла; кроты Подлесья были, конечно же, абсолютно слепы.

Прю и Эсбена приняли здесь с большой помпой: в конце концов, именно Эсбен восстановил огромный подземный город в прошлый раз, после разрушений Семиопустошенческой войны (жизнь кротов Подлесья, похоже, проходила в постоянной смене периодов войны и мира). Возвращение медведя было встречено ликованием, которое полагалось как минимум национальному герою. Впрочем, теперь он помогал восстановить особо сложный подвесной мост, а Гвендолин провела для Прю экскурсию по уставленному строительными лесами городу.

— Жалко, что мы не сможем остаться на открытие, — сказала Прю. — Уверена, праздник будет грандиозный.

— О ДА, — подтвердила Гвендолин. — НО В ПРЕДЕЛАХ РАЗУМНОГО. В НАШЕМ ПОЛОЖЕНИИ СЛЕДУЕТ ПОМНИТЬ, ЧТО МЫ МОЖЕМ СЕБЕ ПОЗВОЛИТЬ, — она сделала паузу, как будто оглядывая окрестности с балюстрады, на которой стояла — чуть ниже уровня глаз Прю. — ОДНАКО У ВАС ЕСТЬ БОЛЕЕ ВАЖНЫЕ ОБЯЗАННОСТИ.

— Да, — кивнула Прю.

— НАДЕЮСЬ, ВЫ ЗНАЕТЕ, ЧТО ДЕЛАЕТЕ. — Гвендолин повернулась лицом к той части города, где Эсбен, возвышаясь над своими коллегами-инженерами, держал подвесные канаты моста, пока кроты у его ног деловито возводили башни-близнецы, призванные поддерживать проезжую часть.

— У нас есть план, — заверила Прю. — Вроде бы.

Но лишь позже, на следующий день, уже простившись с кротами, Эсбен и Прю начали возиться с запутанным клубком своего грандиозного замысла. Они как раз подошли к длинному темному ходу, который должен был привести их к тому, что кроты называли Вышним миром. Привела их Гвендолин.

— Я предпочел бы больше этого не делать, — сказал Эсбен в заключение долгой речи о насилии и своем крайне брезгливом к нему отношении. Как выяснилось, нападение на Дарлу было первым и единственным разом, когда он использовал свои крюки во вред другому существу. Кроты создали их для помощи ему и всем вокруг него, а не во имя жестокости.

— Ага, — отозвалась Прю, рассеянно проводя рукой по древней кладке стены туннеля. — Я бы тоже предпочла, чтобы вы больше этого не делали.

Тем не менее, идея открыто вести изгнанного механика Эсбена по диколесским дорогам заставляла опасаться нападения. И не только со стороны тех, кто якобы собирался возродить Алексея ради собственной выгоды, но, возможно, и старых союзников самой вдовствующей губернаторши, которые могли недружелюбно отнестись к возвращению осужденного преступника на свободу.

— БЫТЬ МОЖЕТ, ЕМУ СЛЕДУЕТ ЗАМАСКИРОВАТЬСЯ, — предположила Гвендолин. Крошечная сивилла шла в нескольких футах впереди, показывая дорогу в путанице бесконечных разветвлений и перекрестков, которыми было испещрено подземелье, так, словно проходила этими тропами уже множество раз.

Прю обернулась через плечо, окинула взглядом огромный силуэт медведя, освещенный светом фонаря, и попыталась представить, как усы или обноски бродяги изменят зверя до неузнаваемости.

— Не уверена, что это поможет.

— Я мог бы изобразить акцент, — предложил медведь. — Какой-нибудь иностранный, — тут он начал говорить на диалекте, который показался Прю самым причудливым и трудноопознаваемым из всех слышанных; в нем сквозило что-то немецкое и одновременно южноамериканское (причем выговор был скорее девичий, да еще и устаревший лет на сто). Голос медведя словно метался между континентами, и не успел Эсбен еще закончить, как Прю разразилась хохотом.

— Что? — он сам едва сдерживал смех. — Это трансатлантический.

— ЧТО ЗНАЧИТ «ТРАНСАТЛАНТИЧЕСКИЙ»?

— Вы хоть знаете, что такое Атлантика? — спросила Прю у Эсбена.

— Да, — ответил тот, притворно оскорбившись. — Это Снаружи. Где-то, — он сделал паузу и задумался, вспоминая. — По ней корабли плавают.

— Не выйдет, — покачала головой Прю.

— НО ЕСЛИ ОН ПОЙДЕТ ТАК, КАК ЕСТЬ, ЕГО ОБНАРУЖАТ, — сказала Гвендолин.

— В этом и проблема. — Прю задумчиво пожевала губу. — Древо сказало, что другие тоже будут пытаться разбудить Алексея в своих целях. Мы должны защитить Эсбена от них.

— И ГУЛЯТЬ С НИМ ПО НАЗЕМЬЮ — ВСЕ РАВНО ЧТО РАЗМАХИВАТЬ СВОИМИ КАРТАМИ, ИГРАЯ В ПОКЕР, — Гвендолин с улыбкой обернулась к Прю, явно гордая своим знанием Вышних реалий; она была кротихой мудрой и много путешествовала.

— Именно, Гвендолин, — кивнула Прю. — А нам надо свои карты скрывать.

— Пока не найдем Кароля, — вставил Эсбен.

— Ага.

— Значит, будем скрывать, — сказал медведь. — Я найду какое-нибудь отдаленное убежище, а ты пока разведаешь, как дела на юге.

Прю мгновение подумала над этим предложением, а потом спросила:

— И вы согласитесь? Я не знаю, сколько времени это займет. Но надеюсь, что получу помощь, как только доберусь до усадьбы.

— Соглашусь? — переспросил медведь. — Жить в лесу? Прю, дружище, должен напомнить тебе, что я, вообще-то, все еще медведь. Несмотря ни на что.

Итак, с этим разобрались. Эсбен решил скрываться в лесу, вдали от тех, кто мог бы помешать их планам, пока Прю будет выискивать информацию о местонахождении его давнего партнера-механика.

После нескольких дней пути необычная группа путешественников (крот, человек, и медведь, каждый следующий намного превосходящий предыдущего по размеру) прибыла к простой железной лестнице, на которую Гвендолин указала крошечной лапкой.

— Вот она, — сказала сивилла. — Дорога в Наземье.

Девочка и медведь попрощались с кротихой, обещая вернуться, как только их миссия завершится, и пожелали ей удачи в восстановлении города. Потом Эсбен и Прю начали долгий подъем вверх по лестнице, которая в конце концов привела их к крышке люка. Та была приоткрыта, и через щель в темный ход лилась струя света.

Прю, которая лезла первой, прищурилась. Держась одной рукой за лестницу, она подтолкнула крышку, и в проем хлынул дневной свет. Она почувствовала дуновение лесного ветерка и поспешила наполнить легкие, глубоко вздохнув. После того, как они долгие дни дышали спертым воздухом в темных катакомбах Подлесья, лесной ветер казался сочным и освежающим. Эсбен, стоявший ниже, подтолкнул ее крюком в подошву и спросил:

— Что ты видишь?

— Свет, — ответила Прю. — Очень много света. — Она снова толкнула железный диск, закряхтев от тяжести. — У меня не выходит…

— Погоди-ка, — сказал он снизу. — Давай я.

Тут они исполнили эдакую акробатическую перестановку — девочка отодвинулась к самому краю лестницы, пропуская огромного медведя. Тот легким движением лапы отбросил крышку люка в сторону, и длинный лаз заполнился светом и воздухом.

Медведь глубоко вдохнул:

— Так-то лучше.

— Там никого нет? — спросила Прю.

Он на пару дюймов высунул нос из отверстия:

— Кажется, да.

Выбравшись на солнечный свет, они оказались в пестром дремучем лесу. Лучи, словно ленты, падали на землю между ветвями, украшенными юной, еще не до конца распустившейся листвой. Повсюду лежали тени, но по сравнению с мрачностью подземных туннелей и пещер, они словно ступили прямо на саму поверхность солнца.

— Есть соображения, где мы? — спросил медведь. По густому лесу вилась простая земляная тропа; когда оба вылезли из колодца и огляделись, то заметили, что стоят на краю этой тропы.

— Это вы у нас лесной житель, — сказала Прю. — Я понятия не имею.

Совсем недолго постояли они в молчании, и тут невдалеке послышался тихий звон.

— Ш-ш-ш, — предупредил Эсбен. — Кажется, кто-то сюда идет.

Прю отчаянно замахала на медведя руками:

— Прячьтесь, что ли!

Эсбен, встревожась, уже собирался было прыгнуть за удачно подвернувшийся куст вакциниума, как из-за деревьев появился барсук, волокущий за собой пеструю повозку-рикшу. Добравшись до места, где стояли Прю с Эсбеном, он замер и уставился на них. Из небольшого радио, лежащего на мягком красном сиденье рикши, гремела какая-то буйная мелодия, исполняемая на индийской ситаре, а фиолетовые помпоны, болтавшиеся на оторочке навеса, казалось, почти что танцевали в такт.

— Ну, естественно, — прошептала Прю себе под нос.

Барсук растерянно перевел взгляд с загадочной девочки на медведя в вязаной шапочке и с крюками вместо лап. Потом посмотрел на открытый люк.

— Вы что, оттуда вылезли? — спросил он.

— Да, — сказала Прю с улыбкой. — Вы знаете, где мы находимся?

Барсук ответил изумленным взглядом.

— У самой южнолесской границы. Я только что оставил пассажира у Северной стены, — он помедлил и снова посмотрел на люк. Потом опять на Прю. — Я вас знаю откуда-то?

— Может быть, — сказала Прю. — Не могли бы вы подбросить меня до города?

Барсук громко сглотнул и скосил глаза на медвежьи крюки.

— Только вас? А как же ваш друг-медведь?

— Меня на самом деле не существует, — сымпровизировал Эсбен.

Барсук поднял бровь.

— Так. — Прю повернулась к Эсбену. — Думаю, тут мы и расстанемся. Место для укрытия вполне подходящее. Местность дикая, спрятаться есть где. А если придется срочно бежать, люк рядом.

— Ясно, — сказал Эсбен.

Она протянула ему свою сумку.

— Оставьте себе. Я вернусь и еще принесу. На несколько дней вам хватит. Просто не высовывайтесь, ладно?

— Будет сделано, — сказал медведь и посмотрел на барсука. — А с этим что? Думаешь, он будет молчать? Как нам это обеспечить?

Барсук отчетливо вздрогнул; покрытое черно-белым мехом лицо побледнело.

— Предоставьте это мне. — Прю подошла к барсуку и встала перед ним, широко расставив ноги и уперев руки в бока. К одежде барсука была приколота брошь в форме звездочки от велосипеда.

— Симпатичная, — заметила девочка.

— Я патриот, — сказал барсук, по-прежнему явно встревоженный.

— Рада это слышать, — сказала Прю. — Вы ведь не проговоритесь о медведе, правда?

Барсук громко сглотнул:

— Допустим, нет. Но я не хочу ввязываться ни во что противозаконное… я честный барсук и зарабатываю честным трудом.

— А что, если я скажу, что вы действуете по указаниям Девы на велосипеде? — спросила Прю.

Барсук побелел.

— Вы…

Она кивнула.

Рукоятки рикши выскользнули из лап барсука, и он бухнулся на колени.

— Поверить не могу! — произнес зверек дрожащим от волнения голосом. — Я знал, что это вы! Сразу как увидел. Я так и знал! — в его глазах появились слезы. — Зачем вы вернулись в лес?

— Чтобы все исправить, — ответила Прю. Слова прозвучали уверенно и целеустремленно. Ее затопило ощущение собственной силы; она упивалась им, чувствуя себя так, словно наконец ступила на твердую землю. Теперь она знала, что нужно делать.

* * *

Они знали, как действовать — упражнялись уже несколько недель. Огонь в жестяной бочке тут же задушили, запас продовольствия укрыли брезентом. Майкл молча бросился к крышке люка на потертом деревянном полу и начал загонять детей — малышей в первую очередь — вниз по лестнице в темный подвал здания. Рэйчел замыкала цепочку и, поторапливая отстающих к отверстию в полу, то и дело бросала осторожные взгляды через плечо на творящееся снаружи.

Синтия, которая несла вахту, слетела вниз по лестнице и, тяжело дыша, остановилась рядом с Майклом.

— Их целая куча! — в ужасе выпалила она. — Лезут изо всех щелей, как будто из воздуха появляются. Прямо толпа. Никогда столько сразу не видела!

Она имела в виду, конечно, грузчиков — одетых в малиновые шапочки штурмовиков Пустыря. Грузчикам, которые беспрекословно повиновались Брэду Уигману, главе квинтета промышленников, было поручено вычислять, расследовать и вырывать с корнем любую попытку мятежа или восстания в границах его империи. Раньше Неусыновляемым удавалось ускользать от грузчиков, тихонько отсиживаясь в своем тайном убежище в Забытом месте… Но это было раньше.

— Залезай! — прошипел Майкл, и Синтия торопливо исчезла в темноте лаза. Затем он кивнул Рэйчел, и та уже сделала первые шаги вниз по лестнице, как вдруг оба подскочили от грохота.

Железная решетка одного из низких окон с силой распахнулась, и в появившееся отверстие влез очень изнуренный и отчаявшийся на вид человек. Он не был грузчиком: сразу же бросалось в глаза отсутствие обязательной для тех формы — малиновой шапочки и рабочего комбинезона. Вместо этого на нем было все черное: черные штаны, черные туфли, черная водолазка. На голове важно сидел черный берет. Он выпучил глаза, увидев двоих детей, которые стояли, будто примерзнув к земле, над открытым люком.

— Помогите мне! — шепотом прохрипел он.

Рэйчел посмотрела на Майкла; у того сделался озадаченный вид.

Незнакомец бросился к ним с ужасом и тревогой на лице:

— Вы должны меня спрятать! Они близко!

Прямо за стенами склада уже слышался топот множества тяжелых сапог; в грязных окнах мелькали силуэты здоровяков-грузчиков. Некогда было задавать вопросы.

— Залезайте, — сказал Майкл. Рэйчел поспешила вниз, и мужчина загрохотал по ступенькам вслед за ней.

Майкл только успел прыгнуть в люк и захлопнуть за собой крышку, как двери склада треснули, ломаясь, и по полу загремели шаги — казалось, десятков ног.

Все трое замерли в узком лестничном колодце, боясь шевельнуться, чтобы не выдать свое убежище. На крышку люка тяжело ступили сапоги и зашуршали — видимо, их владелец оборачивался, оглядывая помещение. Рэйчел, стоящая на нижней ступени стремянки, повернулась к сгрудившимся в подвале детям и подняла палец к губам в безмолвном отчаянном «тс-с-с».

— Куда он делся? — крикнули наверху. Снова загремели сапоги; грузчики бродили туда-сюда по помещению в поисках своей жертвы.

— Черт его знает. Зуб даю, он сюда залез. Я своими глазами видал.

— Ну так найди его тогда.

— Что это вообще за дыра?

— А, да какой-то старый склад, древняя развалина. Такими не пользовались со времен секстета.

— Самое место, чтоб спрятаться.

— Ага, это точно.

— Ладно, ищите давайте.

Рэйчел подняла взгляд на мужчину, находившегося между ней и Майклом; тот с выражением крайнего ужаса на лице смотрел в пустоту. Руки, крепко прижатые к бокам, дрожали, дышал он часто и мелко.

— Тут чего-то старые банки лежат, типа из-под супа, — подал голос один из грузчиков.

— Какой-нибудь бомж живет, что ли?

— Да не, никто тут не живет. Мы б заметили. К тому же собаки б до него еще раньше нас добрались.

Откуда-то издалека донесся голос, и грузчики затихли, прислушиваясь:

— Двигаем! Наверно, мимо проскочил. Нам еще кое-где проверить надо.

Один из голосов над люком отчетливо заворчал:

— Босс-то не обрадуется.

— Ну, так скажем, что он собакам попался. И не осталось ничего.

— Ага, это идея.

Над головами Неусыновляемых снова раздалась какофония топочущих шагов, и вскоре в помещении наступила привычная тишина.

Скромная бетонная коробка погреба, пахнущая влажным мхом, едва вмещала в себя семьдесят пять взволнованных детей, и когда Майкл подал сигнал, что все чисто, она наполнилась тревожным гудением голосов. Человек в черном берете, стоящий на середине стремянки, впервые оторвался от происходящего наверху, обернулся на звук детских голосов, и на его лице появилось изумление.

— В-в-вы кто? — выдавил он, заикаясь.

— Хороший вопрос, — сказал Майкл. — Может быть, мне стоит спросить то же самое у вас.

Незнакомец посмотрел на Рэйчел, которая сверлила его пристальным взглядом.

— Мы живем тут уже два месяца. Это первый раз, когда в наш дом залезли грузчики, — сказала она и потрясла его ногу на ступеньке лестницы. — Вообще. Не. Круто.

Мужчина неловко заерзал:

— Тут немного, как бы сказать, душно. Что там на горизонте? Можно вылезать?

— Секунду, — сказал Майкл. Он откинул крышку люка, торопливо оглядел склад и вылез, отпустив крышку за собой. Несколько мгновений спустя он вернулся с длинным мотком веревки и небрежно бросил его вниз, в руки Рэйчел.

— Свяжи его, — приказал он. — А потом будем вылезать.

Когда последнего из Неусыновляемых вывели из тайного погреба под складом и все до одного прошли мимо скрученного по рукам и ногам непрошенного гостя, привязанного к шаткому деревянному стулу, толпа затихла. Начался допрос. Немного в стороне маленькая девочка, на голове у которой красовался берет незнакомца, развлекала толпу каким-то лихим танцем. Рядом с пленником сидел мальчик, держа в руках мачете — Экскалибур — и изо всех сил стараясь улыбаться угрожающе. Майкл встал перед незнакомцем и, к досаде последнего, принялся осыпать вопросами.

— Кто вы? — начал он. — И что вы делали в этой глуши?

— Слушай, — сказал мужчина. — Я не представляю для вас угрозы. Я на вашей стороне!

— Тихо, — оборвал Майкл. — Отвечайте на вопрос.

Человек глубоко вздохнул:

— Меня зовут Нико. Нико Пошольский, — он посмотрел на окружающих детей, словно оценивая, стоит ли произносить следующие слова. — Я из «Chapeaux noirs».

— Откуда? — переспросила Элси, которая протолкалась в первые ряды толпы и встала рядом с сестрой. Она посмотрела на своих соседей. — Что он сказал?

— Кажется, это по-польски, — сказал один из Неусыновляемых.

— По-французски, — поправила Рэйчел, которая целый год учила этот язык в школе.

— А-а-а-а-а, — ахнула впечатленная толпа.

— Это значит «черные торты», — продолжала Рэйчел, важно улыбаясь.

— «Шляпы», — встрял человек на стуле. — Это значит «черные шляпы».

— Неважно, — сказала Рэйчел. — Странное название для… для чего, кстати?

Подавив раздражение, Нико Пошольский ответил:

— Мы — радикальные анархо-синдикалисты. Диверсанты. Наша единственная цель — освободить пролетариат от гнета промышленного государства.

Элси посмотрела на сестру, нахмурив лоб:

— Это по-французски?

— Кажется, по-английски, — отозвалась та.

Майкл, самый старший парень в группе, понимающе кивнул, хотя было неясно, удалось ли ему разобраться в этой дремучей терминологии лучше, чем остальным детям.

— Ладно. Но что вы тут делаете? И почему грузчики на вас охотятся? — спросил он.

— Это была глупая ошибка, — гневно сплюнул мужчина. — Провода запутались. Я не сумел установить взрывчатку вовремя и поэтому недостаточно далеко ушел. Когда они набежали, дорога к отступлению была перекрыта. Я оказался в ловушке. Мне удалось устроить несколько отвлекающих внимание взрывов, но в итоге все свелось просто-напросто к chat et souris, — он обвел помещение взглядом, а потом добавил: — Это значит «кошки-мышки».

Тут подала голос Элси:

— Это вы делаете взрывы?

— Да, мы, — гордо сказал мужчина. — «Шапо нуар». Мы набираем силу. Скоро весь квинтет за жабры схватим, — он окинул детей изучающим взглядом. Элси вспомнила об их бедственном положении, грязных головах, нестираной одежде. Она не видела взрослого целых два месяца; когда взгляд пленника упал на нищих детей-сирот, она вдруг осознала собственную бедность.

— Только так нужно действовать, — сказал он. — Когда пытаешься свалить гиганта. Подсекаешь под лодыжки и смотришь, как он падает на колени.

Майкл молчал.

Связанный человек глубоко вздохнул и заговорил снова:

— Я рассказал вам, кто я такой. Возможно, не помешало бы и мне знать, кто вы и что здесь делаете.

— Мы — Неусыновляемые, — сказал Майкл, пытаясь перенять его гордый тон. — Мы здесь живем.

— Неу… — начал Нико, и тут его осенило: — Вы — сироты этого работорговца Антэнка? Сбежали после пожара?

Майкл тут же поправил:

— Мы начали пожар.

Толпа согласно загудела.

— Ну и ну, — сказал Нико. — Отлично сработано. Я бы поаплодировал, если бы у меня руки не были так туго связаны за спиной.

Рэйчел с Майклом переглянулись. Мальчик с мачете, стоящий рядом с Нико, ждал команды.

— Мы еще не можем вас развязать, — сказал Майкл. — Пока не убедимся, что вы не враг.

— Все думали, что пожар вышел случайно, что, может быть, Джоффри переоценил свои силы, — признался Нико. — Довел вас, ребятки, до черты, и в цеху случилась какая-нибудь критическая поломка. По крайней мере, такие ходили слухи.

— Вы правы насчет «довел до черты», — раздался голос из толпы. Это была Анджела Фрай, опытный оператор конвейера, которая сумела прожить пять лет в интернате Антэнка, заработав всего лишь один выговор. — Но это была не поломка. Мы подняли восстание.

— Что ж, я весьма впечатлен, — сказал мужчина. — Вам удалось сделать за один вечер то, чего мы пытались добиться многие годы. Отрубить одно из щупалец квинтета. Замечательная работа.

— Я вижу, куда вы клоните, — сказал Майкл. — Не думайте, что мы так просты. Лестью вы тут себе друзей не заработаете.

— Слушай, — сказал Нико. — Не горячись. Я не пытаюсь с вами подружиться. Я диверсант. Я зарабатываю на жизнь разрушением. Мне не нужны друзья.

Элси потянула Рэйчел за свитер. Всеобщее внимание было приковано к человеку на стуле, и чувствовалось, как растет напряжение в зале. Она захотела как-нибудь развеять его; ей казалось, что в воздухе витают угроза и жестокость. От этого было очень не по себе.

И тут Майкл посмотрел на Синтию Шмидт, свою старую подругу из Неусыновляемых, и сказал:

— Что будем делать?

— Я считаю, его надо убить, — ответила Синтия.

Нико Пошольский внезапно очень сильно побледнел. Элси в недоверчивом изумлении уставилась на старших товарищей.

Майкл невозмутимо перевел взгляд на пленника.

— Она думает, нам нужно вас убить, — сказал он. — И я, возможно, с ней согласен. Мы не можем позволить, чтобы взрослые узнали о нашем местонахождении. Это наша территория. Вы — посторонний. С нарушителями нужно расправляться.

— Майкл, — прошептала Рэйчел, стараясь, чтобы ее голос звучал успокаивающе. — Давайте не будем слишком увлекаться. Может быть, он сможет помочь нам найти Марту…

— Тихо, — перебил Майкл. — Дай я сам разберусь.

Элси снова потянула Рэйчел за подол и прошептала:

— Мне страшно.

Сестра стряхнула ее руку, завороженная силой противостояния между связанным человеком и старшими ребятами.

Не зная, что еще предпринять, Элси нажала кнопку на спине своей куклы Тины Отважной — это средство она использовала только в крайних случаях. Чаще всего запрограммированные афоризмы пластиковой прорицательницы не имели никакого отношения к сложившейся ситуации, хотя Элси уже привыкла мыслить творчески и трактовать их соответственно условиям. Наэлектризованную тишину прорезал веселый механический голос куклы:

— ДЖУНГЛИ — МЕСТО ОПАСНОЕ. ТЕБЕ ОБЯЗАТЕЛЬНО ПОНАДОБЯТСЯ НАДЕЖНЫЕ ПАРТНЕРЫ!

Внимание всех в комнате обратилось к Элси, которая стояла, разинув рот, рядом с сестрой. Ни одно высказывание Тины еще никогда не приходилось настолько к месту.

Человек на стуле уцепился за свой шанс:

— Мы — по одну сторону баррикад, ребятки. Вы ненавидите грузчиков? Мы ненавидим грузчиков. Вы ненавидите квинтет? Мы ненавидим квинтет. Нет нужды в бессмысленном насилии, если оно не направлено против наших взаимных врагов, как считаете?

Решительность Майкла, казалось, пошла на убыль.

— Наверное… — начал он.

— Если мы не можем быть друзьями, давайте будем партнерами, — продолжил пленник. — В конце концов, джунгли — место опасное.

Элси улыбнулась ему. Нико Пошольский улыбнулся в ответ.

Глава шестая

Дева возвращается в усадьбу. Ради одного-единственного пера

Прю волновалась — ей предстояло побывать на юге леса впервые с тех пор, как регион охватила волна триумфального переворота, которому она собственнолично дала толчок. Над ней тяжелым грузом нависал вопрос о том, как ее примут, но она не могла думать ни о чем, кроме своего друга Кертиса.

Они расстались в феврале, холодной, дождливой ночью. План воссоединения двух механиков казался безнадежно проваленным, а на головы, словно издеваясь, лил сильный дождь. Когда они попрощались, в ней бушевали гнев и стыд; а еще, когда они попрощались, она осталась беззащитной от последнего нападения лисы-убийцы Дарлы Теннис. Если бы не Эсбен, Прю, без всякого сомнения, была бы сейчас мертва (нежась на мягком бархатном сиденье подпрыгивающей рикши, она на мгновение задумалась о вечном: что бы с ней стало, если бы она погибла? Но тут же тряхнула головой, прогоняя мысль). Нет, она не винила Кертиса; они в самом деле оказались в полном тупике, а он, с тех самых пор как выбрались из подземелий, намеревался разузнать, что случилось с его товарищами — диколесскими разбойниками. Задача возродить Алексея была возложена на Прю; Кертис дал втянуть себя в эту провальную миссию только из верности их дружбе.

Маленький радиоприемник на сиденье рядом с ней заливался мелодичной музыкой, и девочка от души пожелала Кертису удачи, надеясь, что его поиски будут успешными; и все же ей хотелось, чтобы он оказался сейчас здесь и был свидетелем ее возвращения в Южный лес. И, возможно, ее совсем немного колола неуверенность — из страха, что ее забыли или что она вовсе не обязательно будет здесь в такой безопасности, как предполагала.

Рикша попала колесом в выбоину на гравийной дороге; барсук извинился:

— Как вам там сидится?

— Хорошо, спасибо, — заверила Прю. Деревья пролетали мимо, будто телефонные столбы. Над хвойными лапами урывками появлялось небо. Между стволов мелькали здания: крошечные сараи и дома, словно выросшие из самой почвы, с земляными крышами, белыми оштукатуренными стенами и плетнями из кизила вокруг ухоженных садиков. Со своего места Прю видела затылок барсука; он покачал головой и еще раз бросил взгляд через плечо. Она потеряла счет тому, сколько раз он так сделал с момента начала их короткого путешествия.

— Жена мне не поверит. Я везу Велосипедную Деву на своей скромной рикше.

Прю покраснела:

— Да ничего особенного. Я просто девочка.

— Девочка? — изумленно воскликнул барсук. — Вы в одиночку свергли режим Свика; спасли всех нас, простых горожан, от этого страшного, злого человека и всех его приспешников. Выпустили всех пленников из тюрьмы! — он повторил ее слова. — «Просто девочка». Пф!

— А как там теперь дела? — спросила она. Мысли по-прежнему метались от волнения перед грядущим. — Меня так долго не было.

— О, вы заметите, что все очень сильно изменилось, миледи, — сообщил барсук. — Я просто скромный возница рикши, я стараюсь не вмешиваться в политику. Скажу так: сейчас нам лучше, чем во времена Ларса Свика и его шайки.

— Это приятно. Но все равно немного волнительно. Как я появлюсь после такого долгого отсутствия, — сказала она.

— О, миледи. Подозреваю, вы будете приятно удивлены. Вы в наших краях стали кем-то вроде национальной героини. Вас ведь даже в песне увековечили.

— В песне? — спросила Прю, не сумев сдержать любопытства.

— Хотите сказать, вы ни разу не слышали «Взятие тюрьмы»?

— Нет, ни разу.

— Я бы сам спел, да со слухом у меня неважно. А вот по радио скоро передадут. Ее каждый час включают, — сказал барсук.

— Мне повезло.

Возница продолжал:

— Пожалуй, единственные, от кого не услышишь этих песен — это халифы. Они говорят, мол, это просто ностальгия.

— Халифы?

— Вам еще много чего надо узнать, — вздохнул зверек. — Халифы — члены Синода, мистики, которые медитируют у Сухого Древа. Во времена Свика особой силы они не имели; Ларс следовал по стопам своего дяди Григора и всегда пекся о том, чтобы Южный лес был государством светским. Незапятнанным, так сказать, религией. Но другие времена — другие нравы. Когда Свика погнали, Синод как из-под земли вырос со всеми своими приспешниками; они, оказывается, и не переставали тайно молиться Древу у себя по домам. По мне, так это дало людям надежду, коли раньше ее не было. А уж с тем, какая суровая была зима, поддержка никому не мешала.

Они погрузились в молчание — Прю глядела на пролетающие мимо деревья, а барсук тихонько подпевал радио. Когда между песнями наступил перерыв, он с радостью обратил ее внимание на фанфары, предвещавшие следующий номер программы.

— Вот оно! — сказал он. — Я же говорил, каждый час играют «Взятие тюрьмы».

Прю внимательно прислушалась к словам, которые неслись из единственного динамика в потоке помех:

Шли на штурм темницы страшной

Мы погожим майским днем.

Дева на велосипеде

Нас вперед вела на нем.

Мы «Ура!» ей все кричали,

Маку слали мы привет.

А врага взашей прогнали,

Пленных вызволив на свет.

На третьей строфе барсук и сам начал подпевать:

Помни штурм темницы страшной —

Средоточья всех невзгод.

Авианцы, братья наши,

Снова взмыли в небосвод.

Смерть нацистам гада Свика

Каждый требует из нас!

Дети их пусть слышат крики —

Дева строгий шлет приказ.

Не напрасно проливали

Здесь герои кровь свою —

Взятие тюрьмы свободу

Подарило нам в бою.

Торжественную мелодию подхватил духовой оркестр, который и продолжал греметь отвратительно громко, пока постепенно мелодия не растворилась в тишине. Барсук посмотрел на Прю, улыбаясь.

— Видите? — сказал он. — Вы — героиня!

Смысл песни начал постепенно доходить до Прю:

— Я не слала никаких приказов.

— Ну, да, — замялся барсук. — Это образное выражение. Буквально вы, конечно, не приказывали, чтобы дети нацистов слушали крики своих родителей. Поэтическая вольность, — он сделал паузу и глубоко вдохнул, задрав морду. — Волнует душу.

— Мне, если честно, не хочется, чтобы чьи-то родители страдали — да и вообще, чтобы вообще кто-то страдал, — Прю начала кипятиться. — На самом деле, по-моему, это очень грустно.

Барсук нервно засмеялся.

— Но это же нацисты страдают. В смысле, мы же их свергли, так?

— Все равно, хоть нацисты, — возразила Прю. — Хотя я не знаю, что это такое.

На это у зверька ответа не нашлось; он, судя по всему, откровенно запутался. Продвижение рикши замедлила показавшаяся впереди группка подростков.

— Эй! — крикнул один из них. — Не так быстро, гражданин Барсук.

На дороге стояло четверо юношей разного возраста — примерно от четырнадцати до девятнадцати. Лица у них были типичные для ребят этого периода жизни — красные и в прыщах, — а на головах красовались одинаковые лихо нахлобученные шапки с козырьком. Приглядевшись, Прю осознала, что это велосипедные фуражки. На груди ребят висели трехцветные сине-желто-зеленые ленты, а лацканы щегольских клетчатых жилетов у всех четверых украшали такие же значки, как у барсука: металлические велосипедные звездочки.

— Привет, ребята, привет, граждане! — сказал барсук весело, хотя Прю расслышала за дружелюбным тоном нотку настороженности. — Вы глазам своим не поверите…

Его прервали; младший мальчик выступил вперед и подошел к рикше:

— Где ваша брошь, гражданин? Вы же не забыли надеть значок, правда?

— Н-н-нет! — выдавил барсук, заикаясь. — Конечно, я всегда ношу звездочку. С гордостью! — это обвинение, казалось, вытеснило у него из головы недоконченное восклицание.

— А, теперь вижу, — подал голос другой парень, который откусил слишком большой кусок яблока и усиленно пытался его прожевать. — Вон там, на пальто.

— Отлично, — сказал младший, стоя уже в нескольких футах от барсука. — Приятно видеть перед собой патриота. Но можно было бы носить ее и на более видном месте. Вы же не стыдитесь звездочки, правда?

— Ни в коем случае! — возмутился барсук. — Как раз наоборот, я же…

— Тс-с-с, — прервал его мальчишка. — Не стоит тревожить вашего пассажира, — теперь они заинтересовались Прю и пытались разглядеть ее, скрытую за украшенным помпонами навесом рикши.

— Вообще-то вы удивитесь, когда узнаете… — начал было барсук, но его снова грубо прервали.

— Погодите, гражданин, — сказал один из мальчишек. Присмотревшись, Прю заметила, что он помахивает велосипедной цепью.

Другой заметил:

— Гражданин находится в подневольном состоянии. Тащит на себе какого-то буржуя, которому лень идти пешком. Мне кажется, это пережиток старого порядка, а вы как считаете?

— Гражданин, — ответил ему первый, — по-моему, вы правы.

— Во время Велосипедного переворота мы все сбросили оковы рабства, — сказал парень, жующий яблоко, а потом снова повернулся к барсуку. — Вы, может, и патриот, но уж точно не революционер.

Прю не могла больше сдерживаться — их издевательское поведение показалось просто отвратительным.

— Оставьте его в покое!

Парни замерли и уставились на фигуру под крышей рикши.

— А ты кто такая, чтобы нам приказывать? — выплюнул один из них.

— Дева на велосипеде, — сказала Прю и спрыгнула с сиденья на дорогу.

Тот, который ел яблоко, резко выплюнул белую мякоть; младший, стоявший у рикши, отшатнулся и врезался в своего друга, отчего оба опрокинулись навзничь на дорогу, уморительно грохнувшись о пыльную землю. Четвертый парень, который всю эту сцену наблюдал молча, неверными шагами двинулся вперед, до крайности напуганным и изумленным тоном выпалив:

— Это… вы?

— Да, — сурово отрезала Прю. — И мне не слишком понравилось, как вы разговариваете с моим другом-барсуком.

— Простите, мэм, — сказал мальчик, сняв фуражку с головы и благоговейно прижимая ее к груди. — Просто такое дело, в наше время… — его голос дрогнул и оборвался. — Это в самом деле вы? Ну, та, из песен? Взаправдашняя Дева на велосипеде?

— Если точнее, это был велосипед фирмы «ЛеМонд». Красный, с одной скоростью. Мне его папа купил на одиннадцатилетие. Сзади тележка прицеплялась. Если помните, все началось как раз с моего брата Мака, — она махнула рукой в сторону неба, словно показывая, как именно началось.

Те двое, что грохнулись на землю, уже успели подняться и двинулись к рикше с таким видом, словно та была начинена взрывчаткой. Они последовали примеру друга и, сняв фуражки, торжественно прижали их к груди.

— Мы даже… — рискнул сказать один из них. — Мы понятия не имели!

Барсук молчал; судя по виду, он был доволен таким поворотом дел.

— А теперь, если у вас больше нет вопросов, — продолжала Прю, — не мешайте этому барсуку делать свое дело; нам нужно доставить в усадьбу кое-какую очень важную информацию, — слова, казалось, сами слетали с языка. Ей нравилось развитие событий: эти четверо дрожали перед ней, как осиновые листы.

Тут старший решился заговорить:

— Может быть, вы окажете нам честь, позволив лично сопроводить в усадьбу?

— Мы — Спицы, члены отряда номер двадцать четыре, — вставил другой парень. — Поклялись служить делу переворота.

Прю изумило, как быстро эти четверо изменились до неузнаваемости — только что были кучкой наглых мальчишек, и вдруг превратились в подобострастных лизоблюдов; не очень-то красиво это выглядело, учитывая, что они должны были быть воплощением радикальных изменений, которые она сама запустила в здешнем обществе.

— У меня есть идея получше, — сказала Прю.

Так четверо юнцов в велосипедных фуражках и шерстяных жилетах на глазах у самой густонаселенной части Южного леса оказались запряжены, словно ездовые лошади, в пестро раскрашенную рикшу, в которой в качестве пассажиров сидели девочка и барсук.

— Эй, справа! Немного побыстрее! — крикнула Прю со своего места. — Ты не успеваешь за остальными, — она подтолкнула барсука локтем и сказала. — Попробуйте. Очень приятное ощущение.

— О нет, я не могу, — сказал барсук, заметно смущенный тем, что это его везут, а не он сам.

— Ну же! — не отступилась девочка.

— Ох, ладно, — сдался он и обратился к пыхтящему квартету, шагавшему впереди. — Не надо так трясти, граждане! Настоящий возница тщательно отмеряет шаги!

Со стороны юнцов — Спиц — послышалось ворчание, но трясти стало в самом деле чуть поменьше.

— Вы были правы, ощущение очень приятное, — сказал барсук, улыбаясь.

К тому времени, как они миновали ветхие лачуги сонного пригорода и, выехав на мощеный камнем проезд, окунулись в городскую суматоху, вокруг рикши собралась небольшая толпа. Слухи об этой процессии быстро распространились, народ заговорил, что в одной из множества повозок, снующих по оживленным улицам, едет не кто иной, как Велосипедная Дева собственной персоной — героиня песен и легенд. По бокам от повозки бежали дети и зверята, предлагая помочь везти повозку к ожидающей ее цели: усадьбе Питтока.

Улицы вились сквозь знакомое скопление кирпичных зданий, однако с тех пор, как Прю была здесь в прошлый раз, все сильно изменилось. Многие из витрин оказались заколоченными, а на фанере ярко-алой краской были намалеваны неразборчивые лозунги. Пару раз к рикше подковыляли нищие, отчаянно цепляясь за болтающиеся помпоны в попытке добраться до пассажиров. Парни, тащившие рикшу, прогнали их, называя чем-то вроде паразитов; Прю наблюдала, взволнованная видом нищих. Это зрелище ее шокировало — она не помнила, чтобы раньше в Южном лесу были бродяги.

С каждым кварталом своего путешествия они набирали все больше попутчиков. Лисы, люди, медведи и мыши — все старались пробиться поближе к растущей процессии.

— Дева! — раздавалось из толпы.

— Она здесь!

— Вернулась!

— Наконец-то вернулась!

В толпе стихийно начали петь «Взятие тюрьмы», добавляя новые строфы, которых Прю еще не слышала; от этих дополнений песня совершенно не перестала вызывать у нее дискомфорт:

Мы свикистов в гневе нашем

Даже под землей найдем,

Мы в усадьбу их притащим,

Мы им головы снесем.

Пусть же кровь нацистов с неба

Льется мстительным дождем,

Словно плесень с корки хлеба

Эти пятна мы стряхнем.

К путешественникам присоединялись и другие самопровозглашенные Спицы — мужчины и женщины в костюмах велосипедистов ушедшей эпохи, плиссированных брюках, шерстяных жилетах и фуражках с короткими козырьками, образовав процессию одинаково одетых людей и животных. На груди у всех сверкали броши-звездочки. Когда они взобрались на холм и, оставив позади лабиринт зданий, оказались на землях усадьбы, толпа перевалила за несколько сотен — теперь это была целая приливная волна. Горожане размахивали флажками, пели песни, дули в рог, выкрикивали лозунги, топали ногами, танцевали на тротуарах, вопили и хлопали в ладоши. В общем и целом нынешнее прибытие Прю едва ли чем-то походило на прошлую ее поездку сюда, когда она была пассажиром доброго почтмейстера Ричарда, и этот фантастический мир раскрылся перед ней как невероятно красивый цветок, удивительный и незнакомый.

— Дева возвращается в усадьбу! — проорал рядом мужской голос. — Тут можно и песню сочинить!

Прю давно перестала пытаться следить за всем происходящим; события развивались слишком стремительно, чтобы их можно было хоть как-то контролировать. Рев толпы гремел в ушах, будто симфония на цимбалах, и она буквально чувствовала, как ее несет вперед на волне сокрушительного энтузиазма. Это ощущение опьяняло.

Опьяняло, пока они не завернули за угол и не наткнулись на массивное сооружение, высившееся на центральной площади у парадных дверей здания. Толпа не обратила на него никакого внимания, слишком увлекшись триумфальным возвращением Велосипедной Девы к ступеням усадьбы, чтобы встретиться с тамошним правительством и сделать то, зачем она явилась (ожидания толпы уже вознеслись до небес). Но Прю замерла, шагнув с рикши на землю, как раз когда ее правая нога коснулась ткани пальто, которое подстелил на землю какой-то галантный молодой человек, и оглядела устройство.

Это, без всякого сомнения, была гильотина.

Силуэт кошмарного сооружения отпечатался перед ее внутренним взором, словно пятно, которое остается под закрытыми веками после того, как посмотришь на лампочку или на солнце, и не исчез, даже когда разогнавшаяся толпа утянула ее в фойе усадьбы.

* * *

Зита никогда не заходила так далеко в лес, никогда не бывала за пределами безопасности Северных ворот — широкой каменной стены, которая стелилась с востока на запад через густую чащу и отделяла, как говорил отец, цивилизованный мир от птичьего.

Она знала немного птиц; в период раздела территории она была маленьким ребенком, но до сих пор помнила времена, когда диаспора пернатых еще не переселилась в только что основанное Авианское княжество и на южнолесских землях их было полно. Ее знакомые птицы были добры, но она знала, что между их народами бушует вражда. Когда раздел был окончен и государства обрели четкие границы, накопившееся напряжение словно бы уменьшилось. Конечно, некоторые птицы решили остаться на юге, и большинство жителей было им радо. Лишь после Ночи выбитых дверей, когда КЛИНОК начал делать облавы и бросать оставшихся птиц в тюрьму, стало ясно, что различия, которые невозможно стереть, все еще существуют. После революции обстановка разрядилась, но лесные птицы, как правило, старались не выделяться, и многие отправились в княжество в поисках более дружелюбного общества. Примечательно, что юг покинули все до единого орлы — никого не осталось. Этот удивительный исход прошел незамеченным большинством людей, поскольку все боялись оскорбить наследие Велосипедного переворота — в конце концов, тот должен был обеспечить зарождение новых отношений между жителями земли и обитателями деревьев — но было замечено, что птицы вскоре после штурма тюрьмы начали наращивать пограничный контроль на южнолесской границе. В ответ на это власти укрепили гарнизон, охраняющий Северные ворота. Конфликт был тихий, и делалось все по старому принципу: чем прочнее заборы, тем приятнее соседи.

Вот почему Зите пришлось прокладывать собственную тропу сквозь густые заросли подлеска, не решаясь открыто показаться на мощеной Длинной дороге. Она знала, что если ее поймают — в такой поздний час и так близко к границе, — начнутся вопросы. И как же ей на них отвечать? Она мысленно представила себе этот разговор: «Что вы здесь делаете, мисс?» — раздается властный голос. «Ой, всего лишь пытаюсь пробраться в Авианское княжество», — отвечает она. — «И зачем?» — «Чтобы украсть перо у орла». — «А зачем вам это делать?» — «Чтобы умилостивить Зеленую императрицу, которая пишет приказы на запотевшем зеркале у меня в спальне». Ей пришлось подавить смешок; вся ситуация была донельзя нелепая, и она, без всякого сомнения, окончательно сошла с ума. Но в этом что-то было — только исполнение воли призрачной императрицы, казалось, могло спасти ее от невольного падения в бездну безумия. По крайней мере, в прислуживании духу виделась какая-то осмысленность.

У нее была еще одна причина, более глубоко скрытая, поддаться воле призрака, но она отказалась задумываться о ней всерьез. Каждый раз, когда эта мысль появлялась у нее в голове, она отбрасывала ее в сторону, рассуждая, что лучше сосредоточиться на конкретной задаче.

Задаче, которая сейчас привела ее совсем близко к стене — тьма здесь казалась уже не такой густой, потому что ветви деревьев были освещены дрожащим светом газовых фонарей. Сквозь просвет в кустарнике можно было разглядеть небольшую группу солдат на дороге: они разговаривали, безмятежно покуривая сигареты. Четверо уселись вокруг разбитого пня, чтобы сыграть в карты. Прямо за ними Зита увидела в стене массивные двери: это были Северные ворота, единственный проход из Южного леса в Авианское княжество.

Она пересчитала солдат: всего их было десять. Они копошились у ворот, словно одетые в военную форму мыши; пробраться этим путем было невозможно. Тут один из охранников, закинув винтовку со штыком на плечо, лениво двинулся в сторону ее укрытия. Не дожидаясь, когда он подойдет слишком близко, Зита нырнула обратно в кусты и начала прокладывать себе путь на восток, прочь от дороги и ворот.

Здесь, вдалеке от фонарей, было темнее, и она, дождавшись, когда окажется на безопасном расстоянии, чиркнула спичкой и зажгла фонарь, который несла с собой. Идя вдоль основания стены, она держала фонарь в вытянутой левой руке, а правой вела по грубому, потрепанному временем камню с покрытыми мхом щелями. Стена была как минимум в два раза выше ее роста, но благодаря неровностям камня девочка вскоре нашла место — футах в пятидесяти или шестидесяти от дороги — где, как ей показалось, можно было без особых трудностей перебраться на другую сторону. Она привязала фонарь к днищу рюкзака и попробовала ногой первый выступающим камень; подошвы мокасин держались крепко, и она начала подниматься.

Стоило ей забраться наверх, как в подлеске внизу послышался хруст; один из солдат отделился от группы и в одиночестве принялся обходить периметр стены. Она прижалась к плоским камням на гребне стены и, чтобы погасить пламя, мучительно медленно потянула горящий фонарь к лицу. Тот чиркнул о камень, и металлический скрежет эхом разнесся в ночи. Солдат под стеной направил фонарик в ее сторону и воскликнул:

— Кто там?

В панике она перенесла весь свой вес на сторону княжества и попыталась быстро зацепиться за камни; однако поверхность оказалась вовсе не такой удобной, как та, по которой она только что поднялась, и девочка соскользнула со стены вниз, ободрав кожу и одежду о грубый необработанный камень.

К этому времени остальные пограничники заметили происходящее, и ворота уже были распахнуты.

— На стене нарушитель! — завопил кто-то.

Не успев даже подумать о полученных ранах, Зита бросилась через лес, преследуемая толпой разъяренных стражей.

— Стоять! — донесся до Зиты крик одного из них. — Вы нарушили границу Авианского княжества!

Бурное хлопанье крыльев подсказало ей, что с воздуха к погоне присоединилось несколько птиц; из ветвей раздался голос, который, без всякого сомнения, принадлежал авианцу:

— Человек! Вы должны сдаться немедленно!

Сердце в груди Зиты бешено колотилось, воздух вырывался из горла рваными толчками. Она ныряла под клонящиеся юные деревца и перепрыгивала через стволы упавших деревьев, а длинные и тонкие листья папоротника хлестали ее, словно миллион крошечных пальцев. Когда она почувствовала, что преследователи догоняют ее, в поле зрения показалась могучая тсуга размером с небольшой дом, и она спешно укрылась меж корявых корней. Там она обнаружила, что можно пробраться еще дальше вглубь дерева, и вскоре полностью скрылась от взглядов преследователей.

Не прошло и нескольких секунд, как совсем рядом с ее укрытием в кустах послышался топот солдатских ног. Стражники собрались на поляне прямо за деревом и принялись перекрикиваться с парящими в небе птицами.

— Она спрыгнула со стены, к востоку от ворот, — объяснил один. — Девушка. Готов поклясться, это была молодая девушка.

В ответ раздался птичий голос:

— У вас нет никаких полномочий за пределами стены, рядовой. Пожалуйста, вернитесь на свой пост. С этим вопросом княжество разберется самостоятельно.

— Но она ж-же… — заикнулся солдат.

— Рядовой, вы идете на прямое нарушение договора о границах. Вернитесь на свой пост, иначе я вас арестую.

Судя по всему, южнолесские солдаты струсили, когда на них так угрожающе рявкнули с воздуха, потому что Зита услышала, как они тихо бредут назад через лес в сторону ворот. Девочка еще немного посидела под защитой массивного дерева, слушая, как хлопанье крыльев раздается все дальше, удаляясь кругами, пока не стало ясно, что ее перестали искать. Облегченно выдохнув, она выбралась из своего тесного укрытия и продолжила путь.

Из наставлений отца Зита знала, что орлы строят гнезда высоко на открытых ветвях. Когда ночь сменилась сияющим утром, и из ее рта стали вырываться облачка пара, она принялась искать в высоких кронах огромные кучи переплетенных сучьев. Приходилось следить, чтобы не попасться на глаза авианским часовым, но, продвинувшись дальше на север, она поняла, что сумела избежать встречи с ними. Человек в переделах княжества не был такой уж редкостью; на здешней земле порой встречались жилища южнолесских эмигрантов. Если бы ее поймали, она могла просто объяснить, что приходится дочерью одному из немногих людей-авианцев и вышла в лес за провизией.

Наконец, после нескольких часов поиска, девочка нашла то, что нужно: с небольшого холма ей открылся вид на близлежащие кроны, и на вершине древнего кедра она заметила просторную чашу орлиного гнезда. Как раз в этот момент ветви зашуршали, и туда опустился взрослый орел, держа во рту пищу для птенца, который лежал в гнезде. Однако птица тут же снова отправилась в полет — видимо, в поисках добавки. Зита пробралась к основанию кедра и принялась осматривать почву в надежде, что перо могло выпасть во время линьки. Правда, она не была уверена, что орлы вообще линяют.

Поиски прервал голос, раздавшийся в воздухе над нею:

— Что ты там делаешь?

Она вскинула голову, но не сумела определить источник звука.

— Тут, наверху, — снова раздался голос. — В гнезде.

Прикрыв глаза рукой от восходящего солнца, Зита заметила, что оттуда торчит клюв орленка.

— Я… — начала она, не зная, как ответить. — Я ищу перо.

— Перо? Зачем это? Тебе нужно что-то написать?

— Да, — поспешно ответила Зита. — Я делаю ручку. Перьевую ручку.

— Ну, вряд ли ты найдешь там хоть одно, — сказал орленок. — Я еще не перелинял.

— А-а-а, — разочарованно протянула Зита.

— Но знаешь что, — добавил тот. — Если сможешь забраться сюда, я тебе с удовольствием подарю перо.

Зита оглядела огромное дерево вверх и вниз.

— Правда? — спросила она.

— Конечно. Их тут куча.

Девочка схватилась за самую нижнюю ветку, до которой сумела дотянуться. Ветка была твердая, с грубой корой. Зита снова посмотрела на далекое гнездо:

— Это будет непросто.

Орленок ответил:

— Я бы снес его вниз, но, кажется, обратно не смогу забраться.

Что ж, Зита начала преодолевать ветку за веткой. По одиноким нижним ветвям она ползла на животе, а там, где сучьев было несколько, как ступенек в лестнице, осторожно взбиралась ногами. Порой она останавливалась на особенно широкой ветке и оценивала обстановку. Орленок подзадоривал ее из гнезда:

— Ты почти добралась! Не сдавайся!

— Я и не собираюсь, — отвечала она.

— Мой папа скоро вернется, — сказал птенец, когда она снова остановилась. — Мне кажется, его не очень порадует, что к нам домой забрался человек.

Зита посмотрела на орленка, до которого оставалось еще футов тридцать, и состроила гримасу:

— Отличная новость.

— Хм, — смутился птенец. — Да, надо было раньше про это сказать.

Зита, с удвоенным энтузиазмом продираясь сквозь ветви, преодолела остаток расстояния до птенца. Когда она забралась в гнездо, в ее волосах запуталось столько сучков и веточек, что они сами были похожи на гнездо; увидев, что орленок по-прежнему один, она вздохнула с облегчением.

— Привет, — сказал он. — Так зачем тебе в самом деле перо? Мне кажется, ты врешь про ручку.

— Это долгая история, — прошептала Зита, переводя дыхание.

— Я терпеливый.

— Ты что, правда заставишь меня рассказывать все целиком?

— Да ладно, мне так скучно. Только и делаю, что сижу да жду, когда папа принесет немножко еды. У меня даже летать не очень получается.

— Хорошо, — сдалась Зита. — Но предупреждаю, дело довольно странное.

— Странное? Теперь мне еще любопытнее.

— Это часть заклинания. Типа, для духа. Для Зеленой императрицы. Я должна принести ей три вещи. Она мне приказала.

Орленок посмотрел на нее, склонив голову набок:

— А что дальше будет?

— Если честно, не представляю, — призналась Зита.

Птенец помолчал, раздумывая над ее словами.

— Мне кажется, это как-то глупо, — сказал он наконец. — В смысле, что она собирается делать с этими тремя вещами? Что за дело такое серьезное, что ей все это от тебя нужно?

Зита озадаченно посмотрела на орленка. Честно говоря, она в самом деле не особенно тщательно обдумала последствия складывающейся ситуации. Девочка следовала инструкциям, которые чудесным образом появились на поверхности зеркала в ее спальне, словно в каком-то трансе.

— Не знаю, в общем.

— Ну, по-моему, все это плохо пахнет, — сказал орленок. — Но мне-то что. Поступай, как знаешь.

— Дашь мне теперь перо? — спросила Зита.

— Ах да, — ответил птенец. — Какого цвета?

— Что? — Зите показалось, что она чувствует движение воздуха; вдалеке послышался громкий птичий крик.

— Ну, перо какого цвета? И решай быстро: мой папа сейчас вернется. Он может схватить тебя и сбросить отсюда.

— Не знаю, — выдавила Зита в ужасе. — Серебристое?

Орленок закатил глаза:

— У нас нет серебристых перьев. Ты что, думаешь, я грифон, что ли?

— Давай любого цвета, какого есть, мне вообще все равно, — торопливо выпалила девочка, глядя, как приближается взрослый орел. Огромная птица описала в воздухе большую дугу и начала спиралью опускаться к гнезду, держа в когтях что-то большое, пушистое и очень-очень мертвое.

Птенец принялся рыться на дне гнезда:

— Темно-коричневое? Нет, это слишком банально. Лучше что-нибудь пестрое. Вроде как белые крапинки на бежевом. Так, мне кажется, будет куда симпатичнее.

— Да, конечно, — сказала Зита, продолжая наблюдать за приближением птицы-отца. — Замечательно.

Взрослый орел заметил ее, девочка увидела ярость и возмущение на его лице. Приближаясь к цели, он издал оглушительный крик.

— Хотя нет, может быть, тебе больше подойдет коричневое. Иногда простота — это лучший вариант.

Зита потеряла терпение:

— Мне все равно! Пожалуйста! Просто дай мне перо!

Отец орленка стремительно бросился вниз, освободив когти от пушистого груза и растопырив их, словно острые ножи. Птенец клювом бросил Зите коричневое перо; девочка сунула его в карман и отчаянно ринулась вниз. Она едва успела дотянуться до верхних веток, как орел опустился в гнездо, и верхушка дерева закачалась под его огромным весом. Первые двадцать футов вдоль ствола дерева Зита практически летела, ныряя с одного сука на другой, словно освобожденная из клетки обезьянка; птичий крик эхом отдавался у нее за спиной, и она не останавливалась, пока не добралась до земли. Орлиное перо было надежно спрятано в глубине кармана куртки.

Один предмет она раздобыла.

Глава седьмая

В обители «Черных шляп»

Человек в черном — Нико — потер запястья и поморщился. Девятилетний Эдвин Пич, большой мастер плести узлы, связал ему руки так туго, что для освобождения пленника из пут понадобилось больше четверти часа. Веревки оставили на запястьях широкие красные следы. Нико оглядел зал и смерил оценивающим взглядом детей, которые собрались вокруг, наблюдая за ним с видом откровенно подозрительным. Мальчик, стоявший сбоку, держал мачете наготове, с угрозой ожидая от незнакомца любого резкого движения.

— Могу я получить назад свою шляпу? — первым делом попросил Нико.

Черный берет стянули с одного из детей и цепочкой передали по толпе в сторону владельца. Элси со шляпой в руках шагнула вперед, и пленник наклонился, позволяя ей самой надеть берет ему на голову.

— Благодарю, — сказал он.

Элси покраснела.

Нико поправил берет так, чтобы он сидел слегка косо, и заправил под него соломенно-русые волосы, еще оставшиеся на начинающей лысеть голове. Это был красивый мужчина лет, наверное, тридцати-сорока, который, судя по фигуре, следил за своим питанием — в разумных пределах. Он напомнил Элси кассира из продуктового магазина у них возле дома — одного из тех людей, что смотрят с укоризной, если приходишь за покупками без своего пакета. Короткие усики украшали его верхнюю губу.

— Так, — начал Нико Пошольский, — значит, вы — Неусыновляемые?

— Ага, — кивнул Майкл. — И это наш дом.

— Симпатичное место, — оценил Нико. — Не помешало бы немного прибраться.

— Мы делаем, что можем.

Пошольский принялся прохаживаться по обширному помещению, изучая раздобытые по свалкам предметы мебели, потрепанные покрывала на постелях и невеселые останки скудного завтрака ребят.

— Удивительно, что грузчики вас еще не накрыли, — он откинул кусок вощеного брезента, открыв взгляду часть запаса продовольствия, собранного Неусыновляемыми: несколько жирных бумажных пакетов с корками от бутербродов, из которых должен был состоять сегодняшний ужин. — Возможно, они знают, что вы здесь, и им просто все равно, — он грациозно повернулся на пятках и поднял глаза на стропила высоко над головой и на узкие окна со свинцовым переплетом, сквозь которые падали косые лучи света. — Но укрытие вы выбрали хорошее. Вряд ли им взбредет в голову здесь появиться.

Наконец его перебила Рэйчел, задетая этими рассуждениями:

— Ну, мы вас отпустили. Теперь вы должны нам помочь. Двоих из нашей семьи, старика и девочку, поймали грузчики. Мы не знаем, куда их упрятали.

Нико замер на мгновение, переваривая эту информацию, прежде чем ответить:

— Старика? Он был слепой?

— Да! — воскликнула Элси.

— И девочка-азиатка?

Рэйчел кивнула:

— Вы знаете, где они?

— Нет, — сказал Нико. — И да. До нас дошли слухи. В башне Титана недавно случился какой-то нешуточный переполох. Время от времени мы получаем разведданные изнутри, из отрасли грузоперевозок. И там было что-то насчет двоих заложников — слепого мужчины и маленькой девочки. Нам показалось странным, что их посчитали такими важными птицами.

— Разведданные, значит? — спросил Майкл, по-прежнему подозрительно относившийся к словам незнакомца. — А откуда нам знать, что вы не работаете на них — на грузчиков?

Нико посмотрел на Майкла:

— Это была бы излишне запутанная операция, тебе так не кажется? Организовать погоню с кучей разъяренных грузчиков, просто чтобы загнать меня сюда и помочь втереться в доверие к кучке оборванцев-сирот?

— Бывших сирот! — выкрикнул один из детей.

— Простите, — исправился Нико. — Бывших сирот… Неусыновляемых, — и он продолжил говорить, обращаясь к Майклу. — Один хороший человек погиб, добывая нам эту информацию. Проникнуть в штат отрасли Уигмана не так-то просто.

— А что такое «отрасль»? — спросил один из младших ребят.

Нико нахмурился:

— Вы в здешних делах не особенно разбираетесь, а? Сомневаюсь, что вас в приюте чему-то учили.

— Нас учили только работать, — подал голос другой Неусыновляемый.

— Об этом я слышал. Что Антэнк использовал труд сирот на своем заводе. Pitoyable.[1] Возможно, вам будет приятно знать, что у нас в планах было спасти вас. У нас — то есть у «Черных шляп». Один из старших диверсантов предложил кампанию по освобождению юных пролетариев. По-моему, она называлась операцией «Массовое усыновление». Но помешали другие, более насущные задачи. Пришлось отложить. Я рад видеть, чтобы вы сами с этим разобрались.

После такого заявления по толпе пробежала волна горделивого шепота.

— Вы находитесь на Промышленном пустыре, — продолжил Нико. — Это вам известно. Раньше здесь была научно-исследовательская отрасль — в те времена, когда промышленники были еще секстетом. Но другие титаны вытеснили ее. Теперь здесь просто «ничья земля». После этого долгое время Промышленный пустырь оставался квинтетом, им управляли пятеро титанов промышленности, но пару месяцев назад вы своей маленькой диверсией свергли пятого титана, Антэнка. Стерли с лица земли целую отрасль — нам подобного даже и близко не удавалось. Но вы работали изнутри. Блестяще.

— Так а вы-то что имеете против титанов? — спросил Майкл.

— Все, — сказал Нико. — Они — оплот зла, которое необходимо искоренить. Здесь все нужно разрушить до основания, сровнять с землей. В этом и состоит цель «Шапо нуар»: дать Промышленному пустырю шанс начать с чистого листа. Выгнать вон угнетателей, вредителей, грабителей. Довольно.

— Молодцы, — не отступалась Рэйчел. — Но где наши друзья? Слепой старик и девочка. Вы не ответили на этот вопрос.

— Где-то, — невозмутимо ответил Нико, ничуть не смущенный нетерпением Рэйчел. — Где-то в глубине башни Титана, насколько я могу предположить. Похоже, Уигман очень заинтересован в ваших друзьях. Конечно, если они еще живы.

При этих словах некоторые из детей ахнули. Майкл пренебрежительно махнул рукой.

— Мне кажется, вы просто пытаетесь нас напугать, — сказал он. — С чего это ему их убивать?

— О, поверьте, я знаю, что говорю — возразил Нико. — Брэд Уигман? На его совести есть вещи и похуже. Намного хуже.

— Допустим, они живы, — вставила Рэйчел. — И они в башне. Как нам до них добраться?

— Ну, в этом-то вся загвоздка, понимаете? Это место неприступно. Постоянно сменяющееся кольцо охраны, безупречная система безопасности. Il est impossible.[2]

Он так периодически делал — пересыпал свою речь короткими французскими фразами, из-за чего младшие Неусыновляемые то и дело обращали озадаченные взгляды на старших. Он даже отдаленно не был похож на француза.

— А вы кто? Вы главный у этих ваших… как вы их там назвали? — спросил один из детей.

Нико рассмеялся:

— Нет. У «Шапо нуар» нет лидера. Как я уже сказал, мы — анархо-синдикалистская организация. Решения принимаются на собрании комитета.

— Но вы можете помочь нам освободить Кароля и Марту? — спросила Рэйчел, игнорируя непонятные термины. — Мне все равно, что у вас там за организация и что за комитет.

— Рэйчел! — Элси хмуро взглянула на сестру. — Не груби.

— Мне кажется, мы все здесь слишком торопимся, — сказал Нико. — Вид у вас, ребята, голодный. Вы есть хотите?

Некоторые из младших детей кивнули. Это было правдой: они уже многие недели держались на пустых кашах и отбросах из мусорных баков. Желудок Элси при упоминании о еде оглушительно заурчал.

— Может быть, вам пойти вместе со мной к нам в лагерь? — предложил диверсант. — Посмотрим, не найдется ли у нас, чем наполнить эти животы. Что скажешь, приятель? — последний вопрос был адресован Майклу, опустившемуся, пока шли разговоры, на тот самый стул, к которому еще совсем недавно был привязан их новый знакомец в черном. Парень сидел, подпирая лоб ладонью, словно его одолевала какая-то очень тяжелая забота, словно вес взрослой жизни пригибал его к земле, сдавливая тисками.

* * *

На следующее утро, удостоверившись, что грузчики точно надолго пропали с горизонта, Нико вывел часть Неусыновляемых из склада под тусклые лучи солнца, струящиеся сквозь слой дымки, которая, казалось, неизменно скрывала небо в этом холодном, беспокойном краю. В Забытое место снова вернулась привычная тишина, которую лишь немного разбавлял далекий шум производства. Большая часть детей решила остаться и защищать склад от новых вторжений, удовлетворившись обещанием, что разведгруппа, вернувшись, принесет с собой еду и, желательно, сладости, чтобы хоть немного заполнить пустоту в их желудках.

Человек в черной шляпе повел их по лабиринту обгоревших остовов заброшенных зданий; эти места ребята изучили во время вылазок за пищей. Вскоре, однако, они миновали границы своей привычной территории и оказались в оживленной части Пустыря. Здесь пришлось продвигаться осторожно: Нико оценивал обстановку, а дети ждали в укрытии знака, что горизонт чист. Через какое-то время они добрались до провала в земле, где из гигантской бетонной трубы в стоячий зеленый пруд вырывалась струя отходов.

— Дайте-ка угадаю, — сказал Майкл, подойдя к Нико сзади. — Нам туда.

— Intelligent,[3] — похвалил тот, снова переходя на французский.

Элси побледнела. Она увязалась в экспедицию вслед за Рэйчел, несмотря на возражения старшей сестры. Ей хотелось увидеть место встреч этой странной организации — «Черных шляп» — и товарищей таинственного человека, так неожиданно появившегося в их жизни. Группа состояла еще из пятерых детей, включая Синтию Шмидт. Младшая из девочек Мельберг, глядя на коричневато-зеленую жидкость, которая лилась из высокой трубы, едва сдержала тошноту.

— Зажмите носы, mes enfants,[4] — посоветовал Нико.

Один за другим они последовали за ним в недра трубы; пришлось бороться с потоком отвратительной грязи и сдерживать дыхание, пока правый поворот, откуда струилась эта гадость, не оказался позади. Дальше идти было относительно сухо, хотя запах держался накрепко. Каждые пятьдесят футов или около того грязный трубопровод пронзали столпы света из сияющих в потолке сточных решеток. Труба разветвлялась на множество коридоров, и у Элси кружилась голова от того, сколько раз им уже пришлось свернуть, блуждая по подземному лабиринту. Наконец канал, по которому они следовали, оборвался, и путешественники оказались на высокой стене, за которой открывался вид на просторное помещение; здесь было холодно, но сухо и светло от небольших, закрытых железными решетками электрических ламп на кирпичных стенах. По одну сторону стояли какие-то ржавые механизмы, наводя на мысли о чем-то вроде давно заброшенной установки для обработки воды. Нико провел детей вниз по длинной лестнице и с энтузиазмом потянулся, наслаждаясь возможностью выпрямиться после долгого путешествия в сгорбленном положении. Затем он легким шагом подошел к железной двери в стене и выстучал на ней замысловатый ритм.

Через пару секунд с другой стороны раздался голос:

— Qui[5] это? Qu'est-ce que c'est[6] пароль?

— Je t'aime,[7] Бриджит Бардо, — ответил Нико.

— Bon,[8] — сказал голос. На мгновение воцарилась тишина, а затем человек внутри со скрежетом открыл тяжелую дверь. Это был тощий мужчина, одетый точно так же, как Нико — в черную водолазку и берет. Он уставился на Пошольского с выражением изумления на лице. — Мы уже думали, тебя нет в живых! — воскликнул он, разглядывая своего товарища так, будто тот был привидением. — Нам сказали, грузчики загнали тебя в угол!

Нико рассмеялся.

— Меня не так-то просто изловить, Августин, — он указал на семерых детей, которые столпились у него за спиной, чтобы посмотреть, с кем он разговаривает. — Это Неусыновляемые. Ну, или, точнее, некоторые из них. Если бы не они, я был бы мертв. Они живут на складе в бывшей научно-исследовательской зоне. Питаются отбросами. В феврале этого года сбежали от Антэнка. Это они спалили интернат. Flambeau.[9]

Неусыновляемые робко переглянулись, не зная, как будет встречена подобная новость, и с радостью увидели, что лицо Августина расплылось в широкой улыбке.

— C'est bon,[10] — сказал он. — Прирожденные диверсанты.

— Они спасли мне жизнь, — продолжил Нико. — Я должен им как минимум достойную трапезу.

— И еще что-нибудь, что можно отнести остальным, — вставила Элси, которая никак не могла выкинуть из головы мысли о толпе голодных детей, оставшихся на складе.

— Все, что угодно, для друзей Нико, — сказал Августин, отступая на шаг назад. — Заходите, Неусыновляемые. Добро пожаловать к «Шапо нуар». Не трудитесь вытирать ноги, тут полно грязи.

Все семеро Неусыновляемых вслед за Нико и Августином шагнули за порог. Дверь вела в коридор, по обе стороны испещренный узкими черными дверными проемами примерно через каждые десять футов. Пока они шли, Элси заглядывала в открытые двери. За ними кипела невероятно разнообразная деятельность: тут люди в черных беретах стояли за столом, углубившись в изучение большой карты, прижатой к столу пустыми винными бутылками из зеленого стекла; там мужчина в диковинных защитных очках осторожно присоединял провода к чему-то вроде пушечного ядра. Где-то группа людей раскладывала эти же самые штуки, похожие на бомбы, по ящикам; еще за одной дверью скрывалась длинная комната, полная одетых в черное диверсантов, которые пили вино и метали ножи в стену. Когда она проходила мимо этой последней комнаты, мужчины прервались и проводили идущих по коридору внимательными взглядами; на Элси они смотрели с крайним подозрением.

Коридор окончился просторным помещением, похожим на то, в которое они попали, выйдя из трубы; судя по виду, когда-то здесь был резервуар для воды. У одной из стен, словно запылившиеся доказательства, подтверждающие предполагаемое назначение этого места, лежали массивные турбины с лопатками, наваленные несколько небрежно и ржавеющие без дела. Посреди помещения стоял простой круглый стол, и вокруг него, одетые в почти одинаковую черную униформу, сидели, переговариваясь, еще несколько членов организации. Увидев Нико и Неусыновляемых, они в изумлении повскакали со своих мест.

— Нико Пошольский! — воскликнул один из мужчин. — Глазам своим не верю! Я думал, ты mort.

— Это значит «мертв», — шепнула Рэйчел сестре.

— А вот и нет, — ответил Нико. — И все благодаря моим друзьям. Комитет, познакомьтесь с Неусыновляемыми.

Один из мужчин — высокий, с бритой головой, вытянутым лицом и седеющей остроконечной бородкой, указывающей вниз, словно стрелка, оттолкнулся от стола и подошел к Нико, разведя руки.

— Товарищ Пошольский. Ах ты, diable,[11] — тихо выругался он от избытка чувств.

Двое мужчин заключили друг друга в крепкие объятья.

— Как ты сумел сбежать? — спросил старший. — Тебя же загнали в угол.

— С грохотом, Жак, — ответил Нико. — У меня еще оставалось два взрывных устройства. Мне удалось провести отвлекающий маневр и найти путь к отступлению. Они преследовали меня до самого сердца заброшенной научной зоны, а там, в одном из старых складов, я наткнулся на этих ребят. Они спрятали меня. Спасли мне жизнь.

Человек, которого он назвал Жаком, медленно перевел взгляд на окружавших Нико ребят.

— Дети? — изумился он. — В этой пустыне?

— Это бывшие работники Антэнка, Жак, — объяснил Нико. — Это они разрушили машиностроительный завод. Превратили его в пепел.

— Incroyable,[12] — пробормотал старший мужчина. А потом, замахав длинными руками перед собой, добавил: — Прошу вас, дети. Присаживайтесь. Если вы явились из самого научно-исследовательского округа, то прошли очень длинный путь.

Усталые Неусыновляемые двинулись к скамьям, стоящим вдоль кирпичных стен. Усевшись, они принялись изучать удивительное помещение, в котором оказались: ржавые турбины, огромное пространство арочного потолка, заброшенный трубопровод, ведущий сюда из какого-то таинственного внешнего источника. Жак вернулся на свое место и, откинувшись назад, подождал, пока дети освоятся, прежде чем продолжить:

— Забавно, drôle,[13] что Нико нашел вас — вернее, вы нашли Нико — именно в научной зоне. Полагаю, вы вряд ли знаете, что это за место, так?

— Забытое место, — сказала Элси.

— Это мы стали его так называть, — вставил Майкл. — Там теперь наш дом.

Жак улыбнулся:

— Когда-то он был моим.

— Вашим? — удивилась Синтия Шмидт.

— Меня зовут Жак Хрусцель, и я имею честь быть основателем «Шапо нуар». Я поклялся не покладая рук бороться с гнетом промышленного государства. Но до того как я стал называться этим кодовым именем, меня звали Джек Крессель, и я был главным разработчиком научно-исследовательской отрасли Промышленного пустыря. Был, как это называется, титаном промышленности.

— Вы были титаном? — ахнул Майкл. Как один из старших сирот, он примерно представлял себе иерархию власти на Промышленном пустыре.

Мужчина кивнул.

— Еще во времена секстета: грузоперевозки, нефтехим, ядерная, горнодобывающая, машиностроительная и научно-исследовательская отрасли. Здесь, — он обвел жестом диковинное огромное помещение, в котором они находились, — были мои владения. Среди прочего я спроектировал эту очистительную систему.

Несколько других членов «Черных шляп» выглянули из дверей, которыми был усеян коридор, и, присоединившись к растущей толпе в кирпичном зале, молчаливо наблюдали за новоприбывшими.

— Но вы, должно быть, голодны, mes amis,[14] — заметил Жак.

— В самом деле, я ведь обещал им обед, — опомнился Нико. — Это самое малое, чем я могу им отплатить.

— Что ж, мы устроим вам обед, — сказал Жак. — Товарищ Пошольский, принеси-ка ребятам еды. Кажется, от вчерашнего праздника у нас осталось немного шоколадного торта, ты не помнишь? — он подмигнул Элси. — Вчера у Ксавьера был день рождения.

При упоминании шоколадного торта у Элси потекли слюнки. Она не ела шоколада уже несколько месяцев, с тех пор, как родители уехали и они с сестрой остались на попечении Антэнка в интернате для трудных детей. Одной мысли о нем хватило, чтобы сердце заколотилось в груди. Она посмотрела на Рэйчел, ожидая, что та ответит на ее счастливую улыбку, но внимание Рэйчел было приковано к Жаку.

— Шоколадного торта мало, — сказала девочка. — Нам нужна ваша помощь.

Жака, казалось, совершенно не встревожила эта внезапная вспышка нетерпения.

— Но шоколадный торт — это неплохое начало, oui?[15]

Остальные шестеро детей согласно забормотали со своих скамеек. Рэйчел промолчала.

Вскоре на стол в центре помещения навалили множество разнообразной еды: пастуший пирог, пюре, бутерброды с сейтаном[16] («„Черные шляпы“ — строго вегетарианская организация», — объяснил один из присутствующих. — «Профессиональные подрывники и любители животных».). А также обещанный шоколадный торт — многослойный, сочный и покрытый плотной сливочной глазурью. Дети с энтузиазмом приступили к трапезе, накладывая еду на тарелки и набивая рты имеющимися ингредиентами в диковинных сочетаниях — которые показались бы им отвратительными раньше, до того, как в их жизнях наступило отчаянное время. Пока они ели, Жак звучным голосом продолжал рассказывать свою историю:

— Шесть титанов в шести отраслях. Мы разделили эти места, пространство вдоль широкой реки, между собой. Вшестером. Все мы были отпрысками знаменитых родов, наследниками, которым предстояло стать величайшими из людей. Питер Хиггс получил власть над полезными ископаемыми в недрах земли. Джоффри Антэнк — над машиностроительным производством. Реджинальд Дюбек — над атомной энергетикой, а Лайнус Тамсон — над добычей и обогащением нефтехимического сырья. Еще был Брэдли Уигман, мой школьный друг, обладавший блестящими организаторскими способностями, старший в семье, которая владела грузоперевозочной империей. Вместе мы объединили Промышленный пустырь в эффективную и естественную систему. Все шестеро титанов работали на благо промышленного государства. Я, как мой отец и дед, имел научные задатки и, в соответствии с правом рождения, научно-исследовательская отрасль оказалась под моим управлением. Мы работали в гармоничном взаимодействии, все шестеро, и вскоре своими стараниями добились того, что стали очень уважаемыми, влиятельными и богатыми людьми.

Дети смели по порции торта и с радостью получили добавку, а Жак продолжал:

— Но Брэдли Уигман изменился. Перспектива богатства и власти, которую открывала работа с коллегами-промышленниками ради общего блага, преобразила его. Он захотел большего. Захотел сокрушить конкурентов; а как только они были разгромлены, взялся за своих друзей. Он реорганизовал секстет так, чтобы все подчинялись только ему, чтобы его отрасль контролировала пять других. Взялся заведовать оптимизацией производства различной продукции, которая изготавливалась на Пустыре, и в недвусмысленных выражениях дал понять, что не потерпит инакомыслия.

— Я уже давно хотел развивать использование энергии из альтернативных источников, которое не потребует уничтожения земли и выбросов вредных веществ в атмосферу. Я нацелил всю свою команду на поиск этого неуловимого идеала, и в недолгий срок нам удалось создать из растительного компоста и канализационных отходов небольшое количество чрезвычайно горючего топлива с нулевым уровнем выбросов. Мы сделали все это в том самом месте, которое вы называете Забытым и в стенах которого некогда кипели энтузиазм и энергия множества лучших научных умов нации. Открытие этого топлива было серьезным прорывом — из тех, что случаются лишь раз в поколение. Мы работали не покладая рук и построили у самого сердца Промышленного пустыря этот подземный очистительный узел, где собирались превращать мусор в золото.

Элси вытерла пальцем остатки крема с тарелки и с новообретенным пониманием оглядела заброшенные механизмы вокруг.

— Поначалу, — продолжал Жак, — Уигман поддерживал наши усилия — пока эта работа не мешала выполнению наших обычных ежедневных обязанностей. Но как только стало ясно, что нашей целью был своего рода научный прорыв, который оставил бы в прошлом целые отрасли промышленности, в том числе его ненаглядные нефтехимическую и ядерную индустрии, не говоря уже о горнодобывающем деле — на него со всех сторон посыпались требования оставить нас не у дел. Именно так он и поступил.

От подробного рассказа Жака о том, как Уигман послал свою армию грузчиков саботировать производство, сама атмосфера в помещении, казалось, стала мрачнее. Бандиты выгнали ученых из зданий и сожгли последние дотла.

— Все мои исследования, — последнее слово Жак произнес с глубоким уважением, — пропали. Все прототипы, все образцы, моя замечательная библиотека — все обратилось в пепел и дым.

Семеро Неусыновляемых, слушая этот рассказ, постепенно перестали жевать. Несколько членов «Черных шляп», собравшись в углу, играли в ножички; Нико чертил на зернистой поверхности стола какой-то символ. В одной из дальних комнат гулко капала вода. Жак продолжил:

— В каком-то смысле это стало для меня эпифанией… вы знаете, что такое «эпифания»?

— Да, — сказал было Майкл, но, когда все глаза повернулись к нему, стушевался. — Хотя вообще-то нет.

— Это озарение. Внезапное столкновение с собственным «я». Базис для полной трансформации. Кристальная ясность. Вот что снизошло на меня. В огне этого великого пожара, среди взрывов, которые в буквальном смысле обратили мои драгоценные исследовательские лаборатории и труд всей моей жизни в прах, я увидел эту самую жизнь новым взглядом. Увидел лицемерие, цинизм, отраву индустриального мышления. Разрушительную силу капитализма. Мне все стало кристально ясно. И в тот же день, сбежав вместе со своими последователями в ту самую канализацию, которую мы построили для нашего детища, я поклялся посвятить остаток дней разрушению общества, которое меня создало. В тот день Джек Крессель умер. И родился Жак Хрусцель.

За этим драматическим признанием последовала тишина. Элси перестала дожевывать последний кусочек шоколадного торта и во всеобщем молчании проглотила его с довольно громким звуком. Краем глаза она видела, что сестра поставила на стол чистую тарелку и скрестила руки. Элси было ясно, что та теряет терпение.

— Так вот как все это началось? — спросил Майкл, убирая крошки со своих призрачных подростковых усиков. — Эта ваша «Шато муар»? — он покраснел немного, спутав произношение. — Или как там?

— «Шапо нуар», — подсказал Нико. — Да. Жак нашел нас — выброшенных на помойку, ненужных работников Промышленного пустыря, и объединил для служения общей цели.

— Так что вы все-таки делаете? — попытался уточнить мальчик.

— Взрываем, — ответил Нико. — Рано или поздно все сровняем с землей. Тогда, и только тогда, мы будем удовлетворены.

— Похоже, вам еще долго трудиться, — это подала голос Рэйчел, которая продолжала сидеть, скрестив руки на груди. — Не похоже, чтобы вы особенно много важного уничтожили. Кроме, конечно, завода Антэнка. Ой, подождите. Это же мы сделали, — и она криво усмехнулась.

Нико с ухмылкой погрозил ей пальцем:

— Она мне нравится, Жак. Ей палец в рот не клади.

Жак откинулся в кресле, глядя на девочку:

— На самом деле, верное замечание. Мы можем атаковать только извне, но Уигман построил мощную империю. Спрятался за высокими, крепкими стенами. В такой игре главное — измотать противника. Это не битва, это осада.

— Схватим его за лодыжки. Только так… — начал Нико.

— Можно свалить гиганта, за лодыжки, — закончила Рэйчел. — Это мы уже поняли. Но, кусая гиганта за лодыжки, вы не сможете помочь нам вернуть наших друзей.

— Друзей? — спросил Жак, глядя на Нико.

— Ах да, — опомнился тот. — Это, так сказать, часть договора. Они помогли мне спрятаться от грузчиков, и я сказал, что мы поможем им вызволить двоих… членов их клуба.

— Их зовут Марта Сонг и Кароль Грод, — пояснила Рэйчел. — Марта — немного младше меня, азиатка. Кароль — старик. Он слепой.

Слушая описание похищенных, Жак издал какое-то прерывистое мычание:

— Звучит знакомо. Слепой старик, девочка-азиатка. Это не их случайно…

— …грузчики взяли под стражу, — подсказал Нико.

— Освежи-ка мою память, товарищ. Это те двое, которых привели в башню?

Нико, казалось, смутился:

— Те самые.

Тогда Жак повернулся к Неусыновляемым:

— Боюсь, наш товарищ Пошольский дал вам обещание, исполнить которое он не в состоянии по объективным причинам. Ваши соратники попали в башню. Это то же самое, как если бы они пропали с лица земли, друзья мои. Никто уже не сумеет их вернуть.

— Обманщик! — вдруг воскликнула Рэйчел. Она вскочила со скамьи и накинулась на Нико, который отшатнулся назад, чтобы избежать атаки. Элси пронзительно взвизгнула от удивления, а Майкл бросился вперед и схватил Рэйчел за плечи.

— Рэйчел! — крикнул он, оттаскивая ее. — Остынь!

— Мы могли его убить, — завопила Рэйчел дрожащим от гнева голосом. — Но отпустили. Он нам обещал!

Нико, спрятавшийся за группкой «Черных шляп», смущенно посмеивался над собой оттого, что так напугался при внезапном нападении девочки. Жак молча перевел взгляд с него на черноволосую девочку и обратно, а потом, тяжело вздохнув, заговорил.

— Эх, Нико, — сказал он. — Человек, дающий клятвы, которые не может сдержать, достоин жалости. Даже если для него это единственный способ спастись.

— Я сожалею, Жак, — сказал Нико с улыбкой. — Excuse moi.[17] Обстоятельства вынудили.

— «Черные шляпы» держат свои обещания, дети, — продолжал Жак. — Но уверяю, ваше желание — спасти друзей — невыполнимо. Башня Титана неприступна. И точка.

— Тогда отдайте нам Нико обратно, — хладнокровно проговорила Рэйчел. — У нас же был уговор, правда? — ее губы изогнулись в лукавой улыбке. Она стряхнула руки Майкла со своих плеч.

— Да, — сказала Синтия Шмидт, вставая бок о бок с Рэйчел. — Отдайте нам нашего пленника.

Нико побледнел.

— Жак, — в отчаянии сказал он. — Ты не можешь этого сделать. Эти дети… эти дети — дикари.

Его друг, словно размышляя над предложением, молча поглаживал седую треугольную бороду.

— Сделка есть сделка… — пробормотал он задумчиво.

— Подожди, Жак, — взмолился Нико и покачал пальцем, указывая на старшего товарища, словно выигрывая время, чтобы найти верные слова. — Операция «Тотальная перепланировка». Помнишь? Мы могли бы ее провернуть, нужно только собрать подходящую команду.

Жак вскинул бровь:

— План провальный по нескольким причинам. Как я полагаю, эти дети хотят вернуть своих друзей живыми, а не в виде кучки пепла?

— Нужно будет кое-что переработать… но неужели мы не сможем все подогнать? В смысле, пора бы уже и замахнуться на главного босса, разве нет? — голос Нико срывался от отчаянного напряжения.

Продолжая гладить подбородок, Жак положил ногу на ногу; его отточенное движение выдавало человека с многолетним опытом физических упражнений.

— Я прошу прощения за безответственное поведение моего подопечного, дети, — сказал он наконец. — Он разыграл гамбит, зная, что план рискованный. Однако у нас с вами — у наших, так скажем, организаций — схожие цели. Можно надеяться, что эти цели не являются взаимоисключающими. Более того, возможно, они объединятся самым удовлетворительным образом, — он оглядел помещение, полное одетых в черное диверсантов, пробежав по ним взглядом, и добавил. — Позовите Ле Поньяра. И уберите все со стола. Посмотрим, не сложится ли у нас какого-нибудь плана.

Глава восьмая

Исполняющий обязанности губернатора-регента временного правительства

Прошло почти семь месяцев с тех пор, как Прю в прошлый раз ступила на порог здания южнолесского правительства — усадьбы Питтока с ее роскошными башнями-близнецами и увитым плющом фасадом. Теперь это был уже не тот безупречный, ухоженный особняк, который она помнила; все вокруг выглядело так, будто здесь кто-то как минимум неделю дебоширил, а убираться всем было лень. Она успела урвать лишь пару мгновений на то, чтобы оглядеться, прежде чем ликующая толпа на плечах внесла ее в двери, но заметила, что портреты в фойе висят вкривь и вкось. На одном из них, изображающем упитанного генерала в щегольском полевом мундире, были черным маркером намалеваны огромные усы — прямехонько под его вельможным носом. Красный бархат, который украшал перила центральной лестницы и балкон первого этажа, сорвали, заменив тканью в синюю, белую и зеленую полоску, которую, судя по виду, закреплял человек с неважной пространственной ориентацией.

В воздухе висел запах дыма и еще, кажется, испорченного сыра. Пока Прю пыталась навести порядок в голове, толпа с некоторым трудом умудрилась взобраться по витой центральной лестнице, двигаясь предположительно к кабинету временного губернатора-регента. Там, подумала Прю, она раскроет свой план. Кертис ведь предлагал «быть на виду». Она пойдет путем наименьшего сопротивления. Объявит, что Древо повелело ей воскресить Алексея, и плевать на скептиков. Нужно, чтобы весь народ проникся идеей и помог в поисках второго механика, Кароля Грода. Кто осмелится покуситься на ее жизнь, пока вокруг ярые приспешники? И все же воспоминание о гильотине, которую она узнала из показанной однажды другом книжки, глубоко ее тревожило. И неужели на лезвии вправду была кровь? Она смотрела лишь мгновение, но картинка застыла перед глазами.

— Что там за грохот? — крикнул с вершины лестницы мужской голос. Прю посмотрела в ту сторону и сразу узнала атташе, который представлял ее Ларсу Свику, когда она впервые ступила на паркетные полы усадьбы в поисках информации о своем исчезнувшем брате. — Больше никаких толп в усадьбе! Мне казалось, мы пришли к соглашению!

Толпа остановилась на ступеньках, и их двенадцатилетняя ноша зависла в воздухе, неловко балансируя.

— Опустите меня, — сказала Прю спокойно. Ее желание было исполнено. Она протиснулась наверх, в переднюю часть толпы. Атташе посмотрел на нее поверх очков.

— Я вас знаю, — сказал он.

— Думаю, в этот раз мне не нужно записываться на прием.

Атташе нервно улыбнулся, окинув взглядом толпу за спиной девочки:

— Если я правильно помню, вы и в прошлый раз этого не делали.

— Вообще-то, — продолжила Прю, осмелев, — пожалуй, я сделаю публичное заявление прямо здесь, — она указала на изгиб площадки второго этажа, образующий балкон, который выходил в фойе. — Если губернатор-регент хочет присутствовать, я ничуть не возражаю.

— Я осведомлюсь у и.о. временного губернатора-регента, — сказал атташе и убежал по коридору к двойным дверям.

— Что вы собираетесь сказать? — спросил молодой человек в велосипедных бриджах, стоящий рядом с ней. Его голос звучал сдавленно и взволнованно, что, казалось, соответствовало общему настроению толпы.

— Ну… — начала Прю.

— Она собирается сделать объявление? — спросил кто-то дальше по лестнице.

— Кажется, да! — крикнул другой.

— Извините, — сказал пожилой человек, протиснувшись в передние ряды толпы. — Вы не скажете несколько слов о налогах?

— Пф! — фыркнул еще один из собравшихся, кролик. — У Велосипедной Девы есть дела поважнее, чем думать о налогах. Она здесь, чтобы устроить новую революцию! — тут кролик посмотрел на Прю. — Разве не так?

— Нет, не так, — решительно ответила Прю, хотя, по правде говоря, она совершенно не представляла, что говорить, к тому же шум толпы мешал ей собраться с мыслями.

— Быть может, вы могли бы сказать пару слов о качестве воды, — произнес кто-то. Кто именно, Прю не сумела определить. — Или об общественном транспорте.

Толпа одобрительно забормотала.

— Автобусное сообщение немного сбилось с графика, — возвестил тонкий голос.

— А что насчет ремонта дорог? На моей улице выбоина есть размером с медвежье пузо, — добавил другой.

— Эй! — возмутился в толпе медведь.

— Пожарные с марта зарплаты не получают, Дева!

— Начальнику бригады в апреле башку снесли, так что чего уж тут удивляться.

— Ситуацию это не сильно поправило.

— Тарифы на ввоз макового пива просто возмутительные!

— Это еда в твоей таверне возмутительная, гражданин Лис, вот что.

— Ш-ш-ш! Она собирается говорить.

— Нет, не собирается.

— Она только что начала, слушайте внимательно.

— Что она сказала?

— Дева, нужно ли изучать в школах писание Синода?

— Она до этого дойдет, гражданин. А тебя я давно в часовне не видел.

— Мне казалось, революция освободила нас от всей этой чепухи.

— Смотри, как бы Спицы тебя от твоей собственной головы не освободили.

К этому моменту шум окончательно парализовал Прю, и она инстинктивно подняла руки к голове и прижала пальцы к вискам, как делала ее мама, когда Мак терзал что-нибудь из ее драгоценных рукоделий. Нерешительность тоже делала свое дело. Девочка чувствовала себя оказавшейся на пороге какого-то очень важного решения, последствия которого неспособна была полностью осознать.

— Дева? — послышалось у ее ног. Она посмотрела вниз. Ее осторожно тянула за штанину крошечная мышь. — Вы собираетесь говорить речь?

— Да, — шепнула Прю.

Тут она поняла, что нужно сделать: отойти от всех этих людей. Девочка пробралась сквозь тесную толпу, которая уже вылилась на вершину лестницы и теперь окружала ее. Добравшись до балкона, выходящего на переполненное фойе — в здание набилось еще множество заинтересовавшихся переполохом зевак, — она подняла руки, прося тишины.

— ТИХО! — крикнула Прю. — ПОЖАЛУЙСТА!

Собравшиеся, немного пошикав друг на друга, подчинились. Все взгляды в помещении обратились на нее.

— Спасибо, — сказала она, одернув подол куртки. Уголком глаза Прю заметила, как двойные двери кабинета губернатора-регента распахнулись; оттуда появилось несколько фигур, которые остановились на пороге, наблюдая за ее обращением к толпе.

— Южнолесский народ, — начала Прю. Ей показалось, что это не самое плохое начало, какое можно придумать. Вроде бы так всегда говорят герои, возвращаясь к толпе своих пламенных сторонников: «народ чего-нибудь!» Теперь, разобравшись с обращением, она попыталась придумать, что все-таки говорить дальше. Прю на время замолкла и окинула залу взором римского императора, оглядывающего своих подданных. Ее словно затопила какая-то волна уверенности, совсем как тогда, когда барсук-рикша пал перед ней ниц.

— Я… возвратилась, — сказала она глубоким голосом, неторопливо и звучно растягивая слово. «Пошловато?» — подумалось ей. — «Переборщила?»

Зал взорвалась приветственными криками. Она оглянулась направо, туда, где стоял атташе, а рядом с ним, судя по всему, временный губернатор-регент. К ее удивлению, это оказался опоссум с белоснежной мордой и длинным жилистым хвостом. Пиджак на нем сидел косо, а мех был весь растрепан. Воздух в фойе, на лестнице и на балконе искрился необузданной радостью; народ ждал продолжения речи.

— Во-первых, — сказала она, — мне не нравится, когда с кем-то плохо обращаются, все равно, ради переворота или нет. Это стремно, — как оказалось, тон римского императора, отлично подходивший для величественного утихомиривания толпы, не так-то просто удерживать, когда начинаешь углубляться в детали. Он соскользнул с ее подросткового голоса, как защитный чехол с какого-нибудь жалкого, унылого Бьюика, вместо которого вы ожидали увидеть Порше.

В зале стало очень тихо; она не могла сказать, обдумывают ли они ее заявление или просто молчаливо осуждают.

— Серьезно, — продолжила Прю, — зачем там снаружи эта штука? Гильотина, в смысле.

Народ, казалось, был откровенно сбит с толку.

— Как же, — начала где-то внизу на лестнице землеройка с удивительно глубоким и громким голосом. — Чтобы отрубать головы, — толпа вокруг закивала, а говорившая добавила: — По крайней мере, тем, кто не патриот.

— Отрубать людям… — запнулась Прю, неверящим тоном пытаясь повторить сказанное. — Мы не для этого все затеяли! В смысле, освободили птиц из тюрьмы.

— Но ведь они же враги, свикисты?

Тут до нее дошло, что свикисты — это сторонники старого режима.

— Нет, — сказала девочка. — И да. В смысле, я не думала, что с ними обойдутся настолько плохо.

— А что же нам с ними делать? — крикнул кто-то.

— Откуда нам было знать, что они не вернутся и не будут опять нас всех угнетать? — добавил другой.

— Может, просто отрезать им руки? — предложил третий голос, и его соседи закивали, словно оценив мудрость такого предложения.

— А может, только пальцы на ногах? Мизинцы?

— НЕТ! — заорала Прю. — Ничего не надо отрезать! — она сделала глубокий вдох, призывая на помощь все свои душевные силы. — Я — Дева на велосипеде, и я вам приказываю…

— О, приказываешь, значит? — спросил тут один из зрителей. Это был человек, но на нем не было униформы Спиц, ни фуражки, ни велосипедных брюк. — Ты что, императрица, что ли?

— Следи за языком! — прикрикнул один из стоящих рядом Спиц. — Ты с Велосипедной Девой разговариваешь! — он жестом подозвал нескольких приятелей, которые были одеты в такую же амуницию, и те начали украдкой подбираться к возмутившемуся.

— Нет, я не королева, не императрица, ничего такого, — сказала девочка. — И я на самом деле не хочу вами командовать. Никто не должен вами командовать. Но я просто хотела сказать, что, ну, понимаете, это не в духе того времени, когда мы, ну, все это делали. Прошлой осенью. Мне просто не кажется, что… — Прю обнаружила, что внимание аудитории ускользает. На самом деле, она чувствовала, что и сама теряется.

Между тем, ближайшие соседи человека, который отпустил ехидный комментарий, отчаянно тыкали пальцем в виновного, а Спицы подбирались к нему все ближе.

— Это он, — сказал один из них. — Даже звездочку не носит.

— Свикист! — выкрикнул кто-то, и в следующее мгновение мужчину схватили и потащили в сторону двери.

— Пожалуйста! — заорала Прю, чувствуя, как голос срывается на хрип. — Послушайте хоть секунду. Мне надо сказать вам всем одну очень важную вещь.

Зал снова притих; Спицы перестали продвигаться к двери, хотя пленник по-прежнему извивался в их хватке.

Прю глубоко вздохнула:

— Я получила приказ. От Древа Совета. Мне нужно найти двоих мастеров, которые создали наследного принца Алексея. Древо хочет, чтобы Алексей вернулся к жизни.

Последовало долгое молчание: каждый в зале недоуменно оглядывался на соседей. Прю услышала, как кто-то кашлянул; это был опоссум, стоящий справа от нее. Она робко переступила с ноги на ногу и в полной тишине продолжила:

— Мне понадобится ваша помощь, чтобы разыскать одного из механиков. Его зовут Кароль Грод. Он — старый человек, и он слепой.

Кто-то из пожилых в толпе подал голос:

— Вы имеете в виду сына Александры и Григора, юного Свика? Которого губернаторша черной магией вернула из мертвых?

— Да, — кивнула Прю.

Теперь уже все до единого уставились на нее, и воздух в фойе буквально загудел от напряжения, словно в растянутом до предела воздушном шаре. Крик, раздавшийся из дальней части зала, подействовал, словно иголка, проколовшая этот шар:

— ДА ОНА СВИКИСТКА!

В то же мгновение в фойе воцарился абсолютный хаос. Не сказать чтобы и до этого все было спокойно — толпа бурлила. Но просто теперь вся эта хаотическая энергия, до того момента имевшая очень конкретную цель, вдруг направилась на самое себя, поскольку горячие убеждения присутствующих в одно мгновение вывернулись наизнанку и показались им самим расплывчатыми, будто корабль, плывущий по морю в тумане. Все началось с легких волнений: по толпе пробежала тихая рябь растерянных возгласов, потом послышались опровержения этих самых возгласов, что привело к взаимным обвинениям, а те привели к тому, что кто-то получил в нос. Человек, которого Спицы грубо вели к двери, по-видимому, на казнь, был так же грубо брошен на пол, а его мучители начали сердито пререкаться друг с другом, споря о том, была ли Дева на велосипеде на самом деле той, за кого себя выдавала, учитывая то антипатриотичное, свикистское, контрреволюционное заявление, которое она только что себе позволила. И все вскоре переросло в открытую перепалку — не меньше двух сотен людей и животных сцепились в огромной общей драке.

— Ох, блин, — только и выдавила Прю.

— Госпожа Маккил, — вдруг прорвалось через шум: голос раздался прямо у ее правого уха. Оглянувшись, она увидела, что голос исходит от небольшого, пушистого опоссума, которого она уже видела раньше. На высоту человеческого роста он поднялся с помощью атташе. — Пожалуй, вам лучше немедленно пойти со мной.

Под балконом бушевала битва; сражающиеся на лестнице наступали вверх, словно прибой, сметая все на своем пути. Они взобрались на второй этаж; бунт, казалось, прокладывал себе путь в сторону Прю. Судя по ругательствам, доносившимся из толпы, защитников у нее было ничуть не меньше, чем недоброжелателей, но все же… Она что-то пробормотала опоссуму в ответ, а потом молча, пригнувшись и прикрыв голову руками, последовала за ним и атташе к двойным дверям.

Когда они оказались в безопасности кабинета временного губернатора-регента, атташе захлопнул за собой дверь, заглушая звуки идущей снаружи битвы.

— Что ж, все прошло как нельзя хуже, — подытожил опоссум.

— Я не думала, что они так это воспримут, — прошептала Прю, дрожа с головы до ног. Она ощущала себя так, словно превратилась в игрушечную лошадку на подставке — из тех, у которых в конечностях спрятаны резинки, а на дне подставки — кнопка; стоит нажать кнопку — и все тело игрушки обмякает.

— Значит, вы не знаете этот народ, — сказал атташе.

В следующую секунду, видно, какое-то божество нажало на кнопку в подставке Прю: ноги у нее подогнулись и она, скользнув по обшивке стены, бессильно осела на пол.

— Ну-ну, — утешительно сказал опоссум, подходя к ней. — Это пройдет. Они просто легковозбудимы. Пожалуй, скоро подостынут.

— Кто вы такой? — выдавила Прю полуобморочным тоном.

— Я Эмброуз Папкин, исполняющий обязанности губернатора-регента временного правительства, — ответил опоссум, слегка поклонившись. У него на жилете тоже была приколота медная звездочка. — Теперь вы видите, с чем мне приходится иметь дело.

— Что там случилось? Почему они так отреагировали? — спросила девочка.

— Я мог бы вас предупредить, — сказал Эмброуз. — Если бы вы дали мне хоть секунду.

— Мне казалось, я знала, что делать. Я думала, они мне поклоняются.

— Да, в какой-то степени, — кивнул опоссум. — Но вы не понимаете, через что мы прошли за многие месяцы с тех пор, как вы уехали отсюда.

Прю потерла глаза. Фигура зверя немного расплывалась перед ее взглядом.

— Мы раньше не встречались? — спросила она.

— Нет, — ответил Эмброуз. — Хотя я наблюдал за вами. Я был здесь, когда вы впервые оказались в усадьбе. В те дни я был простым уборщиком. И посмотрите, что революция мне дала. Я избран исполняющим обязанности губернатора-регента временного правительства.

— А почему не назваться просто «губернатор-регент»? — спросила Прю, убирая прядь волос со лба. — Зачем такая длинная должность?

— Временным и.о. оставаться спокойнее, — ответил он. — Прошлый постоянный губернатор-регент расстался с головой.

— А-а-а… — протянула Прю. Она подумала, что поняла смысл сказанного Эмброузом, но потом все же решила, что не совсем. — А-а-а! — снова сказала она, на этот раз с подлинным пониманием.

Опоссум продолжал:

— Слово «временный» не предполагает такой серьезной ответственности, если вы понимаете, что я имею в виду. Всегда можно перевести стрелки. Мол, я — не последняя инстанция, не сегодня, так завтра меня тут не будет, — и он помахал в воздухе двумя опущенными пальцами, изображая идущую фигуру.

— Ясно, почему эту должность дали уборщику, — заметила Прю.

Опоссум подмигнул ей.

— Вы на лету схватываете, — сказал он. — Так, теперь, что там с Алексеем? Мальчик пять лет как мертв. Давно в могиле. Более того, могилу разрисовали антисвикистскими лозунгами.

Прю покачала головой.

— Я не знаю, — призналась она. — Мне Древо приказало.

— Вот, понимаете? — сказал Эмброуз, щелкнув пальцами. — Вот тут вы и ошиблись. Вы с деревьями разговариваете, так? Северолесский мистицизм на юге не очень-то жалуют.

— Но ведь…

— Но ведь ничего. Вы бы лучше сказали, что вам видение было или сон приснился. Какая-нибудь пятнистая богиня, несущая кристальный посох, или прочая ерунда, и так далее, и тому подобное. Стоит упомянуть про Древо Совета перед толпой коренных южнолесцев — и все пропало.

— Ясно, — только и ответила Прю.

— И что еще более важно: за каким чертом вам понадобилось реанимировать механического принца?

— Древо сказало, что это принесет мир. Всему лесу.

Опоссум переглянулся с атташе:

— О, неужели? Прекратит междоусобицы? Вражду среди низших классов? Вернет пропавший урожай? Наполнит пустую казну усадьбы?

— Если честно, Древо не вдавалось в подробности, — признала Прю.

— Что ж, деревьям это свойственно, — с ехидством добавил атташе.

— Полное безумие, — подытожил Эмброуз. — Но у меня и так забот полон рот, мне некогда мешать какой-то Внешней выполнять бессмысленную миссию. Только один вопрос: когда вы решили объявить о своих намерениях этому кровожадному сброду, вы подумали о том, что это те самые люди, которые изначально и выслали губернаторшу из страны… именно за то, что вы пытаетесь повторить?

— Да, в смысле, подумала. Я просто не ожидала, что…

Опоссум покачал головой:

— Вот в чем беда с вами, Внешними. Слишком импульсивные. Ну и заварили вы кашу, а, Дева на велосипеде?

— Что же мне теперь делать?

— О, они успокоятся, — сказал атташе. — Беспорядки у нас бывают каждую неделю. Удивительно, что это началось в среду. Как правило, бунтуют только по четвергам — и иногда по понедельникам во второй половине дня. Что ж, пожалуй, в этот раз был особый повод, — он поднял со стола стопку бумаг и принялся в них копаться. — Свикисты, Спицы, халифы. Здесь теперь совершенно новый мир. Вот так выглядит революция.

— А вы не можете отправить туда стражу? — спросила Прю. — Чтобы, ну, взять ситуацию под контроль?

— Мы пытались так делать, — сказал атташе. — Но это их только сильнее бесит. Делаются все такие из себя угнетенные.

— Так как же вы наводите порядок?

— Мы ждем, когда они разгромят все, что им хочется, и вернутся к своим делам, — это сказал Эмброуз. Он отошел к окну кабинета и, осторожно приоткрыв занавеску, выглянул наружу. — Пока что Синод бывает настолько любезен, что занимается сдерживанием толпы, — он сделал паузу. — Видите? Уже начинают расходиться.

Прю осторожно приблизилась к окну, словно узник осажденной крепости, опасающийся коварной пули снайпера, и заглянула за подоконник. И действительно, народ разбредался по темно-зеленым газонам во все стороны от усадьбы. Их будто бы уводили за собой несколько фигур в длинных серых одеждах и капюшонах.

— Зачем платить стражникам, если местная религиозная секта сама все улаживает? — заметил Эмброуз. — Не поспоришь, это нам облегчает задачу.

— Так это они — Синод? Халифы? — спросила Прю, наблюдая, как силуэты в мантиях, казалось, бессловесно отзывают народ от особняка. На их лицах были маски, блестящие человеческие маски, сверкающие отраженным солнцем, когда они поворачивали к нему свои покрытые головы. Некоторые из них помахивали чем-то похожим на маятники с цепями, из которых при каждом взмахе валил дым.

— Если коротко, это южнолесские мистики — такие же, как северные, — объяснил Эмброуз. — Старый режим объявил их вне закона. Несколько десятилетий назад было преступлением иметь дома любые предметы иконографии халифата. Но после того как секту разогнали, людям в усадьбе стало лень следить за соблюдением закона. И как только грянул переворот и династия Свиков сгинула навсегда, у них появилась возможность возрождения. Сухого Возрождения, как они его назвали.

— В честь Сухого Древа, — объяснил атташе, — первого живого дерева в лесу.

— Я думала, что Древо Совета — первое в лесу, — сказала Прю.

— Вот именно с этого проблемы и начинаются, — сказал Эмброуз. — Северолесцы — просто кучка сектантов и деревенщин. По мнению южан.

Атташе уже вернулся к столу и принялся разбирать нагроможденную на нем огромную кучу бумаг.

— А теперь, мисс Маккил, не могли бы вы оставить кабинет? — попросил он. — У нас здесь много работы. Головы свикистских коллаборационистов сами себя не отрубят.

Прю побледнела.

— А это не опасно? — спросила она нерешительно. — В смысле, мне туда выходить?

— О, не сомневаюсь, что многие вас по-прежнему поддержат, — сказал Эмброуз. — В конце концов, вы — Дева на велосипеде. Идите к ним и покажите, из чего вы сделаны.

— Но меня назвали сави… свикисткой! — правильное произношение этого дурацкого слова далось ей с некоторым трудом. — А это неправда, — пояснила Прю на всякий случай.

— Конечно, неправда. И в любом случае очень маловероятно, что вас обезглавят. У вас достаточно защитников, чтобы спастись от такой судьбы, — Эмброуз, подойдя к атташе, принялся помогать ему разбираться с лежащей на столе стопой бумаг. Девочка помедлила у двери, думая.

— Пожалуйста, — произнесла она наконец. — Помогите. Мне просто нужно узнать, что случилось со вторым создателем.

Опоссум посмотрел на Прю:

— Я бы посоветовал вам бросить это дело. Осквернение могил, между прочим, является тяжким преступлением. Тут вам придется разбираться самой, Дева. У нас и так достаточно проблем. Сколько казней нужно организовать, сколько выговоров подписать. Успокоить агрессивную, разозленную толпу. Не втягивайте нас в свой маленький заговор.

— Ну, может, у вас есть хотя бы какие-нибудь записи? — спросила Прю отчаянно. — Ведь где-то же это должно быть указано. Что его изгнали.

Временный губернатор-регент занял свое место за столом, атташе подтолкнул к нему стопку бумаг, и Эмброуз начал подписывать документы, которые подкладывались ему под руку, со скоростью профессионального работника казино, раздающего карты.

— Полагаю, — произнес атташе в разгар этой сцены, — вам можно было бы наведаться в архив.

— В архив, — повторил Эмброуз, вырисовывая свои каракули на документах с такой быстротой, что рука расплывалась перед глазами размытым пятном. — Ах да, в архив.

— В архив? — повторила Прю.

— Полагаю, — продолжил атташе, — упоминание об этом могло сохраниться в архиве.

Прю некоторое время ждала новой информации, но оба чиновника замолчали, с головой уйдя в работу.

— И-и-и… — подсказала она.

— Что? — Эмброуз оторвался от бумаг.

— Где находится архив? — спросила Прю.

— А! — опомнился он. — В одной из башен. Но сначала вам нужен письменный запрос с датой и подписью, заверенный временным губернатором-регентом, — он говорил таким тоном, будто это было непреодолимо тяжелым препятствием.

— Это же вы, — сказала Прю.

— А! — Опоссум, казалось, удивился этому заявлению. — Правильно. Простите. Я еще не совсем освоился с этой должностью, — и он продолжил подписывать бумаги.

— Я бы хотела туда сходить, — сказала Прю. — Поискать информацию в архиве.

— Хорошо, — сказал Эмброуз. — Господин секретарь, вы не могли бы выдать девочке… как там называется этот чертов бланк?

— 651-С-5, если не ошибаюсь, сэр, — сказал атташе. — Тут поблизости есть один экземпляр, — он заглянул в стоящий сбоку шкаф, достал документ и, положив на единственный пятачок свободного пространства на столе, развернул к Прю. — Вам нужно подписать здесь, — указал он на ряд пустых строк на листке. — Здесь. И здесь. Инициалы здесь. И подпись здесь. А здесь вам нужно написать цель посещения, например, поиск записей о двух изгнанных игрушечниках.

— Только об одном, — поправила Прю. — Мне нужно найти только одного. Кароля Грода.

Эмброуз оторвался от подписания бумаг:

— Но вам же требуются оба создателя. Разве вы не так говорили?

— Нет. Только один. Одного я уже нашла. Теперь надо найти второго, — пробормотала девочка, вглядываясь в исписанную очень мелким шрифтом бумажку, на которой расставляла подписи и инициалы. Она была озадачена тем, как мудрено составлен документ. — Только вдвоем они могут сделать ту штуку, шестеренку, которая вернет его к жизни.

— А! — снова сказал Эмброуз. Девочка этого не видела, но он оторвался от своих занятий и переглянулся с атташе. — И где же он, этот другой создатель… тот, которого вы нашли?

От всех треволнений Прю только сейчас вспомнила о решении хранить убежище Эсбена в тайне, пока не найдется Кароль и они не воссоединятся.

— Он в безопасности, — сказала девочка. И не прибавила больше ни слова.

Временный губернатор-регент пожал плечами и продолжил исписывать бумаги, которые атташе подкладывал ему, словно бесшумный конвейер. Прю закончила оформлять бланк и вернула его атташе, а тот сразу же сунул листок под нос опоссуму.

— Для девочки, сэр, — подсказал он.

Эмброуз подписал бумагу и вернул Прю со словами:

— Успешных поисков, Дева на велосипеде. Да укажет вам путь Сухое Древо.

— Спасибо, — нерешительно поблагодарила Прю, взяла бланк и, развернувшись на ковре, двинулась к двойным дверям в противоположном конце кабинета. На полпути она остановилась. — Ладно. Пора обратно в бой. Пожелайте мне удачи.

Опоссум, оторвавшись от бумаг, заметил:

— Если вы победили КЛИНОК и штурмовали южнолесскую тюрьму, полагаю, кучка безобидных революционеров едва ли вас остановит.

— Точно, — сказала Прю и сделала глубокий вдох. — Понеслась.

А затем шагнула через порог кабинета — обратно в сердце усадьбы.

Глава девятая

Откуда идет воздух. Второй предмет

Стол в центре помещения оперативно расчистили; грузный человек, представленный как Ле Поньяр, развернул огромный чертеж и разложил его на деревянной поверхности. «Черные шляпы» собрались вокруг с торжественным видом, словно монахи перед священным писанием. Под светом единственной потолочной лампы их взорам открылась нарисованная синими чернилами на вощеной бумаге невероятно подробная строительная схема очень высокого и очень неприступного на вид здания. В нижней части листа идеально симметричным чертежным шрифтом было выведено «БАШНЯ ТИТАНА». Неусыновляемые столпились у края стола и стали разглядывать план широко раскрытыми глазами. Жак Хрусцель навис над ними, выводя рукой на бумаге воображаемые линии.

— Внешняя стена сделана из бетона пяти футов толщиной, с колючей проволокой по верху, — начал рассказывать Жак. — Охраняемая tout le temps[18] самыми вышколенными грузчиками, — его палец, свободно обходя оборонные укрепления башни, миновал решетчатый контур стены и остановился на квадрате, изображавшем первый этаж здания. — Новейшая система безопасности, с множеством камер видеонаблюдения на каждом этаже. Грузчики здесь, здесь и здесь, — говорил он, указывая пальцем на каждый из углов квадрата. — И здесь. Доступ на верхний этаж имеется только через лифт ici,[19] здесь, — снова палец. — Лифт заблокирован, а доступ получают лишь те, чьи отпечатки есть в системе.

— Откуда вы все это знаете? — спросил Майкл.

— Я же сказал вам, — ответил Нико Пошольский, стоявший в тусклом свете у противоположной стороны стола. — Один хороший человек погиб, чтобы добыть нам эти сведения.

— План у нас был с декабря. Остальное мы выяснили за несколько месяцев упорной разведывательной деятельности, — объяснил Жак.

— Кто он был? — спросила Элси, крепко прижимая Тину Отважную к груди.

— Что? — спросил диверсант, удивленный тем, что младшая девочка подала голос.

— Кто умер? — она посмотрела на всех по очереди, на каждого из людей в черных беретах, стоявших вокруг стола и разглядывавших украденный чертеж. Человек, который умер, добывая эти «сведения», не оставлял ее мыслей с того самого момента, как Нико упомянул о нем, еще в Забытом месте, и это ее тревожило. Она не могла перестать представлять его себе, этого человека, который тоже носил черный берет и когда-то был таким же живым, как те, кто сейчас, столпившись у стола, рассуждали о разведке.

— Мишель, — наконец ответил Жак. — Мишель Блатский. Хороший человек. Vraiment un homme bon,[20] — он тепло улыбнулся Элси. — Хорошо, что ты спросила. У людей короткая память.

— Он выдал себя за грузчика и проник в организацию. Для этого ему пришлось набрать семьдесят пять фунтов, — продолжил Нико. — Десять недель работы, и каждую вторую ночь тайком приходил к нам докладывать. Но в конце концов не выдержал. Оступился. В разговоре вырвалось что-то по-французски — и все, — тут он помолчал, словно воспоминания душили его. — Все, что от него осталось — только малиновая шапочка.

— С тех пор мы отказались от надежды атаковать саму башню, — сказал Жак, все еще глядя на план. — Это слишком рискованно. Теперь мы занимаемся более мелкими проектами.

— Откуда вам знать точно, что Кароль и Марта там? — спросила Рэйчел.

— Мишель видел, как они оказались внутри. В башню их препроводили под усиленной охраной. Более чем вероятно, что они вот здесь, — он отодвинул чертеж, открывая взгляду стопку листов. Покопавшись в них, диверсант взял один и разгладил его. Он назывался «БАШНЯ ТИТАНА: Верхний этаж (подробный план)». Палец Жака уткнулся в маленькую, похожую на чулан комнатку, отходившую от прямоугольного помещения, которое занимало большую часть площади этажа. — Комната-сейф Уигмана, соединенная потайной дверью с его кабинетом и трофейной. В глубине души он параноик. Построил ее в качестве безопасного убежища на случай, если на башню нападут. Это самая не поддающаяся взлому комната в здании. В здании, которое невозможно взломать. Если эти двое ему действительно важны — а, судя по всему, так и есть — скорее всего, он держит их именно там.

— И как вы собирались туда попасть? — спросил Майкл.

— Никак, — сказал Жак. — Перед тем как Мишеля накрыли, у нас была в самом разгаре подготовка к операции под названием «Тотальная перепланировка». Это должна была быть самая крупная акция в истории «Шапо нуар». Полномасштабная атака на башню, взрывы на каждом этаже. Все вместе: башня, грузчики, Уигман и его приспешники, все должно было взлететь на воздух в одном гигантском великолепном взрыве. Нет нужды объяснять, почему такой план не совсем подходит для поисково-спасательной операции.

— Единственный способ проникнуть внутрь — это взрывы, — подал голос Нико. — Остается заложить достаточно взрывчатки С-4 у наружной стены, чтобы проделать отверстие, и надеяться, что кто-то сумеет пробраться внутрь и взорвать двери.

— Затем система безопасности блокирует здание, — сказал Жак. — Лифты, дверные замки. Везде включается сигнализация. А еще нужно разобраться со всеми охранниками-грузчиками.

Нико потер подбородок:

— Но если накидать немного взрывчатки на восточном и северном углах в качестве приманки, просто чтобы сбить их с толку…

— Даже если грузчиков удастся рассредоточить, — перебил Жак, — по-прежнему остаются блокировка и угроза наткнуться на штат охранников, превосходящий нашу команду числом, особенно если придется отправить техников на восточную и северную стены закладывать бомбы.

— Допустим, одну из бомб закрепим на генераторе, — сказал Нико. — Вырубим им питание.

— Ты вообще на заседаниях комитета хоть когда-нибудь слушаешь? — спросил Жак презрительно. — Генератор находится под землей. А в здании есть резервный, — группа мужчин с противоположной стороны стола принялась дискутировать об этом; вскоре все помещение наполнилось гулом голосов спорящих диверсантов-анархистов, которые горячо обсуждали мелочи штурма башни Титана.

Элси, которая стояла рядом с Жаком, сложа руки на краю стола, гладила коротко обрезанные волосы Тины Отважной и пыталась придумать, чем можно помочь. За свою прежнюю жизнь — до того, как родители их оставили — она привыкла позволять взрослым заниматься важными вопросами. Но теперь все было иначе. Элси оказалась сама себе родителем — матерью и отцом в одном флаконе, — и взрослый мир вызывал теперь куда больше неуверенности, чем до жизни среди Неусыновляемых. Сейчас она видела, какие невероятные ошибки порой совершают взрослые — точно так же, как дети. Их взрослость не мешала им постоянно принимать неудачные решения — на самом деле, ей даже казалось, что часто взрослость была причиной этих решений. Конечно же, Элси и сама могла придумать разумный план, как вызволить Марту и Кароля из лап Уигмана. В конце концов, ей было уже девять лет.

Она закусила губу и задумалась. Надолго задумалась. По мере погружения в собственные мысли гул голосов вокруг нее превратился в далекое жужжание. Вся ситуация казалась ужасно знакомой: два пленника в высокой башне, окруженные стражей мстительного властелина. Ее осенило: все было точно как в финале сезона Тины Отважной «Сокрушение угрозы», когда моряка Стива, возлюбленного Тины, похитил робот-злодей и держал в плену на Острове обреченных, на самом верхнем этаже тайной обители, очень походившей на башню. Элси напрягла память, пытаясь вспомнить, как же Стива в конце концов освободили. И вдруг, совершенно неожиданно, ответ засветился прямо перед ее мысленным взором.

— Откуда идет воздух? — тихонько спросила девочка.

Рэйчел искоса взглянула на нее:

— Что ты говоришь?

— Можешь их спросить, откуда идет воздух?

Шум в зале был уже почти оглушительным. Никто ее не слышал; все были слишком заняты доказыванием собственной точки зрения, неистово тыча пальцами в разложенные на столе чертежи.

— Извините! — крикнула Рэйчел, голос которой был более сильным и громким, чем у сестры.

Никакой реакции.

— ИЗВИНИТЕ! — заорала она, и на этот раз все разом умолкли. Рэйчел откашлялась в наступившей тишине. — Моя сестра хотела спросить, откуда идет воздух.

— Что? — недоуменно спросил Нико. — В каком смысле?

— Хороший вопрос, — сказала Рэйчел и повернулась к Элси. — В каком смысле?

Тут Элси сама решилась подать голос:

— Из таких узких туннелей, да? Металлических. Которые внутри зданий. Воздух туда засасывается, и выходит тоже оттуда.

— Металлические туннели, — повторил Жак. — Из которых выходит воздух.

— Система вентиляции, — осенило Нико. — Она имеет в виду систему вентиляции. Воздуховод, — он развернул чертежи к себе и принялся бешено листать. — Проходит через все здание. Точки доступа есть на каждом этаже.

— Мы это уже проходили, — возразил Жак, понимая теперь, к чему был задан вопрос. — Отверстия слишком узкие для человека.

До Рэйчел тоже дошло. Просияв, она посмотрела на сестру.

— Для взрослого может быть, — сказала девочка. — Но не для Неусыновляемого.

Жак перевел изумленный взгляд на Элси, а потом вдруг разразился хохотом. Громким хохотом. Таким, от которого все тело трясется, словно он волнами расходится откуда-то из самого нутра. Жак обхватил живот руками в почти карикатурном жесте, задыхаясь от смеха. Диверсанты в черной форме пялились на своего товарища со всех концов помещения, и лица их медленно расплывались в улыбках. Было ясно, что они никогда не видели Жака в таком отличном настроении. Хохот оказался заразителен; скоро в комнате уже смеялись все, одни от души, другие чуть более робко, не совсем понимая, почему они поддерживают странную реакцию своего предводителя на, по сути, очень здравое предложение от очень маленькой девочки.

— Воистину, нам повезло, что наши пути пересеклись, — сказал Жак. Нико отложил в сторону первые страницы из стопки чертежей и углубился в изучение сложной системы труб, опутывающей неприступную крепость Уигмана, словно вены сердце. Разглядывая чертеж, он постукивал пальцем по каждому пересечению, каждому узлу доступа, где схема предполагала отверстие воздуховодного туннеля во внутренней стене.

— Великолепно, — сказал Нико. — Но не идеально.

Элси нахмурилась; у Тины Отважной по телевизору все вышло без сучка и задоринки.

А Нико продолжал:

— Даже чтобы довести детей до воздуховода, нам все равно придется преодолеть внешнюю стену. И система безопасности будет чинить всяческие препятствия. Не говоря уже о том, что вентиляционные отверстия, скорее всего, закрыты решетками, которые невозможно снять изнутри туннеля. Их придется выбивать ногами, а это только привлечет внимание.

— И все же, — сказал Жак. — Это хорошее начало.

— Что-то в этом есть, — пробормотал Нико, продолжая хмуриться, хотя и кивнул в знак согласия.

Майкл уже некоторое время стоял рядом с ним, внимательно разглядывая чертежи. Тут он указал на пунктирную шахту, которая вела вниз от секретной комнаты Уигмана.

— Что это такое? — спросил он.

Нико прищурился, пытаясь разобраться в небрежно нанесенных штрихах.

— Лифт, — сказал он и дважды постучал по этому месту пальцем. — Должно быть, какой-то тайный лифт, запасной выход из комнаты-сейфа. Ведет вниз, на первый этаж — и нигде больше не останавливается.

— Значит, если мы сможем добраться туда, — сказал Майкл, — по вентиляционным шахтам… отправить туда младших, спустить их обратно на лифте, и Уигман даже не узнает.

Нико пожевал губу, прежде чем ответить:

— Но шахты не ведут напрямую в комнату-сейф. Мы могли бы проложить маршрут, но вам все равно пришлось бы несколько раз менять туннель. Что значит: выбивать вентиляционную решетку и снова залезать в шахту в другом месте. Что значит: поднимать страшный шум и, скорее всего, привести в действие сигнализацию, не говоря уже о том, что ваши ребята будут ходячими мишенями, пока не найдут новый вход в туннель, — он покачал головой и добавил: — Слишком рискованно.

— Вот тут и пригодятся твои взрывы для отвода глаз, — сказал Жак, оправившись от приступа ликующего смеха. Он все еще улыбался, и тон голоса свидетельствовал, что суть предложения Элси пришлась ему как нельзя по душе. — Мы устроим набег, причем самый наглый и бесстыдный. Выманим грузчиков с постов. Подгоним все так, чтобы взрывы происходили синхронно с выбиванием вентиляционных решеток.

— А как же система безопасности? — спросил Нико. — Не хочу портить никому праздник, но у меня есть серьезные сомнения, что первоклассная система безопасности не сработает, если что-то изнутри воздуховода проделает дырку в стене.

— Взорвать центр управления системой, — сказал Жак. — Сровнять с землей взрывами. Уничтожить, — в глазах его появился сумасшедший блеск.

Нико с опаской посмотрел на товарища:

— Это возвращает нас к операции «Тотальная перепланировка», Жак. Все обрушится, и дети останутся под обломками.

— Невозможно, — сказала Рэйчел. — Вы путаетесь.

Но прежде чем кто-то смог предложить разумную альтернативу, из коридора вдруг послышался громкий шум: звуки криков и яростное хлопанье тяжелых дверей. Все в помещении, обернувшись, уставились на трех членов «Шапо нуар», которые грубо втащили через порог какую-то жалкую человеческую фигуру и еще более грубо швырнули ее на пол перед столом.

— Жак! — крикнул один из них. — У нас тут вторжение на территорию.

Элси вытянула шею, из-за окружающих взрослых пытаясь хоть мельком увидеть человека, которого только что бросили на пол. Но увидела она скорее не человека, а грязные тряпки, нагроможденные неаккуратной кучей, словно постельное белье, которое вот-вот загрузят в стиральную машину. Она узнала его сразу — ведь всего только прошлой ночью видела, как он блуждал на Пустыре. Это был таинственный Чудик — незнакомец, который вечно слонялся по улицам Забытого места. Когда куча перестала шевелиться, из нее показалось лицо: усталое, обросшее седой щетиной, скрытое под нечесаными волосами, с парой грустных глаз, серую радужку которых обрамляли густо пронизанные красными жилками белки. Она немедленно почувствовала прилив жалости к несчастному.

— Чудик! — прошептал Майкл, сделавший тот же вывод, что и Элси.

— Кто? — гавкнул один из диверсантов, рассеянно пнув незнакомца в бок.

— Полегче, — упрекнул его Жак, в равной мере изумленный внезапным появлением гостя и тем, как его соратники-диверсанты с ним обошлись. — Очевидно, что он не представляет угрозы. Просто какой-то бездомный искал укрытие в канализации.

— Мы нашли его в основной трубе, — сказал один из мужчин. — Он, должно быть, последовал сюда за Нико и детьми.

Жак прошел вперед — люди расступились перед ним — и опустился на колени, чтобы посмотреть незнакомцу в глаза.

— Здесь ты в безопасности, друг, — сказал он.

Человек под кучей тряпок поднял голову, глядя, как приближается Жак, и на его грязном лице появилось выражение ужаса. Он резко подался назад, и люди, стоящие за ним, схватили его, удерживая от бегства.

— Ты! — вскрикнул он сдавленным голосом, а потом начал тихонько смеяться.

— Осторожно, Жак, — сказал Нико. — Он безумен. Кто знает, что взбредет ему в голову.

— Друг, — мягко обратился Жак к Чудику. — Зачем ты пришел сюда?

— Сюда? Разве я где-то? — спросил человек между приступами тоненького хихиканья.

Кто-то из задней части помещения сказал:

— Да он сумасшедший. Вы только послушайте его.

— Тихо! — крикнул Жак через плечо. — Мы — «Шапо нуар», товарищи. Враги элиты, друзья угнетаемых. Позвольте этому человеку сказать.

Но незнакомец не заговорил — скорее, забормотал, и речь его, казавшаяся почти чужестранной, то и дело перемежалась короткими приступами хихиканья и обрывками напевов.

— Да-да, — начал он. — Позвольте человеку сказать, да, да. Тра-ла-тра-ла. Сказать о давних временах. О новых временах и старых временах.

— Как ты сюда попал? — перебил Жак вопросом эту бессмыслицу.

— Сквозь и под, под и сквозь. С подмогой ночи и света. Чтобы найти своих детей. Своих давно потерянных детей, тра-ла-тра-ла, — сказал незнакомец.

— Видишь? — встрял один из мужчин, стоящих за ним. — Он последовал за детьми. Мы выдали свое расположение.

Элси подалась вперед; под грязью и спутанными волосами, прилипшими к лицу Чудика, под огромной кучей одежды, которая была на него навешана, под облаком запаха, который исходил от несчастного бедняги, ей почудилось что-то смутно знакомое.

— Послушай, мы не причиним тебе вреда, — продолжил Жак, подаваясь ближе к дрожащему незнакомцу. Он протянул руку и отодвинул длинную прядь жирных волос, чтобы посмотреть ему в глаза; в этот момент Элси заметила, что и сам предводитель «Черных шляп» находится во власти схожего с её смутного ощущения.

— Здравствуй, Джоффри, — сказал он.

И в самом деле: бродяга, скрючившийся на полу в железной хватке диверсантов, был не кто иной, как сам Джоффри Антэнк, владелец интерната Антэнка для трудных детей, бывший опекун ребят. Его козлиная бородка, хоть и лишилась своей аккуратной формы, но выдавалась из длиной щетины, которой он оброс. Куча замызганных тряпок, которые он навешал себе на плечи, свалилась, явив взглядам грязный вязаный жилет с узором в ромбик.

— Это он? — спросил Нико.

Майкл и Синтия пробрались сквозь толпу и с изумлением уставились на жалкое зрелище у себя под ногами.

— Он самый, — гневный голос Майкла переполнялся плохо скрытым отвращением.

— Воистину день счастливых совпадений, — сказал Жак. Он смотрел на скрюченного Джоффри Антэнка, словно на испуганное животное.

Майкл опустился на колени бок о бок с главой диверсантов и вгляделся в лицо Джоффри. Потом глубоко вздохнул и сказал:

— От вас воняет, мистер Антэнк. Помните меня, мистер Антэнк? Майкл Денисон. Мои родители погибли в авиакатастрофе, и я оказался в вашем чудесном интернате. Вы поставили меня работать у паровой печи. Помните?

Мутные глаза Джоффри увлажнились и заметались туда-сюда, ища лицо Майкла.

— Да, да, да, — прошептал он. — Рад новой встрече. Тра-ла-ла.

— Я сломал форсунку на печи, и вы объявили мне запрет на усыновление, помните? Увели в свой кабинет, воткнули в меня иглу и отправили в лес, — голос Майкла дрожал от сдерживаемых эмоций. — Я поклялся, что если когда-нибудь снова вас увижу, то разорву на куски.

— О да, дитя, — взвыл Антэнк. — О да, да, да…

Майкл потянулся вперед обеими руками, коснулся щек своего бывшего начальника, бывшего мучителя, и пальцы его задрожали.

— Не делай этого, Майкл, — сказала Синтия Шмидт, подходя сзади и кладя ладонь ему на плечо.

Тогда Майкл сжал губы и наградил жалкого бродягу смачным плевком, попав ему прямо под правый глаз и оставив там светлое пятно — влага стерла слой грязи, покрывавшей лицо Антэнка.

И тут Джоффри разразился рыданиями. Они словно вырывались откуда-то из самых глубин, перемежаясь все тем же странным хихиканьем. Слезы закапали вниз с его носа. Майкл отошел прочь; на лице его было написано отвращение.

— Что с ним случилось? — спросила Элси, стоящая рядом с сестрой. Она только однажды видела, чтобы взрослый человек расплакался по-настоящему, а не по телевизору: это был папа после исчезновения ее брата. Но там все было по-другому. А эти слезы, казалось, исходили из какого-то далекого, неведомого места.

— Не знаю, — ответила Рэйчел. — Наверно, он двинулся.

— Так ему и надо, — сказала Синтия. — Его приют был похож на тюрьму. То, что он с нами сделал — преступление.

Жак обнял рыдающего Антэнка и положил его голову себе на плечо.

— Ну-ну, — сказал Жак по-отцовски ласково. — Выплачься, Джоффри. Это правда, мой старый друг. Мой давний партнер. Ты натворил столько ужасного, причинил столько зла. И не только этим детям, о нет — хотя это была кошмарная оплошность, — хуже того, ты отравил себя, отравил собственный разум в погоне за желаемым, пользуясь любыми средствами. Из-за неусыпной нужды создавать, умножать, укреплять власть ты потерял связь с самим собой. Эта страсть — болезнь, мой друг. И она сгноила твою душу до самого основания.

Джоффри лишь бормотал откуда-то из недр водолазки Жака:

— М-м-м… м-м-м, тра-ла. Тра-ла.

Слезы продолжали литься, впитываясь в черную ткань.

— Но ты можешь искупить вину, Джоффри, — продолжал диверсант. — Ты можешь возродиться, словно феникс, из пламени своего разрушенного творения. Ты явился сюда, в мой дом, в дом бывшего собрата-титана, чтобы встретиться лицом к лицу со своим прошлым и всеми страшными решениями, которые ты принял и которые неумолимо привели тебя к теперешнему отчаянному положению. Посмотри на руины своей жизни, Джоффри: вот они, прямо перед тобой.

На этих словах Антэнк отстранился от Жака и сквозь слезы уставился на окружавших его людей: на «Шапо нуар», на Неусыновляемых. Элси, которая стояла, не шевелясь, рядом с сестрой, заметила, что Жак тоже начал плакать.

Нежно поцеловав Джоффри в лоб, глава диверсантов заговорил снова:

— Но ты, как и все остальные здесь, стал жертвой. В конечном счете ты не виноват. Тебя толкнул на это жестокий и бесчувственный хозяин. В сердце своем ты не плохой человек. И судьба привела тебя сюда, чтобы ты принял участие в великом возрождении, великом крушении империи, для которой ты оказался просто очередной жертвой.

— Уиг-г-г-г-г… — выдавил Джоффри сквозь рыдания. — Уиг-г-г-г-г…

— Да, — подбодрил Жак. — Да, произнеси его имя. Произнеси, словно новорожденная душа.

— Уигман-н-н-н-н! — заорал Джоффри.

И тогда Жак, рывком подняв его с пола, потащил спотыкающегося Антэнка к столу. Держа его за шкирку, словно кошка-мать маленького котенка, он указал в сторону стопки чертежей на столе:

— Вот твой Вавилон, Джоффри. Твой соляной столп. Вот маяк, который привел тебя к нам, который собрал всех нас вместе. Смотри на него и смейся. Ибо теперь ты свободен.

И Джоффри Антэнк начал смеяться.

* * *

Она положила орлиное перо в медную миску, которая стояла на комоде рядом с зеркалом в раме. Было не совсем понятно, каким образом дух хотел получить требуемый предмет, но она решила, что некоторая торжественность не повредит. Ее немного разочаровало, что зеркало никак не отреагировало, когда она вернулась домой с волосами, превратившимися в ком из сучьев и мха, и пером, которое она с таким трудом добыла. Конечно, дух приходил только ночью, когда часы возвещали полночь, но Зита думала, может быть, призрак сделает исключение, раз она принесла первое, что тот просил. Не увидев никакой реакции, девочка взяла маленькую медную чашку, которую сама выбрала из вещей матери — мама клала в нее на ночь кольца — и, поставив перед зеркалом, положила туда свежедобытое перо. По-прежнему ничего. Она принялась дожидаться боя часов, возвещающего наступление ночи.

Когда дух все же появился — после того, как отец мирно уснул в своей комнате, а часы пробили двенадцать, — она была готова к его приходу.

На запотевшей поверхности зеркала появилась надпись «ХОРОШО».

— Спасибо, — сказала Зита, преодолев оцепенение, которое поначалу охватило ее при виде появившихся букв. Более того, она обнаружила, что уже даже чуть более спокойно относится к присутствию бесплотного духа, который говорил с ней с помощью тумана на зеркале. — Что дальше? — робко спросила девочка, стискивая в пальцах одеяло.

Буквы пропали, и туман снова окутал поверхность зеркала. На ней проступило слово «КАМЕНЬ».

«Проще простого», — решила про себя Зита. Камешек можно добыть буквально где угодно.

«РУЧЕЙ КРЕСЛО-КАЧАЛКА». Слова заняли все оставшееся на зеркале место. У Зиты вытянулось лицо. Она никогда не слышала о ручье Кресло-качалка, не говоря уже о его предполагаемом местонахождении.

— Мне же не придется опять пробираться в Авианское княжество, правда? — спросила она у пустоты.

Но стекло не дало никакого ответа. Дымка исчезла. В зеркале снова отражались небольшая темная спальня и огонек свечи у постели Зиты. Половинка луны сияла в окне, наполняя комнату серебристым светом, а девочка раздумывала над своим следующим шагом. Наконец она решила, что ответ найдется в отцовском атласе. Взяв его из коридора, она открыла потрескавшийся пыльный фолиант и разгладила страницы, на которых раскинулся весь лес. Надеясь на лучшее, Зита осмотрела земли, которые лежали прямо вокруг ее дома, в торговом квартале, ища слова императрицы: «Ручей Кресло-качалка». Увы, но там ожидаемо не оказалось ничего похожего. Переместившись в более отдаленные районы, она пересекла взглядом границу Авианского княжества и проверила множество волнистых синих линий, расчерчивавших эти места — по-прежнему ничего. И лишь продвинувшись еще дальше к северу, она увидела то, что искала. Ручей Кресло-качалка на самом деле существовал.

Он протекал глубоко в диколесской чаще.

Глава десятая

Пустая папка. Возрождение Антэнка

Прю медленно и осторожно приоткрыла дверь. Шум разъяренной толпы стих, но не было уверенности, что какие-нибудь безумцы не притаились прямо за дверью в кабинет и.о. временного губернатора-регента, ожидая ее неизбежного появления. Через узенькую щель она никого не увидела; ткань, украшавшая балкон, была разорвана, а на лестнице валялось несколько разрозненных велосипедных туфель — очевидно, сражавшиеся использовали их как снаряды.

Сделав глубокий вдох, девочка толкнула тяжелую дубовую дверь и обнаружила, что вокруг совершенно никого нет — за исключением довольно сердитого на вид уборщика, сметавшего в кучу порванную одежду, выбитые зубы и фуражки, разбросанные по гранитному полу. Заметив Прю, он наградил ее раздраженным взглядом и продолжил трудиться, бормоча что-то неуважительное о велосипедах, девах и революциях.

Девочка подошла к верхней части лестницы и с изумлением обнаружила, что в фойе по-прежнему дежурит какая-то кучка народа; боясь нападения, она с колотящимся сердцем попятилась назад. И лишь увидев, как на их лицах расцвели восторженные улыбки, Прю поняла, что ей ничего не грозит.

— Дева! — воскликнула одна из ожидавших, девочка-подросток. — Вы вернулись!

— Мы вас ждали, — объявил мужчина с густой рыжей бородой.

— Что будем делать? — подхватил барсук-рикша.

Прю с опаской шагнула к первой ступеньке лестницы.

— Вы на меня не сердитесь? — спросила она.

Все одновременно посмотрели на нее с удивлением; собравшихся было как минимум полтора десятка.

— Нет! Конечно, нет, — хором заверили они.

— Вы — Дева на велосипеде, героиня революции, — сказал лис. — Мы бы никогда от вас не отреклись.

— Те, остальные, просто притворщики. Позеры, — добавила девочка. — Они не настоящие ваши последователи.

— Мы можем подать заявление, чтобы им отрубили головы, Дева, — предложил бородач, — если, конечно, вы пожелаете.

Кто-то громко шикнул на него.

— Дева ясно сказала: больше никаких казней, — говоривший повернулся к Прю, ища подтверждения своим словам. — Так?

— Так, — кивнула Прю, на дрожащих ногах спускаясь по лестнице. Она все еще была немного потрясена восстанием, которого едва избежала. — Никаких казней.

— Но что же нам делать с теми, кто выступает против вас? — спросил молодой человек с короткими темными волосами, одетый в брюки для верховой езды.

— Пусть верят, во что им хочется, — сказала Прю. — Какая разница? Ведь в этом же вся прелесть, разве не так? Когда все могут верить, во что хотят, и слушать, кого хотят.

Всех, казалось, впечатлил этот перл мудрости.

— О-о-о! — в унисон протянули они.

— Куда теперь? — спросил барсук.

Прю задумчиво покусала губу, а потом глубоко вздохнула, пытаясь успокоить по-прежнему колотившееся сердце.

— Ладно. Народ, — начала она, спускаясь вниз. — Рассредоточьтесь. Поговорите с людьми. Расскажите об Алексее. Скажите им: Древо Совета хочет, чтобы мы вернули его к жизни, и для того, чтобы сделать это, нам нужны двое его создателей. Мы должны узнать, что случилось с механиком по имени Кароль Грод. Скажите им, что второй создатель уже найден. Цепляйтесь за любой след, какой вам попадется. Найдите его семью, друзей. Его куда-то изгнали. Нам надо выяснить, куда.

Толпа понимающе забормотала и двинулась к дверям, шагая с какой-то обновленной энергичностью. Но когда человек с бородой уже собирался выйти на улицу, Прю окликнула его:

— Подождите!

Мужчина обернулся. Ему было, пожалуй, за двадцать. Он был одет в комбинезон, а на правой лямке висела брошь в виде велосипедной звездочки.

— Кто, я? — спросил он.

— Мне нужен кто-нибудь, чтобы меня защищать, — сказала она.

Бородач широко улыбнулся.

— Это я могу, мэм, — заверил он и двинулся обратно к центру фойе.

— Я тогда подожду у рикши, — сказал барсук, пробираясь к дверям.

— Вообще-то, — сказала Прю, — лучше оставайтесь со мной. Вторая пара рук нам не повредит.

Добравшись наконец до черно-белого шахматного пола фойе, она протянула руку бородатому здоровяку и сказала:

— Меня зовут Прю. А вас?

— Чарли, — ответил мужчина. Лицо его залилось краской; все, что не закрывала борода, приобрело глубокий бордовый цвет. — Очень приятно лично познакомиться с Велосипедной Девой.

— Можете звать меня просто Прю, — сказала она.

— Я очень постараюсь, — пообещал мужчина. — Но для меня вы все еще Велосипедная Дева.

— Мне надо, чтобы вы от меня не отходили, — продолжила девочка. — Не так давно на меня было покушение. Кто-то подослал убийцу. До сих пор не знаю кто. Я думала, что буду в безопасности на юге. Но теперь вижу, что меня здесь любят совсем не так сильно, как я ожидала.

Чарли нахмурился:

— О, и все же вас очень любят. А кто не любит, тот пусть не удивляется, если у него вдруг р-р-раз — и пропадет голова.

— Больше никаких казней, — торопливо сказала Прю.

— Извините, — смутился мужчина.

— Если только на нас в самом деле не нападут. А если нападут… — она задумалась. — Тогда делайте, что хотите.

— С удовольствием, Дева, — сказал Чарли.

— Прю.

— Извините, Прю.

С тех пор, как убежище — то есть кабинет временного губернатора-регента — осталось за спиной, она чувствовала над головой какое-то нависшее облако тревоги. Ей казалось, что опоры, на которых они вместе с Кертисом и Эсбеном разработали этот план, обрушились: она совершенно не чувствовала себя здесь в безопасности. Следовало предвидеть, что народу не понравится ее предложение, но теперь было уже слишком поздно. У нее по-прежнему остались сторонники, хоть и немногочисленные, и, возможно, этого будет достаточно, чтобы спасти ей жизнь. Так или иначе, она решила: чем быстрее найдется таинственный слепой механик Кароль Грод, тем лучше.

— Мы идем в архив, — сказала Прю. — Вы со мной.

Было ясно, что за время, прошедшее с ее последнего визита, усадьба лишилась сотрудников так же, как лишилась влияния и значимости в каждодневных вопросах. Она стала печальной тенью того кипящего жизнью места, каким особняк был до революции. Исчезли дежурные и секретари, дворецкие и горничные (Прю задумалась, что могло случиться с Пенни за эти месяцы; оставалось только надеяться, что она цела и невредима). Несколько сварливых чиновников пытались делать то, чем раньше занималась целая армия сотрудников, и нехватка рабочих рук была очевидна. Каждая комната выглядела так же, как фойе: постапокалиптическая картина охватывала все здание. Прю, Чарли и барсук (которого звали Нил) втроем брели по длинным коридорам, спрашивая, когда получалось, дорогу у загнанных сотрудников. Казалось, никто не знает, где находится архив; их постоянно посылали в неправильном направлении, так что они оказывались в отдаленных тупиках или утыкались носом в кладовки для метел. Около получаса потеряли в кладовой, на которую случайно набрели, потому что Чарли был голоден. Насытившись, они продолжили поиски, которые в конце концов привели их вверх по крутой винтовой лестнице, скрывавшейся в отдаленном крыле здания. Троица оказалась у широкой деревянной двери, на которой висела табличка «АРХИВ».

— Полагаю, это здесь, — услужливо подсказал Нил.

Прю нажала на железную ручку, и дверь медленно, со скрипом, открылась, явив взгляду огромное круглое помещение, занимавшее, казалось, весь верхний этаж одной из башен особняка. Высоко в круглой стене, которая словно бы полностью состояла из книжных шкафов, виднелся ряд окон.

Стеллажи, сделанные из темного, похожего на мрамор дерева, возвышались до самого потолка. На них теснилось огромное количество папок одинакового кремового цвета. Доступ к дальним полкам обеспечивали лестницы на колесиках, прикрепленные верхним концом к перекладине, и Прю подумалось, что тот, кому понадобится ознакомиться с информацией в одной из этих папок, рискует получить нешуточные травмы. На ковре в разных частях зала стояло несколько пюпитров для чтения, а прямо перед открытой дверью находилась конторка архивариуса. За ней явно кто-то — или что-то — пряталось. Его выдавала круглая шапочка с пером, видневшаяся из-за кожаной обивки стола.

— Здравствуйте! — сказала Прю.

Ответа не последовало.

— Здравствуйте! — повторила она. — Я вас вообще-то вижу. У вас шапка торчит.

Раздался шорох, эхом отразившийся от высоких стен сводчатого зала. Шапочка исчезла под столом.

— У меня тут бланк, — продолжила Прю, не сдаваясь. — Подписанный и.о. временного губернатора-регента. Мне надо кое-что найти.

Наконец некто соизволил ответить:

— Здесь никого нет!

Прю и Чарли обменялись озадаченными взглядами.

— Я вас слышу, — сказала девочка. — Вы со мной разговариваете.

Наступило молчание — говоривший, видимо, обдумывал свою оплошность. Шапка снова замаячила на виду.

— Ну, — сказал «некто из-под стола», — побыстрей тогда.

— Почему вы прячетесь? — спросила Прю.

— Это и есть ваш вопрос? Вы за этим сюда пришли? И уйдете, если я отвечу?

Прю нахмурилась.

— Нет, — сказала она. — Это мне просто любопытно. Любой нормальный человек спросил бы то же самое.

— Что у вас там за бланк? Что вы ищете?

— Мне нужно почитать о человеке, которого изгнали пять лет назад. Наверное, у вас есть такие записи где-нибудь?

— Нет, — отрезал архивариус.

— Вы даже не посмотрели, — возразила Прю.

— Посмотрел.

— Даже не двинулись. Я все еще вижу вашу шапку.

Говорящий из-за стола издал громкий раздраженный вздох, словно сердился на собственный головной убор за предательство:

— Мне и не нужно искать. Записей здесь нет.

У Прю внутри все перевернулось:

— В каком смысле нет?

— Нет их. В самом прямом смысле.

— Может, посмотрите еще раз? Вы это точно знаете?

— Я только что посмотрел. Вы сегодня вторые, кто заставляет меня их искать.

— Вторые? А кто был первым?

— Послушайте, я понимаю, что вы сердитесь, и в какой-то степени разделяю вашу досаду. Вы пришли что-то найти, а этого здесь нет. Мне очень жаль. Для меня, как для хранителя архива, это явилось не меньшим ударом, чем для вас, будьте уверены. Возможно, даже большим. Ударом. Для меня. Однако я мало что могу с этим поделать, к тому же вполне вероятно, что через пару-тройку часов начнется новый бунт, а я только сегодня утром закончил раскладывать все по местам, — за время этой речи шапочка постепенно поднималась выше, и вскоре из-за стола показался лоб говорящего. К удивлению Прю, это была довольно крупная черепаха. — А теперь, если вы любезно оставите меня в покое, я спрячусь понадежнее.

— Ну пожалуйста, — взмолилась Прю, не зная, что делать дальше. Никогда еще за все эти недели она не чувствовала себя такой растерянной, как сейчас. — Мне надо знать. Он же может быть где угодно. А что, если записи лежат в каком-то другом месте? Вы смотрели где-нибудь еще? Может, их кто-нибудь не туда положил.

Теперь голова черепахи появилась над крышкой стола целиком. Она была зеленая, чешуйчатая, немного похожая на гриб, и на лице был написан такой испуг, какого Прю ни у одного человека в жизни не видела. Ей сразу же стало жалко беднягу.

— Ладно! — крикнул архивариус. — Ладно! Ладно, ладно, хорошо, — он встал из-за стола (оказавшись не особенно выше того, за чем прятался) и вперевалку подошел к стене со стеллажами. — Не нужно искать его в картотеке, — кипятился он, рассвирепев вдруг до почти абсолютного бесстрашия. — Только-только убрал на место. Как удобно! — он коротко хохотнул, словно помешанный. — Вся папка там. «Меры государственного принуждения», раздел «Изгнание», 340–345 годы нашей эры. Ха-ха! Поглядите-ка, ну и память у этой черепахи! — добравшись до одной из лестниц, архивариус начал по ней взбираться. Лестница довела его к самому верхнему отсеку, где он изо всех сил вытянул лапу и стащил с полки желтоватую папку. — Вот, ловите! — прорычал он.

К счастью, Чарли и Прю подошли к стеллажу вслед за черепахой и успели поймать папку, летящую с огромной высоты. За ней последовали две ее ближайшие соседки, а за ними, на всякий случай, еще и четвертая с пятой. Хранитель архива бросал папки, похихикивая и бормоча что-то. Что, к счастью, двое стоявших на полу людей слышать не могли — это были не самые подходящие вещи для ушей двенадцатилетнего ребенка.

— Довольны? — прокричал он, когда Чарли и Прю набрали полные руки папок.

Они подтащили свою ношу к длинному столу и, сгрузив на него, торопливо принялись раскладывать папки в некое подобие системы, чтобы начать поиск. Большие папки — скоросшиватели — были набиты тоненькими, песочного цвета папками с тремя дырками в корешке. В правом верхнем углу аккуратным почерком были выведены имена осужденных.

Печальное это было занятие — рассматривать дела южнолесцев, давным-давно обреченных на изгнание. Чарли, который, можно сказать, никогда не выбирался дальше гаража, где занимался подержанными автомобильными запчастями и старыми кассетниками, с энтузиазмом взялся за роль исследователя. Они с Нилом на огромной скорости разбирали папки и переводили написанное для Прю — ей все это казалось просто загадочными письменами.

— «ДЛ»: догадываюсь, это значит «Дикий лес», — предположила она, перелистывая страницы.

— Должно быть, — ответил Чарли, внимательно изучая свою стопку бумаг. — У меня оно тоже часто встречается. Похоже, это обычное дело. Как думаете, Кароля сослали в Дикий лес?

— Он Внешний, как и я, — сказала Прю. — Не знаю, может, для тех, кто Снаружи, у них есть отдельное наказание.

— Не уверен, что в лесу часто бывают Внешние. Вы — первая на моей памяти, — признался Чарли.

— А тут что? — спросила девочка, возвращаясь к своим папкам. — Вроде бы скала… тут написано «заключение на Скале». Какой-то бедняга по имени Везунчик. Кажется, не особенно ему повезло.

Нил кивнул:

— Вы никогда про нее не слышали? Хотя, конечно, откуда…

— А что это такое?

— Моя матушка, — встрял Чарли, — когда я был мальцом, ею меня пугала. Думаю, многие южнолесцы тоже такое слышали. «Если не будешь вести себя хорошо, отправлю тебя на Скалу». От такого мигом перестаешь баловаться. Это где-то далеко, посреди океана. Из океана торчит камень, и на нем построили тюрьму. Если попадешь на Скалу — все, конец.

— Допустим, Кароль оказался там? — предположила Прю.

— Может быть, — сказал Чарли, облизывая палец и пролистывая несколько страниц. — Но это будет заключение, а не изгнание, — он на мгновение перестал искать и проводил взглядом черепаху, которая, что-то бормоча, вернулась к своему столу. — Вы говорите, этот Кароль был Снаружи?

— Да, — кивнула Прю.

— Когда я был мальцом, ходили такие разговоры… я, помню, спрашивал, что там, Снаружи, за границами. Слухи расползались про тот мир и про все, что там творилось. Из того, что я слыхал, не хотелось мне туда совершенно, и мы все боялись, как бы какой Внешний не явился и, ну, знаете, не начал какие-нибудь ужасы творить в лесу. Но я помню, что родители мне говорили: «Да ну, не боись. Внешний пояс его всяко остановит». И еще говорили, мол, если поймают Внешнего, скажем, если б ему удалось пробраться сюда — ну, местный привел, например, — то его оставят во внешнем поясе, и он будет доживать свои дни в западне, застрявший в этаком несуществующем месте. Так что, может, с вашим Каролем Гродом так и сделали.

Прю была поражена:

— Как же мы его тогда найдем?

— Тогда, пожалуй, и не найдем, — сказал Чарли. — Лучше нам надеяться, что его не туда сослали.

— Так себе стратегия, — вздохнула Прю и вновь принялась шуршать бумагами. Вскоре она наткнулась на папку, на которой все теми же черными буквами было написано «Эсбен Клампетт». Открыв ее, она в изумлении обнаружила, что внутри пусто.

— Кто-то забрал записи об Эсбене, — сказала она, показывая папку Чарли и Нилу. — Еще хуже.

— Вы думаете, эта информация нужна была кому-то другому? — спросил барсук.

— Да. Либо так, либо они не хотели, чтобы она оказалась у меня.

Чарли продолжал поиски и всего через несколько мгновений испустил тихий вопль ликования.

— Вот он, ваш Кароль Грод! — он поднял папку; в верхнем углу стояло имя Кароля.

Архивариус за столом, должно быть, услышал это восклицание.

— В ней пусто, — сказал он. — Вот увидите.

Чарли ухмыльнулся ворчливой черепахе, а затем, словно чтобы успокоить собственное любопытство, открыл папку и заглянул внутрь.

— Ага, — подтвердил он. — Пусто, — потом выгнул бровь, помолчал и добавил: — Хотя не совсем.

— Что там? — спросила Прю.

Бородач достал из папки небольшой сложенный листок бумаги и поднял его двумя пальцами. На внешней стороне было написано «ПРЮ». Он положил листок на стол.

Развернув его, Прю прочитала следующее написанное изящным почерком сообщение:

«МЫ — ЕДИНОМЫШЛЕННИКИ. ПРИХОДИ К ДРЕВУ.

СЕГОДНЯ ВЕЧЕРОМ».

Прю перевернула записку и показала своим товарищам-сыщикам. Оба, сощурившись, прочли послание.

— Деревьев в округе немало, — сказал Нил.

— Как вы сказали, кто приходил сюда сегодня утром? — окликнула Прю черепаху. — Кто просил эту же папку?

— Не могу сказать, — ответил архивариус, зарывшийся в работу. — Он был в капюшоне. Один из этих, из халифов.

— А-а-а, — протянул Нил, откинувшись на спинку стула. — Я понял, какое древо имелось в виду.

* * *

Рэйчел и Элси сидели на скамье, наблюдая за бурлящей в дальнем конце помещения деятельностью. Толпа «Черных шляп» окружила затюканную фигуру Джоффри Антэнка и колдовала над ним, словно тот оказался в каком-то низкопробном реалити-шоу, где несчастному забитому тихоне полностью меняют имидж, а они были высокомерными модными парикмахерами, совершающими этот невероятный подвиг. Жужжали бритвенные станки, щелкали ножницы, а покрывавшая Джоффри грязь дюйм за дюймом отступала, обнажая спрятанную под ней контрастно-белую кожу.

Элси ощупала собственную макушку.

— Мне бы не мешало постричься, — сказала девочка. — И тебе тоже, — добавила она сестре.

Рэйчел фыркнула:

— Я отращиваю.

— До самого пола? — ее длинные тонкие черные пряди уже касались середины спины.

— Не знаю, — сказала Рэйчел. — Мне пофиг.

Элси на мгновение задумалась:

— Я тоже отращиваю.

Бросив на сестру взгляд искоса, Рэйчел сказала:

— Ну и вырастишь себе еврейскую «афро».

— Я так и хочу, — хотя Элси не знала, что это такое.

Рэйчел улыбнулась. То был первый раз за всю неделю, когда сестра увидела ее улыбку. По крайней мере, так ей казалось. Она приписала эту перемену новому повороту событий. Они еще никогда не были столь близки к спасению Кароля и Марты, и все Неусыновляемые в логове «Шапо нуар» — и особенно Рэйчел — от этой мысли почувствовали всплеск радостного возбуждения. Элси не знала почему, но Рэйчел больше всех думала о том, чтобы вызволить пленников целыми и невредимыми. Может быть, потому что она была рядом, когда грузчики настигли беглецов в зареве пожара, уничтожившего приют Антэнка. Она отпустила Кароля по настоянию Марты, и грузчики схватили ту вместо нее. А почему? Потому что у Рэйчел был дар: она могла пересечь границу Непроходимой чащи, не попавшись в магическую ловушку. Марта хотела защитить ее, спасти от лап грузчиков. У Элси тоже был этот дар. Она не знала, что это значит и отчего эта способность досталась им с сестрой, а не другим детям. Все это было так сложно.

— Чик-чик, вжик-вжик, тра-ла, тра-ли, — раздалось из центра толпы одетых в черное мужчин. Это было жизнерадостное пение Антэнка. Он щебетал весь день, создавая музыкальное сопровождение собственному чудесному преображению. Рэйчел бросила в его сторону тяжелый взгляд.

— Не знаю, как они все это провернут, — сказала она. — Яснее ясного, что он двинулся окончательно.

— Что с ним случилось? — полюбопытствовала Элси, приглаживая волосы Тины Отважной.

— Ну, он вроде как увидел, что вся его жизнь развалилась на куски. Наверно, так оно и бывает, — сказала ее сестра. — Люди просто сходят с ума.

— А мисс Мудрак?

— Кто ее знает? Может, тоже чокнулась и где-нибудь бродит.

Элси на мгновение задумалась, а потом спросила:

— Как ты думаешь, а я чокнулась?

Рэйчел посмотрела на сестру.

— Нет, — сказала она. — Я так не думаю. С чего это вдруг?

— Ну, моя жизнь тоже странная и как бы разваливается.

— Да ну, ты же кремень. Выдержишь.

— Правда?

— Конечно, правда, Элс. — Рэйчел помолчала, а потом добавила: — А я чокнулась, как ты думаешь?

— Нет, — сказала Элси. — Не больше, чем обычно.

Рэйчел скорчила рожу.

— Беру свои слова обратно. Ты совершенно чокнулась.

Девочки засмеялись, и Рэйчел толкнула Элси плечом. Этот редкий момент беззаботного веселья между сестрами нарушил Майкл.

— Эй, вы, — окликнул он, — девчонки, давайте, идите сюда. Нам нужно заучить схемы вентиляционных шахт.

— Точно, — сказала Рэйчел. — Пошли, Элс.

— А этот что? — спросила Элси, кивая на поющего Антэнка.

Майкл нахмурился.

— Придет в себя, — сказал он. — У него выбора нет, — словно заканчивая за Майкла фразу, Антэнк издал громкий затравленный визг, а потом начал декламировать что-то вроде технического руководства к какому-то таинственному механизму. — Идемте, — сказал Майкл, и вместе с девочками вернулся к столу в центре помещения.

Нико рассказывал детям о воздуховоде башни, осторожно вырисовывая красными чернилами на чертежах верный путь. Задача была нелегкая: извилистая линия пересекала и соединяла узкие коридоры на чертеже в фиксированных точках. Маршрут, по-видимому, пришлось несколько раз изменить: там были зачеркнутые тупики и ответвляющиеся новые маршруты, словно кто-то пытался пройти по очень сложному лабиринту в детской книжке головоломок. Наконец он нашел подходящий путь, но детям, чтобы воспользоваться им, нужно было наизусть выучить безумное переплетение вентиляционных туннелей.

— Так, — сказал Нико, глубоко вздохнув. — Вы войдете здесь — через подземный канал. Там есть предохранительные ворота. Когда вы до них доберетесь, они должны быть отключены. Пройдете через них и окажетесь в системе вентиляции.

— Кто будет отключать ворота? — спросил Майкл.

Нико посмотрел ему в глаза долгим взглядом, как бы говоря: «Ты сам знаешь кто». Потом перевел взгляд на толпу «Черных шляп», кишащих вокруг Джоффри Антэнка:

— После того как он отключит систему безопасности башни.

Теперь Джоффри сквозь гул машинки для стрижки громко цитировал какую-то гарантийную информацию:

— НЕВЫПОЛНЕНИЕ инструкций МОЖЕТ привести к АННУЛИРОВАНИЮ гарантийных ОБЯЗАТЕЛЬСТВ. Тра-ла! Тра-ла! ИСПОЛЬЗОВАТЬ ТОЛЬКО по НАЗНАЧЕНИЮ!

— После того как он отключит систему безопасности, — повторил Майкл. — И как он это сделает?

— Так же, как всегда — войдя в главные ворота.

— НИ ПРИ каких ОБСТОЯТЕЛЬСТВАХ не использовать ПРОДУКТ в качестве ИСТОЧНИКА ТЕПЛА! Тра-ла! — завопил голос. Мужчины в черных беретах с руганью пытались удержать свою жертву в кресле.

— Он — один из титанов, — сказал Нико, тяжело сглотнув. — Потом, когда вы…

Майкл прервал его:

— Подождите-подождите. Он был одним из титанов. Его ведь вышвырнули, разве нет?

— Наши источники полагают, что его членство просто заморозили, — ответил Нико. — Его отрасль поглотили грузоперевозки. Так что это не должно быть серьезной помехой. Он явится и скажет им, что готов вернуться в дело. Его примут.

— Простите, джентельсмены, — пропел из дальнего угла Антэнк с фальшивым славянским акцентом. — Пора мне знову в бой! — и он громогласно расхохотался. — Тра-ла! Тра-ла!

Майкл уставился на Нико.

Нико опустил взгляд на чертежи.

— Так что вы говорили? — поторопила Элси.

— Точно, — встряхнулся диверсант. — Вам нужно будет отобрать в команду самых маленьких детей. Судя по этим планам, они должны быть примерно твоего роста, Элси. Шахты местами очень узкие.

— Погодите, — перебила Рэйчел. — Элси никуда не полезет. Без меня уж точно.

— Ты не поместишься, — сказал Нико. — А Элси тут. Нам все равно понадобится еще несколько детей. Она введет их в курс дела.

Рэйчел широко распахнутыми глазами посмотрела на сестру.

— Я смогу, Рэйч, — уверила Элси. — Я пролезу.

— Я хочу быть там, — заявила Рэйчел. — Хочу быть рядом.

— Будешь, — сказал Нико. — Можешь пойти в команду подрывников, если есть желание.

— Есть.

— Подросток? — прозвучал вопрос у них за спинами. Это был Жак, который только что отошел от толпы вокруг Джоффри. Он нахмурился и посмотрел на Рэйчел изучающим взглядом, а потом сказал: — Вообще-то обычно «Черных шляп» готовят к первой вылазке несколько месяцев.

— Да ладно, Жак, — ответил Нико. — Я в ней уверен. Она прирожденный диверсант. Сделана из правильного теста.

— А с этим что? — спросил Майкл, все еще глядя на Антэнка. — Я не понимаю, как он сможет выполнить свою часть плана.

Жак, казалось, проигнорировал этот вопрос. Вместо этого он громко, с гордостью в голосе, обратился ко всем сразу.

— Товарищи, Неусыновляемые, я хотел бы познакомить вас с нашим старым другом Джоффри Антэнком. Тем из вас, кто знавал его раньше, я советую познакомиться с ним снова и посмотреть на переродившегося человека, — с этими словами он повернулся и замахал руками, словно фокусник, показывающий свой коронный трюк. Черные водолазки расступились, являя взглядам Джоффри Антэнка с остриженными до привычной длины волосами, отмытого от грязи и сажи. Старые одеяла были с него содраны, а жилет и брюки — выстираны и отглажены. По мнению Элси, он выглядел в точности тем же человеком, который был их начальником и тюремщиком. Большего сходства вряд ли можно было себе представить.

Жак церемонно и торжественно обратился к нему.

— Джоффри Антэнк, — сказал он, — представься.

Джоффри несколько неуверенно встал на ноги, посмотрел на говорившего и наконец произнес:

— Меня зовут Джоффри. Джоффри Антэнк. Бывший титан промышленности. Машиностроительной.

— Очень хорошо, — одобрил Жак, гордый успехом своего протеже. — Позволь мне нарисовать вот какую картину. Я — грузчик, и я охраняю ворота башни Титана. Я говорю тебе: «Мистер Антэнк, что вы здесь делаете?» — изображая грузчика, он заговорил низким, глухим голосом.

Антэнк помедлил, словно актер, вспоминающий текст пьесы. В конце концов, он заговорил:

— Я пришел увидеться со своим старым другом Брэдли Уигманом.

Все. Тишина.

Жак нахмурился.

— И… — сказал он голосом грузчика.

— Прошу прощения за свое неповиновение. Я хотел бы вернуться, чтобы снова стать частью квин… квартета.

— Очень хорошо, — повторил Жак, улыбаясь. — Можешь войти.

— Квин-квар, — вновь понесло Джоффри. В его голосе зазвучали прежние напевные нотки. — Квин-квар и охранюзчик, грузчик-арбузчик. Тра-ла! — спокойствие и адекватность слетели с него, а голова комично завалилась на сторону. Ноги начали выплясывать шутовской танец.

— Довольно, Джоффри, — сказал Жак. Но Антэнк не умолкал.

— Это был квинтет, теперь это квартет, скоро будет трио и дуэт, и соло, а что будет после этого? Тра-ла-тра-ла! — запел безумец, продолжая пританцовывать.

— Вы издеваетесь? — спросил Майкл. — Вот так мы собираемся пробраться в башню?

— Да, — резко ответил Жак. — Если у тебя есть предложение получше, как пройти через охраняемую крепостную стену и обмануть систему безопасности, снабженную кодом, требующую идентификации по отпечатку пальца и снимку сетчатки, я буду счастлив его обсудить. Пока что это лучший вариант из тех, что у нас есть, — затем он подошел к Джоффри, схватил его за плечи и посмотрел прямо в глаза.

— Послушай меня, Джоффри, — сказал он. — Слушай внимательно. Я знаю, что ты там. Нам нужна твоя помощь. Мы не можем справиться без тебя. Если ты хочешь свалить Уигмана, если хочешь доставить ему неприятности, тебе нужно собраться и помочь нам. Иначе нельзя.

Джоффри перестал танцевать и внимательно слушал, что ему говорят.

— Да, Джек, — прошептал он спустя какое-то время.

— Давай-ка мы с тобой найдем тихое местечко и поговорим. Как титан с титаном.

— Да, Джек, — отозвался Джоффри.

Жак обнял Антэнка за плечи худой рукой и молча провел сквозь толпу диверсантов, которые не сводили с них глаз, мимо стола с чертежами, в коридор через окованную железом дверь. Она захлопнулась за ними, скрыв из поля зрения.

Элси тихо наблюдала за происходящим. Несколько мгновений все хранили задумчивое молчание, а потом Нико нарушил тишину:

— Так, ладно, вернемся к чертежам.

Глава одиннадцатая

В сердце диколесской чащи

Майская королева Зита тихонько сидела за кухонным столом и перемешивала овсянку ложкой. Отец расположился на своем обычном месте справа от нее, сжимая в пальцах ручку кофейной кружки. Он читал газету, как часто делал по утрам, и что-то бормотал в седеющие усы, словно вел дискуссию со свежими новостями. Зита поднесла ложку ко рту, подула на овсянку, а потом положила ее обратно в тарелку.

— Занятия сегодня отменили, — сообщила она.

— М-м-м, — отозвался отец.

— Директор говорит, мы празднуем возвращение Девы на велосипеде.

— М-м-м.

— Я думаю пойти к Кендре. Она делает гербарий. А триллиум как раз в цвету.

— М-м-м-м-м.

Она еще чуть-чуть помешала овсянку, вырисовывая сливками спираль в центре тарелки.

— И я подумала… — тут она помедлила, обдумывая следующие слова. — Нельзя мне взять мотоцикл?

Отец оторвался от чтения. Его усы легонько дрогнули.

— Зачем это он тебе?

— Все хорошие цветы растут далеко, — сказала Зита, выпрямляясь на стуле. — Мы до них пешком не доберемся. Целый день идти придется.

— Там кое-что подправить не помешало бы. Я и не помню, заводил ли его с тех пор, как… — он помолчал и откашлялся. — А еще бензин нужно залить.

— Я залью, — пообещала Зита. — А ты поможешь подправить, что надо. Давай?

Отец посмотрел на напольные часы у стены — те самые, которые били полночь, когда к девочке являлся дух Зеленой императрицы, — и кивнул.

— Отличный план.

Зита улыбнулась. Ей стало радостно, что отец выглянул из скорлупы своего тихого, мрачного ступора. Вместе они молча убрали со стола и помыли посуду в раковине. Потом вышли в гараж, где стоял старый мотоцикл, в неизвестно откуда добытой коляске которого было свалено все, чему в гараже не нашлось приличного места. Зита с отцом собрали это барахло — груду одеял, запасное колесо и коробку отработанных свечей — и уложили на стоящий рядом верстак. Отец расстегнул сумку, достал видавший виды набор инструментов, и они принялись возиться с двигателем. Вскоре мотоцикл удалось завести, и теперь он исправно рычал, привычно извергая в воздух клубы дыма. Отец Зиты, вытирая руки от машинного масла, глядел, как дочь, усевшись на сиденье, надевает на голову серебристый шлем, а на глаза — мотоциклетные очки.

— Спасибо, пап, — сказала она.

Он тепло улыбнулся, оглядывая всю картину: свою дочку, мотоцикл, коляску, и Зита знала, о чем он думает. Он думал о том, чего здесь не хватало: ее матери. Его жены.

Она решила не позволять ему чересчур долго предаваться воспоминаниям о том, как часто мать ездила с ним пассажиром, как ее голова в шлеме торчала из коляски, пока он, стискивая руль, катил от одной деревушки к другой. Помедлив чуть-чуть, девочка заговорила.

— Я вернусь завтра. — (Зита собрала с собой походный набор, чтобы окончательно уверить его в предстоящей ночевке с Кендрой в лесу.) — Люблю тебя, — добавила она.

— И я тебя люблю, — сказал отец, которого эти слова на мгновение застали врасплох. Она видела, как его глаза наполнились слезами, но он не дал им пролиться.

Зита поддала газу, и двигатель надрывно взревел. Она вывела старенького железного коня на солнечный свет, отпустила сцепление и, не взглянув больше на отца, покатила по дороге.

Водить этот древний мотоцикл с помятым и исцарапанным бензобаком она умела виртуозно; отец научил ее ездить, едва ей исполнилось семь — к откровенному ужасу матери. Приятно было снова оказаться в седле, чувствовать, как ветер бьет по щекам и хлещет полами пальто. Она неслась по торговому кварталу, своему родному району, по узким мощеным улочкам, которые знала, как линии на собственной ладони. Промчавшись мимо старого бобра, тянувшего за собой тачку с сеном, она чуть не задела столик уличного фокусника-картежника, а одетая в черное няня в тревоге оттащила своих малышей-подопечных (двух человеческих детей) с дороги на узкий тротуар.

— Извините! — прокричала Зита сквозь воркующий гул мотоцикла.

Она свернула на Длинную дорогу и влилась в поток автомобилей и велосипедов, рикш и неспешных паланкинов, которые боролись за место в суматохе движения. Виляя, обогнула запряженную лошадью повозку и пристроилась за гремящим спортивным автомобилем с отрытым верхом, но в конце концов не вытерпела, наглотавшись выхлопных газов, и обогнала его, при этом едва не влетев в стайку рикш.

— Эй, осторожней! — прикрикнул один из возниц.

Но Зита только поддала газу, и вскоре плотные ряды кирпичных домов и магазинов торгового квартала остались позади; теперь дорогу обрамляли высоченные деревья и обширные поляны, заросшие папоротником. Здесь уже не было таких пробок, и можно было выжать из мотоцикла все, на что он способен. Пространство вдоль дороги слилось в размытую ленту. Она постаралась собраться с духом перед предстоящим испытанием.

Перелезть через Северную стену и пробраться, словно вор, в Авианское княжество — это одно; а прорваться через ворота на мотоцикле с коляской — совсем другое. Добраться в Дикий лес пешком не было ни малейшей возможности — слишком далеко, а ни в каком транспорте, идущем на север, ей не позволили бы сойти посреди самой дремучей части леса, не говоря уже о том, что следующий автобус должен был отправиться еще только через три дня. Так что она решила просто попытать счастья у ворот.

Уже после того, как однажды ранним утром Зита отправилась добывать орлиное перо, до нее дошел слух, что многие из солдат, поставленных охранять Северные ворота, покинули свои посты, а в южнолесской системе безопасности воцарилось что-то вроде хаоса. Говорили, что солдатам не платят жалование — в казне не осталось на это денег, — а надо быть на редкость преданным своему делу стражником, чтобы оставаться на посту, три недели как не получая ни гроша. Синод оперативно выразил готовность обеспечивать безопасность границы своими силами, заняв место ушедших, но Зита надеялась, что до самих Северных ворот эта инициатива еще не добралась.

Мир проносился мимо; стрелка спидометра дрогнула, и Зита пристроилась позади почтового грузовика, который, предположительно, направлялся к воротам. В боковом зеркале грузовика мелькнуло лицо водителя: это был седой старик в почтмейстерской фуражке с козырьком. Через некоторое время показалась стена, и Зита, сбавив скорость, неспешно остановилась вслед за грузовиком.

Ворота охранял всего один солдат в перепачканной военной форме, да и тот, казалось, был не слишком рад этой обязанности. Увидев почтовый автомобиль, он медленно отступил от стены, у которой до того стоял, и побрел к нему. Солдат не стал спрашивать документы; просто заглянул в окошко грузовика и, определив личность водителя, кивнул. Затем подошел к воротам и, немного повозившись, распахнул гигантские двойные двери.

Тут пришло время действовать.

Отпуская сцепление, она надавила на газ и вырвалась из-под прикрытия грузовика, веером рассыпав позади брызги гравия. Солдат от изумления хлопнулся навзничь и в бессильном возмущении всплеснул руками. Зита пулей пролетела через ворота и, шустро переключая скорость, через пару мгновений оказалась далеко за пределами слышимости протестующих криков стражника.

Это оказалось невероятно просто. Она бросила взгляд через плечо и успела заметить, как со своих веток спикировала вниз пара беркутов, которые с громким клекотом понеслись за ней.

— СТОЯТЬ, ЧЕЛОВЕК! — крикнул один.

Зита опустила голову, пряча лицо от встречного ветра, снова поддала газу и тут же почувствовала, как мотоцикл по ее команде рванул вперед; скоро крики преследователей затихли далеко позади. Они мало что могли тут поделать — девочке нужно было не больше часа, чтобы оказаться на другой стороне княжества. Ее переполняла решимость выполнить задачу — раздобыть камешек с берегов таинственного ручья в диколесской чаще.

Теперь, когда ворота остались за спиной, у нее появилось время подумать о безумстве только что совершенного поступка. Где, в каком далеком уголке собственного сознания ей удалось отыскать такую храбрость? Она никогда не была особенно смелым ребенком — не смелее, чем одноклассники, хотя, возможно, чуть упрямее и любопытнее — однако вот она с бешеной скоростью несется на отцовском мотоцикле через Северные ворота к самой негостеприимной и опасной части леса. Южнолесцы, собираясь по вечерам у каминов или в банкетных залах, рассказывали порой истории о чудищах и вивернах, живущих в диколесских глубинах, или о беспощадных разбойниках, которые обдерут тебя до нитки, а потом, привязав к дереву посреди чащи, бросят на съедение все тем же чудищам или вивернам, проходящим мимо.

И все это она делала по невразумительному приказанию таинственной Зеленой императрицы.

Кто такая была Зеленая императрица? То был первый пункт, который у нее появилось время обдумать. Слышанная ею легенда (хотя, если по-честному, их было множество) гласила, что она — горюющая мать, одна из Древних, женщина, которую жестоко лишили собственного ребенка. Говорили, что она умерла от душевной муки. И поэтому после смерти стала являться живым, особенно детям, в поисках погибшего ребенка. Если эти истории были правдой, Зита могла предположить, что, выполняя ее поручения, делает миру духов огромное одолжение.

Но было и кое-что другое; то, что кинжалом проворачивалось у нее внутри, когда она отправлялась на очередное задание, то, что было очень тесно связано с пустой коляской, которая катилась рядом с набирающим скорость мотоциклом.

Зита знала, каково это — лишиться близкого, знала неописуемое чувство потери. От нее словно отрезали часть, когда она потеряла мать.

Но ее отняли не насильно, не как сына Зеленой императрицы — как раз наоборот: смерть матери была медленной, тягучей, наполненной молчанием и туманом. Это была какая-то болезнь; так сказали врачи. Все случилось около семи месяцев назад: в начале недели она слегла, жалуясь на боль в груди, а в пятницу ее не стало. И Зите тогда показалось, будто фундамент, на котором стояла вся жизнь, в один момент разобрали, камень за камнем, оставив непривычную пустоту. Она чувствовала себя, как человек без ног, как машина без колес. Словно какая-то неотъемлемая часть ее пропала… и все же она продолжала свой путь.

Так что боль Зеленой императрицы была понятна девочке. Она сочувствовала ее потере. Даже, пожалуй, ощущала обязанность оказать эту услугу матери — матери, которая вполне могла быть похожа на ее собственную, — и таким образом замкнуть какой-то круг.

Вот такие мысли занимали голову Майской королевы Зиты, пока она уносилась все глубже в дебри Авианского княжества.

Между птичьими владениями и диколесской территорией не было никаких стен — птицам не нужны были стены. Вместо этого у дороги один за другим были поставлены знаки:

ВЫ ПОКИДАЕТЕ АВИАНСКОЕ КНЯЖЕСТВО.

ВЫ ВЪЕЗЖАЕТЕ В ДИКИЙ ЛЕС.

ДИКИЙ ЛЕС БЛИЗКО. ПУТЕШЕСТВЕННИКИ, БУДЬТЕ ОСТОРОЖНЫ.

ДИКИЙ ЛЕС СРАЗУ ЗА ЭТИМ ЗНАКОМ.

ХОТЯ НЕТ, ВООБЩЕ-ТО ЗА ЭТИМ.

ВПЕРЕДИ РАЗБОЙНИКИ.

ВЫ НАХОДИТЕСЬ В ДИКОМ ЛЕСУ.

Последний знак, висевший на шесте вверх ногами, гласил «УДАЧИ».

Зита поддала газу и повела мотоцикл с коляской через границу, оставляя цивилизацию за спиной.

Она ехала значительную часть дня. От дрожания передней вилки и рева двигателя руки постепенно стали резиновыми, и она наконец остановилась у заброшенной времянки. Та не представляла собой ничего особенного: просто каменное крыльцо и узловатое дерево, прикрывающее то, что когда-то было входом, но земля там была плоской, и ежевика еще не заполонила все пространство; она разложила спальный мешок в углублении у корней большой тсуги, скрыв и себя, и мотоцикл от взглядов со стороны дороги. Темнота наступила быстро, залив густую темную зелень серой дымкой. Зита поужинала бутербродом с арахисовым маслом и бананом с упаковкой изюма, запив все это застоялой водой. Потом свернулась среди корней дерева и посмотрела на небо, на булавки звезд, мерцавших между острыми, словно стрелы, верхушками деревьев. Ухнула сова; ветер шелестел листьями кустов. Зита провалилась в глубокий, всепобеждающий сон.

Путь она продолжила рано, борясь с болью в конечностях. Мотоцикл был старый, но надежный, и двигатель заводился без особых проблем. Оседлав железного коня, девочка вгляделась в карту, которую взяла с собой — точнее, в карандашный набросок с карты из отцовского атласа. Как ей показалось, до ручья Кресла-качалки осталось уже недалеко, не больше дня пути. Судя по тому, как много она сумела проехать за первый день, добраться можно было к вечеру. Волнистая линия ручья тремя зубцами вилась по участку карты, именуемому Рощей Древних.

Небо затянуло облаками, и лес казался каким-то зловещим. Зита отжала сцепление и отправилась в путь по ухабистой Длинной дороге. Она зорко вглядывалась в обочины, страшась разбойников или других опасных встреч. Сама она никогда разбойников не видела; только слышала о них. Во время Велосипедного переворота они, правда, появлялись на юге — Деве удалось усмирить дикарей и заручиться их поддержкой. Но когда они вернулись в диколесскую чащу, многие южане вздохнули с облегчением. Разбойники славились своей жестокостью; Зита, к примеру, до ужаса их боялась.

Вскоре — точнее, где-то к обеду, — она добралась до первого из трех мостов, которые, если верить карте, были перекинуты через три зубца ручья Кресла-качалки. Вода здесь вырезала в склоне холма глубокую расщелину, и Зита остановила мотоцикл на краю моста, чтобы поглядеть вниз, в пропасть. Растаявший снег превратил ручей в бурный поток, и, хоть она была уверена, что здесь на дне гальки немерено, высокая вероятность свернуть себе в процессе поисков шею не радовала. Снова кинув взгляд на карту, она решила проверить среднее ответвление ручья на случай, если там найдется место, где достать камешек будет проще.

Не прошло и часа, как Зита оказалась на месте. Здесь путь через ревущий внизу ручей проходил по шаткому, грубо обтесанному деревянному мосту, покрытому густым слоем мха. Все те же весенние дожди и талые воды превратили то, что в ее надеждах должно было быть скромным ручейком, в небольшую речку, и слезать по поросшему папоротником склону за камешком казалось ужас какой опасной затеей. Посмотрев на восток, Зита увидела, что вверх по склону холма овраг мельчал, и решила попытать счастья в стороне от дороги. Оставив мотоцикл на подножке, она сошла с моста и углубилась в лес.

Идти оказалось тяжело, местность была неприветливая. Поднявшись выше, девочка обнаружила, что забралась прямо в гряду низко лежащих облаков, закрывших обзор. Деревья принимали странные формы, словно титаны с узенькими острыми головами. Она словно бы заметила в их гуще какое-то призрачное движение, и ей подумалось, что легенды не лгали: в этих местах в самом деле водились духи и волшебные существа. Вдруг из пелены тумана перед нею возник силуэт — обрушившаяся белая колонна в паутине лоз плюща. У Зиты при виде нее отвисла челюсть; она не ожидала встретить в этих местах никаких признаков цивилизации, тем более таких, которые предполагали, что когда-то здесь стояло тщательно спроектированное строение. Идя вперед, она обнаруживала все новые и новые свидетельства, пока не оказалась посреди широкой площади в окружении белых колонн на разных стадиях разрушения.

Отсюда слышно было, как шумит ручей, и она последовала за звуком до истертой каменной лестницы, которая вела к искусственному водоему, где ручей по каналу из белого камня, бурля, изливался во что-то вроде купели. Заглянув в чашу, она увидела там один-единственный молочно-опаловый камень.

— Вот ты где, камешек, — обратилась к нему Зита вслух, словно помешанная.

Она протянула руку и взяла его; на ощупь он был гладкий. От ледяной воды по всему телу пробежала жестокая дрожь. Сунув камешек в карман, она уже повернулась было, чтобы возвратиться к мотоциклу, как вдруг мир вокруг словно сжался.

Туман подполз ближе, стелясь по земле плотным одеялом, и даже ближайшие деревья и колонны теперь были едва различимы за окутавшей их дымкой. Девочке показалось, что в тумане мерцают огни, мимолетные, словно светлячки или падающие звезды. Где-то недалеко раздался вой, а сразу за ним — тоскливое тявканье. Она узнала этот клич: койоты.

Зита слышала, что койоты, которые сражались в битве при Пьедестале, после поражения вернулись в свое естественное состояние и вели жизнь дикую и беззаконную. Она решила не выяснять, правда ли это, и бросилась обратно вниз по склону холма, следуя извилистой каменной тропой прочь от купели.

Она уже запуталась, в какой стороне осталась дорога; туман поглотил все вокруг. Казалось, он опускается прямо на Зиту, обволакивая со всех сторон. Она перепрыгивала через тоненькие струйки ручьев и пролезала под упавшими мраморными колоннами. Прорывалась сквозь заросли чертополоха, изорвав пальто о шипы. Клич койотов звучал все громче; огни мерцали со всех сторон. Внезапно над самым ухом раздался шум, похожий на шепот, и тут Зита вскрикнула, коротко и громко. Она очутилась на просторной поляне, похожей на целое море плюща, и там ее взгляду предстал сам Пьедестал.

Ужас сковал девочку при виде каменного постамента, о котором она раньше слышала лишь рассказы. Именно здесь все те славные воины объединенных диколесских войск полегли в битве с койотами вдовствующей губернаторши. Здесь, как говорили знающие люди, губернаторша почти провела свой кошмарный магический обряд. Девочка стояла, замерев, но страх вдруг совершенно оставил ее, хоть волшебные огни продолжали мерцать вокруг, а вой койотов звучал так, словно те подбирались все ближе и ближе. Зита почувствовала, как ее затопила волна невероятного спокойствия.

Она сунула руку в карман и вытащила спрятанный камешек. Он был размером с грецкий орех, гладкий как стекло и белее слоновой кости.

Плющ зашуршал у ног, словно живой.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава двенадцатая

Пятнадцатое лето

Сначала она не поняла, на что наступила. Подумала, должно быть, садовник обронил какую-нибудь безделицу, садовый инструмент. Нога подвернулась, она на секунду потеряла равновесие и коротко чертыхнулась про себя.

Это был один из тех летних дней, что словно тянутся бесконечно, жара стояла страшная, и с трудом верилось, что трава, пожелтевшая пятнами в местах, где садовник поливал слишком небрежно, не вспыхивает ярким пламенем. Она стояла в саду и пропалывала клумбы с полевыми цветами; солнечные лучи, проникая через щели соломенной шляпки, расцвечивали ее кожу легкими, сияющими веснушками. Точнее, ей казалось, что пропалывала. В какой-то момент мысли затуманились, разум помутился от жары и солнца, она уронила лопату и покачнулась. Тогда она решила, что надо бы выпить стакан воды, и осторожно двинулась в сторону усадьбы, успокоив слуг, которые оторвались было от дел, обеспокоенные здоровьем госпожи.

— Все хорошо, — сказала она. — Это просто жара.

А потом споткнулась, выругалась тихонько и подняла ногу, чтобы посмотреть, на что наступила: но это оказался не потерянный садовый инструмент. Это был игрушечный кубик.

Глядя на забытую деревяшку — видно, бывшую когда-то одним из зубцов крепостной стены или вершиной пирамиды — она вдруг с изумлением осознала, как быстро прошло время. Этот маленький кубик, когда-то столь любимая и незаменимая для ребенка вещь, был теперь не нужнее каких-нибудь обносков, давно переживших ту пору, когда они были в моде. Она подняла его и оглядела, поворачивая туда-сюда в ослепительных лучах солнца.

И тут она услышала его голос.

— Мама! — звал сын, тот самый мальчик, который однажды в далеком прошлом потерял здесь этот столь важный кубик. Его голос теперь звучал глубже, раскрывая зарождающиеся нотки глубокого отцовского баритона, но она по-прежнему слышала в нем голос ребенка, ее мальчика. Она помедлила, не отзываясь; ей хотелось услышать его снова.

— Мама! Ты где? — раздалось чуть громче. Звук доносился с другой стороны усадьбы, оттуда, где тень особняка окутывала крокусы и пожелтевшие цветы обожженных солнцем рододендронов.

— Алексей! — крикнула она в ответ, сложив рупором руки в перчатках. — Я здесь!

И тогда из завесы тени появился ее сын: мальчик пятнадцати лет и четырнадцати зим от роду. Он был одет в нарядный костюм, недавно пошитый и так ловко сидящий на его тонком, красивом стане. Волосы его, как всегда летом, горели красновато-коричневыми искрами, которые растворятся в привычных русо-каштановых волнах, стоит сезону подойти к концу. Она знала все это наизусть; знала каждое время года в его жизни.

Украшения и ленты сняли только вчера, вместе с огромным, в тридцать футов шириной, плакатом «Поздравляем с пятнадцатилетием, Алексей!», который простирался между шпилями-близнецами остроконечных крыш особняка. Подарки прибывали лавиной. Послы отдаленных провинций являлись, казалось, каждые пятнадцать минут и вручали то ежевичную настойку, то деревянные игрушки ручной резьбы, которые мальчик давно перерос; являлись они и с робкими прошениями, которые Григор стоически выслушивал, отводя просящего в сторону и терпеливо кладя руку ему на плечо. Для народа устроили парад, и оркестр играл торжественный марш, а семейство с помоста наблюдало за излияниями всеобщей любви к наследнику престола. Алексей высиживал все это с таким неизбывным терпением, с таким неослабевающим вниманием, что Александра бросала взгляд на сына каждый раз, как чувствовала в груди вспышку скуки; его очаровательное, с правильными чертами лицо, прямой и спокойный взгляд придавали ей сил. Из него должен был выйти отличный губернатор-регент. В этом не было никаких сомнений.

Когда площадь опустела, а июльское солнце вышло из зенита и начало клониться к зеленым холмам далеко на западе, настал заветный час. Вернувшись в усадьбу, где суетились слуги, подготавливая все к вечернему торжеству, Григор позвал сына с собой к каретному сараю, якобы помочь в каком-то скучном деле. Алексей, хоть голос его уже выдавал накопившуюся за день усталость, бодро согласился, и оба вышли в парадные двери. Со двора до Александры донеслось громкое восклицание сына — и в этом тоненьком вскрике прозвучало еще не до конца покинувшее его детство. Она торопливо подошла к окну, чтобы посмотреть, как начальник конюшен при сияющем гордостью Григоре подводит мальчику его первую собственную лошадь — угольно-черную кобылу с ослепительно-белой звездой между карих глаз.

Что ж: вот он. Пятнадцатилетний мальчик. Уже больше не ребенок. Юноша. Почти взрослый. Будущий мужчина. Политик. Государственный деятель. Муж. Отец. Ее сын.

— Мама! — снова позвал мальчик. — Я хотел покататься на Чернушке, но папа сказал, что сначала нужно спросить у тебя.

— Неужели? — вскинула она брови, забавляясь. Жара отступила. Стакан воды показался абсолютно ненужным. Появление мальчика освежило ее. — Так и сказал?

Алексей знал эту игру:

— Да, так и сказал. А я сказал, что спрошу. И вот я здесь.

— И?

— И… — Алексей улыбнулся шире. — Можно?

— Ты говорил с мистером Купером? — это был начальник конюшен.

— Нет, но папа сказал, что его можно попросить, если он не очень занят.

— А алгебру сделал?

Улыбка исчезла, сменившись лукавым выражением лица:

— Да, мама. Мисс Брайтон говорит, что я справился довольно удачно.

— Довольно?

— Так она сказала, — он помедлил, гадая по лицу матери. — Это ведь хорошо, правда?

Александра постаралась сдержать материнскую заботу:

— А отец сказал, что можно?

— Да, — сказал Алексей и немного расслабился, видя, что шансы внезапно возросли. — Он сказал, что можно, но надо спросить у тебя.

— Что ж, хорошо, — согласилась Александра. — Поговори с мистером Купером. Если он не слишком занят.

Мальчик просиял.

— Да, мама! — внезапный энергический порыв буквально подбросил его в воздух, и он молнией понесся на другую сторону усадьбы.

Александра окликнула сына по имени. Мальчик, только-только достигнув тени дома, остановился. Тогда она что-то сказала ему — что-то, что никак не могла вспомнить потом, позже, когда снова и снова проигрывала всю сцену в мыслях, как закольцованную пленку. Тот момент, когда мальчик ступил в тень, каждый раз обрывался, плавно и безупречно сливаясь с картинкой, которая ему предшествовала — с тем, как он вышел к ней из убежища той же самой тени. Она что-то ему сказала: быть может, пару слов предостережения, знак материнской заботы, надеясь, что он унесет их с собой, как амулет, хранящий от беды. Или что-то неважное? Бессмысленное требование, напоминание, что подобные радости всякий раз нужно заслужить прилежным трудом. Ответа так и не нашлось. Позже она пыталась силою мысли вылепить из этого тумана, из странного темного пятна в ее памяти простое утверждение: она сказала, что любит его. Что он для нее — все. Но он исчезал, и кадры начинались снова — жара, солнце, кубик под ногой, звук его голоса.

Потому что больше ничего не было.

Пожалуй, бессмысленно и вспоминать.

Она стоит в садовом чулане и стягивает с рук перчатки. Вешает соломенную шляпу на крючок. Что-то коротко говорит главному садовнику. Вспоминает про стакан воды. Открывает заднюю дверь, проходит через застекленный зимний сад по черно-белым клеткам пола в фойе. Здоровается со служащим, занятым работой. Входит в кухню, тихо кивает прислуге, стараясь быть незаметной. Подставляет пустой стакан под кран. И тут: крик со двора, громкий крик, доносится через окно. Поднимает глаза и видит, как взбесившаяся вороная лошадь встает на дыбы. Мистер Купер пытается удержать поводья.

Ее сын Алексей, только-только отпраздновавший пятнадцатое лето, лежит на земле.

Она уронила стакан в раковину — хрустальные осколки разлетелись крошечным взрывом — и понеслась к парадным дверям. Распахнула их настежь — в ее изящных руках откуда-то взялись невиданные силы — и бросилась во двор. От каждого удара сердца все внутри содрогалось. Мистер Купер с воплями пытался сдерживать лошадь, которая ржала и била копытами. Но никакие препятствия не могли помешать Александре добраться до сына, хоть она чувствовала, как лошадь колеблет воздух вокруг нее и взметает копытами гравий.

Кровь. Много крови. Мальчик был бледен и недвижен, словно камень. Словно белый камень. На землю лилась багровая струйка, собираясь в лужицу вокруг его головы. Волосы слиплись от свежей крови. Глаза были закрыты.

Она схватила сына за плечи и прижала к груди. Прокричала его имя. Обвила руками безвольное тело и стиснула в объятиях со всей силой и любовью, какие только в ней были. Ей показалось, что она ощутила несколько последних ударов его сердца. Слабых, призрачных. Словно завитки дыма, растаявшие так же быстро, как появились.

Она чувствовала, как он ускользает. Как четырнадцать зим исчезают в небытии.

Ей сказали, что лошадь что-то испугало. Вспышка яркого летнего солнца в витражном оконном стекле. Вспорхнувший из гнезда дрозд. Кобыла сбросила с себя его тонкое тело, словно куклу. Он ударился головой о булыжники и умер, не успев и вскрикнуть. Ей доказывали, ее уверяли, что мальчик ничего даже не почувствовал. Но никакие уверения не могли успокоить демона в груди Александры. Многие дни она провела у безжизненного тела сына; она велела агентам из похоронного бюро научить ее обмывать тело и исполнила омовение с той же любовью, с какой делала это, когда мальчик был жив, нежно проводя землисто-желтой губкой по его перламутровой коже. А ведь при жизни он всякий раз устраивал такой кавардак, когда его нужно было купать! Ей приходилось буквально силой держать сына среди брызг воды и пены, чтобы вымыть ножки, плечи, крохотные пальчики: он заливался радостным хохотом, а она пыталась сохранить самообладание и быть рассудительной матерью. Воплощенная картина умиротворения. А теперь он лежал тихо и совсем не возражал против купания.

Быть может, именно тогда она решила, что эта неподвижная вещь — не ее сын. Что было еще что-то неуловимое, некогда вдыхавшее жизнь в это мертвое тело. Мальчика похоронили со всеми почестями, и тот же оркестр, что играл на его дне рождения, пригласили для похорон. Григор, конечно, оставался в постели — он взвалил на себя вину за смерть сына и теперь едва мог подняться под этой тяжестью. Демон в ее груди рос и становился все шумнее, и муж стал ей противен. Пока гроб опускали в землю, она стояла молча, не обращая внимания на соболезнования других скорбящих.

Ей в голову пришла идея. Это случилось как-то ночью, когда она лежала рядом со своим спящим мужем, праздным и прикованным к постели. Закольцованная пленка, на которой Алексей выходил из тени усадьбы и снова убегал в ту же тень, вдруг развернулась. Ощущение было таким, словно, посмотрев один и тот же отрывок фильма сотню раз и не видя ничего нового, на сто первый она мельком углядела деталь, которую только она одна могла увидеть.

У нее появился план.

Григор умер. Глупец. Умер вскоре после похорон сына. Однажды она просто проснулась и обнаружила его мертвым, вот и все. Бедный Григор. Сердце в его груди просто налилось слишком большой тяжестью. Она ненавидела его за трусость. Оркестр едва разошелся, как пришлось снова собираться и играть на погребении губернатора-регента, которого должны были торжественно похоронить рядом с покойным сыном. В администрации воцарился хаос; прежнего главу только предали земле, как его молчаливая, мрачная жена уже была поспешно коронована вдовствующей губернаторшей, призванной править южным краем вместо мужа.

Но у новой правительницы были на уме иные заботы.

Она изучила древние тексты, отыскала себе советников: рыночных фокусников, поносимых обществом некромантов. Она пригласила их в усадьбу, не обращая внимания на укоряющие взгляды слуг. Вскоре воздух в душном здании пропитался запахами сандала и шалфея. Она начала с простых заклинаний: кусок красной ткани, если им правильно взмахнуть, мог обернуться певчей птичкой; ножки стола можно было заставить танцевать. Они обучили ее волшебным символам, которые помогут облегчить набухшее дождем облако, показали, от каких грибов бывают самые яркие видения — даже научили, как получить власть над плющом. Но она все требовала от своих наставников последнего заклинания: как вернуть душу обратно из края мертвых.

Разыскали и доставили в усадьбу странствующего травника, который утверждал, что родился в диколесской чаще. Он считался самым могущественным колдуном во всем лесу, могущественней северных мистиков, отвергших ее, когда она искала их совета.

«Дикари», — подумала она. «Знахари и дикари. Скоро они узнают, что такое истинная мощь».

Травник тихо сидел в кабинете вдовы, с безразличным видом оглядываясь вокруг. Одет он был едва ли не в отрепья, а на его макушке красовалась остроконечная шляпа. Белая патлатая борода доходила до самых колен старца, и в ней, казалось, нашли себе приют самые разнообразные живые существа.

— Нет, — сказал он наконец, когда досыта напился макового пива и опустошил поднесенную тарелку с рагу. — Невозможное это предприятье. Коли тело давно померло, то душу ему не вернуть. Вот подали бы мне его сразу, как преставился. Тогда очень возможно. А нынче — нет. Для такого дела сосуд нужон. А не туша гнилая.

— Какой сосуд? — спросила она, наклоняясь вперед, уязвленная в самое сердце тем, что этот отвратительный старик назвал ее сына гнилым. Это слово вызывало перед глазами невыносимые образы.

— Семечко, — проговорил он медленно, словно учитель, скупо отмеряющий ученикам свою мудрость. — Можно взять от плода семечко, и пусть плоть сгниет, обмануть его да заставить прорасти в стакане с водою.

— Вы хотите сказать, что душу моего сына можно вселить в стакан воды? — недоверчиво спросила губернаторша.

Травник заворчал.

— Нет, — сказал он. — Я сказать хочу, что искра жизни остается в самых крошечных кусочках тела и ее можно обманом — коли верное заклятье знать — заставить прорасти сызнова, да, правда, еще нужна подходящая би-о-сфера.

— Но как? И что вы имеете в виду под биосферой?

— Вам надобно смастерить для мальчика новое тело. Такое, чтоб все тонкости плоти и крови повторяло. Посадить туда семечко. Только тогда сумеет жизнь сызнова прорасти.

Она знала игрушечников, умевших создавать изумительной сложности механизмы вроде заводных кукол, которых ей в детстве дарили на дни рождения. Эти наверняка смогут собрать что-то подобное.

— Но где взять семечко? — спросила она.

Старик улыбнулся, обнажив ряд на редкость уродливых желтовато-коричневых пеньков.

— Зубы, — сказал он. — Надобно зубы раздобыть.

Так она и сделала; тело было тайно извлечено из могилы — присутствовали только она сама и невысокий, крепкий могильщик по имени Нед. Она смотрела, как он копает, и держала для него фонарь. В конце концов гроб достали. К этому времени Александре было уже все равно, в каком состоянии находится тело ее умершего сына. Она знала, что это — всего лишь использованная шелуха, банановая кожура, выброшенная на свалку. Она вырвала зубы один за другим, методично, словно ощипывала курицу, прежде чем отправить ее в духовку.

На следующий же день могильщик Нед был изгнан.

Но, чтобы создать нового мальчика, механическую копию живого, настоящего ребенка, нужны были специальные знания. Это был не простой механизм, не фарфоровая кукла, которая хлопает глазами и писается, когда ей поднимают левую руку. Перед ней стояла задача повторить работу Создателя, божественной сущности. Для этого она искала совета кузнецов и механиков, игрушечников и инженеров. Особенно известен своим искусством был медведь, живущий отшельником в самом отдаленном уголке Южного леса. Вот уже несколько поколений его семья ремонтировала усадебные часы. Сам медведь славился изготовлением маленьких безделушек — механических свиристелей, в точности повторявших поведение своих образцов из плоти и крови и носившихся стаями, стрекоча и заслоняя солнце, над рыночной площадью, где он продавал игрушки вопящей от восторга малышне. Но он не мог воссоздать человеческое дитя в одиночку. Для этого ему нужна была помощь механика Снаружи, человека, который существовал в легендах одних лишь игрушечников и жестянщиков. Он объяснял это дрожащим голосом, стоя в кабинете губернаторши, а та прожигала его взглядом со своей стороны письменного стола.

— Его зовут Кароль Грод, — сказал медведь. — Думаю, вместе мы могли бы смастерить такую вещь.

Чтобы доставить механика из какой-то отдаленной лачуги Снаружи, послали двух орлов. Губернаторша подивилась, как легко приказать принести себе что угодно, вещь или человека, из одной только прихоти. Демон в груди уже полностью завладел ею, и Александру не интересовал рассказ старика о том, как многие десятилетия его творения — крошечные приспособления из латуни и меди с замысловатыми механизмами внутри, щелкавшими и жужжавшими — поражали и восхищали Внешних детей и взрослых. Но его мастерство затмил дивный мир, который люди нашли на экранах и в компьютерах, механика забыли и забросили, он оказался никем.

Зато теперь у него появилась цель — здесь, в мире, который его племя называло Непроходимой чащей. Что ж, старик и медведь в уединении принялись за работу и начали создавать тело, в котором должна была поселиться душа Алексея. Душа ее сына.

Глава тринадцатая

Встреча у Древа

Эсбен ворошил крюками сучья в костре и вдыхал темнеющий лесной воздух. Здесь, в чаще, ночь наступала быстро — высокая стена деревьев рано начинала загораживать садящееся солнце. Где-то вдалеке ухнула сова. Он невольно вздрогнул, потихоньку начиная тревожиться. Они с девочкой расстались уже много часов назад; он ожидал, что она вернется до заката. Кроме того, его слегка беспокоил голод. Он довольно быстро съел все, что они припасли в сумке; что и говорить, его аппетит порой выкидывал такие шутки. А Прю обещала, что принесет еще еды — она ведь обещала, не правда ли?

Он перевернул одну из догоравших веток, от которой тут же разлетелись искры, и воткнул крюки в свежее поленце, лежащее рядом с костром. Ему подумалось, если уж он и годится теперь на что-нибудь, так это на то, чтобы поддерживать костер. Крюки для этого подходят как нельзя лучше: если ему вдруг придется остаток жизни добывать пропитание, поддерживая костры, у него получится отлично. Сколько уже прошло… тринадцать лет, верно? С тех пор, как его грубо лишили лап — скальпель хирурга расправился с ними за какие-то пять минут. Глядя в огонь, он слегка поморщился от накатившего воспоминания о боли. Обжигающей боли.

Внезапный шум заставил его вздрогнуть: где-то за границей света раздался шорох.

— Кто там? — крикнул он. Ответа не последовало. Шорох прекратился. Эсбен поправил вязаную шапочку и слегка рыкнул, сердясь на невидимку за то, что нарушил его покой. — Ладно, — сказал он темноте. — Ну и не показывайся.

Наверное, белка. Главное, чтобы не шпион из усадьбы — какой-нибудь сторонник прежнего режима, который мог бы поймать его и обвинить в нарушении условий приговора. Его сослали в самый дальний уголок Подлесья — подразумевалось, что он уже должен быть мертв. Хотя Прю уверяла, что ему ничего не грозит и что все ответственные за его увечья и изгнание давно сгинули, снесенные лавиной революции, Эсбен все никак не мог побороть остаточный страх быть брошенным обратно во тьму. Или еще похуже. Наверняка, увидев, что он пережил самую ужасающую жестокость, какую их мозг только мог придумать, они захотят попробовать что-нибудь посерьезнее. От этой мысли он снова вздрогнул.

Из лесной чащи до несчастного медведя донесся новый звук, на этот раз более громкий и совершенно неописуемый; он был одновременно воздушный и водянистый, если так вообще можно сказать о звуке. Он напоминал свирепый боевой клич какого-нибудь ужасного чудища, пожалуй, со склизкими щупальцами кальмара и головой совы. Звук раздался снова: странное булькающее «У-ХУ-У-У!». Быть может, это был призрак какого-нибудь утопленника: его приманило к Эсбену тепло костра, у которого бродячий дух надеялся высушить свои сырые, покрытые мхом одеяния.

— Кто т-т-там? — выдавил Эсбен и уставился в темноту, подняв крюки в оборонительном жесте.

После недолгого молчания из чащи раздалось:

— А, забейте.

Это, несомненно, был голос Прю.

Увидев, как девочка шагнула в круг света, медведь вздохнул с облегчением. Прю раздраженно уперла руки в бока и пожаловалась:

— Я не умею свистеть. Я забыла.

Ведь и вправду, они же договорились использовать этот сигнал, возвращаясь друг к другу.

Медведь улыбнулся.

— Ничего, — сказал он. — Нужно только потренироваться.

За спиной девочки возникли два незнакомца: низенький барсук и неуклюжий здоровяк с пышной рыжей бородой.

— Это Нил, вы уже знакомы, — представила Прю барсука. — А это Чарли. Они будут нам помогать.

— Как поживаете? — сказал Эсбен.

— Спасибо, замечательно, — ответил Чарли. — Отличный костер тут у вас.

— В общем-то, у нас есть пара минут, — сказала Прю. — Если хотите передохнуть. День вышел долгим.

— Что там было? — спросил медведь.

Бородач Чарли, не дав Прю раскрыть рта, с энтузиазмом заговорил:

— О, вы бы глазам своим не поверили, если б там оказались. Что за славное возвращение! Дева на велосипеде снова переступает порог усадьбы. Я внукам своим про это буду рассказывать.

— Ну, хватит, — смутилась Прю. Свет костра осветил ее покрасневшие щеки.

— Это правда! — продолжал Чарли. — Было на что поглядеть. Даже халифов оторопь взяла, когда она явилась.

— Чарли — фанат революции, — пояснила Прю. Опомнившись, она стряхнула с плеча сумку, которая со стуком грохнулась на землю. — Я вам принесла еще еды. Чуть-чуть сухофруктов и немного хлеба. А еще вяленое мясо и консервы. Больше ничего не удалось прихватить.

— Этого вполне хватит, благодарю, — сказал Эсбен, с легкостью вскрыл одну из банок с тушенкой и принялся упихивать ее розовое содержимое в рот. — Как все прошло? — осведомился он, жуя.

— Наверное, как и можно было ожидать.

— И что, твое возвращение много шуму наделало?

Не успела Прю ответить, как в разговор снова встрял Чарли:

— Вы представить себе не мо…

Прю отмахнулась от него.

— Поначалу — да, — сказала она. — Но потом все пошло как-то не так. Оказывается, многим очень не нравится идея воскрешать Алексея.

— А разве я не предупреждал? — спросил Эсбен, по очереди глядя на всех сидящих у костра. — Я ведь предупреждал. Я говорил, что будет непросто. Даже сам Алексей от этой идеи не в восторге. В конце концов, он вытащил главное колесо, как только узнал, что его воскресили. Я раньше говорил и скажу это снова: даже у меня есть кое-какие сомнения по поводу этичности того, что мы собираемся сделать.

— Может, вы и правы, — согласилась Прю. — Но я все равно не могу забыть о том, что говорило Древо. У него должна была иметься причина.

— Ты выяснила, что случилось с Каролем? — спросил медведь.

— Нет, — сказала она. — Но у меня есть зацепка. — Она вытащила из кармана записку, которую нашла в папке Кароля Грода, и подала медведю. Тот поставил банку и попытался подцепить листок, стуча крюками друг о друга; наконец Прю догадалась потянуться к нему и надеть листок на правый крюк, как на булавку.

— Спасибо, — поблагодарил Эсбен и в свете костра стал разглядывать написанное. — Приходи сегодня, значит? А к какому древу?

— К Сухому, — подал голос барсук Нил. — Без вариантов.

— К этой старой развалине? — изумился Эсбен. — Я думал, его давным-давно забросили.

— Синод опять у власти, — объяснила Прю. — И, судя по тому, что я видела, дела у него идут в гору.

Медведь пару секунд почесал подбородок кончиком левого крюка, а потом сказал:

— У моего дедушки был пунктик по поводу Сухого Древа. До самой смерти алтарь в доме держал.

— Да уж, — добавил Нил. — Это не первое их возрождение. К сожалению, и я говорю это как истинный патриот и сторонник революции… — он произнес эти слова, почтительно обращаясь к Прю, — Спицы не особенно умело управляют государством.

Чарли слегка нахмурился, выслушав это заявление:

— Опасно сказано, гражданин Барсук. Но верно. Цель революции — в свободе, в личной свободе. Как отправная точка — замечательно, но безопасное и справедливое общество на одном этом не построишь.

Барсук кивнул, вытянув лапки к потрескивающему костру.

— Должен сказать, я сам немного устал от разглагольствований Спиц-радикалов, — на этих словах он вдруг торопливо дернул головой из стороны в сторону, проверяя, не подслушивает ли их кто-нибудь, притаившись поблизости.

— Не бойтесь, — успокоила Прю, заметив его движение. — Тут вы в безопасности.

— За такие разговоры на вас могут и донос настрочить, — сказал барсук. — Я ничем не хочу бросить тени на революцию, Дева, уж вы это знаете.

Прю кивнула.

— Я сдал свою фуражку, — сказал Чарли, — когда разглядел, что творится. Радикалы взяли идею революции и превратили ее просто-напросто в оправдание бандитского беззакония. По крайней мере, Синод заботится о людях, а не только о себе.

— Это да, это верно, — подтвердил Нил.

— Но разве им можно доверять? Халифам? — спросил Эсбен, расправляясь с особенно жестким ломтем вяленой говядины. — Если, конечно, это они предложили тебе с ними встретиться.

— Наверно, придется, — пожала плечами Прю. — Кароль у них. Ну, или, по крайней мере, они знают, где он.

— Я считаю, тут как минимум нужно быть начеку, — сказал медведь. — Мы до сих пор даже не выяснили, кто подослал к тебе лис-перевертышей. Возможно, как раз Синод.

— Но они хотят помочь, — возразила Прю, нахмурившись. — Зачем им меня, э-э-э, устранять?

— Времена непростые, Дева, — Чарли погладил бороду. — Каждый — друг, и каждый — враг.

Все четверо погрузились в задумчивое молчание. Пламя потрескивало и взметалось над костром; барсук, медведь и человек передавали друг другу пакетик с кусочками сушеного манго. Наконец Прю глубоко вздохнула и сказала:

— Пора?

— Думаю, пора, — кивнул Нил.

Эсбен встал, чтобы проводить Прю, и отечески похлопал ее по плечу.

— Осторожней там, — попросил медведь. — Не теряй головы.

— Так точно, — был ее ответ.

— И потренируйся свистеть, — добавил он.

Улыбнувшись, она отвернулась от костра. Барсук, бородач и Велосипедная Дева втроем скрылись во тьме леса.

Медведь вернулся на свое место и принялся бодро ворошить крюками горящие ветки. Желудок, кое-как наполненный раздобытой Прю провизией, дал покой мыслям. Через некоторое время Эсбен улегся на спину, подложив под голову полено, и обратил взгляд к хороводу звезд над головой в поисках Ursa Major — Большой Медведицы, своего любимого созвездия. Найдя его, он перевел взгляд с хвоста на яркую точку прямо над ним — это была ременная пряжка Игрушечного солдатика, созвездия, о котором рассказал отец, когда Эсбен еще был медвежонком. Отец говорил, это путеводная звезда всех умельцев, клепальщиков и любителей мастерить. Чувствуя, как засыпает, медведь задумался о лежащей перед ним задаче: воссоздании собственного величайшего шедевра, механического принца. Конечно, это будет тяжело, но он готов к трудностям. Ему нужны лишь руки, талантливые руки, и он полагал, что девочка Прю найдет их для него. Уже почти в объятьях сна он вспомнил своего старого товарища Кароля Грода, механика Снаружи; долгие часы, которые они проводили в трудах под крышей усадьбы. Вспомнил цвет лица старика, тон его голоса; родственную душу.

Медведь успел проспать всего пару часов, как вдруг неподалеку раздался свист. Свист был пронзительный и просто виртуозный. «Впечатляюще», — подумал он. — «Вот что значит — тренировка». К тому времени, как он проснулся достаточно, чтобы понять всю нелогичность этой мысли, было уже слишком поздно.

* * *

Путники решили, что лучшей стратегией будет держаться главной дороги. Оставаться на виду. И все же кованые газовые фонари, загоревшиеся вдоль обочины, не особенно успешно рассеивали мрак, который словно дымкой окутывал верхушки деревьев. Прю то и дело бросала в темноту мимолетные взгляды, представляя, как оттуда появляется войско учительниц естествознания — оборотней с выпущенными когтями и лицами, бесконечно принимающими то лисьи, то человеческие очертания.

Она инстинктивно сосредоточилась и прислушалась.

Трава и деревья, кусты и кустики — каждое растение вливало свой голос во всеобщий гвалт. Умение слышать их проявилось у Прю уже довольно давно. Только лишь один раз этот шум превратился во что-то, что она могла понять, и произошло это в момент крайнего напряжения. Ее они, казалось, понимали, а это было уже кое-что. Но сама она услышала от них настоящее слово — четкий, отрывистый вопль «БЕГИ!» — лишь когда наемная убийца Дарла готовилась напасть на нее из укрытия. Все эти месяцы Прю ждала, когда же услышит еще хоть что-нибудь на понятном языке. Но не дождалась ничего, кроме жужжания и шепота. Видимо, все зависело от ситуации. Ее словно осенило: она решила, что ей не хватает силы воли, чтобы снова добиться такого результата. А сейчас вдруг самим этим треском окружающий лес по-своему пытается предупредить ее? Вдруг где-то рядом прячется еще убийца, ожидая подходящего момента, чтобы напасть?

Ответа ждать не приходилось.

Женщины-лисы в ее воображении продолжали наступать.

Она поморгала, прогоняя вставшую перед глазами картинку, и повернулась на сиденье рикши, наблюдая за тем, как барсук Нил, покачивая головой и умело маневрируя, ведет свое маленькое транспортное средство по булыжникам Длинной дороги. Чарли доблестно трусил рядом, ревностно следя за окружающей обстановкой все время путешествия.

— Как там у вас дела? — спросила девочка Нила, пытаясь прогнать из головы страх.

— О, все отлично, — ответил барсук, запыхавшись.

— Вы уверены, что хотите меня везти? Я могла бы идти пешком.

— Нет-нет-нет, — барсук яростно покачал головой. — Дорога такая неровная, Дева. Вдруг вы ногу подвернете. И что мы тогда делать будем?

— Вообще-то я уже раньше подворачивала и…

— К тому же, — продолжил Нил, — никто не знает эти дороги так, как я. Доставлю вас до места вдвое быстрее.

— Ладно, — сдалась Прю, видя, что спорить с барсуком бессмысленно. Кроме того, эта поездка окутывала ее этаким ореолом важности — казалось, они увлекали за собой зевак везде, где только появлялись. Ехать из усадьбы после фиаско в архиве было словно брести голым сквозь тучу комаров: не успел Синод разогнать собравшихся, как вокруг образовалась новая толпа поклонников — бывших радикалов-Спиц, которые теперь выкрикивали лозунги вроде: «РЕАНИМИРУЕМ ПРИНЦА АЛЕКСЕЯ!» и «ВЕРНУТЬ РОБОТА!» Что характерно, фамилия мальчика — Свик — в этих энергично скандируемых мантрах не упоминалась. У Прю было подозрение, что тут затесался своего рода «когнитивный диссонанс» — папа однажды объяснил ей, что это означает способность верить одновременно в два противоречащих друг другу утверждения и не замечать в этом нелогичности. Теперь ей было ясно, откуда берутся всякие политические движения.

Едва успев все это передумать и вспомнить, она осознала, что рикшу вновь окружила небольшая толпа Спиц и сочувствующих. О появлении Прю растрезвонил какой-нибудь чересчур радостный свидетель, и новость подняла южнолесцев с постелей. Некоторые из пижам не переоделись. Они так и кишели вокруг рикши, пытаясь пробиться к ней или даже забраться на верхушку навеса. Поначалу Чарли старался отгонять зевак от повозки, но вскоре толпа набрала такую инерцию, что Нилу даже не приходилось тянуть тележку за собой — ее тащило течением, словно бумажный кораблик. Что уж и говорить, опасность появления из придорожных кустов лисы-перевертыша осталась в прошлом.

— Мы с вами, Дева! — крикнул кто-то из толпы. — Пора вернуть механического принца!

— Мир! Мир в наше время!

Море народа пробиралось по самым густонаселенным южнолесским районам, мимо витрин и домов, по широкой дороге, которая дугой отходила прочь от светящейся зажженными окнами усадьбы. Лес здесь был куда темнее. Над дорогой нависали кроны деревьев, газовых ламп становилось все меньше и меньше. Значительная часть людей, следовавших за рикшей, отстала, толпа поредела.

— Куда вы идете, Дева? — спросил один из оставшихся, медвежонок-подросток в велосипедной фуражке.

— К Сухому Древу. Мне надо кое с кем встретиться.

— Кто же хочет с вами там встретиться?

— Ну, наверно, скоро выясним, — сказала Прю.

— О-о-о, — раздалось где-то слева. Она обернулась и заметила женщину средних лет в платье с цветочным узором. — Они разговаривают с деревьями. И умеют слушать, как растения между собой общаются.

Прю улыбнулась, хоть эта мысль еще сильнее сбивала с толку: получается, этот южнолесский Синод — то же самое, что мистики севера? Она вспомнила милую Ифигению, покойную старейшину мистиков, и пожалела, что ее нет рядом сейчас, чтобы указать путь. Она не знала, кому можно доверять, во что верить. Снова прислушалась к деревьям и заметила, что их тон определенно изменился: шумы стали более глубокими и почти что глухими. Более того, теперь на самом краю диапазона ей слышался какой-то гул, похожий на мычание чужого радио. Дальше по улице пряталось от взгляда нечто очень большое.

— Мы на месте, — сказал Нил, подтянув рикшу на вершину небольшого холма, где, образуя что-то вроде естественных ворот, росли две древние узловатые тсуги. — Сухое Древо прямо за ними.

— Вы пойдете со мной? — спросила Прю.

— Переступить порог Сухой поляны дозволено только тем, кто призван, — сказал Чарли и кивнул головой, указывая вперед. Из-за деревьев возникли две фигуры. На них были одинаковые серые балахоны с капюшонами, которые полностью скрывали тела. Когда они подошли ближе, Прю заметила, как в свете ближайшего газового фонаря блеснули серебристые зеркальные маски, скрывавшие лица. Вид у них был жутковатый, и Прю уставилась на приближающиеся силуэты недоверчиво.

Жидкие остатки толпы вокруг рикши поспешили ретироваться, почтительно кланяясь этим странным незнакомцам. Прю сошла на дорогу и поприветствовала новоприбывших:

— Здрасте!

Когда ответа не последовало, она добавила:

— Я — Прю. Мне нужно с кем-то встретиться? У Древа?

Незнакомцы, скрытые под блестящими масками и длинными серыми одеждами, ничего не сказали. Вместо этого они жестами указали на проход впереди, под ветвями деревьев-близнецов. Прю бросила взгляд через плечо: от ее первоначальной свиты сейчас остались лишь высокий бородатый мужчина и барсук с его пестрой, украшенной помпонами рикшей.

— Вперед, — сказал Чарли. — И будьте осторожны.

Дорога была неровная, булыжники вздыбились и растрескались от долгих лет использования почти без всякого ремонта. Тут и там пробивались пучки травы и мха, корни деревьев протягивались во все стороны, выталкивая из земли целые полосы камней. Прю шла между двумя своими провожатыми вниз по склону. Не получив ответа на последние несколько вопросов, она решила, что продолжать спрашивать было бы грубо. Может быть, они дали какой-нибудь обет молчания; ей вовсе не хотелось ненароком оскорбить их чувства. Поэтому девочка замолчала.

Трудно было сказать, люди они или звери, мужчины или женщины. Их наряд скрывал все, стирал любые индивидуальные черты. Один из них был немного пониже другого; это было единственное заметное различие между двумя ее попутчиками. Она переключилась на зелень вокруг, надеясь вытянуть из нее хоть какую-нибудь полезную информацию, но, как и прежде, не сумела разобрать в голосах леса ничего, кроме гудящих шумов. Однако тот низкий гул продолжал звучать. Он накатывал волнами откуда-то издалека, из загадочного источника, и, казалось, становился все громче по мере того, как они двигались. Внезапно Прю заметила еще один звук: какое-то пронзительное тиканье, исходящее от халифов по бокам от нее. «Странно», — подумала она. Человек никак не мог издавать подобный звук; более того, он словно бы зарождался у нее в голове. Это предполагало, что источник — какое-то растение. Но у нее не хватило времени на то, чтобы хорошенько обдумать, что это значит, потому что вскоре они добрались до места, где деревья кончались, уступая место огромной поляне, залитой белым светом восходящей луны.

Сцена была очень знакомая: фигуры в балахонах и капюшонах стояли в центре поляны, растянувшись широким кольцом вокруг гигантского дерева. За ними, образуя еще больший круг, располагались горящие факелы. Фигуры отбрасывали на облезлый и искривленный ствол дерева длинные, искаженные мерцанием пламени тени. Теперь Прю поняла, почему Древо так называли; казалось, кто-то взял нормально растущее дерево огромных размеров и взялся калечить и уродовать его, обдирая листья и скручивая толстенный ствол в перекошенное, узловатое нечто. Кора смялась и потрескалась, словно древняя плоть, а ветви упирались в небо, возвышаясь над всеми другими деревьями в окрестностях. Прю затаила дыхание; она вдруг поняла, откуда доносилось то мычание, что это был за далекий гул. Его издавало Сухое Древо. Оно звало ее.

Увидев приближающуюся троицу, одна из фигур разорвала кольцо и направилась к ним. Новый незнакомец тоже был полностью скрыт под серыми одеждами и капюшоном, но его маска блестела золотом, а не серебром. Сами маски изображали нейтральное, неопознаваемое человеческое лицо. Когда он приблизился, Прю заметила, как в темных глазницах блеснуло отражение света факелов.

— Прю Маккил, — произнес халиф, поравнявшись с ними. — Мне уже долгое время хотелось встретиться с тобой. Нынешний момент давно был предрешен. Ты, конечно, и сама это знаешь.

Голос был мужской, слегка приглушенный маской. Он кивнул двум халифам, стоящим по бокам от Прю, — те молча отошли и присоединились к кольцу вокруг Древа.

Прю проводила их взглядом:

— Они не разговаривают? Какой-нибудь обет, да?

— Можно и так сказать. — Прю чувствовала себя в присутствии этого человека на удивление уютно, и голос его звучал почти по-отечески, несмотря на преграду маски. — Прости за каламбур. Они предпочитают не разговаривать; их разуму хватает пищи, которую дает учение Сухого Древа. А людской шум лишь отвлекает.

— Почему тогда говорите вы? — спросила она, надеясь, что это не прозвучало грубо; казалось, человек не осудит ее за некоторую фамильярность. На самом деле, она готова была поспорить, что где-то уже его встречала.

— Я возвысился над послушниками. Я — старейшина халифов. Меня зовут Эльген. Добро пожаловать на Сухую поляну. Твой путь был долог, Прю Маккил Снаружи, но он не мог не привести тебя в это место. Ты шла сюда с того самого момента, как впервые ступила в лес, — огни факелов заливали золотую маску мерцающим сиянием; Прю оно просто заворожило. В отражении на зеркальной золотой поверхности она видела саму себя, освещенную бледным светом. Отражение дрожало и колебалось.

— Идем, — сказал Эльген. — Я хотел бы, чтобы ты пообщалась с Древом. Оно давно желает говорить с тобой.

Прю сделала несколько шагов вслед за старейшиной, загипнотизированная его странной аурой, и вдруг опомнилась:

— Вы знаете, где Кароль Грод?

Девочка остановилась как вкопанная; халиф продолжал идти. Она повторила свои слова:

— Мне надо знать, где он находится.

Эльген обернулся:

— Он близко. Идем.

— В смысле, он что, у вас? Здесь?

— Идем, Прю. Поговори с Древом.

Гул в голове все усиливался. Становилось трудно думать. От фигур круга доносились странные тикающие звуки, но их быстро вытеснял всеобъемлющий низкий шум Древа. Она потерла виски, пытаясь очистить голову. Старейшина продолжал говорить, указывая на кольцо халифов и перекрученную махину Сухого Древа:

— Мы ждали тебя. С того самого дня, как ты здесь появилась. Когда вдовствующая губернаторша похитила твоего брата. Мы увидели тебя раньше, чем остальные. Увидели твою силу, твой потенциал. Подойди ближе к Древу.

— Мне надо найти Кароля. Кароля Грода. Нужно возродить Алексея.

— Мы знаем, знаем. Мы хотим лишь помочь тебе в этом деле. Ты явилась в благоприятный момент, Прю Маккил, Дева на велосипеде, королева диколесская. От Древа исходит Послание. Оно говорит с истинными верующими на языке Древних. Это — Зов, Прю. Ты нужна Сухому Древу.

Он жестом указал на собравшихся. Прю оглядела их: все стояли в тени Древа молча, и огонь факелов рассыпался искрами по холодным серебристым маскам.

— Кто это? — выдавила девочка. Гул уже заполнил собою все. Звук собственного голоса доносился до нее, словно щебет птички на фоне корабельной сирены.

— Истинные верующие. Подойди ближе.

Девочка словно в трансе двинулась к кольцу.

— Рождается новое Древо, Прю, — сказал Эльген. — Глубоко в диколесском сердце. Ты и сама это чувствовала. Оно растет. Словно нерожденное дитя в утробе, оно тянет силы из своих родителей. Матери и отца. Это будут тяжелые роды. Уже сейчас оно высасывает энергию из окружающей среды. К сожалению, Древо-мать умрет родами. Так должно быть. Но Древо-отец выживет. Древо-отец и новорожденный возвестят начало новой эры. Мы, правоверные, Прю, все мы — его повивальные бабки.

Гул стал настолько громким, что Прю едва могла разбирать слова халифа, не говоря уже о том, чтобы понять их. Он накатывал загадочными волнами. Впереди, у Древа, появились новые люди: мужчины и женщины выстроились в очередь, а скрытый под капюшоном послушник соскребал с источенного червями ствола куски коры. Люди, чьи лица не были скрыты, по очереди опускались на колени и раскрывали рты, а послушник клал кусочки коры им на язык. Некоторых из этих людей она видела днем в фойе усадьбы. Не в силах оторвать взгляд, Прю смотрела, как каждому встающему вручают сложенную робу и серебристую маску.

— Мы — единомышленники, Прю, — продолжал Эльген. — Мы тоже услышали Зов. Призыв вернуть полумертвого принца к жизни.

У-У-М-М-М.

— Это решение принадлежит не только Древу-матери, но и Древу-отцу тоже. Новорожденному нужен защитник. Этим защитником станет Алексей.

У-У-М-М-М.

Они подходили все ближе к Древу. Очередь за обрядом причащения выросла, теперь она доходила до самого кольца послушников. Прю стало ясно, что туда-то и ведет ее старейшина халифов.

— Кароль Грод, — настойчиво повторила она.

У-У-М-М-М.

— Кароль у нас, — сказал Эльген. — Он в безопасности. Нам нужен только Эсбен. И тогда колесо Мёбиуса можно будет создать снова.

У-У-М-М-М.

— Что? — шепнула Прю. Он как будто изъяснялся на незнакомом языке. Они достигли круга скрытых под капюшонами послушников. Прю вслушалась; странное тиканье словно исходило изнутри каждого. И все же в этих фигурах было что-то удивительно знакомое. В их очертаниях. Она вгляделась, ожидая, что хоть что-нибудь подскажет, откуда она их знает, но ничего не увидела — лишь темные пятна зеркальных масок. Эльген, заметив, что она остановилась рядом с послушниками, окликнул ее.

— Подойди ближе, — сказал старейшина халифов. — Древо зовет тебя.

Казалось, это и в самом деле так: грохот в черепе стоял такой, словно кто-то поднес ей ко лбу блендер. Все остальные мысли, копошившиеся в голове, просто исчезли: Эсбен, Кароль, Алексей, Кертис, мать и отец — все растаяло. Она подошла к Древу и положила руку на ствол.

Словно электрический разряд заструился через кончики пальцев вдоль по руке, веером разошелся по груди, пробежался по шее, по животу и вниз до самых ступней. Она вдруг ощутила какую-то силу, энергию, заставившую ее понять, насколько усталой она была до того, как коснулась Древа, насколько сильно мучительные события последнего года истерзали ей душу. Она словно была опустевшей, намертво разряженной батарейкой, а теперь Сухое Древо заряжало ее заново. Она опустила глаза, загоревшиеся новообретенной энергией, на кончики пальцев и увидела, что ногти окрашиваются в фосфоресцирующий зеленый цвет.

— Да, — раздался шепот у нее над ухом. Это был Эльген. — Силу Древу дает болезнь. Плесень, — теперь Прю ясно видела, что каждую щель бугристой коры дерева заполняло странное вещество. Оно блестело и переливалось в свете факелов. — Ты прошла долгий путь, Прю Маккил, — продолжал Эльген, — и вкусила истинную власть. Съешь плесень и присоединяйся к нам. Оставь свою примитивную жизнь; стань настоящим халифом и помоги родиться Единому Древу.

Прю сделала шаг назад. Энергия все так же струилась по телу. Скрытый капюшоном послушник справа от нее соскабливал с коры дерева пенящуюся зеленую субстанцию. Собрав ее, он протянул влажно блестевшую и мерцавшую в темноте ложку Прю.

— Ешь, — сказал Эльген. — Ешь плесень. И присоединяйся к нам.

Глава четырнадцатая

Прирожденные диверсанты. Два из трех

Теплая ванна.

Элси не принимала теплой ванны уже — в буквальном смысле — несколько месяцев. Она почти привыкла к слою грязи, накопившейся на коже, к неизменному блеску жира, который, казалось, исполнял роль лака для ее кудрявых черных волос. Она сидела, подтянув колени к груди, а сестра обливала ей плечи теплой мыльной водой из стеклянной банки.

За дверью шли шумные приготовления.

Мужчины кричали, что-то поднимали и перетаскивали. Переворачивали ящики, разматывали провода, сдабривая речь вкраплениями французского; раздавались шутки, сердечный смех эхом отдавался в коридоре. Словно труппа актеров готовилась к величайшему представлению, которого они ждали многие, многие годы. И третий звонок должен был вот-вот прозвенеть.

В ванной комнате Элси молча наслаждалась ощущением теплой воды на спине и плечах.

— Ладно, — сказала Рэйчел. — Последний раз.

Элси кивнула:

— Прямо. Налево. Налево. Прямо. Направо. Прямо.

— Угу, — кивнула Рэйчел. Она смотрела на карту, которая лежала на полу перед ней, скрытая от взгляда сестры бортиком ванны.

— Вентиляционное отверстие. Коридор, — она посмотрела на сестру в ожидании подтверждения.

— Ага. Дальше что?

— Туалет. В нескольких футах справа. Люк в потолке. Налево от двери. Потом прямо. Довольно долго. Потом направо. Налево. Налево. Направо. Прямо. Выход из люка.

— Хорошо, Элс, — сказала Рэйчел. — Тут осторожно.

— Да, это же комната отдыха, верно?

Ее сестра кивнула.

— Значит, ждем, пока все уйдут. Потом вылезаем. А потом… — тут она запнулась.

— Потом?

Элси заглянула за бортик ванны. Рэйчел схватилась за карту.

— Не подглядывай, Элс! Это важно. В башне у тебя не будет времени смотреть на карту. Ты должна все запомнить, — ее лицо выражало глубокую тревогу; Элси чувствовала, как сестра беспокоится. — Тебе нельзя им попадаться, Элси. Просто нельзя.

Та глубоко вдохнула и продолжила, глядя Рэйчел прямо в глаза.

— Через комнату отдыха. Дальше по коридору. Служебный лифт. Дождаться, пока он выключится, — тут она остановилась и пытливо посмотрела на сестру; отключить лифт было обязанностью Антэнка. Одной из многих. Вся операция, казалось, зависела от того, сумеет ли он выполнить несколько сложных заданий в самом сердце башни Титана. Рэйчел не подняла взгляда; Элси продолжила. — Открыть дверь. Кабинки там не будет. Забраться по лестнице до пятнадцатого этажа. Там шахта в комнату-сейф. Взломать решетку и залезть туда. Потом: направо. Прямо. Налево. Налево. Прямо. Направо. Прямо. И…

— И?

— Вот она. Решетка в сейф. Залезть туда. Аварийный лифт — за книжной полкой. Извлечь пленных, rendez-vous наружу через восточные ворота, — последнее предложение было цитатой со слов Жака. Оно звучало строго и официально, и Элси нравилось его повторять.

— Хорошая работа, сестренка, — улыбнулась Рэйчел. — По-моему, ты все запомнила.

— Merci, — сказала Элси, подражая «Шляпам».

В этот момент раздался стук в дверь.

— Вы там закончили? — спросил Майкл.

— Почти! — крикнула Рэйчел в ответ. — Кажется, она все зазубрила.

— Хорошо. Вы нам нужны. Остальные Неусыновляемые уже тут, — они с Синтией проделали обратный путь на склад, в Забытое место, раздали пожертвованную «Шляпами» еду и коротко рассказали всем, что случилось. Как и было обещано, они выбрали еще нескольких детей для нападения на башню Титана.

Элси посмотрела на сестру широко распахнутыми глазами, только сейчас начиная верить, что все происходит на самом деле.

— Мы идем! — крикнула она.

Снаружи, в главном помещении, царил полнейший хаос. Всюду темнели черные водолазки, над ними висела стая черных беретов. Девочки осторожно влились в толпу; Майкл шагнул к ним, проскочив под деревянной катушкой фитиля для бомбы, которую несли двое диверсантов. За ним следовали еще трое детей: самые маленькие и проворные из юных Неусыновляемых. Их звали Гарри, Оз и Рути. Всем было около девяти лет, все довольно невысокие для своего возраста. Гарри был мальчик плотный, с удивительно широкими плечами для такого малыша, и силы ему было не занимать. Остальные ребята называли его Гарри Стена. Оз и Рути были близкими друзьями и умели общаться почти телепатически; было решено, что такого рода искусство пригодится в деле. Элси оглядела команду и улыбнулась.

— Ну, что, — сказала она, — готовы к дурдому?

Не успели дети ответить, как явился Нико с высокой стопкой чего-то похожего на темные скатерти в руках.

— По одной на каждого, — сказал он и начал раздавать упаковки. — Размеры: маленькие и очень маленькие.

Майкл развернул то, что ему бросили; это были черная водолазка, такие же брюки и берет.

— Вы, может, и Неусыновляемые, — объяснил Нико, — но сегодня вы — часть «Шапо нуар».

— Да, сэр, — автоматически сказала Элси. Она не знала, так ли надо отвечать, но ей показалось, что звучит правильно. Девочка энергично вытащила берет из своей кучи одежды и нахлобучила себе на голову — немного криво. По спине от гордости пробежали мурашки.

— Как влитой, — Нико подмигнул ей. Элси покраснела.

Вскоре собравшиеся Неусыновляемые облачились в форму, и преображение в юных диверсантов было завершено.

Элси повернулась к остальным «стеногрызам», как собирались прозвать их команду, а Рэйчел вместе с Нико прошла в другой конец помещения, где располагался своего рода конвейер. За одним столом несколько человек вынимали из деревянных ящиков черные матовые железные шары размером с крупный снежок и бросали их на второй стол, где в шары через воронку засыпали какой-то порошок. Продолжал этот конвейер третий стол: за ним команда мужчин тщательно вкладывала в шары фитили и запечатывала воском. Нико свистнул одному из подрывников у третьего стола и протянул руки; ему бросили готовую бомбу, и он взвесил ее в руке, как бейсбольный мячик.

— Как тебе? — спросил он, протягивая снаряд Рэйчел.

Бомба была тяжелее, чем казалась на вид, и девочка едва не выронила ее, как только взяла в руки. Еще она была холодная и пахла серой. Рэйчел расправила плечи, расставила ноги пошире.

— Отлично, — сказала она.

Нико не впечатлился:

— Как думаешь, куда ты сможешь ее добросить?

Рэйчел перекинула бомбу туда-сюда в ладонях, оценивая вес.

— Не знаю, — призналась она. — Куда-нибудь смогу, наверно.

— Вон туда докинешь? — спросил Нико, указывая на груду мешков с мукой в углу помещения. До них было по меньшей мере футов двадцать.

Рэйчел сделала глубокий вдох, задумчиво прищурилась и изо всех сил бросила бомбу с нижней подачи, будто играя в софтбол на физкультуре. Шар упал на цементный пол, не долетев до цели нескольких футов.

— Нет-нет-нет, — покачал головой Нико. Подняв бомбу, он принес ее обратно и показал правильное исходное положение, согнув руку так, что черный шар оказался у его шеи. Он чуть присел — вышло немножко забавно, — а потом медленно распрямил руку от плеча. — Вот так, — сказал диверсант. — Вся сила должна идти из ног, — и передал бомбу обратно Рэйчел.

Та подняла снаряд на плечо и попыталась снова; на этот раз железный шар с глухим стуком приземлился прямо посреди кучи мешков.

— Отлично! — сказал Нико, хлопая в ладоши. — Помни: из les jambes, — и перевел: — Из ног то есть.

Когда Рэйчел пошла забирать свой тренировочный снаряд, за спиной у нее раздался другой голос:

— Тебе придется удвоить это расстояние. Здесь ты все еще в радиусе поражения.

Обернувшись, она увидела, что это был Жак.

— Я над этим поработаю, — сказала девочка, слегка побледнев от его слов.

— Хорошо. Bon. От этого зависит твоя жизнь, — тут Жак повернулся к Нико. — Надеюсь, она не сразит никого из твоих коллег-диверсантов.

Допуск Рэйчел в отряд подрывников был у этих двоих больной темой. Жак считал, что отправлять детей в башню через вентиляционную систему и так уже достаточно безрассудно; позволять же неопытному подростку метать бомбы — это вовсе немыслимо.

— Elle peut le faire, Жак, — сказал Нико железным тоном. — Elle à besoin d'un peu de pratique, c'est tout.[21]

— Nous n'avons pas le temps pour la pratique. Nous frappons ce soir.[22]

Рэйчел подошла к ним и встала рядом, понимая, что они говорят о ней. Но ее школьных знаний французского было недостаточно, чтобы разобрать их быструю речь. Она прожигала мужчин взглядом, пока один из них не заговорил по-английски:

— Что ж, — сказал Нико, с вызовом глядя на Жака. — Надеюсь, твой собственный проект, твой ручной псих, пришел в себя настолько, что не угробит нас всех.

— Он справится. О, он справится. И я буду гораздо спокойнее рядом с ним, чем в компании пигалицы с бомбой в руке.

«Пигалицы»? — изумилась про себя Рэйчел. — «Так вообще еще хоть кто-нибудь говорит?» Она кашлянула в надежде привлечь внимание спорящих, но безрезультатно. Они продолжали ругаться, будто ее даже не было рядом.

— Слушай, это же твой грандиозный проект, Жак. На карте стоит твоя гордость.

— Скажем так, все развивается не совсем в соответствии с моими желаниями. Потому что тебе обязательно надо было наобещать детям с три короба — и пошло-поехало.

Рэйчел наслушалась достаточно. Она подняла железный шарик на плечо, согнула колени и, вспомнив инструкции Нико, бросила его через все помещение, как минимум футов на сорок, очень некуртуазно хрюкнув в процессе. Незажженная бомба с громким стуком приземлилась где-то в коридоре, и от этого грохота вся кипучая деятельность вокруг внезапно прекратилась.

— Мы не дети, — сказала Рэйчел, мгновенно ощутив на себе внимание присутствующих. — И я не «пигалица», — она посмотрела туда, где лежала бомба и, сама удивившись, воскликнула: — Ой, как далеко!

Нико улыбнулся и посмотрел на Жака.

— Видишь, товарищ? Она отлично справится. К тому же теперь мы знаем: если нужно бросить бомбу, положитесь на les ados.[23]

В комнате воцарилась прежняя лихорадочная активность; Рэйчел принесла бомбу обратно и продолжила бросать ее в кучу мешков с мукой. Несколько других диверсантов, припомнив, по-видимому, что и сами давно не практиковались, составили ей компанию, и вскоре между ними разгорелось шуточное соревнование.

В углу, рядом с грудой пустых ящиков с надписью «ВЗРЫВЧАТКА», сидел сгорбленный человек в потрепанном клетчатом жилете, копаясь в стопке белых карточек. Он почти не шевелился, словно единственный неподвижный объект посреди мира, показанного в ускоренной съемке, и был занят только лишь карточками у себя в руках, а вся остальная жизнь в комнате обтекала вокруг него. Элси некоторое время понаблюдала за ним: за тем, с какой черепашьей скоростью он читает, как проговаривает одними губами слова, написанные на карточках. Она оторвалась от щебетавших в сторонке «стеногрызов» и подошла к человеку.

— Здравствуйте, мистер Антэнк, — сказала девочка.

Тот, казалось, не услышал ее; он продолжал тихо бормотать про себя, повторяя слова с карточек. Она повторила:

— Мистер Антэнк.

Он прервался и посмотрел на нее. Бегающий взгляд широко распахнутых глаз напомнил Элси взгляд испуганного, растерянного животного.

— Вы меня помните? — спросила она. — Я Элси Мельберг.

Антэнк покачал головой.

— Н-н-нет, — выдавил он. — Я н-н-не знаю, помню или нет, тра-ла.

— Мои родители поехали в Стамбул искать моего брата. Он пропал в прошлом году. Нас оставили с сестрой в вашем приюте. Они сейчас вроде бы где-то в России. Вы объявили нам запрет на усыновление. Забавно вообще-то, потому что нас и усыновлять никто не должен был, — произносить этот монолог, этот отрывок из собственной биографии, почему-то было очень приятно.

Пока Элси говорила, Джоффри только пялился на нее с озадаченным видом и изредка пел «тра-ла, тра-ли».

— Вы заставили нас пойти в Непроходимую чащу, мистер Антэнк. Засунули какую-то гадость моей сестре в ухо, а мне дали какую-то таблетку. А потом отправили нас туда. Без еды, без воды, без всего. Помните? Мы бы умерли от голода, если бы не нашли там остальных Неусыновляемых. Вы никогда об этом не думаете, мистер Антэнк?

Продолжая бессвязно лепетать, он нервно перетасовал карточки в руках. Элси показалось, что в его глазах появились слезы.

— Но знаете что, мистер Антэнк? Мне кажется, на самом деле где-то очень глубоко внутри вы хороший человек. Мне кажется, вы просто сделали в жизни много неправильного. Вы послали нас в Непроходимую чащу ради своей странной, нехорошей цели, но мы выбрались. Выбрались и даже стали лучше. Я теперь знаю о себе больше, знаю, что у меня есть особая сила, о которой я раньше понятия не имела. И хотите, еще кое-что скажу? — тут она опустилась на колени, чтобы поглядеть Антэнку прямо в глаза. — Я думаю, она поможет мне найти брата.

Элси подождала ответа; тишина.

— Вот так. Вся ваша жадность только сделала меня сильнее. Что вы об этом думаете?

Снова бормотание и пение. Огромная круглая слеза сорвалась с ресниц Антэнка и скатилась на кончик носа.

Элси стало ужасно его жалко.

— Вы можете все исправить, мистер Антэнк. Можете нам помочь. Помочь вернуть наших друзей. Вы можете перестать быть сумасшедшим, совсем ненадолго, перестать плакать и петь, и выполнить свою часть плана, чтобы помочь нам. Как вы думаете, вы смогли бы это сделать? И тогда, может быть… Может быть, тогда нам всем будет немножко легче простить вас. Как вам это, мистер Антэнк?

Мужчина кивнул. Слезы уже струились по его щекам. Он перестал бормотать. Руки стиснули карточки так крепко, что те смялись. Девочка услышала за спиной голос: к ним подошел Жак.

— Полегче, Элси, — попросил он. — На него сейчас много всего навалилось. Ему нужно хорошенько подготовиться.

— Извините, — сказала та. — Я просто хотела с ним поговорить. Он был такой грустный.

Жак серьезно кивнул и обернулся к Антэнку:

— Как идет практика?

Антэнк поднял руку и вытер слезы с глаз. На лице его вдруг отразилась железная решимость, зародившаяся где-то глубоко внутри, в недрах растянутого шерстяного жилета. Он сосредоточенно наморщил лоб, а потом бросил карточки на пол и сказал:

— Я готов.

* * *

В маленькой медной миске, когда-то принадлежавшей ее матери, на комоде теперь лежали две вещи: пестрое орлиное перо и гладкий белый камешек. Последний Зита положила туда, вернувшись к себе вечером, когда отец опустил заслонку на дровяной печи за дверью ее комнаты, а тусклые лучи солнечного света спрятались за завесу деревьев.

Она забралась в постель и, слушая, как сторож зажигает газовые фонари за окном, стала ждать, когда отец мягко прошлепает по коридору к своей спальне. Она смотрела в зеркало на комоде, ожидая тумана. Ей хотелось больше узнать об этой Зеленой императрице; у нее появились сомнения, что это тот дух, о котором шептались дети на школьном дворе, мать убитого мальчика. Она подозревала, что в рассказах что-то было перепутано. Этот призрак явился не из эпохи Древних. Это был кто-то другой. И у нее было предположение, кто именно.

То мгновение, когда она споткнулась о диколесский Пьедестал, окруженный ковром плюща, не выходило у нее из головы. Девочка ощутила, что в этом месте лес пронизан чем-то вроде электричества, которое словно подключило ее и камешек к рифленому белому постаменту. Это подтвердило ее подозрения о том, что она не просто вызвала какой-то давно дремавший призрак из небытия на невинный спиритический сеанс. Она ввязалась в нечто куда более серьезное. Зерно этой мысли заронил в ней орленок, тот самый, который любезно одарил ее первым из необходимых предметов. В самом деле, что она хотела от мира живых?

Настала ночь; Зита все ждала.

По небу медленно, лениво ползла луна. В окно спальни лился серебристый свет.

Она, должно быть, задремала, сидя в кровати, потому что, открыв в следующую секунду глаза, услышала, как часы в коридоре бьют полночь, и обнаружила, что успела хлопнуться набок на подушку. Зита снова села прямо и пригладила волосы, сама не зная, зачем. Почему-то сегодня ей хотелось выглядеть перед призраком прилично. Ей хотелось, чтобы ее увидели.

Тикали часы в коридоре; отец храпел в своей постели. Зеркало окутала дымка. У Зиты заколотилось сердце.

«МОЛОДЕЦ», — написал дух.

— Я знаю, кто вы, — сказала Зита.

Поверхность зеркала не изменилась.

— Вы — старая губернаторша. У которой сын умер. Которая сошла с ума.

Стекло затуманилось снова. Зита помедлила. Но… ничего.

— Правильно? Это вы?

По комнате пронесся порыв ветра; Зита ощутила холод на коже.

Она продолжила:

— Не бойтесь. Я все равно принесу, что вам нужно. Я просто хотела сказать, что знаю, кто вы. И знаю, что с вами случилось. И что я, наверное, вас понимаю, — на нее снизошел покой, словно она говорила со старым другом. Слова сами слетали с языка. — Мне про вас папа рассказал. Я тогда еще даже не родилась. Он сказал, что вы были замечательной женщиной. Что вы прошли через самое худшее, что только можно представить, что вы потеряли сына. И сказал, что вы, может быть, под конец немного перегнули палку, но этого можно было ожидать, и что любой родитель вас понял бы. Вот что он сказал.

Тишина. Дымка на зеркале.

— И хотя я не родитель, я пока еще подросток, мне кажется, я тоже понимаю, — тут она помедлила, набираясь смелости, чтобы произнести то, что собиралась. — Со мной случилось наоборот. Моя мама умерла. Где-то семь месяцев назад, — она тихонько усмехнулась. — Забавно. Я ни с кем толком про это не говорила. Вы — первый человек… ну или что вы там такое. Мама была очень добрая. Любила играть на гитаре и возиться в саду. И еще пела просто здорово. И вообще просто была такая хорошая, знаете? Просто хорошая. А потом она заболела и умерла. И все. В смысле, кажется, что только плохих людей наказывают всякой ужасной смертью, а она была очень хорошая, моя мама, но ее просто раз — и не стало. Так быстро. В смысле, вот вы ни за что не подумаете, что такое может случиться с вами, а потом оно случается, и весь ваш мир просто разваливается, правда?

Зеркало ничего не отвечало.

— Я просто хочу сказать, я понимаю, что вы чувствуете. Я знаю, почему вы сделали то, что сделали. И, может быть, в каком-то смысле, помогая вам, я просто пытаюсь помочь себе, понимаете? Это вообще можно хоть как-то понять?

Ветер зашелестел шторами. На поверхности зеркала появилось слово «ДА».

Зита просияла.

— Вы меня слышите! Так это вы, старая губернаторша?

«ДА».

— Как вас зовут?

Зеркало затуманилось. Потом раздался скрип пальца по стеклу, и на нем появилось имя «АЛЕКСАНДРА».

— Точно! Ничего себе, — изумилась Зита. — Ну, я рада, что с этим мы разобрались. Просто чтобы знать. Кто мы такие. Вы — Александра, и вы потеряли сына. Я — Зита, и я потеряла мать. Так что, выходит, мы — неплохая команда, правда?

Она не стала ждать ответа, вскочила с постели и подошла к миске на комоде, не сводя глаз с затуманенного зеркала и выведенных на нем букв.

— Ладно, — сказала девочка. — Что дальше?

На стекле появились слова, начертанные в тумане призрачным пальцем умершей вдовствующей губернаторши. Зита побледнела, прочтя их, хотя теперь, когда личность духа открылась, в каком-то жутком, леденящем кровь смысле все стало на свои места. Более того, где-то в глубине ее души разверзлась новая бездна сочувствия к этой женщине — и она поняла. Теперь она поняла.

Глава пятнадцатая

Власть Сухого Древа

— Ешь, — повторил старейшина халифов. — И освободись.

Люди все прибывали; очередь выросла настолько, что протянулась вдаль, прочь от Сухого Древа, словно длинная извилистая лента. Прю узнала в толпе новые лица: Спиц, которые тянули рикшу, когда она только явилась в лес, девочку, которая дала ей цветы на пороге усадьбы. Все они тихо и послушно стояли, выстроившись друг за другом и ожидая, когда настанет их очередь вкусить странной субстанции от скрытого под капюшоном халифа. Несмолкающий гул в голове Прю не ослабевал, перед глазами все плыло. Она, покачиваясь, стояла рядом с Древом и доблестно пыталась собраться с мыслями. Старейшина халифов Эльген взял ложку плесени из рук послушника и теперь сам держал ее в нескольких дюймах от губ Прю.

— Эсбен, — пробормотала она. — Мне надо вернуться к Эсбену.

— Эсбен в безопасности, — уверил ее Эльген. — Он в надежных руках.

Эти слова будто выдернули Прю из объятий забытья:

— Он прячется. Вы не знаете, где он.

— Пальцы плесени тянутся по всему лесу, Прю. Думать, что в нем можно спрятать медведя — значит принципиально неверно понимать сущность леса. Мы всё видим. Мы всё чувствуем, — казалось, он постепенно теряет терпение. Губчатая субстанция подрагивала на протянутой ложке, светясь коричневато-зеленым. — Твоего друга Эсбена в этот самый момент ведут сюда. Вскоре он воссоединится со своим старым другом Каролем, и возрождение механического мальчика начнется снова. Мы достигли твоей цели, Прю. Мы сделали это вместе.

— Нет! — воскликнула девочка, потрясенная до глубины души. — Все должно было быть не так! — гул усилился; перед глазами стала сгущаться мерцающая радужная дымка. Прю не знала, что происходит, лишь чувствовала, что мир куда-то уплывает.

— Все было предсказано, Прю. Все было записано задолго до твоего появления. Смотри: твой друг барсук уже здесь, и вот-вот приобщится к грибковой братии.

И в самом деле: Нил, оказавшийся в передних рядах очереди, готовился принять дозу плесени.

— Мы — глаза и уши этого леса, Прю. Ни одно действие не остается незамеченным. Неужели ты ожидала, что мы не будем следить за тобой, не пожелаем узнать, где ты прячешь своего драгоценного медведя?

Прю диким взглядом уставилась на барсука; он словно вовсе не обратил внимания на ее присутствие, так велико было его желание заполучить кусочек коры, который ему подавали.

— Этого не может быть. Это не на самом деле. Я наверно сплю. Это все не по-настоящему, — слова сами срывались с ее губ; она никак не могла избавиться от назойливого гула и неумолчного тиканья, которое исходило от окружающих послушников. Вдруг тиканье стало еще громче: две фигуры подошли к ней сзади и крепко схватили за плечи.

Старейшина халифов не отступался:

— Так или иначе, твоя жизнь уже не принадлежит тебе, Прю. Твоя миссия завершена. Тебе вынесен приговор; считай, что мы просто смягчаем его. В обмен на пожизненное служение новорожденному Единому Древу. Да: усадьба уже повернулась против тебя. В тот самый момент, когда ты начала нести чушь о возрождении «истинного наследника». Неужели ты хоть на секунду могла подумать, что они не захотят отстаивать свои позиции? Что твой интерес к черной магии не вселит страх в их сердца? Вкуси плесень и спаси себя от участи худшей, чем смерть, — Эльген поднес ложку ко рту Прю. Она уже чувствовала, как холодная влажность грибка касается ее верхней губы. — Ну же, Прю. Просто съешь это.

«ПОЖАЛУЙСТА», — взмолилась про себя Прю и тут же ощутила, как трава под ногами ожила. Она обхватила ноги старейшины халифов, и тот едва подавил изумленный вскрик. Но ему понадобилось лишь опустить взгляд на свои лодыжки, чтобы освободиться от хватки; теперь травинки взметнулись у ног Прю, и в одно мгновение уже она сама оказалась прикована к земле.

— Глупо, — сказал Эльген. — Здесь у тебя нет власти.

Он кивнул одному из стоявших рядом с ней послушников, и девочка почувствовала, как вокруг шеи смыкаются чьи-то пальцы и ей насильно открывают рот. Тиканье, исходящее от мучителей, усилилось до треска. Она силилась увидеть их лица, но они были скрыты за серебряными масками.

— Кто вы? — выдавила Прю. Пальцы сжались сильнее; ее рот оказался широко разинут. Плесень оказалась внутри; она ощутила на языке холод ложки.

Эльген ответил вместо послушника:

— Они — голос леса, Прю. Сыновья и дочери леса. Акушерки нового мира. И теперь ты присоединишься к ним.

Прю расслабилась всем телом; челюсти распахнулись, принимая ложку с губкой.

Она почувствовала, как руки на шее сбавили давление. Тела по обе стороны от нее расслабились, казалось, уверенные в ее капитуляции.

Тогда она атаковала.

Странный грибок едва коснулся языка, распространив по рецепторам едкий, горький вкус, как она выплюнула его со всей мощью, на какую была способна. Он разлетелся на мелкие кусочки и запачкал гладкую золотую маску старейшины халифов. Одновременно с этим Прю изо всех сил ткнула локтем в живот послушника слева и почувствовала, как его тело сложилось вдвое. Резко повернувшись направо, ко второму противнику, она поборола природное нежелание бить людей — особенно людей в масках из чего-то очень твердого на вид, — туго стиснула правую руку в кулак и ударила послушника прямо под капюшон.

Маска развалилась, словно была сделана из хрусталя.

И обнажила скрывавшееся под ней лицо.

— Брендан? — прохрипела она, остолбенев. Рыжая борода, мягкий взгляд, татуировка на лбу. Все сходилось.

Вся сила, весь напор, которые ей удалось выжать из внезапного, подпитанного отчаянием и адреналином нападения на халифов Синода, — все исчезло в один момент. Изумление и отчаяние подкосили ее. Рука, заболевшая от удара, беспомощно упала вниз. Гул заполнил собой все. Прю в неверии смотрела в глаза короля разбойников, пытаясь отыскать там своего старого друга. Его взгляд был недвижным, почти безжизненным. Тиканье словно истекало из его глазниц, из ноздрей, и вскоре она уже ничего больше не слышала.

Пока не раздался другой голос.

— Твой шанс упущен, — это был Эльген. Вытирая с маски куски плесени, он обратился к группе прислужников, явившихся на место потасовки. — Ведите ее на корабль. Пусть гниет на Скале.

Прю в отчаянии прекратила сопротивление и позволила грубо оттолкнуть себя от собравшихся у Сухого Древа. Все возможные вариации событий предыдущего года проносились у нее в голове, гул отступал, а двое послушников все толкали ее вниз по склону холма к опушке. Она вдруг осознала, что тупо бормочет себе под нос что-то вроде: «Брендан. Тут. Синод. Как это могло?..»

Она подняла взгляд на маски, прятавшие лица ее похитителей.

— Кто вы? — спросила она.

Они не ответили.

* * *

Свет кольца факелов на поляне растаял вдали; у дальней кромки леса халифов и их пленницу встретила группа мужчин с фонарями. Вид Прю, казалось, поверг их в изумление.

— Ее? Ее на Скалу? — спросил бородач в темном макинтоше.

Послушник, стоящий рядом, ничего не сказал; девочку толкнули вперед, прямо в руки новоприбывших. Те крепко схватили Прю, переглядываясь в замешательстве. Она стряхнула оцепенение и сказала:

— Это все страшная ошибка. Синод травит людей. Всех послушников… их всех накормили каким-то наркотиком!

Мужчины перевели взгляд с Прю на халифов и обратно, разрываемые противоречием. В конце концов, победил более мощный противник.

— Вяжите ей руки, ребята, — произнес бородач, словно сдаваясь. — И ведите на корабль, — голос его звучал скорбно.

— НЕТ! — дико завопила Прю. По ее лицу уже текли слезы. — Мне надо вернуться к Эсбену!

— Тс-с-с, Дева, — сказал человек по правую руку от нее. — Только хуже себе сделаете.

Они повели ее в лес по широкой, хорошо утоптанной тропе. Грубая жесткая веревка, которую торопливо затянули у нее на запястьях, больно врезалась в кожу. От мужчин пахло потом и дегтем. Прю заметила, что на всех были одинаковые черные вязаные шапки и потрепанные макинтоши; плотные вощеные плащи доходили до колен. Все до одного носили бороды.

— Куда вы меня ведете? — спросила Прю, когда немного пришла в себя.

— Очень жаль, что все так вышло, Дева, — сказал один из них. — Но это для общего блага.

— Что за корабль? На какой корабль вы меня ведете?

— На «Веселую луну», Дева, — ответил другой. — Она в сейчас в доке. Это недалеко. Лучше просто молчите. Не поднимайте шум.

Прю хмуро уставилась на тропу, расстилавшуюся впереди; руки, связанные за спиной, начинали ныть в плечах. Она попыталась расслабиться, отвести мысли от боли, которую доставляли веревочные путы; окинула взглядом растения, которые окружали путников, и начала с ними говорить.

«БЕЙТЕ», — подумала она.

Ветка над их головами слегка отклонилась, но тут же согнулась обратно. Неумолчное тиканье, исходившее от послушников, вдруг загремело крещендо, и она, оглянувшись, увидела, что за людьми в плащах по пятам следуют несколько халифов, скрытых капюшонами и масками. Она попыталась снова внушить свое желание окружающему лесу в надежде, что тот окажет хоть какую-нибудь помощь, как в тот раз, когда удалось ненадолго обездвижить убийцу-перевертыша Дарлу Теннис во время их поединка на свалке. По-прежнему бесполезно. Ее каким-то образом заглушали.

Она попыталась подступиться с другой стороны:

— Между прочим, за такое люди с головами расстаются. В смысле, я же Дева на велосипеде. Лицо революции.

Ответа не последовало. На лицах тюремщиков застыло бесстрастное выражение.

— Вы что, не боитесь? Я могу собрать армию! Я могу вас всех, всех до одного, к стенке поставить, — она чувствовала, как щеки заливаются румянцем. Слова вырывались словно из какого-то глубоко спрятанного колодца, в голосе звучала ярость.

— Времена изменились, — печально произнес один из бородачей. — Теперь все живут с оглядкой на Синод.

Она резко посмотрела через плечо на халифов, которые следовали за ними по каменистой тропе.

— Вы! — крикнула Прю. — Кто вы такие? Вы разбойники? Диколесские разбойники? — она всмотрелась в них, слушая тиканье и пытаясь разобрать в нем структуру или какие-нибудь слова. Халифы не ответили. Их зеркальные маски мерцали во мраке.

Несколько часов они следовали лабиринтом троп, который вел вниз по крутому склону сквозь лесную чащу. Через какое-то время над деревьями показался светящийся ореол: Прю поняла, что это огни Портленда, города Снаружи. Они приближались к внешнему поясу, к границе леса. Тропинка, по которой следовали путники, вилась вдоль крутого берега бурного ручья, который ниже по склону, вдалеке, впадал в небольшую бухту, окруженную густым переплетением деревьев. В бухточке стоял на якоре очень большой и очень старый на вид корабль. Три его больших паруса дремали в неподвижном воздухе.

Судно казалось выброшенным на берег из какой-то давным-давно минувшей эпохи. Ему впору было бы сражаться с флотом Нельсона при Трафальгаре, а не ютиться в крошечном заливчике на реке тихоокеанского северо-запада в двадцать первом веке. Нос корабля украшала женщина-полумесяц — наполовину красавица с льняными волосами, наполовину луна, — а ставни и карнизы многочисленных окон судна были окрашены в ярко-синий цвет. Центральная мачта не уступала по высоте растущим вокруг пихтам, и от нее на темную палубу тянулась настоящая паучья сеть канатов и такелажа.

Заметив приближение надзирателей Прю, с причала навстречу поспешили их товарищи-моряки.

— Что там такое? — крикнул один из них. — Это кто?

— Нам приказано, — сказал моряк, державший Прю, — отвезти ее на Скалу.

Вскоре приветствовать вновь прибывших собралась целая толпа матросов.

— Это разве не Дева на велосипеде? — спросил кто-то.

— Она самая, — подтвердил тюремщик Прю. — Ее приговорили.

Не успел никто из моряков озвучить свое удивление, как они заметили позади группу халифов под капюшонами. Других доказательств законности приговора не понадобилось. Присутствие людей в масках всех ощутимо пугало. Вперед выступил человек с жесткой светлой бородой и черной фуражкой с козырьком. Остальные чуть отступили в знак почтения, и он уверенно-приказным тоном осведомился:

— Ее?

Один из халифов медленно кивнул.

— Что ж, хорошо, — сказал моряк. — Давайте ее на борт, — он посмотрел на Прю и добавил: — Я очень сожалею, что все так сложилось, мисс. Постараюсь сделать ваше путешествие комфортным, насколько возможно, учитывая обстоятельства. Меня зовут капитан Штива. «Веселая луна» — мой корабль. Да здравствует революция, — он сделал паузу и посмотрел на членов Синода. — И да здравствует дух Сухого Древа.

— Куда вы собираетесь меня везти? — спросила Прю. Она до сих пор не совсем понимала, что происходит. — Что я сделала?

Капитан Штива нахмурился.

— Вы — враг государства. У меня есть письменный приказ временного губернатора-регента доставить вас к месту пожизненного заключения, на Скалу, — он показал длинный и широкий конверт с недавно сорванной печатью. — В случае невыполнения вами требований Синода.

— Враг государства? — ахнула Прю. У нее даже дыхание перехватило. — Я национальная героиня! Они травят людей… пихают в них какую-то гадость… у Древа! Которая их меняет! Под одной из масок я видела короля разбойников — короля диколесских разбойников! Наверно, среди них и другие разбойники есть! Капитан, происходит что-то очень страшное. Мне надо все исправить. Пожалуйста, отпустите меня! У меня есть задание от Древа Совета. Мне надо вернуть к жизни принца. Мне надо найти создателей, возродить полумертвого принца! — восклицания теперь вырывались у нее изо рта отрывистыми всплесками. Она чувствовала, как с губ брызжет слюна.

Капитан смотрел на нее с выражением бессильной жалости на лице. Ее мольбы, казалось, не пробили никакой бреши в его решимости; наоборот, с каждым словом его сомнения будто таяли. Он смотрел на девочку так, словно она говорила на иностранном языке.

— Ведите ее на борт, — сказал он наконец. — В нижний трюм, там койка есть. Да убедитесь, что заперта накрепко.

Ее уже подтолкнули вперед, и тут капитан, обернувшись, добавил:

— Но смотрите, доставить надо целой и невредимой. Чтоб никакого зла не вышло. Лишней крови на руках мне не нужно. Всем ясно?

Мужчины понимающе забормотали и повели Прю вниз, к берегу, где в спокойных водах бухты ютился старый причал. Моряки, державшие ее за связанные руки, принюхались.

— Тумана нет, — сказал один. — Как мы выйдем в море?

— Пусть с этим капитан разбирается, — махнул рукой другой. — Давайте ее вниз.

Путь к застывшему в ожидании кораблю освещали фонари, которые свисали с крепких деревянных свай, забитых вдоль причала. Пока ее вели, Прю глядела на огни Промышленного пустыря, которые мигали прямо за чертой деревьев, отделяющих лес от Внешнего мира; скорее всего, внешний пояс — зачарованная полоса леса, служившая щитом вокруг так называемой Непроходимой чащи — начинался где-то здесь, невидимый и неотличимый от остального леса.

Когда они шагнули на корабль, тот покачнулся; толпа одинаково одетых моряков драила палубу, сворачивала канаты, раздвигала деревянные ящики. Прю препроводили к отверстию в полу; там ей приказали спуститься по лестнице. Стоило ступить на грубый деревянный пол трюма, как ее едва не сбили с ног запахи кислого пива и заплесневелого сыра. Девочку провели по тесному коридору к двери из железных прутьев, за которой находилась крошечная, похожая на чулан комнатка. В ней не было ничего, кроме койки и жестяного ведра. Из обшитого железом иллюминатора над койкой открывался вид на темную гавань.

Что-то холодное прижалось к запястьям Прю; путы соскользнули, и руки оказались свободны. Она потерла болезненные красные следы, оставленные веревкой. Ее похитители, казалось, ничуть не тревожились, что она попытается бежать.

— Чувствуйте себя как дома, — сказал один. — Путь неблизкий.

— Куда мы плывем? — спросила Прю. Насколько она помнила, в лесу не было никакого моря; если внутренний компас ее не обманывал, они собирались выйти в воды реки Уилламетт.

— На Скалу, — сказал другой.

— Что это такое? — чувствуя, что ей не собираются отвечать, она мастерски изобразила жалобный тон двенадцатилетнего ребенка: — Ну разве у меня нет права знать?

Моряки неуверенно переглянулись, и наконец один сдался:

— Ладно, это я вам расскажу, все-таки вы — Велосипедная Дева. Я не одобряю, чего они тут с вами замыслили, но у меня приказ, что ж теперь? Вас приговорили к заключению на Скале. Это утес посреди океана. Страшное, бесплодное место. Оттуда не сбежать, — он, кажется, сам опечалился от этого описания. — Думается мне, там вы свои дни и закончите, мисс.

Прю ахнула:

— Что?

Моряк пожал плечами:

— Приказ, мисс.

— Ради блага революции, — добавил другой.

Прямо у нее перед носом захлопнулась дверь, и Прю ощутила, как подкосились коленки. Она схватилась за край койки, тяжело опустилась на нее, уронив голову в ладони, и расплакалась, громко и отчаянно. Рыдания словно поднимались из самой глубины ее груди.

За запертой дверью послышались голоса.

— Эх, что ж они творят-то, — сказал моряк своему товарищу. — Срам один.

— Ну, мы все равно никуда не денемся, пока тумана нет.

— Будет. Готов поспорить, сегодня же ночью будет.

— Своими глазами увижу — тогда поверю. Двигай давай.

По лестнице загремели шаги; шумно захлопнулась крышка люка. Прю осталась в трюме корабля одна. Она оглянулась через плечо на темный иллюминатор, встала на тонкий тюфяк и прильнула к грязному стеклу. В спокойных водах бухты танцевал свет фонарей.

Звезды вдалеке потихоньку начало затягивать туманом. Прю отвернулась от серого окна и оглядела свою крошечную темницу. Она думала обо всем, что натворила, обо всем, что привело к этому моменту, о своих ужасных ошибках. Она думала — как часто делают люди в момент четкого осознания крушения их планов — о том, что привело к неудаче. Зачем Древо выбрало ее? Почему именно она получила его приказ? Наверняка в мире существовали люди, лучше нее способные вернуть двоих пропавших механиков из изгнания, чтобы заново создать мальчика-робота в условиях последствий государственного переворота и захвата власти агрессивно настроенной религиозной сектой.

Люк на палубе снова открылся, и кто-то молча спустился вниз по лестнице. Прю оглянулась. Это был один из халифов, мистик в серебряной маске, явившийся нести вахту.

— Здрасте, — сказала девочка.

Халиф не ответил. Вместо этого он сел на сундук напротив зарешеченной двери ее камеры. Расправив плечи, мистик спокойно положил руки на скрытые под робой колени и уставился прямо перед собой. Его маска отражала тусклое пламя свечи. В голове Прю опять зазвучал шум, похожий на тиканье часов.

— Как вас зовут? — снова попробовала она завязать разговор. — Вы тоже из диколесских разбойников? Джек? Эймон?

Ничего.

— Ясно, обет молчания, — Прю скрестила руки на груди и опустила взгляд на свои потрепанные тряпичные кеды.

Корабль качнулся на волнах реки; доски застонали от натуги, и до Прю донеслись крики матросов на палубе. Внезапно дверца люка распахнулась, и раздался голос:

— Отплываем!

Сидящий на сундуке халиф не шелохнулся; он все смотрел прямо перед собой.

Люк захлопнулся, и Прю, откинувшись на койку, уставилась в потолок. Тиканье, исходящее из какого-то непонятного источника внутри мистика, пробиралось в ее разум.

Она принялась ждать. Ночь лилась на землю, словно густой сироп. Где-то вдалеке прогремел взрыв.

Глава шестнадцатая

Неоспоримый терапевтический эффект пения

Дездемона Мудрак нечасто скучала по Украине. Ее воспоминания об этом месте складывались из пыльных ухабистых дорог, заброшенных складов и неприветливых госслужащих. В голове всплывали невзрачные телепередачи на едва ловящих сигнал телевизорах, холодные гостиные и пустые полки в магазинах. По меркам бывших республик Советского союза, она выросла в довольно обеспеченной семье. Дездемона была единственным ребенком. Отец имел небольшой цветочный бизнес. Мать обычно проводила все лето, закатывая в банки овощи и фрукты с их скромной дачи, а потом заполняла получившимися соленьями и компотами два холодильника, которые занимали собой все место на маленькой кухне.

Однако теперь, будучи здесь — в свободной и богатой Америке — и окидывая взором Промышленный пустырь, Дездемона почувствовала, что тоскует по тем дням своего детства в Киеве. Дымовые трубы и химические бункеры, на которые она сейчас смотрела, своей суровостью не шли ни в какое сравнение с любыми пейзажами ее детства. Какая ирония: она уехала сюда, чтобы сбежать от безысходности своей родины, а приехала в такую пустыню, по сравнению с которой убогий промышленный ландшафт детских мест казался Диснейлендом. И все это запустение — каждая мерцающая лампочка и клуб дыма — открывалось перед ней как на ладони с высоты верхнего этажа башни Титана, где она сейчас и стояла, рисуя пальцем на оконном стекле грустную рожицу.

— Чем ты там занимаешься, дорогуша? — спросил Брэд Уигман, сидя за рабочим столом и рассеянно пролистывая отчеты за сегодняшний день.

— Ничем, — ответила она. — Ничем не занимаюся.

— Ну что ж, раз «не занимаюся», почему бы тебе тогда не сделать мне чашечку кофе? Я завяз по уши в этих отчетах.

Дездемона нахмурилась. Бесспорным недостатком текущей ситуации было то, что она оказалась во власти главы титанов. Ее дом и работа были уничтожены, кавалер пропал без вести и, скорее всего, сошел с ума. А она теперь занимала положение немногим выше личного помощника мистера Брэдли Уигмана, титана грузоперевозок.

— Для того у тебя есть секретарка, — произнесла Дездемона.

— Десси, уже поздно, — ответил Уигман. — Ей нужно идти домой. Чтобы успеть отдохнуть от работы. Которая у нее есть, в отличие от некоторых людей в этой комнате.

Он внимательно оглядел свой огромный кабинет.

— Я вижу здесь только двоих людей. И у меня есть работа. И дом.

Дездемона закатила глаза и отошла от окна. Проходя мимо книжных шкафов, выстроенных вдоль северной стены, она провела рукой по фальшивым корешкам книг. Женщина знала, что прячется за ними — потайная комната. Комната-сейф на случай нападения — прихоть могущественного параноика. Его можно было понять, учитывая рост количества диверсий на Пустыре за последние несколько месяцев. Всегда нужно подстраховываться. Однако сейчас комната служила совершенно иным целям.

— Може, принести пленникам еды или воды?

— Конечно, — ответил Брэдли, — раз уж ты предложила. Кажется, в комнате отдыха оставались какие-то закуски. И, пожалуй, им понадобится еще вода.

— Считай, шо все сделано, — ответила Дездемона.

Она миновала лабиринт декоративных постаментов, на каждом из которых красовался кубок или памятная статуэтка из коллекции наград главы титанов. В дальнем конце комнаты располагались огромные бронзовые двери. Открыть их для женщины комплекции Дездемоны было непростой задачей, однако вскоре она уже шла по приемной в сторону каморки, которую отвели под комнату отдыха. Она кивнула двум здоровякам-грузчикам, стоявшим на страже у главного лифта. Высыпав в миску орешки, женщина захватила несколько бутылок воды (с изображением, как это ни странно, улыбающегося мистера Уигмана и его выдающегося подбородка) и бутылку лимонной газировки для себя. Открыв крышку, Десси сделала несколько маленьких глотков, пока кофемашина цедила бурую жидкость в небольшую чашку.

На обратном пути все руки у нее были заняты. Она поставила чашку кофе перед мистером Уигманом, однако тот в ответ лишь пробормотал что-то невнятное. Не отводя взгляда от бумаг, Брэд одним глотком выпил кофе и протянул пустую чашку Дездемоне. Она раздраженно взяла ее и поставила на стол. Казалось, Уигман вовсе ничего не заметил.

Потом женщина подошла к фальшивому шкафу. Само воплощение страстного библиофила, она принялась внимательно изучать корешки книг, пока не нашла то, что искала: Вирджиния Вульф, «Своя комната». Протянув руку, будто собираясь достать книгу, легонько потянула корешок на себя. Послышались громкий щелчок и жужжание невидимого механизма; шкаф отъехал в сторону, открыв взору небольшую светло-зеленую комнату. Внутри виднелись две съежившиеся фигуры.

— Эй, — произнесла Дездемона. — Я принесла вам кое-чего пожевати.

Старик едва шелохнулся. Он, ссутулившись, сидел на пластиковом стуле и смотрел вниз невидящими деревянными глазами. Когда Дездемона увидела их в первый раз, они показались ей откровенно жуткими. Напротив него сидела девочка по имени Марта. В руках у нее была книга, и она устало кивнула Дездемоне, всем своим видом выражая безразличие.

Дездемона поставила миску и две бутылки воды на пол.

— Шо читаете? — она и раньше пыталась с разной долей успеха завести разговор с пленниками. Они ведь в каком-то роде на несколько месяцев стали соседями: Дездемона обжила одно из временных жилых помещении парой этажей ниже. Можно сказать, она тоже была бездомной. И поэтому в своей роли охранника пыталась оставаться дружелюбной, хотя и подозревала, что попытки обречены на провал.

Марта блеснула глазами. Она так и не сняла свои защитные очки, несмотря на смену обстановки. Дездемона предполагала, что это — своеобразный способ психической защиты.

— А вам какое дело? — ответила девочка.

— Кто здесь? — спросил старик Кароль, видимо, выйдя из своего забытья.

— А как вы думаете? — сказала Марта.

Дездемона, намеренно усиливая свой акцент, проговорила:

— Да, як думаете, х-х-хто это?

— А! — отозвался Кароль. — Приветствую. Вы прервали наше чтение.

— Я всего лишь хотела узнать, шо за книгу вы читаете, от и все, — сказала Дездемона. — И принесла вам еды. Мне кажется, за такое людей обычно благодарят.

— «Граф Монте Кристо», раз вам интересно, — ответил Кароль.

— О, — ответила Дездемона, — як подходит до обстановки.

— И спасибо за «пожевати», но не надо, — добавила Марта.

Дездемона пронзительно посмотрела на маленькую нахалку. Еще в приюте эта азиатка играла у нее на нервах. Слишком уж развита для своих лет.

— И вообще, мы скоро ее дочитаем, — продолжила девочка. — Сомневаюсь, что вы нашли мой список для чтения?

— Нет-нет, — ответила Дездемона, — он у меня имеется. «Война и мир». «Властелин колец». Полное издание Британской энциклопедии. Похоже, вы планируете тут задержаться надолго.

— А не стоит? — спросила Марта с презрительной усмешкой на лице.

Дездемона посмотрела через плечо на мужчину за рабочим столом.

— Мистер Вигман говорит, шо тот человек скоро прийде за вами.

— Замечательно. А дальше что?

Старик молчал. Он молчал, поскольку знал, что будет дальше. Роджер Суиндон все рассказал ему еще тогда, когда их с девочкой только посадили в эту темницу. Его отведут туда. Обратно в лес. И заставят заново исполнить самый сложный и масштабный проект в жизни, изменивший всю его судьбу. Проект, который открыл старику новое понимание механизмов вселенной, но взамен забрал способность видеть. Они — он и его коллега Эсбен Клампетт — должны будут повторить опыт. Для чего? Он и представить себе не мог. Его не покидала мысль, что он опять стал пешкой в руках безжалостного и безумного правительства: в прошлый раз они отрубили его напарнику руки, а его лишили зрения, чтобы механики никогда не смогли вернуться к проекту. Что же они сделают в этот раз, после того, как чудо произойдет? И куда сошлют? В какой волшебной пустыне им придется провести остаток своих дней?

Осталось только найти Эсбена, так сказал Роджер. Дело времени.

— Це вже будет решать мистер Вигман, — ответила Дездемона. — А теперь ешьте.

После этих слов она нажала кнопку сбоку от двери, и книжный шкаф вернулся на свое место, пряча пленников.

— Они спрашивают, — сказала женщина, подходя к столу Уигмана, — когда вернется Роджер.

Брэд оторвался от бумаг.

— Скоро, — ответил он.

— Откуда ты знаешь?

— Он сказал мне, что они напали на след, который может вывести их на второго механика.

— Если напали, почему не отдать им слепого старика? Они вже очень долго сидят в той комнате.

Брэд внимательно посмотрел на Дездемону:

— Десси, неужели ты думаешь, что я настолько глуп? Я не достиг бы всего этого, прогибаясь под каждого проходимца, который переступит порог. Я знаю, как воспользоваться своим преимуществом. В отличие от твоего возлюбленного.

Дездемона, казалось, вздрогнула при упоминании Джоффри Антэнка, и Уигман, заметив это, сбавил тон.

— Послушай, мы все здесь друзья. Деловые партнеры. Но дружбой дела не сделаешь. Он говорит, у него есть ключ к тому, что происходит в Непроходимой чаще. Говорит, у него есть контакты. И еще он говорит, что тот, кто сведет этих механиков, станет там буквально королем. Так что, Десси, не знаю, как поступила бы ты, но один из этих двоих был пойман на моей земле, и я не собираюсь его никому радостно отдавать за спасибо. Нет. У меня тоже есть своя ставка в этой игре. И я намерен победить. Серебро и бронза меня не интересуют.

Он прочистил горло:

— Только когда я увижу этого Эсбена Клампетта, можно будет говорить о передаче старика.

— Понятно, — ответила Дездемона. Она уже собралась копнуть глубже и выяснить, что станет с девочкой, но ее мысли прервал стук в огромные бронзовые двери.

Уигман отвлекся от бумаг и бросил взгляд на часы на стене — половина десятого вечера. Слишком поздно для любых дел квартета. Он многозначительно посмотрел на Дездемону и улыбнулся:

— Видишь? Просите, и да воздастся.

Расправив широкие плечи, Брэд Уигман отодвинулся от стола и встал. Он направился ко входу уверенно, с хладнокровным выражением лица, какое бывает только у самых могущественных дельцов. Через секунду Брэд был уже у двери. Дернув ее с почти нечеловеческой силой, он оказался лицом к лицу с самим собой.

Точнее, с отражением его лица, которое виднелось из-под темно-серого капюшона.

Он обескураженно моргнул несколько раз, прежде чем понял, что видит свое отражение в золотой маске, скрывающей лицо странного посетителя.

— Какого черта? — выругался Уигман в ужасе. — Кто вы и как сюда попали?

Посетитель на секунду наклонил голову от удивления. Потом, сообразив, шумно выдохнул, поднял руку и снял маску.

— Прошу прощения, — произнес он. — Я и забыл о своем облачении. Слишком торопился.

— Господи, Роджер, — сказал Уигман. — Ну и напугали вы меня.

Роджер Суиндон, облаченный в серый балахон с капюшоном, вытащил из скрытого кармана носовой платок и отер испарину со лба. Потом вставил в левый глаз небольшой серебряный монокль.

— Готово, — сказал он и глубоко вздохнул. Видно было, как ему полегчало без маски.

— Можно войти?

— Мы как раз говорили о вас, дружище, — ответил Уигман, дружелюбно приглашая его внутрь. — Уже начали гадать, когда вы объявитесь.

— Хорошие новости, друг мой, хорошие новости, — ответил Роджер, поспешно направляясь в сторону книжного шкафа. — Второй механик у меня. Круг замкнулся. Теперь можно приступать к созданию.

Уигману пришлось ускорить шаг, чтобы поспеть за собеседником.

— Что ж, потрясающе. Отличная работа, Роджер. Теперь все, что нам нужно, это…

Но Роджер не слушал его. Вместо этого он искал на панели нужный корешок, чтобы открыть потайную комнату. Уигман, нагнав его, резко встал между ним и шкафом.

— Погодите-ка, Роджер, приятель.

Тот остановился и пристально посмотрел на него:

— Да?

— Где же этот ваш Эсбен? — он оглядел комнату. — Не вижу, чтобы вы его с собой привели.

— Нет, я не привел его с собой, — ответил Роджер слегка раздраженно. — Что за глупости. Он в безопасном месте в лесу, в Непроходимой чаще, где скоро встретится со своим старым коллегой, и они приступят к нашему проекту. А теперь не подскажете ли, какая книга открывает дверь?

Уигман рассмеялся:

— Какая книга! Ну и наглость. Вот что: насколько мне известно, ничто не изменилось. И насколько мне известно, вы не нашли этого второго механика. Я не собираюсь никого вам передавать, пока не буду уверен в своем положении, Роджер. И пока мы не ушли от этой темы, что это за наряд на вас? — он подцепил пальцем складку серого балахона.

— Неважно, — ответил тот. — Вас это не касается.

Казалось, он сбит с толку полученным от Уигмана отпором.

— Послушайте, сделка в силе. Будет вам ваш доступ — эксклюзивное сотрудничество с лесом. И контроль над частью…

— Бла-бла-бла, — ответил Уигман, делая движение рукой, как будто открывая и закрывая рот. — Пустая болтовня. Все, что должно произойти, колесо, которое вы там собираетесь делать — все должно быть выполнено здесь, у меня перед глазами. Слышите? Это было условием сделки.

Роджер принялся массировать виски, борясь с видимым раздражением:

— Просто… поверьте мне, мистер Уигман. Как деловому партнеру.

— Поверить вам? Поверить? Думаете, я бы добился всего этого, если бы просто верил налево и направо любому, кому посчастливилось назвать меня, Брэдли Уигмана, своим деловым партнером? Нет! И я бы не получал три года кряду титул «Лучшего промышленника» по версии журнала «Налоговый разряд» просто за то, что я такой доверчивый. И я бы не стал крестным не трем, а четырем детям уважаемых градоначальников Портленда исключительно благодаря вере в человеческую доброту. Я стал тем, кем стал только потому, что я беспощаден, Роджер. И спасибо за предложение, но не думаю, что мне пришла пора измениться.

Роджер безмолвствовал. Он отступил от книжного шкафа и оглядел своего оппонента. Уигман вызывающе вскинул подбородок. Стоящая у стола Дездемона с замиранием сердца следила за противостоянием. Оба мужчины на секунду безмолвно застыли: ни один мускул не шевелился. Воцарилось ужасное, всепоглощающее чувство неловкости. Дездемона нервозно переступила с ноги на ногу на своих высоких каблуках, придумывая, что бы сказать для снятия напряжения. К счастью, в конце концов ей не пришлось ничего придумывать, поскольку произошло то, что отлично справилось с этой задачей и привело всех в чувство.

Прозвучал резкий сигнал переговорного устройства.

Уигман посмотрел на женщину:

— Ответишь?

Дездемона нажала кнопку на рабочем столе Брэда. Из динамиков затрещал голос:

— Мистер Уигман?

— Да? — ответил Брэд, не сводя глаз с Роджера.

— К вам посетитель. Он у главных ворот.

Уигман удивленно приподнял бровь.

— Кто? — раздраженно рявкнул он.

Последовала пауза.

— Титан машиностроения, сэр, — еще одна пауза. — Сэр, это Джоффри Антэнк.

Дездемона почувствовала, как заливается краской. Брэд сердито посмотрел на телефон и кивнул Дездемоне, нажавшей на кнопку обратной связи:

— Скажи ему, что уже поздно. Передай, чтобы пришел завтра.

Наступила тишина. Дездемона убрала пальцы с кнопки и умоляюще взглянула на Брэда:

— Он может быть ранен, Брэдли. Его не было два месяца!

— Десси, Джоффри Антэнк больше ничего для меня не значит, — сказал Уигман. — Еще меньше он должен значить для тебя. Он сам разрушил свое предприятие. Позволил разгореться мятежу.

— Пожалуйста! — настаивала Дездемона.

— Все, чего он хочет, это влезть обратно в долю. И если тебе хоть на секунду показалось, что я устрою ему торжественный прием, ты плохо знаешь Брэдли Уигмана, — отрезал он, говоря о себе в третьем лице (такое с ним периодически бывало).

Устройство зазвонило снова. Дездемона ответила:

— Да?

— Он говорит, что не может ждать.

Дездемона, выуживая из забытых глубин все остатки актерской харизмы, опалила Уигмана взглядом, в котором читались одновременно укор и мольба.

— Пожалуйста, — прошептала она.

Ругнувшись про себя, Брэд крикнул:

— Впустите его, но не давайте подняться наверх. Пусть ждет в вестибюле. Я к нему спущусь.

Потом ткнул пальцем в Роджера и произнес:

— Вы останетесь здесь. Десси, присмотри за ним. Я этому типу не доверяю совершенно. Кажется, он хочет нас кинуть. Хотя, судя по тому, сколько я сейчас выжимаю в спортзале, скорее, это я смогу его кинуть. И причем достаточно далеко. Так что это плохая метафора. В общем, я хотел сказать: не спускай с него глаз.

— Хорошо, мистер Вигман, — вздохнула Дездемона. — Спасибо, мистер Вигман.

Глава титанов решительно развернулся на пятках мокасин и широким шагом направился в коридор.

Дездемона повернулась к Роджеру, который принялся невинно рассматривать корешки книг.

— Даже не думайте, — произнесла она.

* * *

Улыбайся.

Джоффри Антэнк сделал это слово своей путеводной звездой. Именно оно в последние месяцы приводило его к скалистым берегам собственного душевного равновесия, помогало удержать ускользающее ощущение реальности, хаотично вертевшейся вокруг него.

Улыбайся.

И вправду, это ведь так легко, если задуматься. А задумывался он очень часто.

Джоффри пережил холодную зиму, бродя по Промышленному пустырю. На нем было немногим больше, чем вязаный жилет в ромбик и истрепанное пальто. Он спал в трубах, его туфли сгрызли крысы, он убегал от стай бродячих собак и даже подружился с одной из них — с псом по имени Джаспер. Оба пережили множество приключений, но однажды утром после завтрака Джаспер пропал, и тогда Джоффри понял, что все это время пес был не более чем игрой его воображения.

Даже перед лицом этой невыразимой (и немного отрезвляющей) трагедии он помнил о том, что надо улыбаться.

И петь.

Нет, не сейчас. Сейчас не пой. Так сказал Джек. Или его больше не звали Джек? Жак. Его давний друг-титан, собрат по несчастью. Джоффри очень нравился Джек — еще тогда, когда тот был Джеком. Они оба происходили из уважаемых в своих отраслях семей. Оба были наделены незаурядными способностями, и пока одни дети титанов неловко ерзали в тисках родительских надежд, возложенные семьями Джоффри и Джека ожидания сияли у них над головами, словно короны. Когда Джек пал, был изгнан, а его отрасль разгромлена, Джоффри очень жалел своего старого друга. Он, конечно, не мог позволить себе высказываний в таком роде — Уигман бы наказал любого сочувствующего. Но Джоффри всегда любил Джека. И доверял ему.

Поэтому он поверил ему, когда Джек попросил не петь.

Но он по крайней мере мог улыбаться.

Что он и делал, пока огромный, как шкаф, грузчик у главных ворот гигантской башни Титана нажимал своим коротким пальцем на кнопку телефона и сообщал, что бывший титан машиностроения Джоффри Антэнк вернулся.

Улыбайся.

По другую сторону ворот стоял второй грузчик, пристально следя за Джоффри. Он чувствовал, что его изучают под ослепительными лучами слепящих прожекторов, словно под микроскопом. Внезапно он ощутил острую необходимость что-нибудь спеть, — он часто так делал в пору своего дикарства на Пустыре. На Пустыре своего разума. Для самоуспокоения. Но он знал — Джек сказал ему, — что очень важно не петь. Пение каким-то образом раскрыло бы его. А за кого он себя выдавал? За самого себя. Так разве его маскировка не станет лучше оттого, что он споет или хотя бы просто промычит какой-нибудь мотивчик? Разве это не сделает его больше похожим на себя? Разве отказом петь он не предает свою сущность?

Грузчик, разговаривавший по телефону, подошел к нему и сказал:

— Он говорит, что занят. Велел прийти завтра.

Пой.

Не пой, возразил он себе. Так сказал Джек. Он играл не самого себя, а версию себя. Давно исчезнувшую версию себя. Того себя, который погиб при пожаре фабрики, когда сироты побили окна и расколотили станки. Дети. Эти дети заслужили его благодарность и прощение. Они позволили истинному Джоффри Антэнку выбраться из кокона и воспарить.

— Это очень важно, — настоял Антэнк. Тра-ла. — Не могли бы вы, пожалуйста, передать, что мне необходимо его увидеть прямо сейчас? Этот вопрос нельзя отложить.

Тра-ли.

Первый грузчик опять вернулся к телефону, а второй продолжил его разглядывать. Антэнк уставился на него в ответ, и тот, удивленно моргнув, отвел взгляд.

— Хорошо, — послышался ответ. — Он встретится с вами в вестибюле.

Где-то глубоко внутри полыхнула боль. Какая-то важная частичка внутри Джоффри резко напряглась и послала разряд вдоль пищевода в череп.

— Н-нет, — сказал он. Не пой. Улыбайся.

Он послушался сам себя и, широко улыбнувшись, продолжил:

— Не стоит его беспокоить. Я сам к нему поднимусь.

— Он сказал, что спустится к вам, — ответил грузчик и многозначительно поднял бровь.

— Но так не получится, — сказал Джоффри, а потом вспомнил: Не говори это вслух.

Но было уже поздно.

— Что не получится? Как так?

Грузчик по другую сторону ворот вновь принялся разглядывать его и, казалось, вслушиваться в диалог.

Улыбайся.

— Не обращайте внимания, — ответил Антэнк. — Я встречусь с ним, как вы и сказали, в вестибюле.

Такой ответ, казалось, разрядил напряжение. Грузчики посмотрели по сторонам и открыли ворота, пропуская Антэнка внутрь.

— Они все твердили, что вы сошли с ума.

Пой.

Не пой.

— Ну, знаете. Так и начинаются слухи, — ответил Антэнк. — Не верьте всему, что вам говорят.

И потом совершенно неосознанно с его губ слетело:

— Тра-ла!

— Что? — оторопел грузчик.

— Ничего-ничего. Просто напеваю. Песня привязалась. Никак от нее не избавиться. Терпеть не могу, когда это случается, а вы?

Грузчик мгновение подозрительно смотрел на Антэнка, а потом пробурчал:

— Ладно. Просто подождите в коридоре. Уигман сейчас к вам спустится.

Готово. Первое препятствие. Первый барьер. Иди спокойно. На Промышленном пустыре Антэнк приучился ходить шаркая, согнувшись под грузом одеял и выброшенных на свалку пальто, которые всю зиму таскал, чтобы оградиться от мороза. Вскоре такая походка вошла в привычку. Но он знал: сейчас было очень важно, важней всего на свете, идти с прямой спиной, расправив плечи. Подбородок высоко поднят. Это единственное, что помогало не скрючиться наподобие Квазимодо. Он знал, что иначе выдаст себя, раскроет, что только пытался быть собой прежним.

Джоффри вошел в сияющий белизной вестибюль башни Титана и кивнул дежурному за стойкой — чисто выбритому молодому человеку в очках. Когда тот заметил, что в стеклянную дверь входит Антэнк, на его лице отразился шок.

— Д-д-добрый вечер, мистер Антэнк, — выдавил он, — давно мы вас не видели.

Антэнк замер, не зная, что ответить. Такого он не репетировал. Разговор с ночным дежурным в вестибюле на карточках не упоминался.

— А вы и не могли, — ответил он через какое-то время. — Меня не было.

— Не было?

— Да, не было. Ну, вы понимаете.

Дежурный улыбнулся, явно решив поверить Антэнку на слово:

— Кажется, не понимаю. Но я ведь просто ночной дежурный.

— Просто ночных дежурных не бывает, — сказал Антэнк. Не пой. — Кстати, а вы не поете?

— Пою? Бывает, конечно, когда…

— Поверьте, это очень полезно. Я бы и сейчас спел. Вы не возражаете?

Дежурный побледнел и посмотрел за плечо Антэнка на двух грузчиков, оставшихся за дверями:

— Д-да, пожалуйста.

— Спасибо. Сейчас.

Антэнк прочистил горло и как раз собрался издать какую-нибудь успокаивающую трель, как вдруг опомнился.

— Но сначала вот что — у меня в горле пересохло. Ужасно пересохло, знаете ли.

— Может… принести вам воды? — нерешительно спросил дежурный.

— Воды! То, что нужно. Целую бутылку воды.

— Присаживайтесь, мистер Антэнк. Я сейчас вернусь.

Казалось, дежурный был счастлив, получив возможность хоть под каким-то предлогом покинуть вестибюль. Он ринулся с места с такой решимостью, как будто случайно попал на вечеринку фанатов «Стар трека» и понял это слишком поздно.

Антэнк посмотрел на лифт, расположенный справа от стойки дежурного. Согласно цифровой панели над лифтом, кабина была на тридцатом этаже. Внезапно цифры стали меняться — 29, 28. Уигман спускался.

Джоффри быстро обогнул угол стола и окинул взглядом сложную систему безопасности. В его сознании вспыхивали картинки: он сидит за столом, перед ним — исписанные карточки сценария. Он мысленно услышал, как его мягким тоном инструктирует Жак, и принялся быстро стучать по клавиатуре.

26. 25. 24.

ДОСТУП ОГРАНИЧЕН, — значилось на экране. — ПОЖАЛУЙСТА, АВТОРИЗУЙТЕСЬ.

Справа от экрана лежал небольшой сенсорный монитор с прорисованными контурами ладони. Джоффри приложил свою ладонь к нему и мысленно взмолился, чтобы его доступ не был аннулирован или приостановлен в связи с затянувшимся на несколько месяцев творческим отпуском на пустоши. Он вновь взглянул на цифровой указатель лифта.

23. 22. 21.

— Давай же, — подгонял он. — Ну давай, тра-ла, тра-ли.

ВХОД В СИСТЕМУ… — показалось на мониторе. — ВХОД В СИСТЕМУ… ПОЖАЛУЙСТА, ПОДОЖДИТЕ.

20. 19. Лифт остановился, видимо, чтобы забрать нового пассажира с девятнадцатого этажа. Джоффри представил себе, как Уигман вежливо приветствует попутчика кивком головы и переводит взгляд на кнопки лифта.

ПАРОЛЬ ВЕРЕН. ЗДРАВСТВУЙТЕ, ДЖОФФРИ АНТЭНК.

Джоффри радостно выдохнул и как безумный начал вбивать команды. Указательные пальцы бесшумно летали по клавиатуре. Внезапно он услышал приближающиеся по коридору шаги. Дежурный возвращался.

Втянув воздух, он бросился вокруг стола и только-только успел вернуться на свое место, как показался молодой человек с бутылкой в руках. Джоффри принялся нарочито внимательно разглядывать небольшой пластмассовый цветок на стойке.

— Забавно, — произнес он, когда дежурный подошел поближе, — какой любопытный маленький цветок. Он слегка двигается на свету, надо же! Какое хитрое изобретение. Потрясающее маленькое изобретение.

Он притворился удивленным, заметив дежурного, и сказал:

— О, а вот и вы! А я тут все время стоял, рассматривал эту вещицу, все то время, что вас не было. Правда. Прямо вот здесь. Смотрел на этот маленький цветок.

Дежурный, казалось, был озадачен:

— Вот ваша вода, мистер Антэнк.

— Спасибо огромное… — начал Джоффри, забирая бутылку. — О, простите, пожалуйста. Мне нужна теплая вода. Я должен был сразу сказать.

И он вернул бутылку дежурному:

— Холодная вода вредит пищеварению. Вы не знали?

— Нет, не знал, — ответил тот. — Так принести теплую воду?

— Если вам не трудно, — Антэнк прилагал все силы, чтобы удержать взгляд дежурного на себе. Нельзя было позволять тому взглянуть на компьютер, монитор которого украшали огромные буквы: «ВЫ СОБИРАЕТЕСЬ ОТКЛЮЧИТЬ СИСТЕМУ БЕЗОПАСНОСТИ. ВЫ УВЕРЕНЫ, ЧТО ХОТИТЕ ПРОДОЛЖИТЬ? ДА/НЕТ?»

— Вовсе нет, — ответил дежурный. Он развернулся и вышел в коридор, скрывшись из виду. Джоффри проворно обогнул стол и нажал на клавишу подтверждения операции.

НЕОБХОДИМ СКАН СЕТЧАТКИ.

Он посмотрел на табличку над лифтом, которая сообщала, что Уигман сейчас на ВОСЬМОМ ЭТАЖЕ.

— Давай, давай, — прошипел Антэнк, примостившись перед веб-камерой монитора. — Ну же, фотографируй меня.

ИДЕТ ЗАГРУЗКА… ИДЕТ ЗАГРУЗКА… ПОЖАЛУЙСТА, ПОДОЖДИТЕ.

7. 6. 5.

На лбу проступили капельки пота. Джоффри почувствовал, как к лицу приливает жар. Сердце выпрыгивало из груди.

— Тра-ла, тра-ли, — беспомощно пробормотал он.

ДОСТУП ПРЕДОСТАВЛЕН. СИСТЕМА БЕЗОПАСНОСТИ ОТКЛЮЧЕНА. СПАСИБО, МИСТЕР АНТЭНК.

— Тебе спасибо, тра-ла, тра-лу, — едва не прокричал Джоффри, услышав, как звякнул лифт.

Он выпрямился и резко повернулся, наблюдая за медленно разъезжающимися дверями.

Словно видео, поставленное на паузу в особенно неудачный момент, Антэнк застыл в странной и немыслимой позе с приоткрытым ртом и поднятыми от удивления вверх руками. Ни дать ни взять старомодная картинка: вампир перед нападением на жертву.

Он оказался лицом к лицу с Брэдом Уигманом. Точнее, лицом к лысине, поскольку Уигман наклонился счистить с брюк какое-то нахальное пятнышко, демонстрируя макушку и тот факт, что Глава титанов уже начинал терять свою шевелюру.

Антэнк мгновенно принял решение. Не успел Брэдли выпрямиться, как Джоффри уже стоял сбоку от дверей. Заметить его было невозможно. Он проследил, как Уигман вышел из открытого лифта в вестибюль, а потом неслышно прокрался на его место в кабину; двери стали тихо закрываться. Джоффри проводил взглядом широкую спину главы титанов, исчезающую из поля зрения, затем, все еще боясь дышать, нажал на кнопку двадцать второго этажа и посмотрел на табло внутри лифта. Цифры поползли вверх.

Джоффри улыбнулся и разрешил себе громогласно исполнить длинную трель, которая рвалась из самых глубин его души.

А потом раздался первый взрыв.

Глава семнадцатая

Где все были

Когда прогремел взрыв:

Джоффри стоял в лифте и громко напевал. Ударной волной его отбросило к стене. Свет погас. Загорелась красная лампочка, залив кабину резким светом. Лифт продолжил подъем дергано и неуверенно — питание теперь подавалось от какого-то скрытого генератора.

Дездемона Мудрак стояла у стола на верхнем этаже башни, пощипывая заусенец и наблюдая за Роджером, который нарочито небрежно рассматривал корешки книг на полках и пытался интуитивно определить, за каким названием прячется рычаг, открывающий тайник. Взрывная волна рябью прошла по всему гигантскому остову башни Титана, постепенно слабея, так что на верхнем этаже лишь зазвенели награды в стеклянных витринах. Дездемона и Роджер озадаченно переглянулись.

Марта и Кароль сидели в комнате-сейфе за книжным шкафом, рассеянно жевали крендельки и готовились приступить к заключительной главе гениальной книги Дюма о побеге из тюрьмы. Когда раздался взрыв, Марта от удивления уронила книгу.

Уигман только что шагнул на первый этаж башни, сняв пушинку, которая посмела прицепиться к его идеально чистым и выглаженным светлым брюкам. Он с изумлением увидел, что в вестибюле пусто; даже ночного дежурного не было на своем месте за столом. Уигман хотел было что-то сказать, и тут вошел дежурный с пластиковой бутылкой воды в руке. Оба очень удивились друг другу и тому, что они здесь одни. Эпицентр взрыва находился в нескольких ярдах от них, прямо за воротами стены, и его мощи хватило, чтобы листовое стекло, которым был облицован первый этаж, разлетелось вдребезги, а мебель, купленную по дешевке на распродаже имущества обанкротившихся компаний, подбросило в воздух, словно легкие кресла-мешки, вовсе освободившиеся от пут земного притяжения.

Рэйчел Мельберг вместе с группой товарищей-диверсантов укрывалась за кучей ящиков, держа в руке незажженную бомбу. Грохот взрыва эхом отразился от бетонных стен и бункеров с химикатами, окружавших башню, темный ночной пейзаж обдало вспышкой ярко-желтого света и очень резкого и сильного жара. Она почувствовала, как от ударной волны дрогнули легкие, и едва не опрокинулась назад из своего скрюченного положения, покачнувшись на носках. Но ее кто-то поймал. Это оказался Нико.

— Давай, — сказал он с улыбкой, зажег спичку и поднес к фитилю бомбы.

Рэйчел замахнулась и с громким первобытным ревом швырнула ее, насколько хватило сил.

Элси Мельберг сидела на корточках в квадратной алюминиевой шахте не шире трех футов в поперечнике во главе отряда Неусыновляемых-диверсантов под кодовым названием «стеногрызы». Они ждали, когда мигающая красная лампочка над решеткой, преграждающей им путь, загорится зеленым. В этот момент, как им сказали, решетку можно будет открыть, не боясь получить электрический разряд, способный мгновенно превратить любого в крошечную кучку пепла. Такой судьбы никому из детей откровенно не хотелось. Когда зеленая лампочка вспыхнула, Элси, сидевшая первой, должна была осторожно потянуться и отпереть щеколду. Решетчатые воротца открылись с протяжным скрипом; ко всеобщей радости, никаких электрических разрядов не последовало, и девочка на четвереньках поползла по низенькому коридору к видневшемуся вдали белому свету. Когда прогремел взрыв, все здание дрогнуло, и по металлической шахте пронесся очень громкий шум, заставив ребят пригнуть головы. Белый свет вдалеке моргнул и погас, сменившись жутковатым красным. Элси продолжила ползти.

Майкл и Синтия только что добрались к себе на склад в дебрях Забытого места. Они вернулись, чтобы, как старшие члены общины, снова руководить жизнью Неусыновляемых. Подростки принесли с собой одеял и еды — и обещание, что их пропавшие товарищи скоро вернутся. Как только они об этом объявили, высокие, расчерченные трещинами окна склада вдруг осветились ярким сиянием, и впечатленные дети протянули «о-о-о-о-о-о», поняв, что грандиозная операция началась.

Прю Маккил сидела в трюме корабля, глядя в зарешеченный иллюминатор. Взрыв прозвучал как отдаленный гул; она увидела в ночи вспышку, осветившую монолит высокой башни. Последовали еще взрывы — даже очень много, но на реку опустился туман, и разглядеть силуэт башни больше не выходило. Деревянный корпус судна застонал, и они двинулись в путь — прочь из бухты в темные воды реки, надежно скрытые от посторонних глаз всепоглощающим туманом.

Земля вращалась вокруг далекого солнца — один из множества круглых кусков камня и магмы, летящих сквозь просторы космоса.

Глава восемнадцатая

Штурм башни Титана

Последовало еще несколько взрывов, уже не таких сильных. Стекла первого этажа были полностью выбиты, а по двору со всех концов бежала целая гвардия грузчиков, готовая отразить внезапное нападение. Стрелка часов прошла десять часов вечера, уже совсем стемнело. На устье реки спустился плотный туман, и теперь он принялся окутывать Промышленный пустырь, словно пуховое одеяло.

Элси Мельберг пыталась, как могла, побороть страх. Казалось, что от долгого ползания по вентиляционной шахте ее колени стерлись в кровь.

— Эй! — послышался сзади чей-то тихий оклик. Это была Рути. — Далеко еще?

Налево. Направо. Налево. Прямо. Элси пыталась вспомнить схему шахты.

— Вроде нет, — ответила она.

Они как раз достигли перекрестка.

— Налево, — сказала девочка. Память не подвела: через несколько минут они добрались до вентиляционного люка. Элси пригляделась через решетку и увидела сверкающий белизной коридор.

Их обжег поток горячего воздуха. В воздухе появился едва заметный запах дыма.

— Гарри, — прошептала Элси, — ты готов?

— Как никогда, — послышался ответ мальчика, замыкающего четверку.

Рути, Оз и Элси вжались в стену трубы, чтобы Гарри мог протиснуться вперед. Он поставил ноги на решетку и выждал несколько секунд.

— Система безопасности отключена, да? — спросил он.

Элси кивнула и прошептала ему в ухо:

— Должна быть.

Она знала одно: их жизни теперь полностью зависели от Джоффри Антэнка и его способности обуздать свое безумие. Перед глазами встала картина худшего расклада: они выбивают решетку, после недолгой погони их хватают и кидают в потайную комнату к тем самым Марте и Каролю, которых они пытались спасти. Или еще хуже: их ожидает та же участь, что и многочисленных отловленных членов «Шапо нуар» — «без вести пропавший». Или их утопят. Или скормят псам. От страха у Элси скрутило живот.

Гарри оглянулся и посмотрел на девочку:

— Ну что, я пошел?

— Дождись взрыва.

Едва она произнесла эти слова, тот раздался: ударная волна прокатилась от фундамента до самых верхних этажей. Гарри согнул ноги, а потом со всей силы толкнул решетку: она со звоном рухнула на пол коридора. Он тут же просунул голову в отверстие и огляделся:

— Пусто.

— Давай! — прошептала Элси, и Гарри, держась за край шахты, выскользнул в коридор. Остальные трое последовали за ним.

— Куда теперь? — спросила Рути, когда все четверо оказались на свободе.

Элси мысленным взором пробежалась по схеме:

— Налево, — ответила она.

— Я пойду разведаю, — сказал Оз. Мальчик исчез за углом и уже через секунду вернулся:

— Грузчики! — прошептал он так громко, как только мог.

И действительно, вскоре мимо них по перпендикулярному коридору, топоча, пронеслись гигантские фигуры грузчиков в комбинезонах. «Стеногрызы» замерли на месте, даже и не попытавшись придумать какой-нибудь отвлекающий маневр. По счастью, этих громил, видно, интересовало что-то более важное в другой части здания, и дети остались незамеченными. Элси огляделась глазами, полными ужаса.

— Давайте будем поосторожнее, — сказала она. — Тут их полным-полно шляется.

Оз снова вызвался на разведку. Ребята условились так: сигналом, что все чисто, будет цокающий звук, похожий на треск нагревателя, который мальчик умел издавать. Ребята завернули за угол и дошли до второго вентиляционного люка — тот, как и было нарисовано на схеме, находился на первом этаже прямо за развилкой. Рути, которой было поручено открывать люки снаружи, вытащила отвертку и принялась откручивать шурупы, державшие решетку. Оз и Элси встали по бокам от нее, внимательно вглядываясь в пустоту коридора.

Решетка с грохотом упала, и все четверо детей во главе с Элси один за другим залезли в шахту. Девочка на секунду остановилась, собираясь с мыслями.

— Прямо, — сказала она. — Немножко пройти, а потом коридор разветвится.

Они поспешили по узкому коридору, прислушиваясь к вибрирующим отголоскам взрывов, доносящихся откуда-то снизу. Элси казалось, что они стали слышны четче. Она все еще была обеспокоена разговором, который произошел между Нико и Жаком перед тем, как они отправились на задание. Неожиданно Жак, уверовав в успех операции, твердо решил, что обязательно нужно завершить то, к чему они так долго стремились — полностью разрушить башню Титана. Он сказал, что им вряд ли когда-нибудь удастся снова подойти так близко к этой цели. И сейчас самое время нанести последний сокрушительный удар. Нико не согласился, считая такой ход слишком поспешным. Их задачей было, как они и обещали Неусыновляемым, исключительно освобождение пленников главы титанов и больше ничего. На том они и разошлись, но после начала череды взрывов — которые раздавались громче и ближе, чем ожидала Элси — она уже никак не могла избавиться от мысли, что Жак все же настоял на своем.

Однако на размышления не оставалось времени. Ребята добрались до перекрестка, повернули налево и вскоре увидели вертикальную трубу. Один за другим они полезли наверх, распластавшись по стенам шахты и потихоньку продвигаясь в сторону света, мерцающего пятью этажами выше.

* * *

Лифт поднимался. Антэнк наблюдал за тем, как меняются цифры на табло. Беспорядочные звуки с первого этажа — звон бьющегося стекла, громогласные вопли, отчаянный топот в сторону места взрыва — все исчезло, оставив его в тишине кабины наедине со своими мыслями.

«Тра-ла, тра-ли», — спел он себе под нос и провел рукой по левому карману пальто, в котором скрывался маленький черный сверток. Тот все еще был на месте. Антэнк вновь пропел: «Тра-лу, тра-ли». Послышался сигнал открытия дверей: лифт приехал на двадцать второй этаж. Джоффри с опаской проследил, как двери разъезжаются, приоткрывая пустой коридор.

Он осторожно вышел из кабины. Тишина пугала. Посмотрев на часы, Антэнк убедился, что, несмотря на непредвиденные изменения в плане, он еще не отстал от графика. Вдалеке что-то робко пищало, и он пошел на звук, продолжая тихонько напевать.

* * *

«Стеногрызы» уже доползли до следующей решетки: через нее пробивался пыльный свет, отбрасывая на потолок вентиляционной трубы клетчатую тень. Они дождались нового взрыва, и Гарри выбил решетку. На пол посыпались куски извести. Проход был открыт; все четверо выбрались из узкой шахты и с удовольствием потянулись в просторном коридоре. Несмотря на небольшие размеры, каждый из них собственной спиной чувствовал, как долго они ползли. Кроме того, карабканье на пятый этаж по вертикальной трубе отняло все силы. Дети с трудом переводили дыхание, жадно глотая воздух.

— В туалет, — скомандовала Элси, и ребята заторопились к двери, которая, как помнила девочка, располагалась в нескольких футах справа от них.

Комната просто-напросто слепила: истинное свидетельство труда организации, которая гордилась безупречной и безукоризненной чистотой своей работы. Белизна этой комнаты буквально довела их до слез — ведь последние несколько лет дети жили либо в переполненном приюте, либо в деревянной хижине без водопровода, либо вообще на покинутом складе почти без всяких удобств. Сильнее всех впечатлился Гарри.

— Никогда не видел ничего прекраснее, — завороженно произнес он.

— Пошли, — прошипела Элси, которая из всех них обладала самыми свежими представлениями о чистоте в двадцать первом веке. Он была очень собрана, ведь ее задачей было помнить расположение всех вентиляционных шахт здания, уходивших на сотни ярдов вширь и ввысь. А даже одно пустячное промедление могло все это разрушить. — Проход в потолке. Вон там.

— Ну можно мне сходить в туалет? — умолял Гарри, по-прежнему завороженный белоснежным фаянсом, расставленным по всему помещению.

— Нет, — прошептала Элси, — пошли!

— Я только по-маленькому!

Девочка схватила Гарри за руку и потащила его в другой конец комнаты. Там в белых плитах потолка зияла черная решетка; она располагалась как раз над одной из кабинок. Элси видела много фильмов и знала, что кабинки надо проверять, заглядывая и сверху дверцы, и под нее, чтобы быть уверенным, что там никто не притаился. Кабинка была пуста. Тогда Элси и Рути залезли на металлические перегородки на противоположных стенах кабинки, Оз встал на бачок и придерживал Рути за ноги, пока та выкручивала шурупы, державшие решетку.

Когда все шурупы один за другим, булькнув, упали в воду, Рути отодвинула решетку внутрь шахты, и ребята залезли в образовавшийся проход. Все, кроме Гарри.

Его так поразил этот туалет, что он помедлил еще несколько мгновений, с вожделением разглядывая сантехнику. Только громкий шепот остальных ребят вернул его в действительность. Усевшись на край кабинки, он ногой нажал кнопку слива, кажется, просто для того, чтобы посмотреть, как все работает. Звук заглушил грохот открывающейся двери. Гарри увидел, как к ним направляется один из грузчиков.

Элси, высунув голову, также заметила незваного гостя. Все происходило как в замедленной съемке.

Вдруг кто-то окликнул грузчика из коридора:

— Шевелись, Тони! Нам надо спуститься в вестибюль. Это по-любому не учебная тревога!

— Погоди! — ответил его напарник, проходя мимо закрытых дверей кабинок. — Природа зовет.

Девочка быстро шмыгнула обратно в шахту и, выглядывая из-за края вентиляционного хода, широко раскрытыми глазами посмотрела на Гарри. Тот балансировал с раскинутыми руками на самом верху стенки кабинки.

Которую выбрал грузчик.

Элси задержала дыхание, чувствуя, что Оз и Рути тоже не дышат. Оставалось надеяться, что Гарри поступил так же.

Дверь кабинки рывком открылась. Грузчик едва взглянул на унитаз, поспешно повернулся, стянув комбинезон, и уселся на белое сидение. Потом уткнулся лбом в ладони и уставился на пол между ботинок. Гарри, бледный и до ужаса испуганный, стоял всего лишь в нескольких футах над ним, больно уперев ноги в металлические стены кабинки.

Шло время. Элси не могла больше выдержать напряжения момента; она тихо съехала в трубу шахты, закрыв лицо руками и мечтая, чтобы все исчезло. Один из спутников, ожидавших грузчика в коридоре, громко ругнулся от нетерпения. Послышался звук слива, дверь хлопнула, и грузчик облегченно вышел из туалета.

Только после этого Элси высунула голову обратно. Гарри так и стоял, широко расставив ноги. Он посмотрел на полные ужаса лица Неусыновляемых, торчащие из черной дыры в потолке.

— Это, — произнес мальчик, — было отвратительно.

Не дожидаясь, пока еще какой-нибудь грузчик вознамерится забрести сюда и нарушить их план, Элси и Оз высунули руки из вентиляционной шахты и со всей силы втащили Гарри в укрытие.

* * *

Цель Джоффри Антэнка была у него перед глазами. На дальней стороне коридора виднелась дверь с табличкой «ДОСТУП СТРОГО ОГРАНИЧЕН». За ней пряталась темная комнатка, в которой располагались панели управления двумя резервными лифтами башни. Большинство сотрудников знали только про первый лифт, служебный, которым пользовались в основном уборщики, остальные — в случае чрезвычайных ситуаций. Однако комната скрывала еще один лифт, неизвестный никому, за исключением нескольких людей, имеющих первый уровень доступа: это была небольшая потайная капсула, служившая выходом из комнаты-сейфа Уигмана. Джоффри радостно потирал руки: у него как раз был первый уровень доступа — одна из привилегий титанов промышленности. Пришло время выполнить предпоследнюю задачу.

Однако не успел он с удовольствием потереть руки, как навстречу ему, заполнив собой все пространство коридора и преградив путь к двери, неуклюже выбежали два грузчика. Антэнк тут же узнал обоих, что было удивительно, поскольку все они были на одно лицо: казалось, их всех создал один и тот же лишенный воображения генетик. Но этих Джоффри знал: они были правой рукой Уигмана, и сейчас оба с разъяренным видом решительно направлялись в его сторону.

Когда они заметили его, на их лицах появились генетически идентичные выражения удивления.

— «Комплектующие»? — изумленно спросил один.

— Джимми! — произнес Антэнк, лучезарно улыбаясь. — Баммер! Давно не виделись, а?

— Чего вы тут делаете? — рыкнул Баммер. В руках у него был огромный красный разводной ключ.

— Я думал, вы с катушек съехали, — сказал Джимми.

Антэнк пожал плечами, как будто говоря: «Бывает».

— Вы в курсе, что на башню идет атака — вот прямо сейчас? — добавил Джимми.

— Атака? Нет, понятия не имел, тра-ла.

Пение вырвалось само по себе. Он сильно прикусил губу.

Оба грузчика, видимо, были слишком удивлены встречей, чтобы обратить внимание на такую нервозную реакцию.

— «Черные шляпы», — пояснил Баммер, — совсем озверели. Разворотили полвестибюля.

— Ого, правда? — изумился Антэнк.

— Ага. Там босс внизу. Нам надо отвести его в безопасное место.

— Какие ужасные люди, — сказал Антэнк, — эти диверсанты.

— Ну, мы им устроим, — ответил Джимми, также вооруженный огромным гаечным ключом. Джоффри никак не мог себе представить, какой механизм должен был сломаться, чтобы понадобился ключ подобного размера. Грузчик несколько раз ударил им по ладони.

— Конечно, устроите, — произнес Джоффри. — Не сомневаюсь.

— Вам нельзя тут находиться, — сказал Джимми. — Тут небезопасно.

— Да-да, — заверил Джоффри. — Я как раз ухожу. Я еще помню план эвакуации.

И в ту же секунду внизу послышался новый взрыв. Пол слегка вздрогнул. Джоффри оперся о стену.

— Нам надо вниз, — сказал Джимми. — Там аврал.

— Поосторожней на выходе, «комплектующие», — завершил разговор Баммер, и двое грузчиков продолжили свой путь.

У них была раздражающая привычка: они обожали обращаться к титанам по фамильярным кличкам отраслей. Такое мог позволить себе только Уигман.

— Постараюсь, — ответил Джоффри. — Удачи внизу.

Он подождал, пока парочка скроется из виду, и поспешил к двери, глубоко дыша и пытаясь подавить безудержное желание с нецензурными воплями броситься бегом. Ему все еще нужно было соблюдать приличия. И встреча с Баммером и Джимми служила тому доказательством.

Через несколько шагов Джоффри достиг цели. Для входа в помещение требовалось приложить ладонь к сканеру, что он и сделал, а потом пройти проверку сетчатки глаз.

— Добрый вечер, Джоффри Антэнк, — произнес компьютерный голос, когда процедура проверки личности успешно окончилась. Послышался щелчок; Антэнк толкнул дверь, и она поддалась.

* * *

Комната отдыха сохранила все следы поспешного ухода: перевернутые скамейки, небрежно брошенные журналы. Несколько шкафчиков были открыты нараспашку, оттуда синими языками свисали джинсовые комбинезоны. На полу валялись две или три красные шапки. Остывший кофе в чашках. Надкусанные бутерброды. «Стеногрызам» удалось пробраться через комнату без происшествий, теперь они держали путь по коридору к служебному лифту, который, если план еще оставался в силе, должен был быть отключен.

На этот раз их вел Гарри. Подойдя к дверям лифта (над ним висела табличка СЛУЖЕБНЫЙ ЛИФТ! ДОСТУП СТРОГО ОГРАНИЧЕН!), мальчик невозмутимо оценил масштаб задачи. Ему исполнилось десять лет — хотя могло бы быть и двенадцать, если бы не два года безвременья во внешнем поясе. Казалось, пока он рос, кто-то прижимал ему голову пальцем. У него были полные тяжелые бедра и мускулистые руки, однако ростом он был невелик — даже девятилетняя Элси, которая была ниже большинства своих сверстников, могла поглядеть прямо ему в глаза.

Он уперся ногами в пол и, уцепившись пальцами за двери лифта, стал их раздвигать.

Ничего.

Мальчик опять принялся тянуть, закряхтев от напряжения. На шее вздулись тонкие вены.

Элси оглянулась.

— Быстрее, — прошептала она.

— Я стараюсь, — раздраженно ответил Гарри, а потом, стиснув зубы, попробовал снова. На этот раз двери немного поддались, и между ними показалась красноватая полоса. Так светили лампочки в шахте лифта.

— У тебя почти получилось! — воскликнула Рути. Они вместе с Озом тоже сунули пальцы в образовавшийся проем и принялись помогать.

Гарри опять закряхтел, и вскоре двери удалось раздвинуть фута на полтора, так что мальчишка втиснулся между ними и уперся ногами.

— Ладно, — прошептал он, едва дыша, — пролезайте!

Оз пошел первым; перебравшись через растопыренные локти и ноги Гарри, он громко ахнул.

— Лететь вниз далековато, — сообщил он, а потом исчез из виду. Вероятно, двинулся в путь. Элси и Рути последовали за ним.

Прямо за проемом начиналась шахта лифта, освещенная красными лампочками. Она казалась бесконечной; этажи ниже опознавались по металлическим дверям в стене. Кабины нигде не было видно. Ребята могли только надеяться, что мистер Антэнк сумел отключить лифт; в противном случае, если кабина поедет мимо, пока они лезут наверх… Лучше об этом и не думать. Узкая шахта над ними уходила вдаль, созвездие красных огоньков заливало все тусклым светом. На стене были закреплены металлические перекладины лестницы, и все четверо начали карабкаться вверх, стараясь не глядеть под ноги.

— Давайте, — подгоняла Элси. — До конца еще далеко.

* * *

Напустив на себя вид ремонтника, обходящего технику с проверкой, Антэнк вышел из комнаты и аккуратно закрыл дверь, проверив, чтобы замок щелкнул. Исполнив все это, он не мог не восхититься собой. Ему удалось не только собраться с духом и побороть постоянные атаки ослабленного разума, всплески маниакальных идей и иллюзий, но и пару раз сымпровизировать, адаптируясь ко всем неожиданным поворотам судьбы. К тому же он славно помог детям. Теперь они доберутся до своих друзей и вытащат их из лап главы титанов. Тогда Брэдли Уигман не сможет добраться до того, что по праву принадлежит Антэнку, над чем он так долго работал…

Он прервал сам себя. Нет, это мысли старого Джоффри.

Он сделал это, чтобы освободить детей. Дать им восстановить справедливость.

Улыбайся.

Надо признаться, пока все выходило очень даже неплохо. Может, и ему найдется место в рядах «Шапо нуар». Что уж скрывать: быть диверсантом оказалось весьма приятно.

Но нет: у Джоффри было еще одно дело. Последняя цель. Последнее желание, которое нужно исполнить. Он похлопал рукой по свертку в кармане, сделал глубокий вдох и направился к противоположному концу коридора.

В это мгновение вновь появились Баммер и Джимми.

«Вы не должны были сюда возвращаться», — едва не сказал Антэнк вслух, увидев их, и мысленно отругал себя. Помни. Маневрируй. Улыбайся. Не пой.

— Привет, ребята, — сказал он дружелюбно. — Вы так быстро вернулись?

— Лифт внизу. А служебный не хочет работать.

— О, — ответил Антэнк, — это странно.

Баммер поднял бровь:

— Мне казалось, вы собирались уходить?

— Вы не в ту сторону пошли, — добавил Джимми.

— Да? — изумился Джоффри. — Ах да, конечно. Ну, пожалуй, не помешает, если вы меня проводите.

Грузчики примолкли и переглянулись:

— Я говорю, служебный лифт не работает. Кажется, отключен. Надо его включить.

— У вас же есть доступ, так? — спросил Джимми.

— Вообще-то да, — ответил Антэнк. Маневрируй. Он подумал о детях. Они наверняка еще в шахте.

— Ну и? — не отставал Баммер.

— Похоже, нам придется, э-э-э, его включить, — протянул Антэнк.

— Да, — сказал Джимми. — И лучше прямо сейчас.

— Точно, — согласился Антэнк. — Сейчас.

Еще минуту трое простояли в коридоре. Раздался очередной взрыв.

— ПОШЛИ! — заорал Баммер.

Грузчики схватили Джоффри за плечи и развернули к двери, которую тот недавно закрыл. Он сосредоточился на том, чтобы удержаться на подгибающихся ногах, но скоро понял, что гораздо более важно оценить последствия включения лифта. Они с грузчиками находились на двадцать втором этаже. Ребята должны были забраться в шахту на пятнадцатом. Если они еще не миновали кабину, то моментально превратятся в мясной фарш, как только лифт проедет мимо. У него по спине пробежала дрожь.

— Давайте, — сказал Баммер. Антэнк, внезапно осознав, что они уже дошли до двери, беспомощно подставил ладонь и глаз сканерам.

— С возвращением, мистер Антэнк, — проговорил голос.

Джимми косо посмотрел на Джоффри.

— Вы что… — начал он.

Но Антэнк прервал его:

— Вперед, ребята, — нарочито заторопил он. — Глава титанов может быть ранен.

Этого, похоже, было достаточно, чтобы отвлечь их от внезапных подозрений. Войдя в комнату, грузчики легонько подтолкнули Антэнка вперед. В темноте комнаты светилось бессчетное количество мониторов, транслируя изображение с многочисленных камер наблюдения. На них в духе черно-белой кинохроники раскинулась картина разрушений первого этажа. Несколько камер вышли из строя, по их мониторам шли помехи, другие показывали полуразрушенный вестибюль. Прозвучал еще один взрыв. На одном из мониторов высветился участок южной стены, который окутало огромное белое облако. Мимо камеры пронесся отряд грузчиков.

— Быстрее! — прикрикнул Баммер. Или это был Джимми? Антэнк не мог точно сказать; его внимание было приковано к мониторам.

Один транслировал изображение из шахты лифта. По узкой лестнице, исчезавшей в призрачном свете, осторожно карабкались четыре детских фигурки. Одна из них подала руку другой, помогая преодолеть тяжелый участок. Антэнк опустил глаза и, введя пароль, который получил, когда стал титаном промышленности, перезапустил лифт.

Глава девятнадцатая

Мученики за правое дело

Элси преодолела почти пять этажей (судя по цифрам, нарисованным желтой краской на стене), как вдруг услышала гул. По спине поползли тревожные мурашки. Контуры кабины, теряющиеся в полумраке шахты, замаячили наверху, еще когда они поднялись на первые пару десятков ярдов. На дне ее горела белая лампочка. Но теперь эхо разнесло по шахте гул запускаемого механизма, и девочка в ужасе посмотрела на Гарри, который был всего в паре футов от нее.

— Ты это слышал? — спросила она.

— Ага.

Надеясь на то, что это была просто случайность, Элси продолжила карабкаться. Но вскоре ее худшие страхи подтвердились: кабина двинулась вниз.

Гарри выругался. Элси бросила взгляд на Оза и Рути, которые находились вверху футах в тридцати от нее, рядом друг с другом. Те смотрели на Элси и Гарри, и на лицах обоих читался ужас.

— Ребята! — прокричали они. — Лифт спускается!

Элси в отчаянье оглянулась по сторонам, пытаясь найти какую-нибудь щель, чтобы в нее спрятаться. Но вокруг ничего такого не было. Посмотрев наверх, она обнаружила небольшое углубление в стене, способное послужить укрытием. Девочка устремилась к нему.

В эту секунду лифт остановился, видимо, чтобы забрать кого-то, всего в нескольких этажах от Неусыновляемых.

Едва Элси успела с облегчением выдохнуть, как кабина лифта покачнулась под весом новых пассажиров и вновь двинулась вниз.

— Ребята! — закричала она, забывая о необходимости сохранять тишину. — Спасайтесь!

Лифт набирал скорость. По всей протяженности колодца разносился громкий гул. Элси слышала, как стучат друг о друга кабели, висящие посреди шахты. Девочка слезла с лестницы и вжалась в небольшую нишу, пытаясь слиться с ней. Как бы она сейчас хотела, чтобы каждая частичка ее тела расползлась по поверхности этого кармашка в стене. Элси видела, что Гарри внизу пытается добраться до похожего убежища, расположенного в нескольких футах от него. Озу и Рути повезло меньше: лифт летел к ним на всех парах, а ниши в стене шахты были слишком далеко. Свесившись с лестницы, Оз тщетно пробовал открыть одну из дверей в стене.

— Ребята! — еще раз вскрикнула Элси.

Рути с невероятной быстротой полезла навстречу лифту, завидев на ближайшей к ней стене углубление. Она успела шмыгнуть туда в тот самый момент, как лифт проезжал мимо, и с криком вжалась в стену, однако рев разогнавшейся кабины поглотил звук. Девочка пропала из поля зрения Элси.

Стремительно соображая, Оз ухватился за один из тросов, прикрепленных к дну лифта, и повис на нем, беспомощно болтая ногами в воздухе. Теперь мальчик вместе с кабиной летел вниз, и его сильно раскачивало от тряски. Элси вжалась в стены своего укрытия: лифт приближался к ней со скоростью поезда.

В это время в другой части здания Джоффри Антэнк наблюдал, как его грузчики скрываются за поворотом коридора. Он понимал, что попал в ловушку. Если он отключит питание, эти громилы тут же стремглав прибегут к нему с понятным требованием, но что гораздо более неудобно, с вопросом, почему титан машиностроения все время включает и отключает лифт. Ему оставалось только смотреть. И ждать.

Джоффри перевел взгляд на монитор, транслирующий изображение из шахты: дети лезли наверх. Когда грузчики вызвали лифт, кабина задвигалась, и в шахте началась паника.

— Торопитесь, — сдавленно прохрипел Антэнк черно-белому изображению Неусыновляемых.

Кабина устремилась вниз.

Он понял, что дети не смогут укрыться.

Кинувшись к клавиатуре, Джоффри принялся бешено вбивать код. Руки тряслись от напряжения.

Тра-ла, тра-ли.

Комбинация цифр была безнадежно длинной (ну почему обязательно надо настолько все усложнять?). Клавиатура под пальцами, торопливо вбивавшими цифры, словно выгибалась и расползалась.

ОШИБКА, НЕВЕРНЫЙ ПАРОЛЬ, — высветилось на экране.

Он потянулся, сложив руки в замок, и сделал вторую попытку.

* * *

Внизу послышался крик. Элси опустила голову и увидела, что Гарри выпал из своего убежища в стене. Он испугался вопля Рути и, отвлекшись, потерял равновесие, но успел схватиться за металлическую балку лестницы. Элси услышала глухой стук тела о стену, Гарри вскрикнул от боли. Он болтался в воздухе, уцепившись за лестницу сгибом локтя, а кабина лифта неслась прямо на него.

— ГАРРИ! — закричал Оз из-под кабины и храбро протянул другу руку: — ПРЫГАЙ!

Но Гарри оказался в ловушке. Он никак не мог высвободить руку, застрявшую между перекладинами. Элси закрыла глаза: лифт со свистом промчался мимо нее, обдав ветром, противно пахнущим смазкой и синтетической пропиткой. Девочка понимала, что через секунду кабина достигнет Гарри, и либо его раздавит, либо он сорвется и полетит вниз с высоты двадцати с лишним этажей.

* * *

ОШИБКА, НЕВЕРНЫЙ ПАРОЛЬ, — опять появилось на мониторе. А следом: ОСТАЛОСЬ ДВЕ ПОПЫТКИ.

Антэнк крепко ударил себя по щеке, чтобы отогнать волнение, которое заставляло его пальцы так глупо ошибаться. Прикрыв глаза, он сделал глубокий вдох.

Улыбайся.

Он вновь принялся вбивать цифры по клавиатуре.

ОШИБКА, НЕВЕРНЫЙ ПАРОЛЬ.

Антэнк выругался вслух. Неужели действительно надо было все так усложнять?

ЕЩЕ ОДНА ПОПЫТКА. В СЛУЧАЕ НЕВЕРНО ВВЕДЕННОГО ПАРОЛЯ ДОСТУП БУДЕТ ПРИОСТАНОВЛЕН. ДЛЯ ВОССТАНОВЛЕНИЯ ДОСТУПА НЕОБХОДИМО АКТИВИЗИРОВАТЬ ССЫЛКУ, ПРИСЛАННУЮ НА ПОЧТОВЫЙ ЯЩИК. СПАСИБО!

Антэнк нетерпеливо махнул рукой в сторону монитора, расположившегося над клавиатурой.

— Ладно, ладно, я понял! — крикнул он. Собравшись с мыслями, Джоффри утихомирил дрожь в пальцах. Он подумал о детях, о сиротах. Подумал о том, в каком он перед ними долгу.

Его пальцы забегали по клавишам.

* * *

Лифт остановился. Но это была не мягкая остановка, как если бы двери кабины открылись на очередном этаже. Нет, он дернулся и замер. Кабина едва успела пролететь мимо ног Элси. Девочка все еще ощущала телом вибрацию лифта, словно была только что оторванной липучкой на застежке обуви. О том, что происходило внизу, она могла только догадываться. И предполагала худшее: что кабину каким-то образом остановило тело Гарри.

Она слабо позвала:

— Гарри?

Рути, выбравшись из своего укрытия, окликнула Элси.

— Как они там? — в отчаянье спросила она.

Элси покачала головой, одними губами ответив: «Не знаю».

Прошла минута. Снизу не доносилось ни звука. Элси почувствовала, как из груди поднимается отчаянный всхлип.

Внезапно из узкой щели между кабиной и стеной показались две руки, ухватившиеся за край лифта. Тут же появилось лицо Гарри. Протиснувшись мощным телом в щель, он забрался на крышу кабины. Его лицо было перепачкано смазкой, лоб исполосовали кровавые царапины. Дико озираясь, он обернулся и, протянув руку в щель, вытащил на крышу Оза. Тот тоже был весь в смазке и порезах.

— Он остановился… — прошептал Гарри, едва выговаривая слова, — вот настолечко от меня, — он сблизил указательный и большой пальцы так, что между ними осталось расстояние в пару дюймов.

Элси захотелось броситься к нему и обнять. Вот просто задушить в объятиях перепачканного машинным маслом мальчишку. Но не успела она поддаться дружески-товарищескому инстинкту, как все четверо услышали из кабины лифта шум: запертые пассажиры пытались выбраться наружу.

Как будто в маленькой железной коробочке бушевало стадо носорогов.

Внезапно дверца люка на крыше лифта с громким стуком отлетела в сторону.

Элси ожидала увидеть носорогов, но вместо этого оттуда показались два взбешенных грузчика.

— Уходим! — заорала Элси. Ребята — Элси, Гарри, Оз и Рути — ринулись к лестнице и принялись карабкаться наверх с такой скоростью, будто бы от этого зависела их жизнь. Хотя, собственно, все так и было.

Им удалось выиграть время; грузчики с трудом протиснули свои мощные тела через узкий люк на крыше лифта, словно два джинна из бутылки. Справившись с этим, они яростно стиснули зубы — так яростно, что Элси, которая была футах в двадцати от них, показалось, будто она слышит скрежет.

— СИРОТЫ! — прокричал один из них, размахивая над головой огромным гаечным ключом. — Штурм — это для отвода глаз!

— АНТЭ-Э-ЭНК! — весьма патетично проорал второй.

Лестница слегка пошатнулась и заскрипела под двумя громилами, которые бросились догонять Неусыновляемых.

Если грузчики имели над детьми преимущество в ширине плеч и силе, то те с лихвой компенсировали это ловкостью, скоростью и словно бы бесконечным запасом адреналина. «Стеногрызы» летели по лестнице, как паук бежит по сети к попавшейся в нее мухе. Элси периодически оборачивалась, отслеживая перемещения преследователей; те были не так уж и далеко.

— Быстрее, ребята, быстрее! — прокричала она троим детям, карабкавшимся впереди.

— Сейчас же остановитесь! — бессильно заорал один из громил. Вытащив разводной ключ из специальной кобуры на бедре, он погрозил им в направлении Элси. — Не то я вам ноги переломаю!

Это придало девочке еще большее ускорение, и она стала взбираться по лестнице с удвоенной силой.

Кабина лифта все удалялась, а вместе с тем увеличивалось расстояние, которое придется пролететь, если они сорвутся. Грузчики продолжали вопить, а крохотные «стеногрызы» карабкались так быстро, как только могли.

Элси запрокинула голову и футах в тридцати над собою увидела ноги Рути, ведущей четверку к выходу.

— Рути, смотри там, — прокричала она, — ищи люк!

Согласно схеме, воздуховод выходил прямо в шахту служебного лифта и, извиваясь, вел в потайную комнату.

— Кажется, вижу! — воскликнула Рути в ответ. Указав пальцем наверх, она продолжила карабкаться. Элси посмотрела на приближающихся грузчиков: те быстро настигали ребят. Девочка толкнула Гарри в подошву ботинок.

— Быстрее, Гарри! — крикнула она.

Добравшись до люка, Рути завопила от радости. Остальным до него оставалось совсем немножко. Вытащив отвертку из кармана, она стала аккуратно отвинчивать решетку. Вскоре ребята остановились: дальше лезть было некуда.

Элси остановилась с паре ярдов от Рути, которая бешено орудовала отверткой. Ухватившись покрепче за лестницу, она прокричала приближающимся громилам:

— Не подходите ближе! А то я вас пну по лицу.

И угрожающе помахала ногой в воздухе.

Первый грузчик расплылся в зловещей улыбке:

— Не поможет, малышка, — сказал он. — Долго ты на этой лестнице не продержишься. Поймаю как спелое яблочко — и тогда держись. Сделаю из тебя яблочное пюре.

И продолжил карабкаться вверх ступенька за ступенькой.

Пытаясь выбросить из головы тошнотворную картинку, нарисованную угрозами грузчика, Элси посмотрела, как идут дела наверху, мысленно пожелав пальцам Рути шевелиться побыстрее. Девочка продолжала аккуратно откручивать винтики. Те падали прямо в шахту.

— Осталось два! — крикнула она.

Элси почувствовала, как нога потяжелела: один из преследователей настиг их и схватил за ботинок. Вскрикнув, она стала брыкаться. Мужчина получил ботинком по носу и выругался.

— Двигайся, Гарри! ВЫШЕ! — заорала она.

Гарри стремительно поднялся еще немного, оказавшись практически на голове у Оза. Элси быстро заняла освободившееся пространство, но громилы не отступали.

— Ты за это заплатишь, мелкая, — сказал только что получивший удар грузчик, прижав руку к лицу. Потом отнял ладонь и посмотрел на нее — на толстых пальцах блестела кровь.

— О да, заплатишь. Полетишь вниз как птичка, — он опять замахнулся рукой, пытаясь достать до девочки, но не дотянулся, а только слегка задел ее ногу.

— Один остался! — прокричала Рути. Мимо Элси пролетел винтик.

— Выше! — крикнула Элси Гарри.

— Не могу, тут Оз!

Это была правда: мальчишки висели на лестнице практически в обнимку.

ДЗЫНЬ. Решетка с грохотом упала в шахту, ударяясь о стены. Рути пролезла с лестницы в вентиляционную трубу. За ней поспешил Оз, выпутавшись из объятий Гарри.

Вдруг Элси почувствовала резкую боль в щиколотке: преследователь снова вцепился ей в ногу.

— Попалась, — холодно прошептал он.

Элси закричала и стала вырываться, пытаясь ослабить хватку, но грузчик держал крепко. Гарри уже почти залез в люк, когда услышал крик девочки. Развернувшись, мальчик выбрался обратно в шахту и, крепко ухватившись сгибом локтя за лестницу, другой рукой потянулся к ней.

— Держись! — крикнул он.

Элси протянула свою руку навстречу и схватилась на него. Теперь девочку тянули в разные стороны. Она почувствовала, как позвоночник растягивается, будто ириска, под натиском двух противоборствующих сил.

Что-то должно было поддаться.

Так и случилось.

Это был ботинок Элси. Он соскользнул с ее ноги, будто сгоревшая шкурка от зефирки, запеченной над костром, и очутился в руках изумленного грузчика. Гарри с силой потянул девочку на себя, и Элси практически взмыла вверх. Ухватившись друг за друга, они поспешили к люку, и через несколько секунд оказались в безопасности вентиляционной шахты.

У самого отверстия люка послышались дикие, яростные крики грузчиков. Ребята даже услышали, как те пытаются протиснуться вглубь узкой трубы, но безрезультатно. Неусыновляемые завернули за угол, и вскоре до них стали доноситься лишь неразборчивые отголоски криков громил, которые с трудом можно было вычленить в общем шуме здания.

* * *

Антэнк смотрел в монитор, наблюдая за всей сценой в черно-белом цвете. От напряжения он затаил дыхание, прижимая руки к слегка разинутому рту. Увидев, что дети скрылись в вентиляционной шахте, он не удержался и издал победный клич.

— Да! — прокричал он, грозя кулаком экрану. — ДА!

А потом ударился в песню, которую так долго пытался подавить. Джоффри громко распевал в тишине маленькой комнаты, а его ноги сами отбивали на ламинате какую-то радостную чечетку.

Но вдруг он осознал, что должно произойти дальше.

Уронив руки, он попятился из комнаты, и мониторы, на которых в режиме реального времени с разных углов транслировалась самая настоящая революция, остались в одиночестве. Антэнк закрыл дверь и запер ее, а потом, похлопав себя по карману со свертком, повернулся и направился в сторону лестницы. Ему нужно было добраться до последнего этажа. До кабинета Уигмана. Поднимаясь по лестнице, он вспоминал…

— Ты пойдешь до конца? — спросил его Жак в полутемном убежище диверсантов, надежно укрытом от чужих глаз. Комната была полна жизни — столько людей, столько детей корпело над планом хитроумной вылазки!

— Да, — ответил он. — Я пойду до конца.

— Один заряд, верхний этаж. Подожди, пока дети выберутся наружу.

— Один заряд, верхний этаж, — он помедлил. — А что, если они не выберутся, тра-ла, тра-ли?

Кажется, Жак покачал головой?

— Не пой, — вот что он сказал. Еще одно напоминание. А он ответил на вопрос? Антэнк повторил:

— А что, если они не выберутся?

— Они выберутся, — сказал Джек, точнее, Жак.

— А если нет? — не унимался Антэнк. Он вспомнил.

Жак уставился на своего давнего партнера тяжелым взглядом. Быть может, не ожидал такого напора от человека, объявленного сумасшедшим.

— Тогда мучеников за правое дело станет немного больше, — вот что он сказал. — Всё это мы делаем ради того, чтобы разрушить величайшую промышленную империю, когда-либо господствовавшую в этой стране. Мы наносим последний смертельный удар, Джоффри. И среди нас нет места трусам и отступникам.

— Нет места, — повторил Антэнк. — В самом деле. Места нет.

И вот он, тяжело дыша, взбирался наверх. Впереди лежало еще восемь этажей — до тридцатого. С каждым шагом сверток в кармане становился все тяжелее.

Глава двадцатая

Поцелуй. Через границу

Марта Сонг видела сон. Или, по крайней мере, ей так казалось. Она стояла перед большой толпой людей, и ей вручали награду. Кто-то стоял рядом с ней; она повернулась посмотреть и сразу же узнала в этом человеке самого мэра Портленда. На самом деле она никогда и не видела портлендского мэра — Антэнк держал приют в довольно строгой информационной изоляции, — но ее подсознание как будто подразумевало, что человек перед ней (аккуратный костюм-тройка, очки в роговой оправе, тщательно напомаженные волосы) в самом деле был мэром. Она, видимо, еще не до конца себя убедила, потому что на плече его вдруг ниоткуда появилась лента с надписью «Мэр Портленда». Человек в очках улыбнулся и указал на ленту.

— Ой, — сказала Марта. — Здрасте.

— С огромным удовольствием вручаю вам, Марта Сонг, ключ от города Портленд, — объявил мэр в смешной, похожий на космический корабль микрофон. Ликующая толпа, которая тянулась до самого горизонта, взорвалась одобрительными криками. Мэр продолжил: — За трудности, которые вы преодолели, за жертвы, которые принесли. Просто чтобы вы знали: они не остались незамеченными.

— Э-э-э, спасибо, — Марта склонила голову, чтобы на нее удобней было надеть награду; та оказалась какой-то странной. Поднеся руку к лицу, девочка ощутила под пальцами легкие пряди длинной седой бороды.

Она подняла голову и увидела, что теперь находится посреди очень темной комнаты из гладкого камня. В зарешеченное окно высоко наверху пробивался слабый свет. Руки были грязными; оказывается, она рыла ими туннель. Вход находился тут же — он был практически выгрызен в углу каменной стены. Девочка плюнула на ладони и согнулась, готовясь продолжить свой труд.

И тут ее потрясли за плечо. Очнувшись, Марта услышала вой сирены. Издалека доносились тихие хлопки взрывов, словно кто-то швырял подушки с большой высоты. Она открыла глаза.

— Элси? — выдавила девочка. И еще одно открытие — затылок был немного влажный и пульсировал очень странной тупой болью. Пелена перед глазами понемногу рассеялась, и она четко увидела лицо напротив. — Как ты…

— У нас нет времени! — крикнула Элси. Она запыхалась; казалось, ей пришлось приложить очень много сил, чтобы добраться сюда и вот так нависнуть над Мартой, словно планета над солнцем. — Что случилось с Каролем?

Воспоминания хлынули лавиной. Они были в этой самой комнате; не в мрачном подвале какого-нибудь неприступного замка, а просто в странной комнате рядом с кабинетом Брэда Уигмана. Когда первый взрыв потряс здание, пробежав волной дрожи до самого верхнего этажа, словно мурашки по позвоночнику, Марта с Каролем тихонько сидели… Они ведь что-то читали? Она уронила книгу и посмотрела Каролю в глаза, хотя тот не мог ее видеть. Тут дверь в комнату распахнулась, и явился этот Роджер, одетый в какой-то странный религиозный балахон.

— Он закрыл за собой дверь, — продолжала рассказывать Марта, поднимаясь на локтях, — бормотал что-то про книгу, про то, как все оказалось просто. Потом очень крепко схватил Кароля за руку. Я вскочила его остановить, и он ударил меня чем-то по голове. Может, бутылкой? Не знаю. Было больно. Я упала. В глазах вроде как потемнело. А потом появилась ты.

Словно пройдя сквозь стену, в комнате материализовались новые Неусыновляемые. Марта потерла глаза и попыталась сфокусировать взгляд.

— Оз? Гарри? Рути? Что вы тут делаете? — она ощутила, как в груди разливается теплотой радостное облегчение.

Трое ребят, заполнив собой крошечную комнатку, торопливо оглядывали каждый уголок с одинаковым отчаянием на лицах, словно испуганные зайцы.

Тут до Марты дошло, что происходит еще кое-что — что она заметила даже сквозь свой полусон-полуобморок: кто-то стучал в стену. Марта села; остальные дети замерли. До них донесся голос, сочащийся акцентом, который звучал бы к месту больше, если бы доносился с тройки с бубенцами где-нибудь в далекой степи.

— Я требую, шоб вы открыли дверь!

Дети узнали этот голос: надзирательница из их приюта, Дездемона Мудрак.

— Нет! — крикнула Элси, взяв инициативу на себя. — Нет, пока вы не скажете, что случилось с Каролем!

По другую сторону стены воцарилась тишина. Дездемона, видимо, пыталась оценить неожиданное новое положение дел: Кароль из сейфа пропал, но вместо этого там появилась девочка-сирота, которой, насколько она помнила, до этого в комнате не было.

— Кто говорит? — спросила она.

— Это Элси Мельберг, мисс Мудрак, — крикнула Элси. — И мы пришли спасти своих друзей.

— Кароль не в комнате? И мистер Свиндон тоже?

Элси, словно перепроверяя, огляделась вокруг. Комната была размером каких-нибудь десять квадратных футов; интерьер ограничивался стеллажом и двумя обращенными к нему стульями, один из которых был опрокинут. На другом сидела Марта Сонг, уронив голову в руки.

— Нет, — заключила Элси.

Дездемона помедлила секунду, словно переваривая эту информацию, а потом сказала:

— Отомкни дверь. Я вам помогу.

Элси окинула комнату взглядом:

— Тут нет двери.

— Есть, — донеслось в ответ. — Клавиатура под полкою.

В самом деле, под первой полкой на дальней стене обнаружилась панель, похожая на калькулятор.

— Набери пять-восемь-три, значок фунта, девять, — командовала Дездемона.

Элси послушалась, и дверь скользнула в сторону, открыв взорам силуэт Дездемоны Мудрак, подсвеченный сзади современным освещением гигантского кабинета. Она оглядела пятерых детей, набившихся в комнатку, и нахмурилась.

— Вот тупица, — сказала она, имея в виду человека, которого здесь не было и который сбежал, прихватив с собой Кароля. Элси догадывалась, что это было ругательное слово. — Что случилось?

— Сами мне скажите, — вмешалась Марта. — Только что мы тут сидели вдвоем, и тут заходит ваш дружок, наряженный в платье, и бьет меня по голове. Схватил Кароля и… — тут она изобразила губами «пуф-ф-ф», — …исчез.

— Лифт, — сказала Дездемона. — Они спустилися на секретном лифте.

— Точно! — воскликнула Элси, опомнившись. — Они никуда не исчезли. На лифте спустились, конечно!

— Тут есть лифт? — спросила Марта, вдруг очень расстроившись.

— Потайной лифт, — пояснила Дездемона. — Требует кода доступа. Роджер должен был знати код.

— Не надо ему было знать код. Система безопасности выключена, — сказала Элси. — Мистер Антэнк ее выключил. Чтобы мы могли сбежать.

Дездемона, услышав имя своего бывшего, впала, казалось, в молчаливый ступор. Двигаясь будто бы по чужой воле, она переступила порог, подошла к дальней стене крошечной комнаты и отодвинула скрытую панель. Та плавно отъехала в сторону по невидимым рельсам, открыв взглядам присутствующих металлические двери довольно маленького лифта. В панель слева от двери была утоплена кнопка размером с серебряный доллар, с моргающей подсветкой. Горящая красная стрелка указывала вверх, показывая, что лифт только что сгрузил пассажиров и теперь возвращался на верхний этаж.

Марта позабыла о стихающей боли в черепе — там, куда пришелся удар бутылкой, — вскочила и вместе с остальными Неусыновляемыми бросилась к лифту. Элси была первой; она заколотила по кнопке вызова.

Дездемона присоединилась бы к ним, но тут ее громко позвали по имени из кабинета Уигмана. Она повернулась и увидела, что в массивных бронзовых дверях стоит Джоффри Антэнк.

— Джоффри, — прошептала она.

— Десси, — сказал Антэнк.

Элси оглянулась через плечо и мельком посмотрела на эту сцену, но тут приехал лифт и двери с шорохом открылись. Она загнала четырех других Неусыновляемых в пустую кабину, забралась внутрь сама, и двери закрылись у нее перед носом, оставляя воссоединившихся Дездемону и Джоффри наедине.

— Шо с тобою случилось? — спросила Дездемона, медленно подходя к Антэнку.

— Мне нужно было время, Десси, — ответил Джоффри. — Я должен был очистить свой разум. Тра-ла, тра-ли.

Они встретились посреди кабинета, и Дездемона протянула к нему руки.

— О, Джоффри, я так сожалею про то, шо сделала, — проговорила она тихо. — Я не хотела тебя обидеть.

— Знаю, милая, — сказал Джоффри. — Я знаю. В каком-то смысле ты преподала мне урок. От меня оставалась только оболочка. Я потерял все. Но нашел себя, — тут он, казалось, оправился от изумления, вызванного встречей; будто бы вспомнил о чем-то гораздо более серьезном. — Но тебе нельзя сейчас здесь находиться. Тебя не должно было тут быть. Здесь небезопасно.

В этот самый момент один за другим прогремело несколько взрывов. За высокими окнами кабинета мелькнули, словно большие светлячки, три вспышки света, осветив силуэты Дездемоны и Джоффри, которые стояли, крепко держась за руки.

— Что происходит? — спросила Дездемона, глядя Джоффри в глаза.

— «Шапо нуар» атакуют. Это не шутка, Десси. Это конец.

— «Шапо нуар»? Но откуда ты знаешь?

— Я теперь с ними заодно, — сказал Антэнк. На глаза его навернулись слезы. — Я уже сказал, что нашел себя. Я изменился. Нашел свою истинную сущность. И я хочу, чтобы ты смирилась с этим. Я прощаю тебя, Десси. Это ты вывела меня из тьмы, тра-ла, из моей внутренней тьмы. Из тумана моего разума. Ты указала мне правильный путь, тра-ли. Ты — мой маяк, моя путеводная звезда.

— О, Джоффри, — улыбнулась Дездемона. Еще один взрыв с глухим «бум» залил светом окна. В это мгновение она вдруг почувствовала, как ее окутывает какое-то мягкое и теплое ощущение — искра дежавю, — нахлынувшее внезапно, словно летний дождь. Она поняла, что это было: ей вдруг ослепительно ярко вспомнился первый поцелуй на экране. Поцелуй с Сергеем Гончаренко в Киеве, на пыльной съемочной площадке «Ночи в Гаване». У них остался один дубль, съемочная группа устала, бюджет был на исходе, и им надо было сделать этот последний дубль идеально. Оставалась всего минута, пиротехники запустили стрельбу, из установленных над головами шлангов полился дождь, Сергей сказал свою реплику («Что ж, тогда пусть этот не забудется».), и Дездемона вдруг ощутила такую лавину эмоций, что совершенно перенеслась туда, в это кафе в Гаване посреди хаоса народного восстания, и целовала Сергея так глубоко и долго, что, когда он ахнул и отшатнулся, в соответствии со сценарием, и изобразил первые спазмы надвигающейся смерти персонажа, она жила ролью, правда ведь, она поверила. И теперь Дездемона, словно следуя сценарию того гениального фильма, наклонилась вперед, чтобы поцеловать Джоффри, и их губы встретились.

Раздался очень громкий хлопок. Казалось, даже белые бумажные люстры, висевшие на потолке просторной комнаты, вздрогнули. Потом в глазах Джоффри появилось напряженное изумление, он разорвал поцелуй и вскинул брови. Его лицо потеряло выражение, рот приоткрылся. Крошечное пятнышко крови, словно розовый бутон, проглянуло на его клетчатом жилете и, впитываясь в ткань, расцвело пышным маковым цветком по всей груди.

Дездемона ошеломленно посмотрела через его плечо и увидела, что прямо за ним между бронзовыми дверями кабинета стоит Брэдли Уигман с пистолетом в вытянутой руке. Из дула поднималась тоненькая струйка дыма. С губ Джоффри сорвался кашель, и он тряпичной куклой обмяк в объятиях Дездемоны.

— Мой маяк, — повторил Джоффри слабо. — Моя путеводная звезда.

— Брэдли! — неверяще воскликнула Дездемона. — Что ты наделал?

Уигман приблизился, по-прежнему держа пистолет в отставленной руке. Когда он ступил под люстру, женщина сумела получше его рассмотреть — титан выглядел так, словно чудом выжил в жуткой автокатастрофе. Он был с головы до пят покрыт тонким слоем сажи, как шахтер на старой фотографии, и рукава его сшитой на заказ рубашки свисали с запачканных плеч мелкими лоскутками. Волосы, обыкновенно лежащие напомаженной волной, были настолько растрепаны, что их в буквальном смысле невозможно было бы растрепать сильнее — любая попытка сделать это лишь пригладила бы их.

— Он враг, — ответил Уигман. В голосе его звучало болезненное удивление. — Предатель. Крыса.

— Ты застрелил его, — выдавила она, почти потеряв дар речи.

— Да, черт возьми, застрелил, — сказал Брэдли, подходя к ним. — Ради Пустыря. Ради квартета.

Джоффри кашлянул. У него подогнулись колени, и Дездемона под его весом опустилась на пол, обнимая Антэнка и баюкая в кольце своих рук.

— О Джоффри, — рыдала она. — Милый мой Джоффри.

Его голова слегка дернулась в ее ладонях. Он повернулся, чтобы посмотреть ей в лицо и, замерев, тепло, с любовью улыбнулся Дездемоне. Его рука незаметно потянулась к левому карману пальто.

* * *

Когда башня Титана взорвалась, озарив весь Промышленный пустырь неземным сиянием, и низверглась водопадом стекла и бетона, пятеро Неусыновляемых только-только выбрались из тайного лифта. Они бросились бежать от основания башни вдогонку за двумя силуэтами, которые заметили впереди. Те, в свою очередь, ковыляли по гравийной дороге в сторону далекой кромки леса.

Все они: Неусыновляемые, две ковыляющие фигуры (в свете взрыва оказавшиеся Роджером и Каролем), маленькие группы сражающихся грузчиков и «Черных шляп» по периметру у стены — все остановились, чтобы посмотреть на величественную гибель башни Титана. Казалось, будто посреди непроглядной ночи вдруг настал день. Мир затопило сияние. Грузчики уставились на зрелище, застыв на месте, подняв высоко над головой красные гаечные ключи и хлопая глазами. Диверсанты из «Шапо нуар», замерев посреди броска, откинули зажженные бомбы на безопасное расстояние и проводили взглядами осколки стекла, посыпавшиеся с верхних этажей, словно хрустальный ливень, не обращая внимания на взрывы собственных бомб, которые приземлились где-то в нескольких футах и лишь слабенько пыхнули.

Грузчики пораженно глядели на то, как средоточие всей их работы, центр коллективного разума рушится прямо перед ними потоком серебряного света и жара. Все до одного побросали ключи и упали на колени. У «Черных шляп» подкосились ноги и поотпадали челюсти. Некоторые стащили с затылков черные береты и крепко прижали к груди — так велико было их благоговение перед этим великолепным взрывом. Ослепительная вспышка света исчертила длинными тенями сражавшихся покореженные земли Промышленного пустыря, свет коснулся самых дальних его уголков, а следом прокатились грохот и взрывная волна. Даже в Портленде, среди тихих, спящих домов, заполненных отдыхающими после долгого дня Внешними, был виден свет — пламенный маяк в отдаленном районе. Где-то в северной части города ребенок подбежал к окну и позвал родителей посмотреть на странное свечение, но те громко зашикали и отправили его обратно в кровать, потому что хотели досмотреть сериал.

Рэйчел Мельберг, стоящая рядом с группой точно таких же потрясенных и застывших на месте диверсантов, углядела, как от основания башни, отбрасывая на землю длинные тени, несутся пятеро Неусыновляемых, преследуя какую-то неизвестную цель. Она ждала их у восточных ворот площади Уигмана, уже давно бросив выделенные четыре бомбы, тряслась от страха за сестру и проклинала себя за то, что даже на секунду упустила Элси из виду. Звуки сражения оглушали; в ухе пел пронзительный свисток. Она только что проверила часы на цепочке, которые ей дал Нико, и с огорчением увидела, что условленное время rendez-vous[24] — десять часов — давно прошло. И тут Неусыновляемые прямо у нее на глазах пронеслись по мусорной свалке, которая по планировке территории башни была зеленой зоной, а сейчас скрылась под лавиной стекла и пепла.

— Вон они! — заорала Рэйчел. Она насчитала пятерых детей и быстро догадалась: — Марта с ними!

— Скорей! — крикнул стоявший рядом Нико, перекрывая остаточный шум разваливающейся башни. Они бросились бежать, огибая падающие обломки, наперерез Неусыновляемым.

— Элси! — попыталась позвать Рэйчел на бегу. Шум крошащихся обломков башни заглушал все звуки. Из-под разрушенного здания вырывались клубы дыма и пыли, окутывая все густым, темным облаком.

Рэйчел и Нико удалось догнать бегущих детей прямо перед тем, как они пропали в этом тумане.

— Элси! — снова попыталась дозваться Рэйчел.

Сестра бросила торопливый взгляд через плечо и увидела ее.

— Он забрал Кароля! — выдавила она, тяжело дыша.

— Кто?

— Просто… за ними! — раздраженно крикнула Элси.

Рэйчел посмотрела вперед; теперь они скользнули в один из узких проходов, испещрявших поверхность Промышленного пустыря. Здания, окутанные дымом и туманом, казались здесь просто силуэтами во тьме. Путь освещали лишь случайные желтые фонари, смутно мерцающие в дымке; ярдах в пятидесяти впереди мелькнули в круге света две фигуры — и тут же исчезли снова.

Воздух вокруг был горячим и душным. Оказавшись в тисках пыльного облака, все натянули воротники черных водолазок на рот, чтобы спастись от грязи, и припустили дальше. Стоило двум фигурам, следовавшим сквозь туман, исчезнуть из поля зрения, как они появлялись снова, когда клубы тумана расходились и отступали.

— СТОИТЕ! — заорала Рэйчел, отняв ворот ото рта ровно на столько, чтобы успеть выкрикнуть этот короткий, резкий приказ. Ее тут же одолел приступ кашля, и она споткнулась на бегу. Элси заметила, что сестра отстала, и притормозила на случай, если нужно помочь.

Облако пыли выросло до громадных размеров, поглотив горизонт. Впереди виднелись только самые близкие фонари. Нависающие над гравийной дорогой бункеры с химикатами окутала густая пелена серой пыли, превратив их в неподвижные белые призраки среди мрака. Преследователи продолжали бежать и вскоре добрались до сетчатого ограждения.

— Смотрите! — крикнул Нико, указывая на прореху в ограде. Нижняя часть была отогнута, и за проволочную сетку зацепился кусок грубой серой ткани. Диверсант схватил сетку и потянул, открывая проход для шестерых детей. По другую сторону ограды раскинулась широкая, дикая полоса зелени, поросшая ракитником и другими буйными кустами. В этот самый момент порыв ветра очистил небо от завесы облаков, словно ладонь — запотевшее стекло, открывая взорам то, что лежало впереди: мрачные деревья, густое одеяло зелени, жалобно скрипящие древние ветви.

Неподалеку, утопая в зарослях папоротника, фигура в балахоне с трудом волокла за собой упирающегося спутника через границу леса и дальше, в Непроходимую чащу.

Глава двадцать первая

Возрождение

Казалось, деревню захлестнула серая волна, накрыв по пути всех жителей до единого. Только так можно описать произошедшее. Если раньше их было совсем немного, то теперь — практически каждый пятый, и вдруг они оказались повсюду, насколько хватало глаз — балахоны с капюшонами, кадила на цепочках, серебристые маски и молчаливые взгляды. Южнолесскую гвардию, пользовавшуюся большим почетом еще с тех пор, когда первый кирпич усадьбы только вынули из печи, расформировали, а ее солдат включили в новые силы безопасности Синода, в Дозор, распространявший по деревням памфлеты с описанием законов нового режима.

Казалось, неожиданный переворот произошел за одну ночь. Однако семена были посажены задолго до этого.

Никто точно не знал, что произошло с вождями постреволюционного режима — может, их поглотило новое руководство, а может, просто пропали, как раньше свикисты. Но с тех пор как к власти пришел Синод, лишь самые преданные Спицы тосковали по бесконечным социальным и политическим требованиям революции — по лентам, звездочкам на лацканах, навязанным восхвалениям режима и постоянному страху перед гильотиной. Вожди революции, пережившие месяцы репрессий на своих постах, проводили настолько путаную политику, что волну серых одежд, хлынувшую на южнолесский народ, почти повсюду приветствовали, а их суровые декреты были тут же приняты обществом.

— Необходимо частично отказаться от свободы, — высказался какой-то деревенский старейшина, — во имя высшего блага. По крайней мере, на первых порах.

Был введен строгий комендантский час: после десяти вечера никому, кроме Синода и Дозора, не разрешалось находиться на улице. Униформа Спиц — велосипедные брюки, фуражки и ленты, не говоря уже о вездесущих значках-звездочках — оказалась под строжайшим запретом. Любого жителя в таком одеянии Дозор арестовывал, а суд Сухого Древа выносил ему обвинение в подстрекательстве. Всю литературу и символику революционного движения — именуемого Синодом фашистской хунтой — нужно было сдать халифам для уничтожения. Без вопросов, так подчеркивалось в памфлетах. Синод обещал принять законопослушных южнолесцев с распростертыми объятиями. Им прощались все ошибки прошлого, в соответствии с учением Сухого Древа — при условии, что вероотступничеств больше не будет. А также всем необходимо было, отбросив прежние клятвы, демонстрировать приверженность Сухому Древу, появляясь на Поляне каждую среду в девять утра — или в полдень, если кто-то не мог прийти на утреннюю службу.

Те, кто имел такое желание, могли обратиться к старейшине халифов (или, в случае его отсутствия, к заместителю старейшины) с прошением о месте в рядах духовенства — возможно, даже в должности послушника, — при условии, что они готовы причаститься Древу и дать обет молчания, обязательный для низших должностей в халифате. Все, кто в атмосфере революционного запала предыдущего режима чувствовал себя не в своей тарелке, все, кому лозунг предыдущего правительства («все как один») казался пугающим, все, кто жаждал безопасности и уверенности, радостно вверили себя Синоду, и на юге впервые за долгое время воцарился мир — ну, или что-то вроде этого.

Поэтому Зита не могла ставить отцу в вину его новообретенную религиозность. С тех пор, как умерла мать, в его жизни зияла довольно ощутимая дыра; когда в их дом пробралось влияние халифов, его глаза снова загорелись. Он получил место в рядах мирян-помощников Синода: нужно было организовывать мероприятия внутри общины и периодически помогать на службах у Древа. Это подарило ему новый взгляд на вещи, позволило занять себя.

Тем утром его вызвали помогать отряду халифов низшего звена закрашивать многочисленные революционные лозунги, которые накопились на стенах домов за последние несколько месяцев. Он вернулся поздно вечером, ужасно уставший, и с удивлением обнаружил, что дочь еще не спит, а сидит в гостиной и читает книгу.

— Привет, пап, — сказала Зита, узнав его, хотя он был в зеленой маске и сером балахоне до пола, которые приходилось носить, выполняя поручения Синода.

Повесив хламиду на крючок, он тяжело опустился в кресло напротив Зиты, сняв маску и отбросив капюшон:

— Приветик! Чего не спишь?

— Не могу уснуть, — ответила она. — К тому же нам в школе раздали новые учебники. Все переписали, чтобы отвечало новым правилам Синода.

Ее отец нахмурился.

— А, — сказал он. — Что ж, все к лучшему. Нам многое надо наверстать.

— Ну да, — отозвалась девочка. — О, кстати, ты слышал? Кендра завтра причащается.

— Да? Она же еще совсем маленькая, — в голосе отца Зите послышались нотки разочарования. Она знала о его мечте пройти причастие. Но сначала нужно было зарекомендовать себя в новом коллективе.

— Ну, ее отец уже давно в Синоде, — заметила девочка. — Ей немножко помогли.

— Рад за Кендру, — вымолвил отец, подавляя вздох, расправил пару складок на одежде и добавил: — Я ужасно устал, милая. Пожалуй, спать пойду.

— Ладно, пап. Спокойной ночи.

— Не засиживайся тут.

— Постараюсь.

— Спокойной ночи!

— Спокойной ночи.

Вслушиваясь в удаляющееся шарканье босых ног, она дождалась, пока за ним закроется дверь. Вскоре из комнаты послышался храп, и Зита поверх книги окинула взглядом висевшую на крючке серую хламиду. Блестящая зеленая маска, выглядывавшая из-под нее, мерцала в свете свечи.

Пришлось подколоть подол у щиколоток, чтобы он не волочился за девочкой по земле. Холодная внутренняя поверхность маски зловеще липла к лицу и словно усиливала шум ее сбивчивого, тревожного дыхания. Ночь окутала город толстой пеленой тумана, и девочка отправилась в путь, ориентируясь по огням газовых рожков. Когда она проходила через полосу тени от башни, бессонно стерегущей главную площадь, на той пробили часы.

В кармане лежало два предмета — маленький белый камень и орлиное перо.

Для пущей торжественности она надела под балахон уже однажды ношеное белое платье — то самое, которое было на ней в день провозглашения Майской королевой. Зита даже спрятала под капюшоном венок из цветов, правда, уже совсем засохших. Ей казалось, этот наряд как нельзя лучше подходит к обстановке и придаст последней части обряда завершенность.

Внезапно на мощеной улице, отходящей от площади, появилась группа дозорных. Их лица, в соответствии с рангом, были закрыты черными масками, и все держали в руках черные дубинки, праздно размахивая ими на ходу. Зита насчитала семерых. Она встала у одной из дверей дома и поклонилась им. Дозорные изучающе оглядели халифа в зеленой маске, но, видимо, его присутствие на улице после отбоя их не встревожило. В конце концов, это дозволялось. Согласно декретам, любой житель, облаченный в балахон, может продолжать выполнять поручение Синода, несмотря на комендантский час. К радости Зиты, ее не остановили и не стали выпытывать детали; у девочки была наготове смутная отговорка, но она сомневалась, что ее будет достаточно.

Однако это было уже не важно: дозорные завернули за угол и отправились к площади в поисках других нарушителей режима. Что ж, на юге стало намного безопаснее с тех пор, как к власти пришел Синод — это невозможно было отрицать. Раньше, за несколько недель до переворота, люди определяли для себя и своих домочадцев собственный комендантский час. Шататься по улицам после захода солнца было просто-напросто небезопасно.

А вот сейчас, спрятавшись в коконе из серого балахона и зеленой маски, Зита чувствовала себя как никогда уверенно. К тому же она знала, что больше уже не нужно выполнять тяжкие поручения духа. Она увидит плоды своих трудов. Увидит возрождение женщины. А у той появится, на кого излить свою любовь.

Городские огни мерцали все дальше. Она шла по тихой темной тропе, которая вела прямо в окружающий лес. Тропа петляла по окрестностям, с почтением обходя старые деревья, чтобы их не тревожить. Но все равно за прошедшие века старые дубы и орешники так сильно разрослись, что их корни вздыбили брусчатку, словно острые горные хребты, и девочке приходилось постоянно смотреть под ноги.

Наконец она достигла цели. Дорогу Зита знала неплохо: они с отцом проходили этим путем каждое воскресенье. На входе возвышались металлические ворота — они вечно были приоткрыты, потому что захлопнуться не давали торчащие из дороги булыжники. Столбы по обе стороны от ворот соединяла кованая арка. Зита вытащила из-под балахона фонарик и осветила причудливые буквы над входом.

«ЮЖНОЛЕССКОЕ КЛАДБИЩЕ».

Девочка приподняла маску с лица, решив, что вряд ли столкнется здесь с другими халифами — мало кто забредал на кладбище после одиннадцати. И все же маска была наготове — на тот случай, если вдруг придется спрятать лицо. Зита слегка толкнула ворота: те тихонько скрипнули, и девочка пролезла в открывшуюся щель.

Она шла по земле, усыпанной засыхающими цветами, мимо рядов надгробий, вдоль аллей с мемориальными досками к очертаниям, которые узнала даже сквозь плотный туман — туда, где на небольшом возвышении виднелся рифленый портик с остроконечной крышей. Зита часто видела его, и пройти мимо было невозможно. Каждое воскресенье, когда они с отцом печально брели на кладбище с охапками свежесрезанных цветов, она рассматривала диковинный, роскошный мавзолей и изумлялась: какое немыслимое наследие, какой это пышный дар — быть погребенным в столь величественном месте. Она поинтересовалась у отца, кто там захоронен; тот объяснил, что в могиле покоятся останки Алексея Свика, сына бывшей губернаторши. Обожание, которым, должно быть, окружали юного наследника усадьбы, заполнило все ее мысли. Какое же величие заслуживало того, чтобы одарить пустую человеческую оболочку столь великолепным памятником?

Но потом Зите он разонравился. С каждым новым посещением могилы матери, находившейся много ниже, чем мавзолей, последний внушал ей все большее отвращение. Никто не навещал его — во всяком случае, она этого не замечала, и рядом с роскошным строением никогда не было цветов. Какая претенциозная демонстрация почтения, думалось ей, — и все ради просто-напросто еще одного мертвеца? Чем же его смерть важнее других, что ему нужен такой памятник? Ее сердце было разбито, жизнь отца развалилась на части, и каждое воскресенье они приносили свежие цветы взамен увядших к простому надгробию матери, которая значила для них гораздо больше, чем любой покойный монарх или придворный. А могила принца так и оставалась неухоженной и нелюбимой. Ей хотелось развалить мавзолей камень за камнем, а из обломков соорудить гробницу в память о своей матери, куда они могли бы приходить каждый день, чтобы поплакать вволю. Что-нибудь настолько огромное, чтобы оно возвышалось над всем вокруг, чтобы заслонило собою солнце в небе.

Поэтому она не чувствовала ни капельки жалости или угрызений совести за то, что собиралась сделать — осквернить могилу и потревожить ее обитателя. Открыть крышку саркофага и достать зубы мертвеца.

Странно, но девочка не ощущала никакого волнения, несмотря на то, насколько жуткая задача перед ней стояла; она была слишком решительно настроена, и ничто уже не могло ей помешать. Она исполняла волю Зеленой императрицы и готова была показать духу, что не оробеет и не отступится.

Зита не остановилась у могилы матери. Не сегодня. Не сводя глаз с мавзолея принца, она твердо зашагала между покрытыми мхом плитами прямо к нему.

Железная дверь монумента покоилась на старинных петлях. Девочка быстро оглянулась по сторонам, приоткрыла дверь и скользнула внутрь. В гробнице было темно. Она включила фонарик и осмотрела переднюю комнатку, водя лучом по стенам. Тот выхватывал из темноты множество предметов: куклу, игрушечный замок, хлыстик. Видно, семья решила, что вещи ребенка должны остаться с ним. Следующая комната была уже больше по размеру. В ее центре стоял саркофаг.

Он оказался не очень длинным и не особенно широким — как раз таким, какой мог бы подойти для мальчика-подростка. Саркофаг был выточен из шлифованного камня, но мастер пошел дальше — по краям крышки была вырезана целая композиция: сцена в лесу, мальчик на лошади преследует стадо лосей, убегающих через рощицу цветущих деревьев. Зита пробежалась пальцами по изображению в поисках щели между крышкой и самим саркофагом. Выбрав место, она стиснула зубы и стала толкать. Крышка с громким скрежетом чуть сдвинулась в сторону.

Понадобились буквально все силы, чтобы отодвинуть ее на несколько дюймов. Девочка заглянула в образовавшийся промежуток, и фонарь осветил бахрому на краю эполета. Положив фонарик на пол, Зита снова надавила на крышку. Та сдвинулась еще на несколько дюймов, но вскоре девочке пришлось прерваться, чтобы восстановить дыхание. Она подняла глаза, взмолившись духам воздуха и призывая Зеленую императрицу прийти к ней на помощь. Но нет: для этого нужно было еще завершить обряд.

Нахмурившись, Зита уперлась ногами в холодный каменный пол и со всей силы толкнула, стиснув крышку в пальцах. Та сдалась, и щель заметно расширилась, явив взору лежащее внутри тело. В этот момент один из углов крышки перевесил, и она, с грохотом упав на пол, раскололась на куски. Зита вскрикнула и отпрыгнула в сторону — такого она не планировала.

Прижав ладонь к лицу, она медленно подошла к открытому гробу и заглянула внутрь.

Там мирно лежал мальчик.

Мальчик ее возраста, как ей показалось. Нетронутый временем. Его кожа была бледна, глаза закрыты, а лицо выражало практически безмятежное спокойствие. Он был прекрасен. Внезапно Зита почувствовала приступ раскаяния за то, что осквернила могилу, памятник этому мальчику. Он ведь не выбирал, как ему быть похороненным; над своей смертью он был властен не более, чем над рождением. Броская постройка была лишь результатом стремления правительства сделать из мальчика символ и поддержать славу его рода, вот и все.

На нем была аккуратно выглаженная военная форма с золотыми эполетами на плечах и потускневшими медными пуговицами на груди. Приглядевшись, Зита заметила, что вдоль подбородка идет полоса маленьких заклепок, а челюсть держится… на петлях! Она поднесла фонарик поближе и убедилась, что лицо принца на самом деле было не из плоти, а из какого-то жемчужно-белого металла, после чего потянулась к саркофагу и для проверки постучала мальчика пальцем по щеке. Раздался гулкий жестяной стук.

— Хм, — промычала Зита вслух.

Да, она знала, что губернаторша приказала создать механическую копию погибшего сына. Но о чем она не подозревала — с какой невероятной тщательностью создавалась кукла. Сходство между моделью и живым человеком было жутким; от мастерства, которое тут потребовалось, голова шла кругом.

Собравшись с мыслями и вернувшись к своей задаче, девочка аккуратно положила фонарик на край гроба и приступила к первому на ее жизненном пути посмертному удалению зубов.

Приподняв обеими руками челюсть мальчика, Зита обнаружила, что губы расходятся в стороны с легкостью, будто хорошо смазанные лезвия садовых ножниц. Разжав их двумя пальцами, она взяла фонарик другой рукой и посветила внутрь. Там, в металлических пазах, девочка увидела два ряда очень красивых — и очень человеческих на вид — зубов.

Странно, но искусственная природа головы и лица мальчика немного утихомирили приступ тошноты, захлестнувшей Зиту, когда та принялась аккуратно вытаскивать зубы. Она положила фонарик рядом с ухом мальчика, чтобы получше распорядиться лучиком тусклого света, и, разжав челюсти, схватилась за верхний ряд зубов. К удивлению, зубы вытащились легко — послышался лишь тихий шлепок, и вот она уже держала их в руке, разглядывая под светом фонарика. Зубы соединялись вместе каким-то розоватым материалом и крепились маленькими медными заклепками. Убрав добычу в карман, Зита таким же образом выудила нижний ряд зубов. Челюсть, в которой, видно, была скрыта пружина, захлопнулась.

Что-то изменилось в комнате, едва ощутимое. Стало чуточку прохладней, звуки стали на тон глуше. Девочка оглядела холодные рифленые колонны, поддерживавшие остроконечную крышу, попятилась от раскрытого саркофага и бочком двинулась к выходу. Вдруг из ниоткуда донесся порыв ветра, да такой силы, что тяжелая входная дверь тихонько застонала на петлях.

Зита сунула второй ряд зубов в карман, туда, где уже лежали орлиное перо и белый камешек. Внезапно охваченная приступом паники, она резко развернулась и бросилась к двери. Зеленая маска сползла на лицо, напугав ее еще больше. Девочка выбежала за порог и снова оказалась на кладбище.

Поднялся сильный ветер, раскачивая старые кладбищенские деревья. Подсвечивая дорогу прыгающим лучом фонарика, Зита побежала по узким мощеным дорожкам между могилами, протиснулась через кованые ворота и выскочила на дорогу. Из-за поворота появились дозорные; девочка, сделав глубокий вдох, успокоилась и замедлила шаг. Она заметила, что Дозор чем-то встревожен; халифы глядели на раскачивающиеся ветви деревьев. Казалось, внезапная перемена погоды их обеспокоила.

Увидев ее, они принялись что-то кричать, но ветер унес их слова. Он усилился уже настолько, что сгибал толстые ветви самых старых деревьев. Послышался треск, и одна из веток с жутким грохотом упала на дорогу как раз посреди толпы дозорных. Они бросились кто куда, а Зита устремилась в другую сторону.

Ветер выл, деревья вокруг раскачивались, как будто сам лес пытался не дать завершить обряд. Свернув с дороги в заросли колючих кустарников, девочка почувствовала, как шипы цепляются за одежду, словно старающиеся удержать пальцы. Ветви нещадно хлестали по лицу, и хотя маска защищала, она все же чувствовала удары.

Наконец Зита добралась до места. Свет фонарика выхватил из тьмы замшелые зеленые стены старого каменного дома. Вдалеке деревенские часы пробили полночь. Ветер выл в пустых окнах и задувал сквозь провалившуюся крышу.

Пробравшись через разрушенный вход, девочка упала на колени посреди густого ковра из плюща, который покрывал весь пол. Ветер сорвался на рев, и с неба обрушился ливень, захлестав косыми струями по щекам Зиты, стоило ей приподнять маску. Сняв балахон отца, она поправила белое платье и проверила венок на голове. Каштановые волосы мгновенно промокли насквозь. Вода ручьями стекала по лицу. Она запустила руки в карманы и достала три лежавших там предмета. Орлиное перо. Перламутровый камень. Зубы мальчика.

Из другого кармана она вытащила маленькую миску — мамину миску, которая стояла у нее на комоде. Аккуратно опустив ее на плющ (по которому уже волнами пробегал ветер), она один за другим положила туда все три предмета.

Сначала перо.

— ДА, — раздался во тьме голос. Или это был ветер?

Затем камень.

— ДА-А-А, — повторил голос. Это не мог быть ветер.

И наконец зубы.

— СКОРЕЙ, — приказал голос.

Зита подняла глаза к небу, скрытому облаками и трясущимися ветвями деревьев, и спокойно произнесла заклинание:

— Я ПРИЗЫВАЮ ТЕБЯ,

ЗЕЛЕНАЯ ИМПЕРАТРИЦА.

Нещадный ливень резко прекратился. Облака застыли на месте. Деревья, ахнув, задрожали.

Плющ под ногами ожил, словно поверхность воды, в которую с огромной высоты бросили камень. Эпицентром была миска с подношениями, от которой разошлась по кругу взрывная волна. Удар раздался опять — на этот раз такой силы, словно брошенная вещь была размером с баскетбольный мяч, и Зиту, к ее ужасу, тряхнуло; она покачнулась и упала на локти. Следующим, еще более мощным ударом девочку отбросило к стене дома. Она вжалась к камни и приготовилась к следующей ударной волне.

Тишина. Абсолютное безмолвие.

И тут в сердцевине зеленого покрова, в том месте, где стояла чаша, началось извержение. Колонна из плюща взмыла вверх и живым шуршащим обелиском устремилась в небо. Зеленые лозы скручивались и переплетались по воле невидимой силы, обретая некую форму. Вдруг Зита увидела, как из лиственного кокона высунулась рука.

Прямо у нее на глазах из плюща создавался человек.

Плющ, зависнув в воздухе посреди старого каменного дома, сплетался в конечности — человеческие конечности, на которых появились длинные тонкие пальцы. Жизнь заструилась по ним, разворачивая их и распрямляя. Лозы в центре колонны собрались в туловище, на котором обрисовались очертания груди. Зита поняла, что наблюдает за созданием женщины, и ею вдруг овладела безрассудная уверенность, что это и есть сама Зеленая императрица.

Плющ на вершине колонны торопливо свернулся в шар, образовал голову и лицо; из макушки выстрелили два пучка лоз, обернувшись косами. Широкий лоб и изящные скулы дополнились закрытыми глазами, проступившими над носом, и пышными зелеными губами. Зита с замиранием сердца следила за происходящим на ее глазах чудом, за зарождением жизни. Какая мощь! Какая невероятная магия!

А потом глаза открылись.

Они вспыхнули, словно пламя, которое обуяло безмятежные черты и вдохнуло в них бесконечную злобу.

Увидев это, Зита вскрикнула, и женщина обратила на нее безжалостный взгляд.

Рот ее разверзся, с губ слетел кошмарный, душераздирающий стон, и тут Зита поняла: она сделала все это очень зря. Очень-очень зря.

* * *

Три волны, которые разошлись с того самого места в старом каменном доме на Макли-роуд, как и любая другая волна, побежали дальше, за стены дома и сквозь окрестные леса. С каждым выбросом созданной обрядом энергии плющ выплескивался во все стороны все дальше и дальше, и мощь волны усиливалась вместе с разгоном. Она прокатилась по землям кладбища и ворвалась в южнолесские жилые кварталы, вздыбливая дороги и разбивая окна спящих домов. Проснулись и дети, и взрослые. Отцы и матери бросились к окнам, пытаясь понять причину землетрясения. Волна прокатилась дальше, до самых камней Северной стены, качнула огромные кедры Авианского княжества и согнала птиц с гнезд, а последние, не выдержав мощи, треснули и рассыпались по ветру. Она с ревом пронеслась через диколесскую чащу, пробуждая по пути каждый росток плюща, втягивая в свое движение каждую лозу, и врезалась в Рощу Древних. Она разлилась и под ногами группы детей, только что вбежавших в лес, лишь на мгновение оторвав их от погони за двумя мужчинами, которые пробирались все дальше в странные и непостижимые дебри. Волна прокатилась по глухим необитаемым уголкам леса и, вывернув булыжники из Длинной дороги, поднялась на перевалы и вершины Кафедральных гор. Она пробежала по Северному лесу, стерла с полей недавно вспаханные борозды и встряхнула корни Древа Совета, взметнув в холодный, темный воздух облако сухих и засыхающих листьев.

Волна двинулась дальше. Она судорогой прошла по пенящимся водам реки Колумбия и грозными бурунами разбилась о корпус четырехмачтового корабля, плывущего в океан. Судно опасно накренилось, по палубе испуганно забегали моряки, пытаясь удержать курс. В темной глубине трюма от беспокойного сна очнулась, ахнув, юная черноволосая пленница.

Она стремительно поднялась, ощутив нечто — не просто внезапный удар волны о корабль, но что-то совсем иное, словно вместе с волной до нее докатился крик, словно каждый листок, каждая ветка, каждый стебель и лепесток в лесу взывали о помощи.

Пленница широко распахнутыми глазами уставилась во тьму за решеткой иллюминатора.

— Она вернулась, — произнесла девочка.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава двадцать вторая

Сказ о сыче

Жил да был в лесу сыч.

Птицей он был тихой, любил держаться в стороне ото всех. Считал себя везунчиком, потому что жил в довольно спокойной части леса, да и соседи редко ему докучали. Как и положено сычам, днем спал в уютном гнезде, которое устроил в дупле старого дерева, расколовшегося пополам во время грозы лет двенадцать тому назад. Дупло стало для стареющего сыча отличным домом.

У него были родственники, которые жили в более густонаселенной части леса и постоянно приставали к нему с просьбами переехать к ним, уверяя, что сычу, в его-то преклонном возрасте, не помешало бы иметь поблизости помощников. Но для него эти просьбы звучали так, будто он не в состоянии позаботиться о себе, и были обидны. Очень, очень обидны. Поэтому он оставался здесь, в самой отдаленной части леса, в тихом и уютном дупле, и только еще упорнее следовал своим дневным и ночным привычкам, соблюдая ежедневные ритуалы.

Каждый день он спал до захода солнца и просыпался лишь с наступлением сумерек. Каждую ночь деловито прибирался в дупле, а потом направлялся за завтраком, который по расписанию был, как и у всех сов, ночью. Однако вместо того чтобы тратить кучу энергии, летая по лесу в поисках пищи, этот сыч просто вылезал из гнезда, спускался ниже по дереву фута на три, усаживался на одну из уцелевших веток и проводил так оставшиеся часы, наблюдая за землей. Временами в поле его зрения попадал бегущий мелкий грызун, тогда он расправлял свои потрепанные ветрами крылья, резко слетал вниз и хватал его, чтобы съесть на обед или ужин, в зависимости от времени ночи. Но чаще всего он просто сидел там и глядел на землю.

Когда первые лучи рассвета будили ранних пташек, отражаясь в словно бы вощеных листьях гаультерии, сыч зевал и поднимался наверх, в свое дупло, где с довольным видом делал себе кружечку горячего шоколада, удобно устраивался с книгой в маленьком кресле у камина, а затем отправлялся вздремнуть.

Так и протекала жизнь старого сыча без всяких треволнений, пока как-то раз, когда он по обыкновению нес свою вахту на ветке, спокойно оглядывая темный подлесок в поисках грызунов, ветка не закачалась легонько, извещая, что что-то или кто-то примостился рядом с ним.

Он оглянулся и увидел белку.

— Уходи, — сказал сыч.

— На что ты смотришь? — спросила белка.

— Ни на что, — ответил сыч, не желая вступать в разговор. Ему нравились уединенность и одиночество, и он желал, чтобы белка отнеслась к этому с уважением.

Та склонила голову набок:

— Ни на что? В смысле, ни на что?

— Ни на что, — повторил сыч, — а теперь оставь меня в покое.

Белка не сдвинулась с места, продолжая смотреть на сыча так же, как тот смотрел на землю внизу.

— Ты все еще здесь, — заметил сыч через какое-то время. Белка и впрямь сидела рядом.

— Как у тебя это получается? — спросила она.

— Что получается?

— Просто сидеть, уставившись в землю. Тебе разве не скучно?

— К твоему сведению, я охочусь, — заметил сыч. — Охочусь на маленьких пушистых зверьков, которых можно съесть. И ты вполне подходишь под это описание.

— Это что, угроза?

— Просто мне бы хотелось остаться в одиночестве, вот и все, — глубоко вздохнув, сказал сыч.

— Понятно, — ответила белка.

Еще какое-то время они посидели в тишине, и сыч продолжал глядеть на землю. Ему не нравились ссоры и конфликты, этому старику, потому он предпочел просто притвориться, что белки тут нет. Он мог бы выполнить свою угрозу и съесть ее, но, уж такое дело, не нравились ему белки на вкус, да и зверек был, по правде сказать, слегка великоват для него. В молодости он бы еще задумался, но сейчас однозначно предпочитал легкую охоту на мышей и прочих мелких грызунов.

— Можно вопрос? — подала голос белка.

— Что? — раздраженно спросил сыч. Ему подумалось, быть может, если немного поболтать с ней, он скоро удовлетворит ее любопытство, и та оставит его в покое.

— Тебе не кажется, что в жизни должно быть что-то большее? В смысле, большее, чем просто сидеть на ветке в ожидании, что еда сама пробежит мимо?

— Что ты хочешь сказать? — спросил сыч. Притворяться, что белки рядом не было, становилось все труднее.

— Ну, просто как-то странно тратить короткий срок, отмеренный нам на земле, заботясь только о том, чтобы набить брюхо, и даже не задумываясь ни о чем более глобальном.

Сыч немного подумал, а затем ответил:

— Как по мне, так это неплохо, — и, подумав еще, добавил: — Очень даже хорошая жизнь.

Белка покачала головой.

— Но ведь перед нами же целый огромный мир! Наполненный загадками и ужасами, грустью и радостью. А что делаешь ты? Ночь за ночью сидишь на этой старой ветке, уставившись в землю, и ждешь, пока не пробежит мышка, — белка протянула к нему лапки ладонями вверх и потрясла ими. — Разве тебе, ну, не хочется большего?

— Пожалуй, я над этим не задумывался, — ответил сыч, — а теперь, если ты не возражаешь, мне бы хотелось…

— Погоди! — остановила его белка. — Можно, я тебе кое-что покажу?

— Нет, — отрезал сыч.

— Ой, да ладно тебе! — воскликнула белка. — Это займет всего пару секунд!

Сыч бросил на свою соседку по ветви тоскливый взгляд и ничего не ответил. Белка, видно, решила, что молчание — знак активного согласия, подняла указательный палец, а затем спрыгнула с ветки и растворилась в лесу.

«Хм», — подумал сыч. — «Как просто все оказалось».

Он снова вернулся к разглядыванию земли — темного покрывала, сплетенного из листьев папоротника и побегов плюща, — в надежде, что обед не заставит себя долго ждать. Какое-то время он сидел так, и мысли почти не возвращались к белке и странному вопросу о его, сыча, в общем-то, простой и довольно скромной жизни. Зачем ему хотеть чего-то большего? Разве у него уже не было всего, что ему требовалось? Разве не находил он особое умиротворение в том, как изо дня в день, от вечера к вечеру, жизнь его повторяется примерно по одному и тому же кругу, и ее безмятежность нарушается очень редко — например, белкой, отвлекающей от ночного бдения? Но вот что странно, чем больше он размышлял над этим вопросом, тем больше видел несоответствий в своей извечной логике. Быть может, белка была в чем-то права…

Прежде чем он успел погрузиться в глубокие раздумья, ветка дернулась, и белка снова возникла рядом.

— Привет! — поздоровалась она.

— И тебе привет, — ответил сыч.

Белка что-то принесла. Она подняла лапки повыше, и сыч увидел большую, человеческих размеров открытку. На ней была фотография очень странной и сложной конструкции. Та была сделана из палок, или из предметов, похожих на палки, и стояла на четырех палочных ногах. Палки пересекались посредине, образовывая решетку, которая связывала вместе ноги, а оттуда тянулась остроконечная башня, устремленная в небо. Она заканчивалась верхушкой, похожей на пику или стрелу. Но что самое интересное — на верхушке была смотровая площадка, и на площадке стояли или прогуливались маленькие, похожие на муравьев фигурки.

— Что это? — спросил сыч.

— В том-то и соль, — ответила белка. — Я не знаю. Но ты посмотри. Посмотри на эту штуковину. Не знаю, насколько она большая, или сколько белок ее строило, или даже где она находится. Картинка просто однажды свалилась с неба, когда я собирала семечки подсолнуха. Так же, как и ты, я проводила свои дни, словно привязанная к одному месту и одному делу, изо дня в день просто пыталась в точности повторить все, что делала вчера: бесконечно собирать семена и орехи, бегать по веткам туда-сюда, издавать этот странный писк передними зубами, — тут белка продемонстрировала звук, чем слегка напугала сыча, который вдумчиво разглядывал открытку у нее в лапках. — Понимаешь?

— Угу, — кивнул сыч.

— А потом — бам! — с неба падает эта картинка, я смотрю на нее, и — у-у-ух! — мой кругозор моментально увеличивается вдвое. Или втрое! И этот набивший оскомину цикл пропитания и выживания вдруг начинает казаться ужасно жалким перед лицом такого, ну, полета творческой мысли. Понимаешь, о чем я? И одновременно меня как будто осенило, у меня возникло такое четкое ощущение ничтожности жизни… и все-таки, несмотря на ничтожность, жизнь наполнена, просто битком набита бесконечными возможностями. Понимаешь?

Монолог белки просто-напросто потряс сыча.

— Наверное, — только и выдавил он.

— Ничего, — сказала белка. — Когда-то я была, как ты. Блуждала во тьме. Не видела дальше своего носа, — она поднесла открытку к лицу и внимательно в нее всмотрелась. А потом протянула сычу.

— Вот, — сказала она. — Пусть будет у тебя.

Сыч сглотнул:

— Она что, тебе не нужна?

— Она мне уже помогла. Пора передать эстафету.

— Ладно, — сказал сыч и взял открытку в когти. А потом спросил: — Что же ты теперь будешь делать?

— Искать приключения, — ответила белка. — Я хочу повидать мир.

Тут она озорно подмигнула сычу и помахала лапкой, а потом пробежалась до конца ветки и ловко нырнула в темноту.

Сыч еще долго сидел недвижно, переводя взгляд с того самого участка земли, за которым наблюдал год за годом, на открытку, подаренную белкой. Башня на картинке и в самом деле была головокружительно хороша. Ночь шла, а сыч все сидел, погрузившись в глубокие размышления. Наконец сквозь низкие ветви юных пихт пробился намек на солнечный свет, настало утро, и лес проснулся. Сыч вернулся в свое дупло и исполнил привычный утренний ритуал: сделал себе чашку какао и устроился в мягком кресле с книгой, но сначала надел открытку на сучок, который рос у него ровно над камином. И продолжал смотреть на удивительное строение, пока его не сморил сон.

Проснувшись, сыч знал, что делать.

Этой ночью, вместо того чтобы сидеть на ветке, как он делал множество раз прежде, сыч принялся облетать близлежащий лес, хватая когтями ветки и сучья. Когда у основания его расколотого дерева набралась солидная куча, он взялся выбирать из веток самые ровные и прочные.

А потом начал строить.

Используя картинку как образец, сыч в ночной тьме принялся собирать ноги башни. Те по нескольку раз обрушились, но наконец ему удалось удержать одну подпорку в стоячем положении. Это подсказало сычу, что небольшие кленовые ветки годятся для его цели лучше всего, и позволило построить достаточно прочный фундамент. Он укрепил ноги, вплетя в них веточки кизила, отчего все вместе стало удачно повторять решетчатую структуру башни, на которую он опирался. Не успел сыч оглянуться, как поднялось солнце и защебетали птички, и он, вернувшись в дупло, снова глядел на башню с открытки, пока не уснул.

Какое-то время его жизнь так и текла: из ночи в ночь он собирал найденный в лесу мусор и пускал на стройматериалы для масштабной модели изумительного здания с открытки, которую повсюду носил с собой. Эта башня казалась сычу эталоном творческого мышления и амбиций животного мира. Белка считала, что оригинал построили представители ее вида; однако сыч подозревал, что этот конкретный подвиг могла совершить его родня, strix varia.[25] И был полон решимости повторить его.

Прошли многие месяцы, и наконец сыч вплотную подобрался к завершению своей кропотливой работы. В поисках материалов он обобрал окружающий подлесок и заметил, что теперь ему часто приходится отлетать за подходящими ветками все дальше от дома. В нескольких милях от гнезда он нашел зеленую сосновую шишку идеально конической формы, из которой вышла бы отличная последняя деталь — самая верхушка башни. Этой ночью он намеревался установить ее.

Так он и сделал; устанавливая сосновую шишку на вершине решетчатой башни, он чувствовал, как крохотное птичье сердце сжимается, а по венам бежит такой электрический разряд, что с трудом удается побороть дрожь в когтях. Когда шишка встала на место, сыч отлетел обратно на свою излюбленную ветку расколотого дерева и с гордостью воззрился на свое творение.

И тут он услышал шум. Словно какой-то гул доносился издалека и беспокоил лес своим рокотом. Зашумела зелень, тревожно засвистели птицы. Через пару секунд гул докатился до полянки у подножия полого дерева: казалось, он разбегается по подлеску из какой-то отдаленной точки, словно ударная волна. Сыч еще с нескольких ярдов заметил, что она встряхивает все на своем пути, и едва успел броситься к своему сооружению, как волна добралась до него.

Деревянная башня опасно накренилась и заходила ходуном. Только что установленная шишка начала опрокидываться, и сыч в панике ринулся ее ловить. Но не успел он уберечь конус от падения, как вся конструкция целиком затрещала и затряслась. Охваченный ужасом, что его драгоценное творение вот-вот рухнет, сыч принялся отчаянно порхать по башне, поправляя все стойки и опоры, угрожавшие развалиться. Секунды проходили, как часы. Время словно бы совершенно остановилось. Наконец сыч, каким-то невероятным образом придержав одной лапой ножку башни, а другой — середину, почувствовал, как строение замерло, и протяжно выдохнул, пытаясь успокоиться.

И тут вдруг на поляне показались двое людей — один из них практически тащил другого. Они постоянно оглядывались назад и, не замечая, куда идут, врезались прямехонько в плод тяжкого труда сыча. Вся башня, вплоть до последней кленовой ветки и побега кизила, с жутким грохотом обрушилась на землю.

Сыч в отчаянии опрокинулся навзничь.

Люди, казалось, даже не заметили, что натворили, — не успел сыч и крылом махнуть, как они скрылись из виду.

С таким трудом раздобытые веточки теперь ковром усеивали лесную подстилку; шишка откатилась к корням расколотого дерева. А потом, всего через несколько мгновений, словно чтобы насыпать сычу соль на рану, по поляне пронеслась толпа детей, раздавив останки башни и раскидав их по листьям папоротника.

Сыч приложил крыло ко лбу и вздохнул.

Когда туман и дым рассеялись, а на горизонте, словно по волшебству, возникли деревья, Элси поняла, куда Суиндон тащит Кароля. Где-то глубоко внутри она всегда знала, что их с сестрой путь однажды снова приведет в Непроходимую чащу. Она просто не ожидала, что все будет вот так. Пробежав бесплодную, заросшую колючками полосу земли, служившую чем-то вроде прослойки между лесными дебрями и дебрями Промышленного пустыря, они моментально сориентировались.

— Нико! — крикнула Рэйчел. — Беремся за руки!

— Что? — переспросил диверсант, запыхавшись от бега.

— Без вопросов! — прокричала Элси, несущаяся во главе колонны.

Все схватились за руки; Нико оказался в центре, а Рэйчел замыкала цепочку. Детям вспомнилось, как они выходили из внешнего пояса много недель назад. Оставалось только надеяться, что чары еще не развеялись.

За спиной раздались крики. Резко обернувшись, Элси увидела, что их издает разъяренная толпа грузчиков; по крайней мере два десятка громил со всех ног неслись в их сторону. Позади тлели горящие остатки башни Титана.

— Быстрей! — заорала Элси. Не забывая крепко стискивать руку того, кто стоял за ней — это оказался Оз, — она увела группу за завесу деревьев в лесную чащу. Грохот шагов и крики грузчиков звучали все громче; те приближались.

Рэйчел, идущая последней, оглянулась на преследователей как раз когда они перешагнули границу опушки; громоздкие силуэты грузчиков словно замерцали и расплылись в тусклом свете, а потом совершенно пропали. Ей показалось, что на землю упала малиновая шапочка, но, возможно, то просто была игра света.

Со всех сторон Неусыновляемых окружил лес. В каком-то смысле деревья будто поглотили их живьем.

Впереди раздался шорох, а потом — придушенный вскрик, подсказав, в какую сторону пошли Роджер и Кароль; они двинулись следом, шагая по колено в зелени. Убедившись, что отошли достаточно далеко, все расцепили руки. Нико достал из рюкзака фонарик и двинулся впереди группы. Рэйчел и Элси вдвоем повели остальных, не отрывая взглядов от земли в поисках следов, которые могли оставить Роджер и его пленник.

— Кароль! — позвала Элси, когда они свернули куда-то не туда.

Справа раздался крик, но его тут же грубо заглушили.

— Сюда! — скомандовал Нико.

Лес все сгущался, затрудняя продвижение. Меж деревьев угрожающе маячили темные провалы, и Элси показалось, что она слышит в подлеске странный гул. Девочка не сводила глаз с прыгающего луча фонарика Нико, словно висела над пропастью, а свет был веревкой. Она боялась, что если оторвется от маяка узкого луча, то навсегда потеряется в лесу, который с каждым шагом казался все более и более неприветливым и зловещим.

Где-то на ветвях впереди задрожал свет, выдавая местоположение Роджера и Кароля; те пробирались по крутому склону ярдах в десяти от них. Дети и Нико только-только успели заметить это, как свет исчез в глубоких зарослях кустарника. Следуя в том направлении, они вскарабкались вверх по склону, продрались сквозь заросли плюща и пулей пронеслись по небольшой полянке. Под ногами захрустела огромная куча веток и сучьев. Элси мельком окинула ее полным ужаса взглядом, изумляясь, что за одержимый зверь мог собрать тут такую диковинную коллекцию. Ей подумалось, что они никогда еще не забредали настолько глубоко в Непроходимую чащу.

Расстояние между бегущими сократилось уже до такой степени, что они слышали, как двое мужчин шумно пробираются по подлеску. Вдруг Нико остановился и замахал Неусыновляемым рукой, словно говоря: «Слушайте!»

Они замерли. Тишина. Было очевидно, что Кароль и Роджер перестали бежать.

— Мистер Суиндон! — крикнула Элси. Этим именем его назвала Дездемона; девочка поняла, что это тот самый человек, который потребовал схватить Кароля, когда они сражались с грузчиками после мятежа в приюте. По крайней мере, ей так казалось.

— Откуда вы… — раздалось в ответ. — Кто вы? — голос звучал озадаченно и очень устало.

— Нам просто нужен Кароль, и все!

— Вы его не получите! — ответил Роджер, и треск раздался снова.

Шестеро Неусыновляемых и Нико бросились в погоню.

Лес вокруг словно становился старше, более древним. Стволы деревьев, встающие у них на пути, казалось, должны были весить, как средний автомобиль, а заросли папоротника, через которые приходилось пробираться, выглядели словно нарисованный на компьютере пейзаж какого-нибудь документального фильма про динозавров. Внимание Элси постоянно пыталось отвлечься то на одно, то на другое. Глаза ее не отрывались от дороги впереди, от танцующего луча фонарика Нико и отдаленных шорохов, но сердце и ум звали окунуться в чащу, прислушивались к странным звукам лесной жизни, вспыхивающим в ночи.

Вдруг Нико издал громкий вопль.

— Что? — окликнула Рэйчел сзади.

— Там кто-то есть! В лесу! — дико проорал он на бегу.

Элси перевела взгляд с дороги на ближайшие кусты и тоже увидела: во тьме проступили очертания головы и крупного тела.

— Бежим! — закричала она и припустила еще пуще. — Быстрей! — ноги и руки словно иголками кололо от страха.

Все ускорились, но по-прежнему замечали меж деревьев силуэты, которые, казалось, следовали за ними, безмолвно наблюдая.

И вдруг из чащи впереди донесся крик: голоса Кароля и Роджера слились в одно изумленное восклицание. Тут же последовал оглушительный треск, и дети увидели, как мощно дрогнули деревья.

Нико направил фонарик вперед, и они, вслед за беглецами пройдя сквозь густые заросли малины, оказались на небольшой и абсолютно пустой поляне. Кусты вокруг поляны потревожены не были, словно двое мужчин просто пришли сюда и растворились в воздухе. Диверсант бешено замотал фонариком во все стороны, пытаясь понять, куда они делись; луч упал на притаившуюся меж двух стволов фигуру. Лицо было скрыто в тени.

Рути и Оз хором заорали. Нико, переметнув фонарик на другую сторону поляны, обнаружил там еще один мрачный темный силуэт. Тот молчаливо наблюдал за ними из-за увитого плющом пня.

— Кто вы? — крикнула Рэйчел. — Чего вы хотите?

Элси, увидев третий силуэт во тьме совсем рядом, шагнула вперед. Что-то в нем показалось ей подозрительным, но не успела она приглядеться, как под ногой раздался тихий щелчок. Она посмотрела вниз как раз вовремя, чтобы увидеть, как мир рванулся из-под ее подошв и потащил с собою к небу.

Все случилось очень быстро, и никто не успел понять, что именно произошло. Для них это выглядело вот как: только что шестеро Неусыновляемых и Нико стояли посреди поляны в окружении таинственных молчаливых наблюдателей, а через секунду уже висели в воздухе, и до земли было не меньше тридцати футов. Они услышали лишь глухой скрип, треск ветки, а потом их утянуло вверх, к небесам. Торопливо оценив положение, они обнаружили, что оказались упакованы, словно картофелины в магазине, в какую-то сетку, сотканную из природного материала. Но это было еще не все: при осмотре окрестностей с этой позиции стало видно, что Суиндон и Кароль, покачиваясь, висят в такой же ловушке десятью футами дальше. Семерых пленников, сбитых в кучу, будто игрушки в наволочке, скрючило в неестественных позах, и Элси чувствовала, что вокруг ее голени обвита рука Гарри; ошеломленное лицо сестры болталось над ее головой, и длинные черные волосы девочки свисали Элси прямо в рот. Все как один закряхтели, пытаясь расцепиться, все еще потрясенные этим внезапным поворотом. Элси, которую прижало лицом к сетке, посмотрела вниз на загадочные силуэты, окружавшие их в ожидании, когда придет пора доставать добычу.

Из второй сети донесся болезненный стон. Марта крикнула:

— Кароль! Вы как?

— Хорошо, милая, — раздался голос Кароля. — Просто немного ушибся, вот и все.

— Тихо, старик! — рявкнул мистер Суиндон.

— А не то что? — спросил Кароль. — Что ты мне сделаешь? Руку отгрызешь?

Ловушка, в которую попались они с Роджером Суиндоном, из-за небольшого веса и объема пленников затянулась очень плотно; двое мужчин застыли, против воли заключив друг друга в медвежьи объятия.

— Что случилось? — крикнула Элси.

— Это твоих рук дело? — проорал Нико в сторону второй сети.

— Тихо! — крикнул Роджер. В голосе его звучало немалое смятение. Чувствовалось, что события отклонились от задуманного им курса стремительно и очень сильно. Он громко забормотал себе под нос; Элси разобрала слова «Уигман», «Дева на велосипеде» и «диколесский» вперемешку с такими ругательствами, какие обычно можно услышать только от суровых байкеров.

— Как только мы отсюда выберемся, — пригрозил Нико, — ты свое получишь, богом клянусь.

— Не выберемся мы, — сказал Роджер. — По крайней мере, живыми. Мы в Диком лесу, детишки. Кто знает, какие головорезы нас поймали, — он залился ироническим смехом; звук был такой едкий, будто из него сочилась серная кислота. — Можно было бы подумать на шайку бандитов, но диколесских разбойников больше нет. Значит, какое-нибудь еще оголодавшее лихое племя. Не сомневаюсь: стоит наступить утру, и мы попадем на стол к каннибалам.

Элси от такого заявления передернуло, и она посмотрела на окружившие их силуэты. Ей показалось странным, что те не двигались и ничего не говорили.

— Эй? — позвала она. — Вы кто?

Ответа не было. Роджер с некоторым трудом повернул голову, чтобы видеть землю под ногами, и у него вырвалось удивленное восклицание; он только сейчас заметил, что кто-то безмолвно наблюдает, как они корчатся в сетях.

— Не может быть! — выкрикнул он. — Вы же сгинули! Я сам за этим проследил!

От силуэтов между темными деревьями не донеслось ни звука.

— Покажитесь! — гневно крикнул Нико.

Наконец спустя какое-то время треск шагов во мраке подсказал им, что кто-то — или что-то — приближается. Все разом прекратили ворчать и ерзать, вперив взгляды в черную стену деревьев и пытаясь разглядеть своих противников. Элси вцепилась руками в сетку и, затаив дыхание, внимательно смотрела, как из-за двух широких стволов, окутанных тьмой, появляется человеческая фигура. Девочка быстро заморгала, пытаясь привыкнуть к темноте, которую нарушал лишь неверный свет луны (фонарик Нико выпал, когда они попали в ловушку, и батарейки валялись где-то на земле под покрывалом лоз), придавая лесной подстилке тусклые молочно-белые очертания. Раздвинулись папоротники, и фигура медленно, крадучись, словно вор, пробралась на поляну. У Элси заколотилось сердце, а буйное воображение тут же принялось рисовать самого ужасающего монстра, какого только могло представить, попутно наделяя его кошмарными злобными намерениями. И вдруг, когда перед глазами уже стояла картина их с друзьями трагической гибели (которая включала в себя большой чугунный котел, нож для потрошения рыбы и почему-то странное ящероподобное чудище с лампочкой вместо головы), блеклый луч луны осветил проволочную оправу очков, сидящих на носу таинственного существа. Элси ахнула.

— Кертис! — закричала девочка.

Это и вправду был он.

Глава двадцать третья

Одинокая скала

Должно быть, Прю уснула. Ей снилась вдовствующая губернаторша Александра. Она склонялась над девочкой с ласковой материнской улыбкой на лице. Александра любовно тянула руки к Прю, и та с изумлением увидела, как те медленно превращаются в длинные лозы плюща. Кошмарный сон сопровождало вездесущее тиканье, доносившееся от молчаливого халифа в трюме. Во сне тикающий звук вдруг преобразился в слова, в четкую речь, английскую и одновременно не английскую. Прю вздрогнула и проснулась; пока она спала, под прутья решетки кто-то просунул тарелку еды. В сером иллюминаторе разгоралось тусклое сияние. Занимался рассвет.

Поднявшись, девочка заметила, что халиф всю ночь так и провел на сундуке, неподвижно сидя в одной позе, словно жуткий каменный страж. Она схватила тарелку — там оказался пряный рис с фасолью — и принялась запихивать еду в рот. До нее только сейчас дошло, что она умирает с голоду. У приключений вообще есть свойство дурно влиять на режим приема пищи.

Закончив, Прю поставила тарелку на пол и вспомнила свой короткий сон. Тиканье все не ослабевало. Тогда, вместо того чтобы заговорить с халифом, она попыталась молча обратиться к этому звуку.

И обнаружила, что тот отзывается.

Почти сумев завязать разговор с тиканьем, она ахнула от неожиданности: ее вдруг осенило, что звук исходил от какого-то растения внутри самого халифа. Краем глаза заметив легкое движение, Прю подняла голову и увидела, что плечи халифа совсем чуть-чуть подергивались.

Она снова попыталась мысленно обратиться к собеседнику: «КТО ТЫ?»

Шум, раздавшийся в ответ, расшифровать было невозможно. Халиф дернулся снова, слегка поводя плечами.

По тону можно было предположить, что это что-то органическое, но определенно не человек. Звук обладал всеми свойствами, какие она привыкла замечать в голосах растительного мира, но звучал словно бы на другом диалекте, если можно так выразиться. И тут она поняла.

С ней говорит плесень.

«ГДЕ ТЫ?»

Тиканье. Тиканье. Халиф слегка тряхнул головой.

Она решила, что это подсказка.

«В ЧЕРЕПЕ?»

В тикающем шуме зародилось слово: «ЗДЕС-С-С-С-С-С-С-СЬ».

Прю вспомнила, как на естествознании им рассказывали об удивительных и сложных отношениях между паразитами — например, грибами, — и их хозяевами. Некоторые бактерии-паразиты могли влиять на мышление, другие — на действия и поведение, заставляя хозяина тяготеть к среде, в которой паразит мог успешнее распространяться и попадать в другие организмы. Весь класс гудел от изумленного отвращения. А теперь Прю оказалась лицом к лицу с таким вот примером.

«ИДИ», — подумала она. — «ИДИ СЮДА».

Сосредоточив всю волю, девочка приказала звуку приблизиться. Она использовала тот же самый тон, которым ей удалось заставить траву у ног шевелиться, а ветви — сгибаться без ветра.

«СЮДА».

Халиф все так же молча задрожал, словно прямо под ним началось землетрясение. И тут — звук, человеческий звук: влажный кашель.

Корабль накренился на ветру, матросы наверху закричали, и халиф грохнулся с сундука на пол, схватившись руками за маску.

Прю вскочила с койки и прижалась лицом к прутьям своей темницы: «КО МНЕ!»

На скорчившегося халифа накатывали шумные рвотные позывы, руки его потянулись к лицу и сорвали маску с капюшоном, словно он задыхался, а причиной тому был его странный наряд. Серебристая маска скользнула по полу трюма, и Прю с изумлением заметила, что под зеркальной поверхностью скрывался не кто иной, как Шеймас, один из диколесских разбойников. Его борода слиплась от пота, а кожа выглядела так, словно давным-давно не видела солнечного света. Налитые кровью глаза бешено вращались, а грязные пальцы вцепились в лицо, словно он пытался содрать собственную кожу.

— Шеймас! — заорала она, протянув руку сквозь прутья. — Шеймас, это я, Прю!

Но он не слышал ее и продолжал корчиться на полу, пытаясь засунуть пальцы в рот и ноздри. Его сотрясали судорожные вздохи, и он безуспешно пытался откашляться, крепко прижимая колени к груди. Наконец что-то случилось: из его горла послышался влажный задушенный звук, и из правой ноздри вылезло нечто коричневато-зеленое и очень вязкое, размером с грецкий орех. Выпучив глаза, он схватился и начал тащить; от маслянистого шарика тянулись тоненькие усики, переплетенные в запутанную сеть, которой он цеплялся изнутри за нос разбойника. Осторожно вытягивая эту путаницу корешков и постоянно борясь с рвотными позывами, Шеймас сумел извлечь на свет настоящую паучью сеть склизких усиков, похожих на порцию мутировавших коричневых макарон. Они шлепнулись на пол дрожащим комком, все еще продолжая тикать у Прю в голове.

— Шеймас, — прохрипела она. — Бросьте его в окно, — казалось, это обязательно нужно было сделать; коричневый клубок всасывал в себя воздух и тикал уже просто оглушительно.

Собрав остатки сил, словно очень больной человек, которому отчаянно необходим глоток воды или пульт от телевизора, Шеймас схватил комок слизи в кулак и подполз к ближайшему иллюминатору. С трудом взобравшись на подвернувшийся ящик, он открыл окно и швырнул гадость в покрытые туманом воды.

Тиканье умолкло. Теперь Прю слышала лишь скрип корабля да стоны снастей.

— Где… — выдохнул разбойник. — Где я?

— Вы на корабле! А корабль плывет на Скалу.

Он посмотрел в ее сторону; внезапное осознание того, что это — его старая знакомая, свалилось на него, словно груда камней.

— Прю! — воскликнул Шеймас. — Прю Маккил! Чего это ты сидишь тут взаперти?

— Ну, если честно, вы как бы приложили руку к тому, чтоб меня сюда посадили.

— Я? — он принялся торопливо стирать с лица слой соплей и грязи, потом отвел руку, пытаясь разглядеть слизь на свету. — Что это была за дрянь?

— Губка. Плесень с Сухого Древа. Кто-то вас ею накормил.

— Кто?

— Не знаю. Кто-то из Синода.

Шеймас, казалось, принялся рыться в памяти; мгновение он пялился себе на ноги, а потом сказал:

— Синод. Сухое Древо. Вспоминаю. Я был на юге, так? Был я, значится, там… — воспоминания, видимо, хлынули волной, заполняя пустоты упущенного времени. — Я был послом. Послом от разбойников. Остался на юге после сражения при Пьедестале. Синод… они меня вызвали. Приняли к себе. Я не понимал, что делается, Прю, клянусь, не понимал.

— Все нормально, Шеймас. Это не ваша вина.

— Но что я наделал? Где остальные? Где Брендан? Что сталось с другими разбойниками?

Прю стиснула прутья решетки:

— Я думаю, то же самое. Они съели эту гадость. И вступили в Синод.

— Но как? — понимание накатывало постепенно. — Ты не думаешь… неужто я? Это я, что ли, их убедил?

— Вы что-нибудь помните?

— Нет, с какого-то момента в голове туман начинается, — он сосредоточенно прищурился. — Я помню встречу с Синодом. С такими ребятами в масках. Что-то про компенсацию за наши жертвы в сражении. Дальше все смутно. Хотя, может… О боги! — он съежился и уронил голову на грудь. — Теперь помню. Я поехал в Дикий лес. По поручению халифов. С запасом еды. Продовольствием. От Синода, — он посмотрел на Прю невидящим взглядом. В глазах его стояли слезы.

— Это все я, так? — выдавил он. — Я скормил им эту дрянь.

Прю просто смотрела на него, стискивая пальцами решетку и не зная, что ответить. Сама мысль казалась нелепой. И все же она видела, на что способна эта плесень. Паразит, разрастаясь в черепе, вводил своего носителя в бессознательный ступор, делая очень уязвимым для воли Сухого Древа.

— Это не ваша вина, Шеймас, — сказала она. — Вас обманули. И отравили.

— А что потом? Как я… как мы очутились на этом корабле?

— Долгая история. Меня отправили на Скалу — это такой утес в океане. И приговорили к изгнанию. Навсегда.

— Да за что же?

— Похоже, я теперь враг. Как минимум, в глазах Синода. Эх, Шеймас, столько всего произошло с тех пор, как мы виделись в последний раз. Я была в разбойничьем лагере — сразу после того, как все ушли. Мы вместе с Кертисом были. Мы думали, что вас перебили кицунэ — чудовища-перевертыши — но, выходит, разбойники бросили лагерь еще раньше. Наверно, как раз когда вы пришли и накормили их плесенью… — она на ходу собирала кусочки истории в единую картину и не заметила, как искривилось лицо Шеймаса при напоминании о том, что он отравил своих товарищей-разбойников. — Я вернулась в лес, чтобы возродить Алексея, наследника усадьбы. Так мне сказало Древо Совета. А теперь… теперь… — тут Прю умолкла, пытаясь успокоить скачущие мысли. Она вспомнила внезапное ощущение, накрывшее ее в ночи, когда в бок корабля ударила волна и она почувствовала чье-то присутствие. — Я… я не уверена, — заключила она, — но мне кажется, что Александра вернулась.

Разбойник уставился на нее широко распахнутыми глазами, словно бы укладывая в голове все, что ему рассказали.

— Так, первым делом выберемся отсюда, — скомандовал он, вставая. — Возьмем свое. Освободим моих братьев и сестер, — он помолчал. — Кертис цел? Я ведь его не травил?

— Нет, он был со мной. Где он сейчас, не знаю. Мы разделились еще несколько месяцев назад; он отправился выяснять, что случилось с разбойниками, — Прю подергала решетку, проверяя ее крепость. — А насчет выбираться отсюда — даже не знаю, как это сделать. Там наверху — целая команда матросов. И мы уже так далеко от леса.

Шеймас встал, слегка пошатываясь, и подошел к иллюминатору. Выглянув наружу, он подтвердил ее худшие опасения:

— Кругом вода. Мы в открытом океане, Прю.

— Как такое вообще возможно? Разве это не за границей… не за внешним поясом?

— Туда плавают вот уже многие века. Даже я знаю про Скалу. Это руины старого замка на вершине камня, торчащего из воды. Говорят, его Древние построили. Скала была важным достижением. А потом, как и большинство творений Древних, она развалилась. Во второй эпохе ее начали использовать как наказание для самых страшных преступников — для тех, кто заслуживал худшей смерти, какую только можно себе представить: медленной и долгой.

— Почему никто Снаружи их не видел? В смысле, весь Портленд? По-моему, такой корабль трудно не заметить.

— Как и все торговые корабли, они плавают под защитой тумана.

— Дурдом, — прошептала Прю.

— Но нам надо тебя освободить, — сказал Шеймас, подойдя к решетке и хорошенько ее тряхнув. — Перво-наперво. Есть у меня ключ? — спросил он задумчиво и принялся рыться в складках своего балахона, но ничего не нашел. — Нет. Видно, тутошняя команда не доверит такую ответственность чокнутому фанатику.

— Кстати, там наверху, насколько я помню, не меньше десятка человек, — вставила Прю.

— Да уж. Вляпались мы. Ничего не скажешь.

Вдруг над головами у них раздался скрежет; кто-то открывал крышку люка.

— Быстрей! — шепнула Прю. — Наряжайтесь обратно!

Но Шеймас и сам догадался. Он торопливо схватил балахон с маской и вскоре снова неподвижно сидел на сундуке молчаливым стражем.

В открытый люк хлынул свет, и по лестнице начал спускаться матрос. Добравшись до трюма, он упер руки в боки и посмотрел на Шеймаса.

— За все это время так и не двинулся?

— На него даже смотреть жутко, — сказала Прю из-за решетки. Эта фраза пришла ей в голову внезапно; она понадеялась, что не переигрывает.

— Понимаю, — сказал моряк. Он несколько раз щелкнул пальцами перед маской Шеймаса; разбойник не шелохнулся. Прю видела, что его грудь под одеждой поднимается и опускается немного быстрее, чем когда он был безмолвным халифом, но в остальном притворяться получалось неплохо. Матрос, худой человек с клочковатыми усами, подошел к двери камеры Прю и сообщил:

— Подбираемся уже, Дева. Скоро пришвартуемся на Скале. Мне поручено отвести вас наверх.

Но не успел моряк вынуть из кармана штанов ключ, как раздался глухой стук, и его глаза закатились. Словно пугало, из которого вытащили деревяшку, он рухнул на землю грудой шерстяной одежды и немытой кожи. За ним стоял Шеймас, и его руки еще были занесены в «разбойничьем ударе», которому даже самого неопытного разбойника обучали не позже пары недель после принесения клятвы. Исполненный правильно, этот удар со спины должен был погрузить жертву в глубокий и довольно приятный сон.

— Ничего себе, — восхитилась Прю.

Шеймас скинул маску, сопроводив свое движение тихим проклятием, а потом выудил из кармана спящего моряка ключ. Через мгновение он уже освободил Прю из темницы, и теперь они вместе стояли в окружении ящиков, тюков и храпящего посреди трюма матроса.

— Что дальше? — спросил Шеймас, судя по всему, растерявшись.

— Хороший вопрос, — сказала Прю.

В этот самый момент корабль дернуло и тряхнуло. Прю подбежала к иллюминатору и, забравшись на ящик, выглянула наружу. Там, посреди широкой, серой водной глади, она увидела Скалу.

Небо было низкое, словно подвесной потолок над мрачным школьным кабинетом, и тускло светящиеся облака протянулись во все стороны нескончаемой серой рябью. Неприветливые воды Тихого океана, такие же серые, как небо, суровыми волнами бились о торчащий из них гигантский, замшелый камень высотой в сотни этажей. Он служил грубым фундаментом каменному зданию, которое там каким-то немыслимым образом умудрились построить. Строение напоминало замок или крепость, хотя торчащие ввысь зубцы обвалились, а стены лежали в руинах, словно оно вытянулось слишком высоко или слишком долго боролось с мощью природы. По скале бежала длинная каменная лестница — свидетельство того, что некогда это место было населено, что когда-то людям нужно было туда добираться. Корабль качался на волнах, которые влекли его к единственному видимому месту швартовки: деревянному причалу-волнорезу.

Прю повернулась, чтобы сообщить об увиденном Шеймасу, и обнаружила, что разбойник стянул с ремня моряка абордажную саблю и размахивал ею, дико вращая глазами.

— Выход один, — сказал он решительно.

— А мне можно?

Шеймас нахмурился. В итоге пришлось пустить в дело ножку стола, которую они нашли у стенки трюма. Прю перехватила ее поудобнее и кивнула.

— Пора начинать, — сказала она.

То, что они начали, легко можно описать коротким и довольно печальным абзацем. Не составив никакого особенно подробного плана действий, они шумно взобрались по лестнице, откинули крышку люка в сторону и гордо предстали перед матросами. Те, в свою очередь, несколько удивились, увидев, что их пленница оказалась на свободе, а человек, который, предположительно, был членом безмолвного Синода, носит спутанную бороду и машет саблей, при этом вопя что-то вроде «Получите, негодяи!», «Это бунт!» и тому подобное. Однако, несмотря на саблю и ножку стола, их было всего двое против доброго десятка невозмутимых моряков, и Прю с Шеймасом довольно быстро оказались разоружены и привязаны к главной мачте, лишь немного помешав умелой команде корабля осторожно подвести его к причалу на Скале.

— Ну и ну, — изумился Шеймас, когда дело было сделано, и его спина оказалась плотно прикручена к твердому дереву мачты. — А они не промах.

— Пожалуй, стоило получше все продумать, — вздохнула Прю. Что ж, по крайней мере, теперь она вдыхала свежий морской воздух; в этом ее нынешнее положение выигрывало по сравнению с заключением в трюме.

— В другой раз — обязательно.

— Сомневаюсь, что у вас будет другой раз, — сказал капитан Штива, случайно услышав их разговор. — Остаток дней проведете на Скале. Не стоит надеяться, что вас спасут.

Разрушенная крепость качалась на пляшущем горизонте; моряки, занимаясь каждый своим делом, подводили разогнавшийся корабль к причалу. Воздух полнился криками чаек и влажным туманом. Над головами Прю и Шеймаса, хлеща, трепетали холщовые паруса. Матросы выкрикивали команды и звали друг друга. Вскоре корабль резко стукнулся о причал, и на ржавых швартовых тумбах восьмерками затянули концы. Через борт перебросили доску, и Прю с Шеймасом отвязали от мачты. Толпа моряков под прицелом пистолетов препроводила их по доске на причал. Капитан Штива возглавлял группу.

Прю молчала, не сводя глаз с разрушенных стен на вершине скалы. Их с Шеймасом повели вокруг подножия утеса по спиральной каменной лестнице, сделанной из какого-то пожелтевшего песчаника. Ступени повторяли структуру основания, опускаясь и поднимаясь вместе с естественными неровностями камня, и закончились обвалившейся каменной аркой. За аркой открывался вид, от которого у Прю едва не подогнулись колени.

Перед ними в окружении обветшалых стен лежал внутренний двор, заваленный останками бывших осужденных. Землю, словно конфетти на площади после парада, покрывали обломки костей.

— Вы этого не сделаете, — потрясенно выдавила Прю. — Так нельзя.

Капитана Штиву, казалось, это мрачное зрелище поколебало.

— Мне очень жаль, Дева, — сказал он. — У меня приказ.

— Плевать я хотел на ваши приказы, — заявил Шеймас и тут же подтвердил слова делом, плюнув на кучу останков какого-то бедолаги.

— Вы не обязаны их выполнять, — взмолилась Прю. — Вы можете сделать то, что вам подсказывает сердце. Вы же понимаете, что это неправильно. Что это не «во благо революции».

Капитан не ответил.

— Развязать, — приказал он.

Их вывели на середину помещения; в разваленных стенах бушевал ветер, промораживая всех насквозь. Моряки вскинули пистолеты, взвели курки и стали отступать прочь от осужденных.

— Посмотрите, что они сделали с Шеймасом! — крикнула Прю. — Они залезли к нему в голову. Накормили плесенью. Не думайте, что они и с вами того же не сделают.

— Глупцы! — сказал Шеймас. И снова, уже тише, повторил: — Глупцы.

Моряки не ответили. Вскоре они скрылись из виду и пустились вниз по длинной лестнице к «Веселой луне», которая колыхалась у причала, натягивая канаты. Прю и Шеймас остались посреди замка на вершине Скалы, стоя по щиколотку в густом ковре разбросанных костей.

Глава двадцать четвертая

Последние из диколесских разбойников

Элси раньше не представляла, каково это — потерять дар речи. Она читала об этом в книгах и слышала от других людей (хотя ей казалось немного нелогичным, когда кто-то говорил, что потерял дар речи). И все же она по-настоящему не знала, как это, до того момента, когда, болтаясь в плетеной сети-ловушке посреди глухой лесной чащи, впервые за многие месяцы увидела своего пропавшего брата. Сначала она выкрикнула его имя, но потом дар речи ее покинул, и дальше она могла только молча пялиться из недр сети на долговязого мальчика, который вышел на поляну, держа в руке горящий факел. Всегда довольно тощий, он, казалось, еще больше вытянулся; невероятно, насколько повзрослевшим выглядело его лицо. А еще у него на плече вроде бы удобно устроился какой-то грызун.

Ее брат выглядел столь же потрясенным. Он нерешительно поднял факел и всмотрелся в сеть.

— Элс?

На эту секунду Элси потеряла абсолютно все остатки дара речи и в ответ на вопрос брата не смогла издать ни малейшего звука. К счастью, у ее сестры, висевшей чуть выше и левее — так что ее волосы болтались у Элси перед лицом, — подобной проблемы не было.

— Кертис! — крикнула она, впрочем, не особенно сдвинув беседу с места.

— Рэйчел?

Внезапно язык Элси снова зашевелился.

— Кертис! — заорала она.

— Элси! — завопил Кертис в ответ, как будто только сейчас поняв, о чем разговор.

— Вы что, знакомы? — спросил Нико, деликатно разбавив эту монотонную перекличку.

— Это наш брат! — громко объявила Рэйчел с непривычным для нее оживлением в голосе.

— Првд? — донеслось от Гарри. Элси вдруг заметила, что его крепко прижало лицом к ее спине — она поняла это, потому что скорее почувствовала его слова, чем услышала.

И тут, к огромному удивлению всех присутствовавших (за исключением, пожалуй, Кароля и Роджера, которые качались в собственной сети в десяти футах от Неусыновляемых и были привычны к чудесам леса), грызун на плече Кертиса открыл крошечную пасть и заговорил. Словами. На английском.

— Это твои сестры? — спросил крыс.

Прежде чем кто-либо успел ответить на вопрос, Нико, видимо, решив, что говорящая крыса — явление более изумительное, чем невероятное стечение обстоятельств, которому он сейчас был свидетелем (воссоединение сестер и брата Мельберг после стольких месяцев догадок и поисков при донельзя странных обстоятельствах), спросил:

— Это сейчас крыса говорила?

— Да, — ответил крыс оскорбленным тоном. — Крыса. А что, какие-то проблемы?

— Никаких совершенно, — заверил Нико. Потом посмотрел вниз на Рути, чей лоб торчал у него под подбородком. — Эта крыса разговаривает, — прошептал он.

— Кажется, да, — столь же изумленно подтвердила Рути.

Кертис все это время лепетал, фыркая и заикаясь, будто сломанный кран.

— Вы… — начал он. — Как… что вы… Где… — наконец, разогнавшись, он выпалил: — Где мама с папой?

— В России! — крикнула Элси. — Тебя ищут, придурок! — девочка обнаружила, что за время своей вынужденной немоты удивление ее поуменьшилось, и теперь она, кажется, немного рассердилась. Сестра присоединилась к ней и, только что огнем не пыхая, вылила на голову брата целый ушат ядовитых проклятий.

— М-да, — сказал крыс. — Очаровательные сестры.

Кертис начал защищаться, бросаясь скудными оправданиями, а две девочки теперь уже орали на него громким дуэтом.

— Но я… — мямлил он между выпадами сестер. — Ну, я думал… Все просто очень запутанно!

Наконец над воплями детей возвысился громкий, взрослый голос Нико:

— ТИХО!

И все затихли.

Диверсант — правая нога которого неудачно застряла в ячейке сети, когда та взлетела вверх, и который теперь висел практически вниз головой, обернув колено вокруг одного из канатов, словно профессиональный гимнаст посреди выступления на трапеции, — спокойно попросил:

— Пожалуйста, не мог бы ты опустить нас вниз?

— Можем мы быть уверены, что эти две девчонки на нас не набросятся? — спросил крыс.

— Ш-ш-ш, Септимус! — Кертис отвернулся от болтающихся в воздухе клеток. — Это мои сестры, — он залез в кусты неподалеку и привел в действие какой-то скрытый механизм. Вскоре Элси почувствовала, что сеть разворачивается и медленно опускается на землю. Рэйчел, силясь выпутаться из кучи лежащих на земле веревок и тел, окликнула брата, прежде чем он сделал то же самое со второй ловушкой.

— Кертис, не выпускай их пока! — крикнула она, торопливо указывая на другую сеть.

Кертис высунул голову из кустов.

— Что?

— Один из них — очень плохой человек! — это было единственное объяснение, которое пришло ей в голову в такой спешке.

К тому времени, как Кертис перестал развязывать канаты, удерживающие в воздухе вторую ловушку, Нико, Марта, Рэйчел и Гарри успели подбежать к тому месту, над которым она висела, и приготовиться. Элси, поднявшись, никак не могла отвести глаз от старшего брата, все еще изумленная его неожиданным появлением здесь, посреди Непроходимой чащи.

— Ладно, — сказал Нико. — Опускай.

Кертис послушно развязал здоровенный узел, скрытый в лесной подстилке, и сеть с мучительным скрипом начала опускаться. Конечности Роджера и Кароля, нелепо перетянутые веревками, торчали из купола ловушки, будто щупальца актинии. Стоило им коснуться земли, как Нико и Гарри бросились в атаку и крепко ухватили Роджера за руки, а Марта помогла Каролю подняться и отвела его на безопасное расстояние.

— Спасибо, милая, — сказал старик.

Отвязав канат, Кертис шагнул было обратно на поляну, но тут его настигла Элси — она прыгнула на него и обхватила руками за шею так, что едва не задушила.

— Кертис! — заорала она. — Я так и знала! Так и знала! Я знала, что мы тебя найдем. Я так по тебе скучала, так скучала. Но еще я очень сильно на тебя сердилась.

Кертис заключил сестренку в ответные объятия.

— Я тоже скучал, Элс. Я так виноват. Столько всего случилось. Мне так много надо вам рассказать. Я даже не знаю, с чего начать.

Их разговор прервали протестующие восклицания Роджера Суиндона, который вдруг принялся вырываться.

— Веревку! — крикнул Нико.

— А, точно, сейчас, — ответил Кертис и, нырнув в темноту леса, вытащил короткий кусок веревки, на вид — самодельной. Он бросился к дергающемуся пленнику и за какую-нибудь пару секунд ловко скрутил ему руки.

— Неплохо, — похвалил диверсант, впечатленный таким талантом.

Рэйчел и Элси ошеломленно наблюдали за братом. Он вдруг словно бы сконфузился.

— Этому там первым делом учат, — попытался объяснить он.

— В каком смысле «первым делом учат»? — спросила Рэйчел.

— На разбойничьей подготовке, — ответил брат. Тот самый брат, которому, как помнила Рэйчел, мама писала в школу освобождение, чтобы ему разрешили пропустить день сдачи обязательных президентских стандартов по физкультуре.

— На разбойничьей подготовке? — переспросила она. — Это что еще такое?

— Это теперь моя жизнь. Этим я тут и занимаюсь. Я — разбойник. Диколесский разбойник.

— Круто! — воскликнула Элси, захваченная этим удивительным объяснением. Она представить не могла, что у нее когда-нибудь будет брат-разбойник. Конечно, такая возможность ей и вовсе в голову не приходила; это оказался приятный сюрприз.

— Диколесский разбойник? — повторила Рэйчел скептически. Она ни на секунду не переставала быть старшей сестрой. — Что это такое? Такие вообще бывают?

Кертис до странности застыдился от вопросов сестры и словно бы упал духом, но тут вмешался Кароль:

— О да. Еще как бывают. Я не ожидал столкнуться с бандой диколесских разбойников, но нам повезло. К тому же, этот, кажется, будет нам союзником. А где же вся твоя братия, любезный разбойник?

— Они следят из-за деревьев, — сказал Нико, вглядываясь в чащу. — Почему твои товарищи не выходят к нам?

Хотя поддержка старика, казалось, ободрила Кертиса, его голос звучал уже не так уверенно:

— Потому что это только куклы. Манекены. Я их сам сделал. Диколесских разбойников… больше нет.

— Ох! — нахмурился Кароль. — Это очень странно.

Марта поспешила поддержать его.

— Все хорошо, Кароль? — спросила она.

— Замечательно, милая моя, — сказал слепец, моргнув деревянными глазами. — По крайней мере, мы свободны.

— Да, — сказала Марта, обнимая старика за пояс. — Я знала, что нас освободят, — она повернулась к остальным и, широко улыбаясь, добавила: — Спасибо, ребят.

Тут Неусыновляемые, воссоединившиеся с Каролем и своей подругой, бросились обниматься, жать друг другу руки и, захлебываясь, обсуждать жуткие испытания, которые выпали на их долю в башне Титана. Кароль, гордый крестный отец этой необыкновенной семьи, смотрел на детей невидящим взглядом и сиял улыбкой.

Когда все немного успокоились, Рэйчел и Элси наперебой закидали брата вопросами, и он принялся рассказывать изумленным сестрам свою длинную и невероятную историю. Элси стояла, зажав рот ладонью, с полными слез глазами, поражаясь необыкновенным приключениям, которые свалились на ее брата с тех пор, как они в последний раз виделись, отправляясь в школу ранним осенним утром, точно так же, как и бессчетное количество раз до того. Когда он добрался до рассказа о городе кротов и о том, как Прю собиралась воссоединить таинственных механиков и вернуть к жизни механического принца, Элси тихонько вскрикнула.

— А как его звали — второго, которого вы искали?

— Кари вроде бы? Что-то такое… — ответил Кертис. — Не знаю. Это случилось так давно, а потом мне надо было сосредоточиться на том, как тут выжить, и я даже забыл о нем.

— Но он был слепой?

— Ну, по крайней мере, так медведь сказал. Губернаторша приказала выколоть ему глаза.

В благоговейном молчании сестры обернулись и посмотрели на Кароля Грода. Старик, до того внимательно слушавший рассказ, шагнул к юному разбойнику.

— В самом деле, так и было, — сказал он. — Но я сделал себе вот эти старые деревяшки, видишь? Служат мне верой и правдой.

— ДА! НУ! — изумленно отчеканил крыс на плече мальчика.

— Точно. Кароль Грод, — сказал Кертис, глядя на старика. — Вы — второй механик. Который сделал Алексея.

Элси и Рэйчел хором ахнули.

— Он самый, — как ни в чем не бывало произнес старик и тут же добавил: — Но я не сумел бы сделать это в одиночку.

— Да, конечно, — пораженно выдавил Кертис. — Вам нужен был второй. Эсбен Клампетт, медведь.

— Верно. Не знаю, где он теперь. Меня-то изгнали во внешний пояс. Завели в чащу и бросили.

— Там мы с ним и встретились, Кертис, — вставила Элси. — Мы все застряли во внешнем поясе, — она повернулась к Каролю и удивленно спросила: — Так вот за что вас изгнали? Почему вы нам не рассказывали?

— Да как-то к слову не пришлось, — смутился старик, а потом добавил: — Тема-то ведь болезненная, милая моя. Я не особенно люблю говорить об этом. Раны у меня остались не только на теле. Живя там изо дня в день, я пытался забыть.

— Как вы выбрались? — спросил Кертис, оглушенный всей этой удивительной новой информацией. — И как забрались… сюда… сейчас?

— Так же, как ты, — влезла Рэйчел.

— Лесная магия, — добавил Кароль, ковыляя к ней с Мартой под руку.

— Значит, она в нас точно есть, — подытожил Кертис. — Я раньше сомневался. В смысле, у меня вроде бы легко получалось переходить границу, но я никак не мог понять почему. Должно быть, она у нас в крови, — он с новым энтузиазмом повернулся к Каролю. — Надо доставить вас к Прю. Эсбен с ней.

Веки старика широко распахнулись, и деревянные шары выпучились в глазницах.

— Он жив?

— Его тоже изгнали. Сослали в Подлесье. Мы с Прю его нашли. Такое же жуткое вышло совпадение, — он обернулся вокруг, словно бы вглядываясь в стену деревьев, которая их окружала. — Хотя Прю, наверно, сказала бы по-другому. Она бы сказала, что это воля Древа. Короче, Эсбен теперь с Прю.

— Ничего подобного, — раздалось из темноты. Взгляды толпы обратились на Роджера Суиндона, который по-турецки сидел на траве со связанными за спиной руками.

— Что вы сказали? — переспросил Кертис, махнув в его сторону факелом, с которого упало несколько искр.

— Нет у нее медведя. Он у нас.

— У «вас» — это у кого? — в недоумении спросил Кертис.

— У Синода. У южнолесских халифов.

— Что с Прю? — в голосе мальчика появились суровые нотки.

— Ее больше нет.

Нико наградил Роджера тычком под ребра. Тот, вскрикнув от боли, опрокинулся набок.

— Хватит создавать проблемы, — посоветовал диверсант. — Ты теперь наш пленник.

— Эй! — сказала Элси. — Полегче.

— Прошу прощения.

— В смысле — больше нет? — спросил Кертис.

— Пропала, исчезла. Сгинула навсегда. Изгнана на Скалу. Она там и недели не протянет. По мне, так вам лучше всего отпустить нас с Каролем. Так или иначе, вы все — Внешние, и понятия не имеете, что делать дальше. Вам не справиться с этой миссией, — говоря, он неловко ерзал в своих путах. — Пока мы с вами здесь разговариваем, Синод расширяет границы своей власти над лесом. Если решите остаться, в конце концов вас поглотят или просто-напросто уберут с дороги.

— Поглотят? — выдохнул Нико.

— Да, — сказал Суиндон, с некоторым трудом вернувшись обратно в сидячее положение. — Как ваших друзей-разбойников. Они стали частью Синода.

— Что? — воскликнул Кертис, вдруг бросившись к пленнику, словно собирался поджечь его факелом. Тот, заметив его приближение, дернулся. — Вы знаете, где разбойники?

— О да, — сказал Роджер, явно забавляясь тем, что ему удалось ранить мальчика своими словами. — Они теперь с нами заодно.

Кертис слегка покачнулся; у него вытянулось лицо.

— Что вообще такое этот Синод? — спросила Рэйчел, с любопытством глядя на брата.

— Святые мистики Сухого Древа, — пояснил Роджер. — Или что-то еще напыщенное в этом духе. Неважно. Теперь, когда Синод пришел к власти, вам едва ли удастся нас остановить. Плесень всемогуща.

— Я, если честно, слабо представляю, что ты несешь, но мне это не особенно нравится, — сказал Нико, глядя на него. Потом снова посмотрел на Кертиса. — Можно я его еще раз пну?

— Подождите, — Кертис, стряхнув оцепенение, предостерегающе поднял руку. Он опустился на колени рядом с Роджером и схватил его за ворот балахона.

— Говорите, — потребовал он. — Что случилось с разбойниками? Что вы с ними сделали?

— О, все вышло довольно невинно, — сказал Роджер. — Мы знали, что вы ищете создателей принца. Мы нашли место, где вы прятались. Сначала мы поглотили одного из ваших. Кажется, его звали Шеймас? Посол, оставшийся на юге после революции. Чтобы «представлять интересы» диколесских разбойников. Получилось у него неважно, что уж тут говорить. Мы накормили его плесенью, а потом приказали сделать то же самое с вашими дорогими разбойниками. Удивительная штука этот грибок, должен сказать. Так активно распространяется…

Тут его монолог прервался: по сигналу Кертиса диверсант в черном берете наградил Суиндона еще одним пинком по ребрам. Тот взвыл и снова опрокинулся навзничь. Кертис схватил пленника и, подтянув к себе, уставился ему прямо в лицо. Говорящий крыс на плече мальчика вытянул морду, чтобы тоже смотреть сверху вниз.

— Я не знаю, кто вы и что задумали, — сказал Кертис. — Но вы отведете меня к разбойникам и все исправите.

— Поддерживаю, — добавил крыс.

* * *

Фигуры, призрачные силуэты которых среди деревьев Неусыновляемые и Нико заметили со всех сторон, еще когда гнались за Роджером и Каролем, оказалось довольно нелегко сделать. Кертис начал с одной куклы — и назвал ее Джек в честь одного из потерянных друзей-разбойников, — а потом потихоньку расширял штат, как только набиралось достаточно стройматериала. Он рассказал, как тяжело было найти ветви и стволы правильной формы. Мох использовался для имитации кустистых бород, которые были отличительной чертой классического разбойничьего стиля; из веток клена, если их расположить под верным углом, сносно выходили руки, решительно скрещенные на груди. Он решил: раз самих разбойников нет, нужно хотя бы создать видимость. Кертису казалось, что если разбойники исчезнут вовсе, то это нарушит хрупкий баланс диколесской экосистемы не меньше, чем вымирание любого другого важного вида живых существ.

Обо всем этом он повествовал, пока путники шли сквозь ночную тьму в сторону Южного леса. Их задача казалась понятной, пусть и чреватой некоторыми трудностями: нужно было освободить разбойников, спасти Эсбена Клампетта и, если повезет, вызволить Прю из заточения на Скале. Любопытная это была компания: во главе — мальчик в расшитом мундире и говорящая крыса, рядом с ним — две сестры в одинаковых черных водолазках. Прямо за ними шел слепой Кароль Грод, которого вела под руку Марта Сонг в защитных очках. В центре группы брел их пленник с мрачно опущенной головой, а Нико и остальные трое Неусыновляемых не сводили с него настороженных взглядов на случай, если тот попытается скрыться, юркнув в окружающие дебри.

Установить ловушки было еще сложнее, объяснял Кертис, и он не брался за это, пока не заметил, что все более и более ловко приспосабливает под свои нужды найденные в лесу материалы. Он рассчитывал, что ему в сети попадется обед или какой-нибудь незваный гость, но ни за что в жизни не подумал бы, что однажды поймает собственных сестер.

— Но зачем? — озвучила Элси вопрос, мучавший ее все это время. — Зачем ты все это делал?

— Я дал клятву, Элс, — ответил ее брат. — Разбойничью клятву. Поклялся защищать общину. Мне показалось, что только это теперь и остается.

Все было вот как: он вернулся в лес, прокравшись через Портленд глухой ночью. Прю он оставил разбираться с ее делами самостоятельно, раз и навсегда решив, что его долг — быть там, где разбойники. Он видел, что стало с лагерем в тот день, когда Дарла и ее сообщники-кицунэ напали на них с Прю, вынудив броситься на дно Большого оврага, и жаждал выяснить, куда исчезли разбойники.

— Ты прошел через Портленд? — перебила Рэйчел. — Ты был там?

— Да, — ответил ее брат немного сконфуженно. — Я прошел мимо нашего дома. Там никого не было. Я подумал, что вы в отпуск уехали или еще куда-нибудь.

— Ты прошел мимо дома, — ровным тоном повторила Рэйчел.

— Ага. — Мальчик, казалось, подозревал, что за этим последует.

— Ну, короче, мы уехали не в отпуск. На самом деле нас поселили в ужасный сиротский приют, который оказался фабрикой, а мама с папой поехали тебя искать в Турции, в России и еще фиг знает где, — понесло Рэйчел.

— Да хватит тебе, Рэйч, — упрекнула ее Элси. — Мы это уже проехали.

Рэйчел что-то недовольно пробормотала в ответ, а Кертис, благодарный младшей сестре за защиту, продолжил рассказ.

Потом он прошел тем же путем, которым следовал за Прю, когда впервые попал сюда — в место, до того известное ему как Непроходимая чаща, где его жизнь так круто изменилась. Он пересек железнодорожный мост, — к счастью, в этот раз не наткнувшись на идущий в южную сторону поезд, — миновал широкий внешний пояс и очень скоро снова оказался в Диком лесу.

— Это то место, где мы сейчас, — пояснил он, обводя рукой темную стену деревьев вокруг, освещенную сейчас лишь огнем факела. — Необитаемая, дикая часть леса. Многое из того, что тут творится, до сих пор покрыто тайной. Даже самые старые разбойники иногда рассказывают легенды о привидениях и духах, которые живут в этих местах.

Каждый раз, когда он заговаривал о своих друзьях-разбойниках, о своих погибших товарищах, его голос теплел. Эти одинокие поиски совершенно завладели мыслями двоих путешественников: Кертиса и Септимуса. Крыс целые дни лазал по верхним ветвям деревьев, выискивая со своего высокого наблюдательного пункта хоть какой-нибудь знак присутствия разбойников, а Кертис в это время продирался сквозь усеянный папоротником подлесок. Они предположили, что те, кто пережил нападение на лагерь, должны были сбежать и выстроить новое убежище. Разбойники славились своей скрытностью и умением маскировать любые следы присутствия, так что Кертис с Септимусом не удивлялись, что отыскать выживших нелегко.

Шли дни. Проходили недели. Никаких зацепок не появлялось. Они перебивались скудной пищей, какую удавалось добыть в лесу, и укрывались на ночь под грубыми навесами, которые с трудом устраивали измученными руками. Разговаривали мало; просыпались рано и разделялись, прочесывая лес вокруг с навязчивой тщательностью; выдвигались дальше, лишь убедившись, что ни один разбойник не оставил поблизости своих следов.

Но дни наслаивались один на другой, и наконец им стало ясно, что диколесских разбойников действительно больше нет. Они вымерли. Как-то погожим вечером, сидя у походного костра, Кертис и Септимус порешили возродить общину заново. Кертису казалось, что в случае подобного истребления разбойников клятва требует от выживших продолжать общее дело. Последняя строка клятвы наказывала жить и умереть вместе с разбойничьим племенем, и Кертис намеревался исполнить все в точности. Не было никаких причин распускать шайку, даже если число ее членов сократилось до двух. Теперь диколесскими разбойниками были они двое — он и Септимус, первые и последние. Только они могли сохранить разбойничий кодекс и законы.

Поскольку Брендан пропал и был, вероятно, мертв, Кертис, полагая, что король бы это одобрил, сам провел обряд посвящения для Септимуса, который до того не приносил клятвы. Крыс несколько подозрительно отнесся к кровопускательной части ритуала, но в остальном, казалось, принял свой новый статус с мужественной решимостью.

А потом? Кертис оставил память о своих названых братьях и сестрах в прошлом. Было в этом что-то такое, отчего ему стало легче переносить сложившееся положение. У него перед глазами больше не стоял знак вопроса, следуя за ним повсюду, будто облачко с мыслями над головой героя комикса. Он постарался забыть разбойников — прежних диколесских разбойников. И подготовился к своей новой роли — роли одного из двоих единственных уцелевших членов давно погибшего племени.

Они построили высоко в кронах деревьев новое убежище с деревянными дорожками, которые соединяли платформы, установленные на самых верхних ветвях старейших кедров. И однажды Септимусу пришла в голову гениальная идея сделать манекены разбойников, чтобы охранять границы их убежища. Чтобы любой путник, забредший в эти леса, увидел их силуэты и поспешил убраться, зная, кому принадлежит здешняя земля, и что диколесские разбойники сильны как никогда.

Они даже устроили несколько нападений на Длинной дороге, что было делом нелегким, учитывая их количество и тот факт, что у них не было лошадей. Несколько повозок пронеслось мимо, не испугавшись преграды на пути, но в конце концов одну им удалось остановить. Их первой жертвой стал южнолесский торговец, возвращавшийся с удачного рыночного дня на севере. Сгущалась тьма, и кучер, к счастью, перепугался при виде странных призрачных силуэтов, стоявших так близко к дороге. Когда Кертис и Септимус появились из лесной чащи, кучер предположил, что на него, как обычно, напал большой отряд.

— Берите все, что вам нужно, — сказал он дрожащим голосом. — Только не убивайте!

Но вообще-то, по правде говоря, сундук с золотыми дублонами, от которого они избавили купца, не особенно развеял меланхолию Кертиса. Он понял, что единственной причиной этого ограбления для него была необходимость поддерживать легенду. Нельзя было позволить, чтоб поползли слухи, будто тому, кто решится ехать через самую негостеприимную часть леса, больше нечего бояться диколесских разбойников.

Вот так он и жил вплоть до этого самого вечера, когда на реку опустился тяжелый туман, заслонивший звезды, а две его сестры вторглись на разбойничью территорию в каких-нибудь нескольких милях от подвесного лагеря и наткнулись на две его самые большие ловушки. Он только что вернулся с нового дежурства на Длинной дороге — выискивал повозки путешественников, удивляясь тому, что вот уже несколько дней никого не видно, и вдруг почувствовал странную дрожь, похожую на землетрясение, а по лесной подстилке пробежала волна ряби.

— Я тоже почувствовала! — воскликнула Элси при его упоминании о волне.

— Я не мог понять, что это, — сказал Кертис. — Подумал, что где-нибудь готовится нападение. Что, может быть, койоты перегруппировались и пошли охотиться на нас. Поэтому вышел проверить границы и увидел, что в мои сети попались вы.

Оказалось, землетрясение почувствовали все, но были настолько поглощены погоней сквозь таинственный лес, что не успели хорошенько поразмыслить над этим ощущением.

Крыс Септимус спрыгнул с плеча Кертиса и подбежал к подолу Роджера. Не успел тот и вздрогнуть, как крыс взобрался по его ноге и зашептал на ухо:

— Тебе случайно об этом ничего не известно? Не твои ли прихвостни пошли в атаку?

— Не мог бы ты отозвать крысу? — обратился Роджер к Кертису. — Она по мне ползает.

— Эй, он мой хозяин не больше, чем я его, — заметил Септимус сухо.

— Я не люблю грызунов.

— Ну, а я не очень люблю деспотичных теократов,[26] — парировал Септимус.

Суиндон глубоко вздохнул, а потом начал:

— Это безнадежно. Скоро на нас наткнется Дозор. В эту самую секунду, пока мы здесь разговариваем, они разбирают Северную стену, чтобы присоединить Авианское княжество к новой Единой нации под эгидой Единого Древа. Всех вас объявят предателями единой религии и, скорее всего, отправят вслед за вашей дорогой Велосипедной Девой доживать свои дни в одиночестве на Скале. Если вам повезет. Как старейшина халифов, я могу обещать, что приговор будет зависеть от того, насколько быстро вы сдадитесь.

— Ну, — невозмутимо подытожил Септимус, — раз так, выходит, ты довольно ценный заложник.

Роджер ничего не ответил. Остальные, казалось, обрадовались его молчанию. Нико перевел взгляд на крыса, сидящего у пленника на плече.

— Давно ты это умеешь? — спросил он.

— Что умею? — осведомился Септимус.

— Ну, э-э-э, разговаривать.

— А ты давно? — не растерялся крыс.

— Намек понят, — диверсант задумчиво помолчал. — Здесь все животные такие? — решился он наконец.

— Уж будь повнимательнее, — попросил Септимус и отправился обратно на плечо Кертиса, идущего в головах отряда. — Ты теперь в Диком лесу.

* * *

— Добро пожаловать, — произнес Кертис, гордо положив руку на первую ступеньку лестницы, — в разбойничье логово «Олений череп — победитель драконов».

— Я помог придумать имя, — вставил Септимус.

— Круто, — прошептал Гарри, затаив дыхание.

Они прошагали несколько миль, и в дикую чащу уже прокралось утро; прохладный, ясный воздух звенел от птичьих песен.

— Несколько мелочей, которые вам надо знать, прежде чем мы поднимемся, — продолжил Кертис. — Тут пока еще не супербезопасно. Ну, перила в основном временные, так что не висните на них всем телом, — Кертис по очереди посмотрел на каждого из своих немногочисленных слушателей, будто подчеркивая важность этих слов. Вид у них был сосредоточенный, но невероятно усталый. — Да вы все прямо убитые, — добавил он.

Элси решительно кивнула, остальные согласно забормотали. Ночь была долгая, и все согласились, что стоит передохнуть день-другой, прежде чем выдвигаться на юг для противостояния жуткой религиозной секте, которая поработила разбойничью братию Кертиса. Элси еще не оправилась от всего, что случилось накануне. Невероятная миссия по спасению заложников, смелая погоня по таинственному миру и в завершение всего этого — нежданное воссоединение с братом. Ее девятилетний разум оказался забит впечатлениями под завязку.

— Залезай, — послышался голос брата, и она увидела, что стоит прямо перед лестницей. Остальные уже поднялись. Руки казались онемевшими и резиновыми, но она все же нашла в себе довольно сил, чтобы подтянуть худенькое тело вверх по лестнице в гущу ветвей огромного дерева, где Кертис построил собственный деревянный мир.

И какой это оказался мир!

Было кристально ясно, что они с Септимусом, строя новое убежище, не потеряли зря ни одной минуты. Лестница вела через небольшое отверстие на платформу, которая кольцом окружала древний кедр. Оттуда по спирали вдоль ствола вела другая лестница, ступеньки в которой были сделаны из обструганных балок. Казалось, они прямо вырастают из поверхности дерева. Взбираясь по ней, все по команде Кертиса выстроились в колонну. Подъем был невероятно длинный; вскоре с земли их местонахождение стало невозможно разглядеть за кронами этого дерева и его соседей.

— Ух ты, Кертис, — восхитилась Элси, глядя, как исчезает мир под ногами. — Ты сам все построил?

— Ага, вместе с Септимусом, — ответил ее брат. — Основную часть я выучил на разбойничьей подготовке. Вообще-то это убежище довольно простой конструкции.

— А мама-то с папой волновались, что ты пропускаешь школу, — задумчиво сказала Рэйчел, идущая в нескольких шагах перед ними.

В итоге кажущаяся бесконечной вереница ступенек провела их через отверстие на новую деревянную платформу — в этот раз гораздо более просторную, сделанную из грубо обтесанных бревен, которые веером отходили от ствола дерева. Доски были связаны вместе все той же самодельной веревкой и поддерживались снизу необработанными балками. Элси ахнула, увидев, что от платформы отходит несколько канатных мостов, соединяющих дерево с соседями. На тех было построено множество всего: вершины окружающих елей и кедров испещряли небольшие хижины с тщательно покрытыми крышами и деревянными дорожками. Это было аккуратное небольшое поселение, целый лагерь, разбитый в нескольких сотнях футов над землей.

— Невероятно, — сказал Нико, разглядывая постройки.

— У меня было кое-какое преимущество перед остальными ребятами на подготовке, — скромно заметил Кертис. — Они никогда не видели жилища эвоков из «Звездных войн». На самом деле я просто сделал все по той модели.

В ветвях ближайшей пихты была устроена простая клетка из сложенных крест-накрест сосновых ветвей, до которой можно было добраться по деревянной платформе. Когда их пленник, Роджер Суиндон, (которому на время подъема развязали руки) был водворен в клетку, Кертис жестом позвал Нико и Рэйчел назад, а потом поставил платформу ребром, как подъемный мост, с помощью хитрой деревянной лебедки.

— Вы об этом еще пожалеете, — крикнул пленник из-за деревянных прутьев. — Вы пожалеете обо всем, что сделали, попомните мои слова! Я не такой человек, чтобы со мной шутки шутить!

— Все с ним будет нормально, — сказал Кертис, игнорируя эти крики. — Раньше я ее не использовал, но уверен, что прутья выдержат.

Роджер выкрикнул из-за разделяющей их пропасти между деревьями еще несколько угроз и наконец успокоился, погрузившись в надутое молчание.

На вершине еще одной спиральной лестницы, по-прежнему под надежной защитой ветвей могучего кедра, брат Рэйчел и Элси вместе с говорящим крысом построил внушительное здание — что-то вроде избы с грубо обтесанными стенами и незастекленными окнами, прикрытыми жалюзи из хвойных ветвей. С одной стороны, расположившись на безопасном расстоянии от ствола несущего дерева, был устроен каменный очаг, в котором еще теплились остатки вчерашнего огня — тоненькая струйка дыма поднималась вверх и исчезала в отверстии, проделанном для этой цели в кровле. Кертис торопливо прошел к очагу и, взяв несколько аккуратно сложенных поленьев, принялся разжигать из углей новый костер. Вскоре обновленное пламя начало ощутимо согревать уютный домик на дереве.

— Не бог весть что, — застенчиво сказал мальчик, — но от дождя спасает.

— Не сомневаюсь, — похвалил Нико и принялся бродить по дому, разглядывая стыки бревен и тщательно стянутые веревки, которые держали доски вместе.

Элси почувствовала, как ее лицо исказил могучий зевок. Рути спросила Кертиса:

— Можно я немножко посплю?

Рядом с очагом была выстлана мхом небольшая постель, и хозяин предоставил ее в распоряжение маленькой Неусыновляемой, а потом достал запасы мха, хранившиеся за дверью. Разложив их на полу, он скромным жестом пригласил остальных ложиться.

— Все, что в моих силах, — сказал он. — Надеюсь, этого хватит.

Элси хватило в самый раз. Едва успев опустить голову на зеленый покров, она тут же ощутила, что проваливается в глубокий сон.

Глава двадцать пятая

Пища изгнанников. Вторжение на территорию!

Разгорелся день, резкий, сияющий, и над водной равниной на востоке поднялось ослепительное солнце. Прю с Шеймасом ютились под защитой южной стены, и как только лучи под острым углом упали на каменные плиты, веревки и кости, свет ударил им прямо в лица.

Часы тянулись мучительно медленно. День перетек в вечер.

Пленники Скалы хранили абсолютное молчание.

Прю погрузилась в отстраненно-мрачные размышления, не в силах выбросить из головы вчерашнее предчувствие, что вдовствующая губернаторша Александра каким-то образом вернулась в мир живых. Девочка не сумела бы этого объяснить — словно пустота, которая осталась, когда Александру поглотил плющ, с тех пор преследовала ее, дразнила четким, ощутимым отсутствием чего-то, а теперь чувствовалось, что пустота снова заполнена. Конечно, чувство было странное, но она не сомневалась, что вдовствующая губернаторша каким-то образом пробудилась и восстала. Оставалось только догадываться, как или почему это произошло — может быть, именно это было целью Синода? Какая магия могла вернуть в этот мир душу, пропавшую так много месяцев назад?

Шеймас рядом потер глаза обветренными руками. Он тоже смотрел на рассыпанные вокруг человеческие и звериные останки и, как и Прю, казалось, медленно и обстоятельно пытался примириться с их весьма печальной судьбой. В воздухе порхала стая чаек, видимо, заинтересованная новыми персонажами в этих безнадежных местах — и обещанием свежего мяса.

— Эй, — сказал он наконец, нарушив так долго длившееся молчание. Голос больше походил на натужный скрип.

— Привет, — отозвалась Прю.

— То ощущение все не уходит?

Девочка поняла, что он имеет в виду.

— Не-а, — ответила она. — Не уходит.

Они снова погрузились в молчание, подавленные мучительными, безнадежными мыслями о своем положении, которое можно было назвать, мягко выражаясь, неудачным. Прю, например, казалось, что решительно все, что могло пойти не так, пошло не так. Хотя потрясающие воображение ужасы, которые сейчас нависли над лесным народом, бледнели по сравнению с ситуацией, в которой оказалась она сама: застряла на скале посреди океана. Оставалось лишь гадать, сколько она протянет, прежде чем пополнит своим телом груду останков, усеивавших плиты разрушенной крепости.

— Не против поужинать? — спросил разбойник, пытаясь улыбнуться.

— Что, кости погрызть?

Шеймас нашел среди булыжников под ногами немаленький камень, когда-то бывший куском разбитой стены, и взвесил в руке.

— Давненько мне не приходилось до этого опускаться, — сказал он, покрепче стискивая тяжелый, бугристый камень. — Но едва ли сноровка куда-то делась.

Разбойник с некоторым трудом поднялся и начал ногой отбрасывать кости, освобождая место посреди двора. Затем он поднял взгляд на небо, пригляделся к кружащим чайкам и непринужденно отвел руку с камнем от тела, будто бейсбольный питчер на разминке.

Прю посмотрела вверх, прикрывая глаза от солнца, и разгадала намерения разбойника.

— Да ну? — изумилась она.

— Ну да, — подтвердил Шеймас.

— Я не уверена, что настолько хочу есть.

— Ничего, еще проголодаешься. Можно уже начинать пополнять кладовую. Мы тут задержимся.

— Я, между прочим, вегетарианка, — сообщила Прю.

— Кто?

— Я не ем мяса. Есть в вашем разбойничьем обществе вегетарианцы?

— Нет. Звучит ужасно, — он по прежнему не отрывал взгляда от стаи птиц.

Честно говоря, с тех пор как Прю овладела необычайным умением общаться с растительным миром, она начала рассматривать вегетарианство под тем же беспощадным углом, что и мясоедение. Вообще все началось, когда Прю, еще маленькая, прочитала «Паутину Шарлотты» — после этого она поклялась больше никогда не прикасаться к животной пище. Но ведь она не сумела бы поговорить с поросенком Уилбуром так, как с бесчисленными своими зелеными, травянистыми собратьями. И все же нужно было как-то выживать.

— Да нет, — сказала Прю. — Я обойдусь.

— Как хочешь. Посмотрим, сколько дней ты продержишься, перед тем как бросить это свое вегетарианство и угоститься отличной… — он отвел плечо назад, — нежирной… — согнул запястье, — ЧАЙКОЙ! — камень вылетел из пальцев разбойника и врезался в толпу чаек у них над головами. Он просвистел в какой-то паре дюймов от одной очень крупной птицы, перелетел крепостную стену и рухнул в пенные волны океана. Шеймас с улыбкой тряхнул ладонью и принялся оглядываться вокруг в поисках нового снаряда.

— Практики не хватает, — пояснил он.

По ощущениям, глаза Прю словно покрылись соляной корочкой, и пришлось довольно долго тереть их осторожными движениями, чтобы зрение прояснилось. Обновленным взглядом она окинула свое временное пристанище. Замок выглядел точно так, как можно ожидать от здания, построенного на вершине негостеприимной скалы посреди океана: маленький и квадратный. Если бы вся крыша давным-давно не обвалилась, они были бы полностью лишены естественного освещения. В дальнем углу находилась сломанная лестница, которая поднималась вверх на несколько извилистых пролетов и заканчивалась такими же раскрошенными обломками.

Вдруг всего в нескольких дюймах от ее пальцев с громким стуком упал камень. Она отдернула руку и мрачно посмотрела на Шеймаса, который стоял в центре двора и искал новый снаряд.

— Эй! — крикнула она. — Поосторожнее!

— Ой, — ответил разбойник. — Прости.

Он нашел еще один камень и начал выбирать следующую жертву среди чаек, которые, казалось, заметили охотника. Они рассеялись и, дико вереща, летали близко, но вне досягаемости.

На мгновение приуныв, Шеймас упер руки в боки и посмотрел на Прю.

— Не вешай нос, мала́я, — сказал он. — Мы отсюда выберемся.

— Как?

— Время. Терпение. Разбойничье чутье.

— Разбойничье чутье? Чем это нам поможет?

— Смекалка. И все такое. Это первейшее дело. Я-то сам бывал в передрягах и похуже.

Прю посмотрела на Шеймаса снизу вверх, недоверчиво щурясь, и спросила:

— Похуже? Например?

— Три дня провел на дереве, под которым сидел голодный медведь.

— Не сравнить.

Шеймас на секунду задумался, а потом сказал:

— Как-то раз поймал меня горный король, когда я пытался стащить его скипетр — вообще-то, я это на спор делал. Брендан сказал, мол, не смогу, ну, а настоящий разбойник, знаешь ли, никогда от пари не откажется. Скипетр я все же стянул, так что вот так вот.

— И чем это хуже?

— Пока суд да дело, влюбился в его дочку. Пытался захватить ее с собой. Не прокатило. Уж больно много вышло лишнего веса. Поймали, да и подвесили на неделю за ноги — за большие пальцы — в пещере, набитой ядовитыми пауками. Отсюда и прозвище мое — Длиннопалый Шеймас.

— Я и не знала, что вас так называют.

— В разговоре нечасто всплывает. Больная тема. Но ведь выбрался ж я из той переделки.

— А что случилось с принцессой?

Шеймас почесал бороду и ответил:

— Забавно, что ты спросила. После того как я смотался, она в конце концов сбежала от отца — жуткий он деспот, этот горный король — и нашла меня в лагере. Хорошая женщина. Мы поженились. Да только разбойничья жизнь ей не пришлась по душе, так она вернулась в отцовские владения, в пещеры под Кафедральными горами, и вместе с крысиной армией свергла горного короля. Отличная вышла история. Бывает, скучаю по ней. Иногда письма пишет. Борщ она варила знатный, не поспоришь.

— Воодушевляет, — сказала Прю скептически. — А жестокая религиозная секта вас никогда на необитаемой скале посреди океана не бросала? Если да, то как вам помогло сбежать разбойничье чутье?

Услышав издевку в ее голосе, Шеймас покачал головой:

— Слушай, мала́я. Пусть ты какой-нибудь апостол, избранный Древом Совета, и наполовину Внешняя, и умеешь с растениями говорить, но до разбойника тебе еще учиться и учиться. Тут вся суть в том, чтобы оставаться гибким, открываться любой возможности. И все такое.

— Я открываюсь, — сказала Прю. — Глядите, открываюсь, — она протянула разбойнику ладони.

— Нет. Сдается мне, что нет. Сдается мне, ты, наоборот, закрыта наглухо, родная моя. Время сейчас — наш союзник. Это единственный ресурс, которого у нас очень много. Ну-ка, используем это время с умом. Перво-наперво можем составить список проблем. Организованность — лучший друг разбойника.

— Это разбойничья поговорка такая?

— Если и нет, то должна бы стать. Давай-ка, скептик мой, Фома неверующий, пройдемся по списку. Первое: наши разбойники оказались в плену и, скорее всего, с промытыми мозгами.

— Заражены грибком-паразитом, — добавила Прю.

Шеймас скривился при воспоминании и потер нос.

— Правильно, — сказал он. — Вступили в религиозную секту сомнительного толка. Верно?

— Верно, — повторила Прю, старательно изображая разбойничий голос.

— Молодцом. Во-вторых, кой-кому из нашей команды было, скажем так, предчувствие возможного возрождения и возвращения вдовствующей губернаторши, которую в последний раз видели, когда ею закусывал оживший плющ. Верно?

— Так точно, капитан, — отозвалась Прю, войдя во вкус.

— Это по-пиратски. Между разбойниками и пиратами, чтоб ты знала, существует очень тонкая грань. Уж будь добра, прояви уважение.

— Извините, — смутилась она. А потом добавила: — Верно.

Разбойник продолжил:

— Что ж, это две довольно жуткие неприятности. Прежде чем мы начнем думать, как с ними разобраться, хочешь еще что-нибудь добавить?

— Вы забыли «мы оказались на скале посреди океана».

— Точно, и это тоже. Я подумал, это, ну, само собой разумеется.

— Ладно.

— Ладно?

— Ладно.

Разбойник пригладил бороду, затем задумчиво перебросил камень из правой руки в левую и обратно.

— Так. В общем, настоящий разбойник трезво оценивает препятствия на своем пути и рассматривает их как мелочи, которыми они на самом деле и являются — в мировых масштабах, — Прю хотела было прервать его и поспорить насчет слова «мелочи», но Шеймас лишь отмахнулся от нее. — Не отвлекайся. Представь себе на минутку размеры Вселенной, — он посмотрел на девочку, чтобы убедиться, что она и правда пытается это вообразить. — Представь неисчислимые расстояния, таинственные неизведанные огни, мерцающие в небе. Зоркие глаза богов? Возможно. Песчинки, заброшенные на небо великим Небесным крабом? Есть такие, которые верят и в это.

Прю снова потянуло перебить Шеймаса и объяснить ему вещи, видимо, неизвестные нескольким поколениям живущих в лесу разбойников: что эти сияющие огни на самом деле — солнца, которые пылают в собственных удаленных галактиках. Но она решила, что не время обрушивать на него все это сейчас, когда он так раскочегарился.

— Продолжайте, — попросила она.

— Теперь вставай. Подойди сюда, вот на эти плиты.

Прю сделала, как просил разбойник — поднялась из сидячего положения, оттолкнувшись от разрушенной стены, и присоединилась к нему в центре двора.

— Самое главное — уметь смотреть на вещи в перспективе. Представь, что ты — такой вот небожитель, для которого существование всех без исключения людей и зверей значит не больше, чем волосок у него на руке. Небожитель, для которого время и его течение таковы, что миллион лет проходит в мгновение ока. А теперь давай еще раз мысленно взглянем на эти несколько мелочей, которые с нами случились, с точки зрения такого существа. И подумаем, что для него значим мы и наши невзгоды. Эти плиты, эти кости. Сами наши тела. Стаи птиц в небе… Какими крошечными они, должно быть, кажутся! Какими бесконечно ничтожными!

Прю в самом деле прониклась этой идеей. Она начала слегка покачиваться с закрытыми глазами, слушая успокаивающий голос Шеймаса, и позволила себе потеряться в нем, представив, как смотрит на все, что с нею случилось, на водоворот страшных событий, с недосягаемой, все меняющей высоты.

— Крошечными… — пауза.

— Очень, очень маленькими… — Его голос затих. А потом: — Хотя надо признать, вон та птица — довольно крупная.

Прю открыла глаза и увидела вдали, на самом горизонте, среди беспокойной стаи чаек, похожее на птицу пятно. С этого расстояния оно казалось примерно такого же размера, как и остальные в стае, вот только эта птица была намного дальше, чем маленькие чайки. На самом деле морские птички, похоже, казались бы по сравнению с ней крохотными. Когда она приблизилась, стало ясно, что это не просто большая птица, а огромная птица, гигантская, каких Прю никогда в жизни не встречала.

Хотя, на самом деле, встречала… однажды.

— Это что… — шепнула она, но тут же умолкла, испугавшись ложной надежды. Вместо этого она схватила Шеймаса за руку, и они вместе бегом поднялись по разрушенной лестнице на крепостную стену. Вид отсюда словно бы простирался в бесконечность. Далекий горизонт окутывали облака, освещенные красными и розовыми лучами заходящего солнца. Крупный темный силуэт пролетел сквозь стаю чаек, и они с испуганными криками бросились врассыпную. Теперь Прю разглядела небольшие «ушки» на голове птицы: рога виргинского филина. Сомнения рассеялись. Это был филин Рекс, правитель Авианского княжества.

— Видишь? — сказал Шеймас донельзя изумленным голосом. — Видишь, что творит самая капелька разбойничьего чутья?

Филин приблизился к скале; его гигантские расправленные крылья были покрыты серыми и белыми пятнами, в больших черных глазах читалось мудрое не по годам выражение. Длинное тело бросило широкую тень на Прю и Шеймаса, которые отшатнулись от края крепостной стены; размеры и величие птицы заставили их оробеть, а в сердцах обоих пленников при виде их спасителя шевельнулся немалый страх.

Когда гигантская птица шумно приземлилась на вершину разрушенной лестницы, целые куски камня рухнули вниз под ее весом и покатились по усыпанному костями двору. Усевшись, филин тряхнул крыльями и сложил их, между делом быстро склюнув что-то с плеча. Потом посмотрел на Прю и Шеймаса и улыбнулся, если это понятие вообще применимо к птице.

— Здравствуйте, друзья, — сказал он.

— Филин! — воскликнула Прю, выпустила ладонь Шеймаса и, бросившись к авианскому правителю, обхватила руками его пернатую грудь.

Филин обнял ее в ответ, заключив девочку в кольцо крыльев, которые окутали ее с головой. Разбойник Шеймас подошел сзади и низко поклонился.

— Здравствуй, Шеймас, — сказал филин. — Я несколько удивлен тем, что вижу тебя здесь.

— Очень долгая история, — ответил Шеймас. — Она мне и самому не до конца известна.

Филин, казалось, нахмурился и опустил взгляд на девочку в своих объятиях.

— У нас много дел, — сказал он просто.

— Где вы были? — спросила Прю, по-прежнему не отрывая лица от перьев на груди птицы. — Я столько всего пережила. Столько всего. А вас… не было.

— Согласен, неудачный поворот событий, — сказал филин Рекс. — Но так вышло, что во мне нуждались в иных краях. Я знал, что ты справишься сама.

Девочка отстранилась и, задрав голову, посмотрела филину в глаза:

— Правда? По-моему, справилась я не очень.

— О, ты молодец, — успокаивающе заверил филин. — В таких обстоятельствах никто не сумел бы лучше. Время от времени меня осведомляли о твоих приключениях перелетные птицы. Мне кажется, все шло замечательно, — он оглядел окружающий пейзаж: потрепанные временем плиты, усыпанный костями двор внизу, разваленные стены, бурлящее море. — Замечательно… до сих пор. Несколько гусей любезно сообщили мне, что тебя изгнали по воле Синода и привезли в этот заброшенный край. Должен признать, положение неважное.

— Ага, — согласилась Прю, робея. — Точно.

— Не беда, — продолжал филин. — Именно поэтому я вернулся. Вы, без сомнения, почувствовали дрожь прошлой ночью. В лесу столько всего происходит сейчас. И хорошего, и очень плохого. Поэтому такой важной персоне, как ты, не подобает сидеть здесь без дела и гнить на куче камней. Прю Маккил, ты нужна лесу, — он перевел взгляд на одетого в балахон разбойника и добавил: — И ты тоже, Шеймас, как я полагаю. Хотя не уверен, что хоть раз видел разбойника в таком странном наряде. В балахонах бывает тяжеловато лазать по деревьям. Если не ошибаюсь, это одеяния Синода, мистиков Сухого Древа.

— Не ошибаетесь, дружище, — сказал Шеймас.

— Что ж, поворот неожиданный. Но неважно. Для каждого действия существует противодействие. Возможно, скоро мы убедимся, что Синод недолго успел попользоваться своей новообретенной властью. Началась новая эпоха, друзья мои, и если за ее зарождением не проследить должным образом, последствия для будущих поколений могут быть нелегкими.

— Вы про лес? — уточнила Прю.

— И про то, что лежит за его пределами. Пока мы с вами разговариваем, полоса магии, которая отделяет лесной мир от Внешнего, подвергается испытанию на прочность. Эпоха Первых Деревьев подходит к концу. Рождается новое, Единое Древо.

— Что это все вообще значит? — спросила Прю.

— Нет времени, — сказал филин. — Достаточно сказать, что ты нужна на юге. Немедленно, — он шагнул в сторону от Прю и, широко раскинув крылья, подставил обоим людям свою спину. — Забирайтесь. Перед нами лежит долгий путь.

Изгнанники осторожно взобрались на него верхом: Прю уселась на шею, а Шеймас — прямо позади нее. К изумлению седоков, их вес словно не доставлял филину никакого ощутимого неудобства. Он присел на вершине разрушенной лестницы и, встряхнув крыльями, расправил их во всю ширь. Прю почувствовала, как Шеймас, державший ее за талию, внезапно стиснул пальцы.

— Уф, — выдохнула она.

— Можно тебе кое в чем признаться? — спросил разбойник, когда филин склонил голову, ожидая попутного ветра.

— В чем?

— Обещай, что никому не скажешь.

— Конечно.

— Я боюсь высоты.

Прю подавила смешок.

— Тогда лучше закройте глаза, — сказала она.

И в это самое мгновение гигантская птица тяжело оттолкнулась от развалин на Скале и взмыла вверх, осыпав в океан обломки камней. Седоки изо всех сил пытались не свалиться. Прю услышала, как разбойник громко ахнул у нее над ухом, почувствовала, как по волосам пробежался морской ветер, и над головою у нее распахнулось небо, а одинокая скала, где ее приговорили доживать свои дни, начала уменьшаться, исчезая далеко под ногами.

* * *

Хотя Прю уже дважды в жизни приходилось путешествовать на спине птицы, она не могла сдержать восхищения. Даже Шеймас слегка расслабился и перестал стискивать ее бока. Филин длинными крыльями отталкивался от восходящих воздушных потоков и мастерски маневрировал среди бурных ветров. Низкая гряда облаков словно тонким слоем ваты устилала землю под ними, а они летели, невидимые, в бесконечном весеннем небе.

По словам филина, им нужно было двигаться всю ночь, следуя по древнему миграционному пути, соединяющему океан с лесом. Его использовали еще во времена Древних, когда пятна лесной магии возникали повсюду и еще не было нужды возводить стену, ограждаясь от наступающего Внешнего мира. Словно подтверждая это заявление, позади показалась шумная стая клекочущих бакланов, которые немного пометались в их воздушном пространстве, а потом исчезли внизу, под покровом облаков.

День сменился ночью, на куполе неба показались крохотные огоньки звезд. Прю уткнулась носом в пернатый затылок птицы и провалилась в дрему. Когда на востоке разгорелся рассвет, ее разбудил громовой голос филина.

— Уже недалеко! — крикнул он.

Прю, моргнув, открыла глаза и посмотрела вниз. Откуда он знал, где они очутились, у нее не было ни малейшего представления. Мир под ногами казался пушистым белым одеялом.

Филин наклонил правое крыло, и трио резко спикировало вниз и вправо; разбойник позади Прю тихонько ухнул. Через несколько мгновений они вплотную подлетели к слою облаков, и девочка, опустив взгляд, увидела, что ее нога, висевшая чуть ниже живота филина, исчезает в дымке. На секунду весь мир вокруг побелел, а потом они вынырнули из-под облака и обнаружили, что внизу, куда ни глянь, раскинулся лес.

Лес, который с этой высоты казался изменившимся до неузнаваемости.

— Что случилось? — крикнула Прю.

Филин не ответил, вместо этого еще немного спустился, и тут уже она сумела разглядеть, что за изменения происходили на земле.

Лес захватывал плющ.

Он стискивал деревья со всех сторон так, как густой покров мха окольцовывает и пожирает валуны. Растение, судя по всему, распространяясь из какой-то центральной точки, окутывало окружающий лес тяжелым коричнево-зеленым покровом лоз и листьев. Не было ни клочка земли, на котором Прю не видела бы последствий этого буйства. Когда они подлетели еще ближе, она даже разглядела, как плющ движется, вытягиваясь вперед и охватывая все новую территорию, неумолимо направляясь на север, переваливая через высокие ели и оплетая верхушки деревьев паучьей сетью побегов. Более того, Прю начала слышать, что от них поднимается озлобленное шипение.

— Плющ! — крикнула она филину в ухо. — Началось!

С высоты, на которой они находились, была видна полоса, отмечавшая границу между землями Внешних и лесом. Прю угадала вдалеке очертания Портленда, дымящие трубы Промышленного пустыря. К ее ужасу, прибойная волна плюща лизала невидимую линию, которая разделяла два мира, словно растение, заползающее по стеклянной стенке террариума. Было ясно, что лишь магия внешнего пояса удерживает лозы от посягательств на большее, чем та земля, которую они уже отвоевали у леса.

Филин покружил немного, а потом нырнул вниз, на обширный луг, покрытый плющом. Через несколько мгновений его когти коснулись земли, и седоки, спрыгнув, огляделись вокруг.

— Все даже хуже, чем я боялся, — филин переступил лапами в поисках надежной опоры.

— Где мы? — спросила Прю. И в самом деле, место невозможно было узнать. Деревья, которые окружали луг, стояли, будто привидения в саванах или укрытая чехлами мебель в необитаемом крыле замка, лишенные собственной индивидуальности живым существом, которое их покрывало. Почва под ногами дрогнула и прогнулась под их весом; слой плюща был настолько густым, что они, кажется, вовсе не касались земли. То тут, то там по всему лугу виднелись какие-то бугорки, а посредине возвышалась гигантская куча плюща — настоящий шелестящий холм.

— В Южном лесу, — ответил филин. Он поднял крыло и указал на огромный ком зелени, расположенный в нескольких ярдах от них. — Смотрите: это усадьба.

У Прю отвисла челюсть, но вскоре девочка убедилась, что Рекс прав: она разглядела очертания двух башен здания. Шипение было уже почти оглушительным, и на то, чтобы держать его в узде, приходилось тратить все силы разума. Шеймас, сделав несколько пробных шагов по новой, живой поверхности территории особняка, спросил:

— Почему он по нам не заползает?

— Полагаю, им управляют из какой-то отдаленной точки, — сказал филин. — Видимо, когда волна миновала, здешний плющ погрузился в дремоту, — он окинул взглядом причудливый апокалиптический пейзаж, раскинувшийся перед ними. — В этих местах зло уже сотворено. Зеленая императрица идет на север.

— Зеленая императрица? — переспросила Прю. — Кто это?

— Возрожденная Александра. Пробудившись из плюща, она приняла форму самого растения.

— Разве она не то же самое собиралась сделать в прошлый раз? С Маком? — Прю охватила жуть при воспоминании об ужасном обряде, который собиралась провести сумасшедшая губернаторша.

— О нет, — сказал филин глубоко опечаленным голосом. — То была лишь тень мощи, которой она обладает сейчас. Ее тело было принесено в жертву плющу. Теперь она сама стала плющом.

Шеймас, отойдя на несколько шагов, рассматривал небольшой бугорок в зелени, размером примерно с детский стульчик. Он оттянул в сторону пригоршню переплетенных лоз и вдруг коротко вскрикнул.

— Что там? — Прю бросилась к нему.

— Смотри! — в ужасе сказал разбойник.

Она заглянула за приоткрытую завесу плюща и увидела под зелено-коричневой массой клочок темно-рыжего меха.

— Это кто-то живой! — заорала девочка, и оба принялись отчаянно тянуть плющ. Тот упрямо сжимался, цепляясь древесными усиками за соседние лозы, и все их усилия, казалось, лишь заставляли кокон растения стать плотнее.

— Не дается, хитрая шуршалка, — сказал Шеймас, отпуская плющ. Стоило ему сделать всего один шаг назад, как в небольшую щель, которую они сумели проделать, хлынули листья, снова превращая пленника в одинокий бугорок зелени и древесных стеблей.

— Погодите.

Прю попыталась сосредоточить мысли на том, чтобы обратиться к вездесущему шипению, которое гремело у нее в ушах так, будто она стояла в кольце телевизоров, показывающих помехи.

Растение под ногами резко дернулось, словно бы удивленное тем, что с ним разговаривают. Прю опустилась на колени перед окутанной плющом фигурой и подняла руки. Жест был бесполезный, но она обнаружила, что это помогает ей сконцентрироваться на просьбе. Плющ в ответ зашипел, встревоженный ее присутствием, но потом постепенно покорился. Тугие лозы замерли и начали опадать, словно отступающее змеиное войско. Вскоре проглоченный плющом пленник оказался на свободе: это был невзрачный коричневый бобр, мирно спящий на садовой скамейке.

Прю уронила руки — общение с плющом ее несколько вымотало, — но Шеймас бросился вперед и осторожно потряс бобра, чтобы его разбудить.

— М-м-что? — пробормотал зверь, несколько удивленный, что его хватает за плечи бородатый человек в балахоне.

— Просыпайся! — сказал Шеймас.

— Проснусь, когда сам захочу, благодарю покорно, — вспылил бобр. — Просто прикорнул на минуточку. Чай, не преступление, — он был одет в пальто, покрытое масляными пятнами, и держал на коленях салфетку, на которой лежали позабытые остатки еды. Зверь огляделся вокруг с оскорбленным видом, как бы говоря: «Нет, вы представляете, какая наглость?»

— Вы спали под слоем плюща, — сказал филин Рекс, подходя к ним сзади. — И, судя по всему, довольно долго провели в таком состоянии. Даже об ужине совсем позабыли.

Бобр опустил взгляд себе на колени. Потом заметил бушующий везде плющ, а при виде зеленого холма, бывшего когда-то усадьбой Питтока, разинул рот от изумления.

— Это чего… — начал он.

Шеймас кивнул.

— Ой, — сказал бобр, вдруг осознав ситуацию. По мере того, как к нему возвращалась память, его лицо все сильнее и сильнее вытягивалось: — Теперь припомнил, — сказал он.

— Что? — спросила Прю, стоя на коленях рядом с ним. — Что случилось?

— А вы часом не… — сказал он, только что заметив ее. — Вы часом не Велосипедная Дева?

Прю кивнула. Бобр перевел ошеломленный взгляд на филина:

— А вы не авианский ли князь?

Филин царственно склонил голову. Бобр в изумлении покачал головой.

— Чтоб меня! — заключил он.

— А я — разбойник Шеймас, — вставил Шеймас, видимо, чувствуя себя обделенным, потому что ему не досталось восхищенного изумления.

— Не смахиваете вы на разбойника, — сказал бобр. — Чегой-то на вас платье?

— Это не платье, — обиженно возразил Шеймас. — Это балахон. Долго рассказывать.

Бобр снова посмотрел на еду у себя на коленях и медленно, запинаясь, начал рассказывать:

— Я только сел за обед. Ну, за полночный обед, в смысле. Я ж газовые лампы обслуживаю, так вот. И чую тут — какая-то дрожь бежит дикая, будто землетрясение или чего там. Вот чего случилось, — он помолчал, собираясь с мыслями. — Пришлось подхватить обед, а то б все расплескалось. Едва со скамейки меня не стряхнуло. Так вот, тут я вверх гляжу и вижу в свете фонарей, что вон там вон из-за деревьев прет какая-то штука, силуэт, в смысле.

— Силуэт, — повторил филин. — Как он выглядел?

— Да не видать было особо, уж больно темно. Сперва, по крайней мере. Но я, типа, как прирос к месту, ага? Не могу даже руки от тарелки оторвать. И тут появляются еще фигуры, такие, огромные, вот прямо сквозь те деревья, — бобр тряхнул головой, словно пытаясь избавиться от стоящей перед глазами картины.

— Продолжайте, — попросил филин. — Теперь вы в безопасности.

В маленьких черных глазах бобра, казалось, блеснули слезы.

— Кошмарные штуки. Я только их ноги-то в свете фонарей и увидал. Высокие, будто деревья лесные. Сделаны, значится, целиком из плюща. И вот тут приползли лозы. Прямо волной нахлынули. Своими глазами видал, как усадьбу накрыло. Будто взрывом. А я все сижу остолбеневший. Тут они до меня добрались, я и отключился, вот как. Усыпили, стало быть.

Слушая рассказ бобра, Прю перевела взгляд на далекие верхушки деревьев и представила себе ужасную сцену, которую описал несчастный перепуганный зверек. Что за кошмарный облик принял бестелесный дух этой женщины, чтобы внушить такой страх и произвести такие разрушения? Кедры и ели, тсуги и клены — все они были укрыты свежей порослью плюща, который цеплялся за верхние ветви и заставлял кроны прогибаться под своей тяжестью. Куда бы она ни посмотрела, везде виднелись безошибочные очертания спящих невинных жертв жадного плюща: приземистые бугорки под зеленым покрывалом, окутавшим все вокруг.

— Скорей, — сказал филин. — К Сухому Древу.

— Да! — воскликнула Прю, вспомнив о зараженных паразитом разбойниках.

И тут их внимание привлек грохот, донесшийся от горы плюща, в которой угадывался силуэт усадьбы Питтока. С одной стороны плющ повис в воздухе, потому что кирпичная стена там обрушилась на землю лавиной камней и пыли. В фасаде здания на секунду образовалась дыра, но лозы тут же стянулись и закрыли ее. При виде обрушения у Прю вырвался пронзительный возглас.

— Он же все здание разломает! — закричала она. А потом вспомнила, как ей удалось заставить плющ отпустить спящего бобра. — Может, я смогу его остановить!

— Нет, Прю, — сказал филин. — Это не под силу даже тебе. Усадьба обречена. Но, возможно, нам еще хватит времени спасти Сухое Древо.

— Сухое Древо? — спросила Прю в замешательстве. — Зачем нам спасать эту ужасную гадость?

— Ткань леса — это сложное переплетение множества разных энергетических потоков. И оберегать нужно их все. Сейчас нам некогда обсуждать подробности. Но необходима твоя сила, — филин присел перед Прю с Шеймасом, и они забрались ему на спину.

— Держитесь, — сказал Рекс, а потом расправил огромные крылья и взмыл в небо.

В полете им снова открылся пугающий вид разоренного леса. Плющ расползался с безудержным неистовством; везде, куда хватало глаз, разваливались зараженные им постройки. Целые деревья, высокие, будто небо, и старые, как само время, ломались и сгибались под тяжестью растения, поглощавшего их целиком. Треск эхом отдавался в туманном воздухе. Прю едва сдержала поднявшийся из груди всхлип, глядя на разрушения, на то, как целый древний лес медленно исчезает в пасти ненасытного захватчика.

Вскоре они оказались над Сухой поляной, где Прю совсем недавно схватили. Там, как и на землях усадьбы, свирепствовал плющ, окутывая все, словно живое покрывало. Филин в полете горестно покачал головой и сделал круг над центром поляны.

— Слишком поздно! — произнес он так громко, что его было слышно сквозь хлещущий ветер.

— Что слишком поздно? — крикнула Прю.

— Сухое древо. Плющ поглотил его.

И в самом деле, когда филин опустился на поляну и Прю с Шеймасом спрыгнули с его спины, они увидели, что от громадного тысячелетнего дерева, которое многие века было средоточием и хозяином здешних мест, остался теперь лишь небольшой зеленый холм в центре поляны. Землю вокруг усеивали бугорки поменьше, и Прю догадалась, что это послушники, которых растение усыпило в момент медитации. Пока огромная птица стояла молча, словно парализованная открывшейся сценой, Прю бросилась к ближайшему холмику плюща и начала говорить с шипящей зеленью, убеждая ее отказаться от своей цели.

«ПУСТИ», — подумала она.

Из самых глубин до нее донеслось едва различимое слухом единственное разборчивое слово: «КТО-О-О-О-О-О».

«ОТПУСТИ», — снова подумала Прю. Силы покидали ее так быстро, словно она шла по воде, борясь с бурным течением.

И вдруг плющ поддался. Девочка протянула руку и начала разводить побеги в стороны, открывая фигуру в капюшоне и маске.

— Шеймас! — крикнула она через плечо. Разбойник подбежал к ней. — Помогите мне тут расчистить.

Они принялись вдвоем стягивать с послушника удушающий саван. Плющ уступал их усилиям, видимо, подчиняясь требованию Прю. Вскоре халиф оказался почти полностью освобожден от побегов. Шеймас откинул его капюшон, а потом осторожно снял серебряную маску, явив миру лицо мирно спящего разбойника Уильяма.

— Вилли! — крикнул Шеймас дрожащим от волнения голосом. — Просыпайся, дружище!

Веки разбойника дрогнули, и он заворочался во сне. Потом длинные русые усы слегка дернулись, и он медленно очнулся. Придя в себя, разбойник уставился на Прю и Шеймаса безучастно, будто на совершенно незнакомых людей. Его глаза словно ничего не видели. Вдруг на лице Уильяма появилось выражение ужаса, и он начал изо всех сил биться в капкане плюща — его руки и ноги были еще связаны.

— Вилли! — снова проорал Шеймас. — Это я, Шеймас!

Но в глазах разбойника не блеснуло ни искры узнавания. И тут Прю услышала тиканье. Она протянула руку и прижала к груди Шеймаса.

— Погодите, — сказала девочка. — Тут еще кое-что надо сделать.

Шеймас, явно растерявшись от безучастности товарища по оружию, отступил на шаг назад, а Прю подняла ладонь к лицу Уильяма.

«ИДИ СЮДА», — подумала она. Очистила разум. Сосредоточилась на тиканье. И обратилась к тому, что жило в черепе Уильяма.

Разбойник словно подавился, и его налитые кровью глаза резко распахнулись. Он закашлялся и задергал связанными руками. Прю продолжала уговаривать странное существо, поселившееся в носу у разбойника, увещевала его, пытаясь выкорчевать. Оно затикало громче, раздосадованное тем, что его побеспокоили, а из носа разбойника, который к этому времени уже корчился от безрезультатных приступов тошноты, хлынули сопли.

— Все хорошо, приятель, — успокаивал его Шеймас, присев рядом. — Неприятно, знаю, но ты просто расслабься и отпусти эту штуку.

Кашель усилился, и Прю почувствовала, как паразит, упустив свою власть, подчинился ее команде. Ей снова показалось, будто из нее выжали всю энергию, и она откинулась на пятки, а разбойник Уильям в этот самый момент рухнул вперед, и его рвотные позывы возобновились с новой силой. Из правой ноздри показалась серовато-зеленая слизь. Шеймас, протянув руку, схватился за нее и с искаженным отвращением лицом вытянул комок и спутанную паутину корешков, сетчатых нитей, которые отходили от круглого тельца организма, из носа товарища.

Теперь, когда губка оказалась отделена от своего носителя, тиканье в мозгу Прю стало просто оглушительным; она чувствовала, что паразиту не терпится присосаться к кому-нибудь другому.

— Ее надо уничтожить, Шеймас, — выдавила она.

Держа плесень, словно ядовитую змею, Шеймас отступил на пару шагов от кашляющего на земле Уильяма и просто-напросто швырнул ее в плющ. Шум в голове Прю поутих, но теперь она вдруг заметила, что тот же самый звук идет отовсюду. Девочка окинула взглядом поляну: одинаковые бугорки под покровом плюща выдавали расположение остальных халифов — и остальных тикающих паразитов.

— Давайте разожжем костер, — сказала она. — Мне придется тут потрудиться.

Между тем Уильям поднялся с колен и ладонью вытер с лица остатки слизи, которая облегчила путь грибка из его ноздри, а потом принялся в ошеломлении озираться, пока его взгляд не упал на Шеймаса.

— Шеймас! — сказал он хрипло. — Что случилось? Где я?

— Ты в Южном лесу, брат, — ответил Шеймас. — Тебя сделали рабом. Но теперь это позади. Все позади, — с каждым словом голос разбойника все сильнее дрожал от волнения. Было видно: он все еще мучается виной оттого, что его товарищей постигла эта участь.

Так и текло их раннее утро на поляне под пеленой облаков, низко нависавших над лесом: в каждом бугорке плюща обнаружился человек или зверь, дремлющий в зеленом коконе, и всех их по очереди освободили и оживили. Тех, кто был заражен плесенью, халифов в серебряных масках, оставляли связанными по шею, пока до них не доходила Прю и не выманивала паутину грибка из их носа (силы ее раз за разом все больше иссякали). Из каждой зеленой сети появлялся новый разбойник, которого надо было разбудить. За каждым воссоединением следовал шквал вопросов, ликования и печальных, виноватых разъяснений от Шеймаса. Освободив с десяток спавших халифов — некоторые из которых были южнолесскими жителями, попавшими в сети возродившегося Синода по незнанию, — они добрались до послушника, под чьей серебристой маской скрывался спящий король разбойников Брендан.

Когда его растолкали, а грибок, который он выкашлял, перекочевал из головы разбойника в пылающий костер, разведенный посреди поляны, Брендан с трудом поднялся и, ничего не говоря, осмотрел толпу, сгрудившуюся вокруг него. Увидев своего правителя, Шеймас поспешил к нему и бросился королю разбойников в ноги.

— О король, — выдавил Шеймас сквозь бурю рыданий, — это все я виноват.

Тот стоял в центре толпы с крайне озадаченным видом. Прю раньше видела Брендана лишь в его родной диколесской стихии, где он всегда казался таким собранным и величественным. Татуировка, украшавшая его лоб, служила символом этой мощи. Но теперь он был совершенно сбит с толку и смотрел на разбойника, который упал перед ним ниц, растерянным взглядом.

— Поднимись, — сказал он наконец.

Шеймас сделал, как ему приказали, но головы не поднял.

— Что произошло? — спросил король разбойников, мимолетно поднимая руку к голове и массируя висок.

— Я был тут послом, — начал Шеймас.

Брендан кивнул ему, как бы говоря: «Эту часть я помню».

— Меня взяли в Синод, — продолжил Шеймас. — В мистики Сухого Древа. Начиная отсюда, я мало что припоминаю. Если честно, все как в тумане. Меня накормили какой-то… какой-то плесенью. Это гриб-паразит; он заставляет подчиняться Сухому Древу и его последователям.

Разбойничий король молчал; он опустил руку, не хмурясь и не сводя глаз с товарища.

Шеймас, запинаясь, продолжал рассказывать:

— Я пришел в лагерь. Под властью той… штуки. Скормил всем остальным ту же плесень, и вы все стали как я, — Шеймас начал плакать. Крупные слезы скатывались по его носу, исчезая в каштановой бороде. — Мы вернулись обратно… сюда. И нас сделали частью Синода, чтобы мы выполняли приказы Древа, — он несколько раз шмыгнул носом, пытаясь успокоиться, утерся ладонью и заключил: — Я подвел общину. Нарушил клятву. Я уйду от своих братьев и сестер. Если такова твоя воля, не быть мне больше разбойником.

Наступила тишина. Прежде чем ответить, Брендан молча поглядел на склоненную голову своего блудного брата.

— Шеймас, — сказал он наконец, положив руки тому на плечи. — Я скорее брошусь в глубины Большого оврага, чем позволю тебе уйти из общины. Ты виноват не больше, чем любой из нас, — и он с улыбкой оглядел собравшихся, свою разбойничью братию. Тут его взгляд упал на Прю.

Та инстинктивно присела в реверансе.

— Почему же я не удивлен тому, что ты тоже здесь, а? — спросил король разбойников. — Прю, девочка Снаружи. Кажется, проблемы тянутся за тобой, будто дым от костра.

Он криво усмехнулся, и это внушило Прю надежду, что разбойник пришел в себя — раз уж к нему вернулась его прежняя ироничность.

— Дым тянется за красотой, — ответила Прю, смущенно улыбнувшись. Это была старая поговорка ее отца, он вечно повторял ее в походах. Внезапно у девочки перед глазами все поплыло, а колени подогнулись. Разбойник Ангус, который оказался поблизости, схватил ее за руку и поддержал.

— Ты в порядке, мала́я?

— Просто немножко… вымоталась, наверно, — ответила она. Освобождать пленников плюща оказалось куда более утомительно, чем она ожидала.

Сквозь толпу из тридцати с лишним разбойников и горожан двинулся филин Рекс, и все они расступились, пропуская гигантскую птицу.

— Филин, — сказал Брендан, склонив голову в приветствии. — Что тебе известно обо всем этом?

— Ничего, уверяю тебя, — был ответ. — Последние месяцы я путешествовал в отдаленных землях и не появлялся здесь. Довольно будет сказать, что такие беды, как эта, приходят нечасто, и едва ли удастся все быстро исправить. Мы можем лишь приложить наши усилия. Сухого Древа больше нет. Гнев Зеленой императрицы разорвал его на куски. Она, кажется, наконец преуспевает в исполнении своих угроз.

— Что за Зеленая императрица? — спросил король разбойников. — Я перед таким монархом не склонюсь.

— Она — оживший плющ под властью мертвого духа. Или почти мертвого, — Филин повернулся к собравшейся толпе. — Женщина, которую вы считали погибшей на поле битвы, в увитом плющом храме во время сражения при Пьедестале… возродилась. На самом деле все это время она провела лишь в спячке, а душу ее поглотил сам плющ. Теперь же она вернулась, чтобы завершить свой страшный обряд и превратить лес в пустыню.

К Брендану, похоже, возвращались силы.

— Она не продвинется далеко, — отрезал король разбойников сердито. — Пусть укроет плющом хоть весь лес, если ей так хочется, а мы все равно отправим ее к чертям, — его рука потянулась к поясу за саблей, но клинка там не оказалось. Вместо этого он схватился за непривычную ткань серого балахона и чертыхнулся.

Филин на такое заявление только головой покачал.

— Это еще не все. Положение куда серьезнее, — продолжил он. — Сухое Древо повалено. Оно стояло здесь многие века и, несмотря на неумолчную клевету недоброжелателей, служило очень важной цели. Вместе с диколесским Древом Мощей и северолесским Древом Совета оно поддерживало ткань магии внешнего пояса, — филин помолчал, словно убеждаясь, что его слова произвели достаточное впечатление. — А без магии граница между лесом и Внешним миром — ничто.

— Ничто? — встряла Прю, резко встревожившись. — В каком смысле ничто? — собрав последние силы, она отвела руку Ангуса.

Филин повернулся к ней и нахмурился:

— Да. Александра… Зеленая императрица… преодолеет границу внешнего пояса. Сровняв с землею лес, следом она поглотит и Внешний мир.

Никто из присутствующих, за исключением Прю, не мог в истинных масштабах представить себе, что предполагали его слова — ведь никто из них раньше не жил Снаружи, — но перед глазами Прю тут же появилась яркая и ужасающая картина. Будучи в лесу, она почти не думала о Внешнем мире с его рутинными событиями и банальными заботами — но что-то в предположении филина, в мысли о том, что граница между двумя мирами будет нарушена, почти пробудило в ней желание защитить мир, в котором она родилась.

— Сюда! — раздалось вдруг. Все оглянулись и увидели, что один из разбойников стоит на краю поляны в нескольких ярдах от них. — Прю! Ты тут нужна!

Бросившись туда, они сразу же поняли, в чем проблема: небольшая хижина готова была вот-вот обрушиться под тяжестью толстого ковра плюща. Изнутри слышались крики о помощи.

— Эсбен! — воскликнула Прю, узнав глухой рычащий голос.

Она тут же протянула руки к зданию и начала отзывать плющ. Разбойники бросились к стенам и принялись расчищать их от побегов, которые попали под ее власть. Вскоре нашлась дверь, но, к их тревоге, она была заперта на тяжелый железный замок.

— Держись там! — крикнул Брендан и, повернувшись к своим облаченным в балахоны товарищам, замахал рукой. — У одного из вас должен быть ключ. Обыщите карманы, парни!

Придавленный каркас хижины захрипел, а плющ продолжал сжиматься, придавая строению неестественную округлую форму. Внутри что-то треснуло. Эсбен испустил вопль удивления.

— Мы вас оттуда вытащим! — крикнула Прю, протягивая руки к живой поверхности хижины и приказывая плющу ослабить хватку. Казалось, его слишком много — даже просто говорить с ним было нелегко.

Разбойники в одинаковых серых балахонах все разом принялись хлопать себя по бокам в поисках ключа — это выглядело бы забавно, если бы не серьезность ситуации, — и тут Брендан подал голос.

— Гляньте-ка! — воскликнул он, вытащив из кармана медный ключ. — У меня был, оказывается.

Отперев дверь, разбойники распахнули ее настежь.

Внутри, вжавшись в дальнюю стену, сидел медведь с двумя золотыми крюками вместо лап. При виде своих спасителей он смущенно улыбнулся.

— Приветик, — сказал Эсбен. — Осторожно, там плющ.

И действительно, побеги пробрались сквозь щели в бревенчатых стенах хижины и теперь деловито ползли по полу в сторону медведя. Прю бросилась вперед и, мысленно предостерегая ползучее растение, схватила Эсбена за крюк, а потом торопливо вывела его через дверной проем, сдавленный до состояния кривого ромба. Хижина вокруг них стонала и вздрагивала.

Когда они оказались в безопасности, Прю кинулась и стиснула медведя в объятиях, едва сумев обхватить половину окружности массивного пояса. Разбойники с любопытством смотрели на хлипкую постройку, служившую ему темницей.

— А я думал, она обвалится, как только мы его вытащим, — признался Шеймас.

— Такое только в сказках бывает, — заметил стоящий рядом разбойник, Грэм.

Шеймас пнул дверной косяк, и строение обрушилось на землю в облаке шума, пыли и плюща.

— Так-то, — удовлетворенно сказал он.

Прю, чье внимание на секунду отвлек обвал хижины, снова повернулась к Эсбену и начала деловито, словно заботливая матушка, выбирать из медвежьего меха последние остатки плюща, приговаривая:

— Простите, пожалуйста, Эсбен. Я понятия не имела, что происходит.

— Должно быть, они проследили за барсуком, — Эсбен все еще неуверенно чувствовал себя в своей шкуре. — Напали так стремительно; я никак не мог сбежать. Фигуры в капюшонах, — он вздрогнул. — А потом плющ. Нахлынул с такой скоростью. И ужасный шум разрушений. Сколько же я просидел в этой хижине!

— Теперь вы в безопасности, — сказала Прю.

— Точно? — спросил медведь, оглядываясь вокруг. В самом деле, с тех пор как его взяли в плен, местность резко изменилась; почти ничего не напоминало о пестроте и разнообразии, которого его лишили, посадив под замок.

— Вдовствующая губернаторша вернулась. Но в… какой-то другой форме, — сказала Прю. — Она теперь повелевает плющом.

— И что она собирается с ним делать? — спросил медведь в недоумении.

— В ее намерениях — разорвать саму ткань магии внешнего пояса, — ответил Филин Рекс. — Стереть с лица земли все три Древа, — налетевший шквал ветра растрепал его головные перья, и он посмотрел на юг, в сторону клонящихся к горизонту ватных облаков. — Если ее желание в самом деле таково, — добавил он, — то сейчас она движется ко второму дереву, Древу Мощей, чтобы снести его под самые корни. После этого у нее на пути останется лишь одно Древо.

— Древо Совета, — выдохнула Прю. Ее мысли обратились к миролюбивому северолесскому народу, к хороводу безмолвных мистиков, которые упражнялись в медитации вокруг гигантского ствола великого дерева. — Нам надо туда. Мы должны остановить ее.

— Нам, возможно, удастся ее сдержать, — с мрачной серьезностью сказал филин.

— А что насчет способностей девочки? — вступил в разговор Брендан. — Она умеет управлять плющом. Не выйдет у нее удержать волну?

Филин посмотрел на Прю, нахмурившись:

— При всей твоей немалой силе, Зеленая императрица тебя одолеет.

— А мистики… если мы объединимся, они сумеют помочь. Мы могли бы действовать сообща, — сказала Прю.

— Возможно… — начал филин.

Тут Прю осенило.

— Колесо, — сказала она. — А как же колесо?

Во взгляде филина Рекса появилось удивление:

— Едва ли оно может нам сейчас помочь.

— Но ведь Древо сказало… сказало, если возродить механического принца, истинного наследника, это объединит лес. Это спасет его! — Прю задумалась о тонкостях плана, и на лице ее появилось озабоченное выражение. — В смысле, если оно все это время знало, что случится… может, оно не от Синода хотело так спастись… а от этой, как ее, Зеленой императрицы — от Александры! — она повернулась к Эсбену и пристально посмотрела на него, вдруг осознав, что ее миссия, видимо, так или иначе подходит к концу. Ищущий в конце концов должен прекратить поиски, даже если желаемый результат еще не достигнут.

— Надо, чтобы вы начали делать колесо, — сказала она.

Медведь коротко и очень громко сглотнул, а потом поднял крюки и беспомощно сказал:

— Она отобрала мои инструменты. Без Кароля я вряд ли справлюсь.

— Вы должны попробовать, — не отступилась Прю и с изучающим видом оглядела толпу. — Кому-то придется стать вашими руками.

Разбойник Шеймас шагнул вперед. Он показал им узловатые, мозолистые ладони и заявил:

— Я могу сковать подкову или гвоздь не хуже кого другого. Не особенно представляю, что за колесо надо сделать, но готов попытать счастья.

— Может быть… — согласился медведь несколько неуверенно, хоть в его голосе и недоставало железной решимости, которая обычно требуется в такие времена. Он робко оглядел свои протезы в бледном свете дня, а потом обратился к собравшимся разбойникам: — Нам понадобится костер побольше и погорячее.

Когда диколесцы ответили дружным «Есть!» и принялись собирать любые ветки, какие им удавалось найти под ковром плюща, медведь Эсбен обратил торжественный взгляд на Прю и грустно проговорил:

— Я сделаю все, что в моих силах.

— На большее мы и не надеемся, — ответила она, положив ладонь ему на руку.

Король разбойников Брендан стоял в стороне, рассчитывая положение солнца в затянутом дымкой небе.

— Мы от нее отстаем. Если сейчас эта Зеленая императрица движется к Древу Мощей, то довольно скоро пройдет перевал и окажется на севере, — он гневно сплюнул на шуршащую землю. — Двинемся пешком, и она погубит Древо Совета раньше, чем мы доберемся до диколесской границы. Я уж не говорю про этот проклятый плющ повсюду.

Филин Рекс со значением улыбнулся.

— Тогда не стоит путешествовать пешком, — он расправил крылья и взмыл в воздух, сделал круг по небу в нескольких сотнях футов над их головами, поднялся еще выше по спирали и рассек воздух таким громким кличем, какого многие из собравшихся разбойников и южнолесцев не слышали никогда в жизни. Этот птичий крик эхом пошел гулять по неподвижному лесу, по укутанным плющом деревьям, осыпающимся зданиям и печальным, пустынным просторам оскверненного мира: оглушительный крик, призыв к оружию.

Глава двадцать шестая

Рождение великанов

Этот день они решили провести в «Победителе драконов», чтобы восстановиться после вчерашних испытаний и выспаться. Нужно было хорошенько подготовиться к долгому путешествию в Южный лес, где они собирались (если повезет) найти Прю, подругу Кертиса, и воссоединить Кароля с его давно пропавшим коллегой-механиком. Отдохнув, дети принялись осматривать многочисленные лестницы и переходы лагеря, а Кертис любезно снабдил Элси мягкой самодельной обувью из оленьей кожи — с тех самых пор, как «стеногрызы» сбежали от грузчиков в шахте лифта, девочка ходила в одном ботинке. Это была пробная пара, сделанная для тренировки, но, к счастью, она идеально подошла маленьким ножкам его сестры.

— Спасибо, разбойник Кертис, — сказала Элси, пошевелив пальцами ног в обновке.

Когда наступила ночь, Рэйчел поняла, что не может уснуть. Утром, едва они только добрались до убежища, она подремала — хотя, конечно, недостаточно, чтобы до конца восполнить физические и эмоциональные силы, ушедшие на подвиг юной диверсантки. Все случившееся воодушевило ее, и в ту ночь, когда кое-как раздобытый ужин был съеден, деревянные тарелки вымыты и убраны, а все остальные — Неусыновляемые, ее сестра и Кароль — улеглись плотным рядком, словно сардины, и уснули без сновидений, она осталась сидеть у очага, протянув ладони к огню. Всю ночь она слушала шелест высоких деревьев, мягко качаемых во тьме буйным ветерком. Порой раздавались крики ночных птиц и уханье сов. В какой-то момент она, должно быть, отключилась, а когда очнулась, воздух был теплым, и сквозь пятна серых облаков в небе разливался яркий свет. В этом причудливом новом мире она совсем потеряла счет времени и проснулась в замешательстве, с тяжелой головой. Остальные давно поднялись — их устланные мхом лежаки были пусты.

Кертис вошел в хижину и увидел, что его сестра приподнялась на локтях. В руках у него была куча бурдюков, из которых капала вода. Оставив их у двери, он поднял лежащую тут же ивовую ветку и поворошил угли в тлеющем костре.

— Доброе утро, — сказал он. — Неплохо ты поспала. Уже полдень скоро!

— Мне кажется, я почти всю ночь не могла заснуть, — был ее ответ.

— А, — сказал он, нахмурившись. — Ну, ты привыкнешь. Я тоже мало спал, когда только тут оказался. Кроме первой ночи, в лагере у губернаторши. Но там вино помогло, — он робко улыбнулся и вдруг сконфузился от этого признания. — Меня вроде как заставили.

— Где Нико? — спросила Рэйчел, посмотрев на пустое место рядом с ее собственной кучей мха.

— Вызвался сторожить, — ответил Кертис. Он еще немножко поворошил угли, а потом добавил: — Хороший он человек, кажется.

— Правильно кажется, — кивнула Рэйчел. — Хотя я не знаю, что он думает обо всем этом.

— Воспринимает вроде бы спокойно. Наверно, Промышленный пустырь тоже был отдельной чудной вселенной. Для него мало что изменилось, — он на секунду перестал ворошить костер и признался: — Я рад снова тебя видеть, Рэйч.

— Я тоже, Кертис.

— Как мама и папа?

— Наверное, ничего, учитывая, какую травму ты им нанес.

Кертис напрягся:

— Я не хотел причинить никому боли.

— Ну, все получилось не совсем так, как ты хотел, правда? Чего ты ожидал вообще? — она уставилась на брата, ожидая ответа.

Тот неуютно повел плечами.

— Я не знаю, Рэйч. Я думал, может быть, вы поймете, — не давая сестре возможности возразить, он тут же поправился: — В смысле, если бы вы только знали, что происходит. Что я ввязался в такие важные дела. От меня зависели людские жизни, Рэйчел. И я подумал, если бы вы увидели меня, вы бы поняли, — он указал вокруг себя. — Ну, то есть ты посмотри на все это. Мое место здесь.

Между ними потрескивал огонь; Рэйчел не отвечала. Кертис продолжил:

— Не в том смысле, чтобы Снаружи мне места не было. Я вас люблю, и, честное слово, дня не проходит, чтобы я по вам не скучал и не думал о вас. О маме, о папе, об Элси. Даже о тебе, хотя ты дома была немножко вредная.

— Что?

— Правда! Когда-то мы с тобой ладили, но так давно, что этого как будто и вовсе не было. Я только помню старые фотографии, на которых мы сидим рядом, когда я был еще совсем маленький. Это последний раз, когда я помню, чтобы мы вместе что-то делали, и ты ко мне относилась хорошо.

Рэйчел почувствовала, как внутри поднимается раздражение:

— Не вешай это на меня. Ты не из-за меня убежал из дома.

— Нет, — Кертис замахал рукой. — Нет. Не из-за тебя. Но причиной было все вместе. Столько мелочей навалилось сразу. В школе был ужас. Все позабросили то, что любили в детстве. Все мои друзья — с тех пор, как мы перешли в среднюю школу, их как будто подменили. Мне казалось, они узнали что-то такое, что для меня осталось загадкой. Ну, типа, как правильно вырасти. А до меня просто не дошло. А потом я нашел это место, и получилось, что я тоже могу вырасти, но по-своему, понимаешь?

— Кажется, да, — сказала Рэйчел. — А ты не мог это сделать там?

— Может быть. Но я был не готов. Ставки были недостаточно высокие. Вроде того.

Между ними повисло молчание, только пламя трещало и подрагивало. Облачная дымка рассеивалась, и день все светлел, заглядывая в открытые окна. Кертис хотел что-то сказать, возможно, что-то примирительное, чтобы успокоить гнев сестры, но его прервал оглушительный грохот.

— Что это было? — выпалила Рэйчел.

Мальчик вскочил и выглянул в одно из окон; воздух внезапно наполнился неистовым галдежом птиц.

— Не знаю, — сказал он. — Как будто дерево упало.

Грохот раздался снова. Звук был такой, будто кто-то взял необычайно ветвистое дерево и скинул его с огромной высоты. В дверь ворвался Нико.

— Кертис! — крикнул он. — Тебе лучше на это взглянуть.

Они вместе бросились по шатким мосткам к лестнице, которая спиралью поднималась вверх по стволу другого кедра. Наблюдательный пункт возвышался над пологом леса, и вид отсюда открывался, верно, на многие мили. Нико оглядел окрестности; где-то опять зашумело.

— Там, — сказал он, указывая пальцем на щель в деревьях. — Расскажи-ка мне, пожалуйста, что это такое.

Кертис прищурился, пытаясь разглядеть то, что заметил диверсант. Здесь, в диколесской чаще, лес был очень густой, и разглядеть с их высокой точки можно было только что-нибудь очень большое. Он уже собирался переспросить Нико, но вдруг увидел и сам.

В отдалении раскинулся мирный луг, окруженный деревьями. Это с их площадки было четко видно. Снова раздался грохот, и травянистая поверхность луга заволновалась, будто стеганое одеяло, которое хорошенько тряхнули. Вскоре стал виден и источник этого маленького землетрясения: на траву ступила толстая, высотой в телефонный столб, нога диковинного человекоподобного существа. У Кертиса отпала челюсть. Вскоре за ногой последовало остальное, и существо появилось посреди поляны целиком — жуткое пятно посреди идиллической картины.

Это был плющ — и все же не совсем плющ. Как будто кто-то взял огромный пучок побегов и составил из них фигуру, отдаленно напоминающую человеческую, а потом скормил им какое-то чудовищное удобрение, от которого они вымахали до размеров небольшого здания. А потом с помощью магии оживил это существо. Плющ облекал его косматой шубой и длинными щупальцами свисал с безлицей головы, будто клубы шерсти со слишком пушистого пса. Все вместе напоминало ожившую неуклюжую живую изгородь.

С каждым шагом, который делало существо, плющ пускал корни и начинал разрастаться. Когда на его пути появились деревья, он протянул длинные, тонкие руки и просто разбросал их в стороны, словно дорожные конусы.

— О боже, — сказал Нико. — Там еще.

И в самом деле, только огромное существо пересекло луг, как на краю появился другой великан, рассыпая с каждым шагом новые побеги плюща. Вскоре за ним появился следующий. Расходящиеся от их шагов волны начали сталкиваться; вскоре зеленый ковер уже окутывал кроны, цепляясь за стволы и взбираясь по ветвям, пока более короткие деревья не оказались поглощены почти целиком, а лес скрипел и стонал под его весом.

— Быстрее! — воскликнул Кертис, стряхнув оцепенение и ужас, охватившие мальчика при виде таких удивительных и страшных гостей в его землях. — Надо всех поднять сюда.

— Я так понимаю, подобное здесь не каждый день происходит, — выдохнул Нико, отходя от края смотровой площадки.

Кертис бросил на него раздраженный взгляд.

— Нет, — ответил он четко, а потом прыгнул на лестницу, ведущую с платформы.

— Мне-то откуда знать, — заметил Нико. — Там, откуда я родом, и звери не разговаривают, — и он торопливо последовал за разбойником вниз по лестнице.

Когда они добрались до хижины, все дети и Кароль в лихорадочном возбуждении уже собрались в ней.

— Что это за шум? — решительно спросил Оз. Марта, бережно держа руку Кароля, отвела хвойные занавеси и внимательно посмотрела на лес из окна.

— Не знаю, — сказал Кертис. — Я такого никогда раньше не видел. Огромные… огромные штуки. Великаны, — рассказывал он с колотящимся сердцем. — Насколько я увидел, они сделаны из плюща.

— Что нам делать? — мирный лес вдруг показался Элси вовсе не таким безопасным, как ей думалось раньше.

Кертис посмотрел на младшую сестру, пытаясь подавить собственный страх.

— Я… — запнулся он, — я не знаю.

Грохот раздался снова, на этот раз ближе. Стены домика задрожали, и дерево покачнулось.

— Придумай что-нибудь, — потребовала Рэйчел, пристально глядя на брата.

В комнату стремглав прошмыгнул крыс Септимус.

— Кертис! — крикнул он. — Ты чем тут занят? У нас вторжение на территорию!

Мальчик посмотрел на сестер, несколько раз моргнул, а потом повернулся к крысу.

— Так, — сказал он, беря себя в руки. — Куда они направляются?

— К канаве, — сказал Септимус. — Я услышал сигнал Нико и пошел посмотреть поближе.

— Ловушки установлены?

— Те, что в канаве, нет, помнишь? Мы как раз с ними на днях разбирались.

— Черт, — ругнулся Кертис и тут же вспомнил про свою маленькую сестру. — В смысле, блин. Может…

Все глаза в хижине были обращены к нему, и Кертис вдруг ощутил, что это становится непосильной тяжестью.

— Вы двое. За мной, — сказал он наконец, указывая на Нико и Рэйчел. — Элси и все остальные, оставайтесь здесь. Заберитесь в воронье гнездо, если придется. Вроде бы он проглатывает только короткие деревья. Мне кажется, тут он вам не угрожает.

— Плющ? — спросила Марта.

— Эти штуки… сделаны из плюща. И они захватывают лес. С каждым шагом появляются новые побеги.

— А если они придут в логово? — это спросила Элси. На ее лице застыла тревога.

— Мы их не пустим, — уверил Септимус.

Окинув всех коротким, решительным взглядом, Кертис бросился наружу и затем вниз по лестнице к земле. В нескольких ступеньках от платформы в дупле был закреплен потрепанный сундук; Кертис открыл его и вытащил три клинка в ножнах. По одной сабле он отдал сестре и Нико, а третий клинок, инкрустированный речной галькой, оставил себе и повесил на пояс.

— Что это? — спросила Рэйчел.

— А на что похоже? — парировал Кертис.

Нико подпоясал черные брюки ремнем с ножнами и затянул потуже. Обнажив клинок, он быстро оглядел его, а потом заявил:

— Думаю, у меня получится. C'est facile.[27]

Рэйчел была не так уверена, как ее собрат-диверсант, но закрепила меч на талии и приготовилась следовать за братом.

К тому времени, как они спустились по лестнице на землю, плющ был везде. Он пригнул низкий кустарник и навис над молодыми деревцами, превратив когда-то пестрый и разнообразный лесной пейзаж в укрытую зеленым ковром пустошь. К тому же, опустив ногу, Кертис обнаружил, что растение шевелится, будто клубок ядовитых змей. Как только он коснулся сапогом земли, оно лизнуло его лодыжку, пытаясь опутать ногу, и мальчик с отвращением стряхнул ростки прочь.

— Осторожно! — крикнул он Нико и Рэйчел, которые спускались по лестнице вслед за ним. — Эта штука реально живая.

Кертис обнажил саблю и отошел от дерева, держа ее наготове. Когда в ногу вцепился особенно проворный росток, клинок обрушился на него, рассек надвое и отправил увядать на землю.

— Что это, Кертис? — окликнула Рэйчел и двинулась по одеялу плюща в его сторону, высоко поднимая ноги. — Ты знаешь, что происходит? — вдруг под ее шагами дрогнул побег, и несколько ростков начали забираться по бедру. Она вскрикнула и споткнулась, а плющ вцепился крепче.

— Рэйч! — заорал Кертис. — Саблей!

Повертевшись туда-сюда, ей удалось высвободиться достаточно, чтобы выхватить саблю и подсечь побеги под самое основание. Поднимая клинок, она услышала приятный хруст, побеги рассыпались, а ноги оказались на свободе. Нико, увидев это, выхватил меч и угрожающе занес над зеленым покровом.

Но мысли Кертиса, который продирался через густой папоротник, уже уплыли далеко-далеко, словно какая-то тень окликнула его из глубин памяти. Казалось, так давно, и все же лишь прошлой осенью, он был доблестным членом объединенных диколесских войск. Они сражались с армией койотов, снова и снова отражая их наступление. Чтобы помешать ей.

Вдовствующей губернаторше.

А теперь, судя по всему, кошмарный обряд, который она пыталась провести там, на пьедестале, каким-то образом оказался завершен. Кем, Кертис не знал. Но по тому, как плющ лизал его пятки, пока он стремительно шагал сквозь проглоченный лес, было ясно, что это колдовство — дело чьих-то рук.

И все же он не мог предвидеть ужасов, которые способен натворить плющ. Обогнув пень огромного дерева, Кертис с колотящимся сердцем отскочил назад, потому что одно из зеленых чудищ загрохотало вниз по склону прямо в его сторону. Он замахал друзьям рукой, и они нырнули в укрытие позади него.

С земли фигура великана казалась еще более внушительной. Высокий наблюдательный пункт делал его похожим на игрушку, но отсюда, снизу, он выглядел действительно жутко. С его макушки свисало густое полотно плюща, почти закрывая собой конечности, похожие на человеческие. Когда они показывались из-под плотной завесы, были видны испещряющие их жилы, сплетенные из побегов. Чудище не заметило укрывшихся за пнем людей, и они втроем, разинув рты, наблюдали, как оно медленно крушит лес на своем пути. Вскоре следом появились еще два великана. Один из них остановился, с оглушительным треском опустил ногу и направил волну плюща вверх по древней тсуге, укутывая побегами до тех пор, пока она не превратилась в печально поникший ком, будто рождественская елка, слишком увешанная мишурой.

— Кертис, — раздался шепот над головой. Это был Септимус — он скрывался в ветвях дерева чуть выше них. — Они идут в сторону «Оленьего черепа».

Едва крыс договорил, как шум раздался снова — один из гигантов грохнул своей тяжелой рукой о ствол, стоявший на пути; мощные корни вырвались из почвы, взметнув в воздух комья земли, и дерево опрокинулось на лесную подстилку.

Кертис торопливо все прикинул, а потом, вынырнув из-за дерева, бросился к великану из плюща, бешено размахивая саблей над головой.

Он что-то крикнул, хотя позже сам не мог вспомнить что. Даже Рэйчел и Нико, которые все еще сидели, съежившись за останками поваленного дерева, не могли впоследствии подсказать, на что это было похоже — настолько их потрясло, как тоненький двенадцатилетний мальчик бросился наперерез, пожалуй, самому жуткому и чудовищному существу, которое они только видели в своей жизни. Единственное, что все они в тот момент успели заметить: трое гигантов бросили свои занятия (если точнее, бросили топать, рассыпать побеги и опрокидывать деревья) и обратили на крошечного человечка изумленные взгляды — хотя нельзя было сказать, чтобы у них были глаза или даже просто лицо. Их неровные узловатые головы, покрытые густыми, лохматыми зелеными локонами, были лишены лиц.

Кертис пробежал еще несколько шагов, опять что-то крикнул, обернулся и рванул в другую сторону.

Один из трех великанов поднял мощную ногу, и она грохнула о землю, рассыпав шквал побегов, устремившихся за мальчиком; они врезались в стену деревьев, за которые нырнул Кертис, и рассыпались по ветвям. Рэйчел тихонько взвизгнула. Другой гигант, очевидно, услышал ее возглас, повернул свою жуткую голову и двинулся в их с Нико сторону.

— Бежим! — крикнул диверсант. Он выбрался из укрытия и, повторяя за Кертисом, исполнил небольшой привлекающий внимание танец, а потом кинулся к далеким деревьям. Рэйчел не отставала, со всех ног продираясь сквозь толстый слой плюща, который покрывал все вокруг. Вскоре она добралась до деревьев и заметила, что впереди сверкает в солнечных бликах золотая бахрома на эполетах Кертиса.

За спиной загрохотали шаги — великаны бросились в погоню.

— Сюда! — крикнул Кертис, увидев, что Нико с Рэйчел последовали за ним. Они понеслись через лес, преследуемые волной плюща, побеги которого рассыпались во все стороны от каждого шага великанов. Наконец Рэйчел увидела, что Кертис добрался до небольшой поляны и, резко повернув влево, нырнул за куст нефролеписа. Они с Нико стремительно прыгнули следом, упали и замерли.

— Головы вниз! — резко прошептал Кертис. Сам он пригнулся так сильно, что его щека касалась холодной травы. Рэйчел сделала, как было велено; Нико наблюдал, что происходит на лугу.

Первый великан прогрохотал между деревьями и замедлился, оглядывая местность в поисках своих жертв. Клубки плюща у его огромных узловатых ног, казалось, тоже задумались, только гладкие листья покачивались многоглавой гидрой. Он застыл на краю поляны, озадаченный исчезновением людей.

— Ну, давай, — шептал Кертис. — Давай… вперед!

Рэйчел бросила на брата любопытный взгляд; все его внимание было сосредоточено на странном существе.

Гигант, очевидно, сделал какое-то предположение о том, в какую сторону они скрылись, и двинулся вперед, с грохотом шагнув в центр поляны. Раздался громкий щелчок чего-то деревянного, существо вздрогнуло от этого звука. Стоило ему это сделать, как окружающая зелень свернулась и обширная сплетенная вручную сеть, поднятая невидимым в кронах блоком, вздернула и плотно обхватила ноги существа. Чудище обрушилось на землю со стоном изумления и гнева; от его падения все вокруг дрогнуло. Ловушка жалобно скрипнула, не в силах поднять своего пленника в воздух, и все же великан оказался обездвижен.

Кертис, видя успех своей удачно расположенной сетки, испустил короткий ликующий возглас и стукнул кулаком по ноге. Потом посмотрел на Рэйчел и Нико.

— Неплохо, а?

Гигант корчился в путах, издавая лишенным рта лицом сердитые, гремящие стоны. Нико и Рэйчел с ужасом наблюдали за ним. Остальные двое вышли на поляну, увидели своего собрата в ловушке и начали гневно хлестать конечностями, рассыпая побеги с кончиков длинных древесных пальцев.

И тут Кертис увидел ее.

Плющ слегка зашумел — тот дремлющий плющ, что пучками раскинулся по подлеску и вырывался из кулаков разъяренных великанов, — а потом заволновался и ожил. Середина поляны превратилась в бушующий ураган зелени, а потом из центра его изверглась колонна вьющихся стеблей, которая, как ни странно, начала принимать форму существа, очень похожего на человека.

Очень похожего на женщину.

Хоть она казалась лишь скульптурной копией оригинала, посмертной маской, созданной умелым мастером, Кертис узнал ее моментально. Это была та самая женщина, которая приютила его и показала все величие леса, когда он только оказался в этом странном месте. Которая впервые вложила клинок в его руку и нарядила его в мундир. Она была первым по-настоящему злым человеком, которого он встретил в жизни — и не в том смысле, к какому привык за годы, проведенные Снаружи. Она не была обычной преступницей или аморальной мошенницей; это была женщина, которая полностью потеряла разум из-за собственной навязчивой идеи. Он понял это, когда увидел, как младший братик Прю лопочет в колыбели, вокруг вьются вороны, а она стоит в этом вихре довольная и ликующая. Так он и запомнил ее — на фоне крикливых черных птиц, и даже их смоляные перья не могли сравниться с непроницаемой, налитой тьмою чернотой сердца ведьмы.

Но то, что он увидел сейчас, было зеленым.

Ее руки, как и руки великанов, были из плюща, и ноги, растущие из земли, были из плюща, и гибкое тело было из плюща. Голова тоже была из плюща, но побеги здесь притирались друг к другу ближе, вырисовывая тонкие черты, и из макушки тоже появились побеги — они ползли по шее и переплетались, наконец превратившись в две косы, такие же, какие он видел у нее при жизни, многие месяцы тому назад.

Прямо на глазах Кертиса из плюща возникло тело вдовствующей губернаторши Александры.

Он чувствовал на шее дыхание сестры, чувствовал, как плечо нервно сжимает рука Нико, и мимоходом подумал о том, что вид этого призрака, восставшего из небытия, вряд ли показался им таким же ужасающим, как ему. Они ведь не знали сути всего происходящего. А Кертис понял сразу.

— Нет, — выдохнул он тихо. — Не может быть.

— Что? — спросила Рэйчел. — Что это?

— Скорее «эта», — заметил Нико.

— Надо мотать отсюда, — шепотом ответил мальчик.

На поляне новая Александра, сплетенная из плюща, сформировалась окончательно и теперь оценивала ущерб, нанесенный ловушкой Кертиса. Она спокойно обогнула рухнувшую сеть, а чудище перестало стонать и погрузилось в дрему. Женщина из плюща высотой в десять футов не то чтобы шла, а скорее заново формировалась на каждом шагу. Лозы, составляющие ее плоть и кости, перетекали, перетягивались и переплетались, создавая иллюзию ходьбы.

Приблизившись к сети, женщина-растение вытянула зеленую руку и погладила плененного гиганта по голове, словно ласковая мать — ребенка, или хозяйка — поджавшую хвост собаку. Как только ее пальцы коснулись лба великана, плющ растворился и сетка, внезапно лишившаяся содержимого, опала. Листья и побеги, из которых состояло тело, просто рассыпались, как лопнувший пузырь, и вернулись в окованную плющом землю, к набухающим стеблям у ног Александры.

Потом она подняла руки и вытянула пальцы. К ужасу наблюдающих людей, ковер плюща под ее ладонями треснул, расколовшись, и вдруг из него шумно начали формироваться два новых создания. Прошло совсем немного времени, и нарождающиеся фигуры двух новых гигантов, корчась, обрели жизнь. Сперва они выглядели как небольшие куколки, два рокочущих плода на лесной подстилке; они вступали в этот мир с криками и ревом. Следом, пока женщина продолжала колдовать, они нашли опору и пустились в рост. Их руки и ноги удлинились и налились силой; на голове проросла шуршащая корона волос. Эти низкорослые малыши казались карликами по сравнению с двумя другими чудищами в расцвете. Но вскоре их спины выпрямились, и они выросли высокими и сильными, достигнув в своем виде зрелого возраста за считанные минуты.

Наконец-то нашлось нечто выходящее за пределы понимания Нико.

— Да вы издеваетесь, — громко произнес он.

Кертис попытался заткнуть его, но было слишком поздно; Александра, женщина-растение, вывернула шею и мрачным, пустым взглядом уставилась на укрытие людей. Ее рот широко раскрылся, и из темного зева вырвался жуткий вопль.

— БЕЖИМ! — заорал Кертис и подскочил с земли. Он услышал, как Нико и Рэйчел, шурша, вскочили за ним, и выбросил назад руку, чтобы поддержать сестру, поскользнувшуюся в спешке. Потом оба сорвались с места и, не оглядываясь, бросились прочь с поляны. Они не видели, как Нико заколебался, будто завороженный видом этой женщины, но услышали крик: волна плюща от сокрушительной поступи великанов хлынула в его сторону.

Ребята оглянулись как раз вовремя и успели заметить, как зелень поглощает его. Побеги захлестнули одетую в черное фигуру за считанные секунды. Голос Нико растворился в воздухе, следом исчез он сам.

— Нико! — в отчаянии закричала Рэйчел и помедлила мгновение, борясь с желанием вернуться, но Кертис потянул ее в сторону.

— Нам надо бежать! — крикнул он. Гребень волны двигался прямо в их сторону. Рэйчел оторвала взгляд от своего друга, веселого диверсанта, который успел стать такой привычной частью ее мира, и увидела, что ползучие побеги, поглотившие его, теперь рвутся к ним. Она отпустила руку брата и кинулась через лес так быстро, как только понесли ноги.

Глава двадцать седьмая

Потоп!

Деревья пролетали мимо, словно верстовые столбы на шоссе. Она пробиралась сквозь лесную полосу препятствий, подражая мастерским движениям брата, который перепрыгивал упавшие стволы и огибал кусты с исключительной сноровкой. Шелест плюща и грохочущие шаги чудищ подгоняли ее, побуждая прибавить скорость, пока наконец не затихли вдали. Рэйчел продралась сквозь заросли ежевики и скатилась вниз по влажному склону. Когда она огляделась, Кертиса нигде не было видно.

— Рэйч! — раздался вдруг шипящий голос.

Он лежал на дне канавы, распластавшись за поваленным деревом. Девочка бросилась в его сторону, отчаянно карабкаясь по насыпи, и спряталась рядом. В эту самую секунду кроны деревьев, обрамляющих ров, разошлись в стороны, и пятеро зеленых великанов прогрохотали мимо, с легкостью преодолев канаву одним шагом. Каждое их соприкосновение с землей порождало свежие побеги. Женщина-призрак следовала в хвосте процессии. На дальней стороне рва она на мгновение остановилась. Рэйчел, сидя за упавшим деревом, зажимала рот ладонью, а из глаз ее струились слезы ужаса. Кертис смотрел на сестру, подняв палец к губам и умоляя сдержать рвущийся наружу крик.

Рэйчел не сводила с него взгляда; оба отчаянно пытались представить, что все это происходит не взаправду.

А потом шаги загремели снова, и ведьма из плюща ушла, оставив за собою широкий зеленый шлейф. Вокруг слышался только шелест елозящей зелени. Рэйчел бессильно опустила руку ото рта и сказала:

— Надо вернуться за Нико!

Кертис покачал головой, срезая клубок побегов, который опутал его колени, пока они, скрючившись, сидели в укрытии.

— Ты видела, что случилось. Его больше нет, Рэйч.

И тут из глубины леса раздался крик. Мельберги сразу же его узнали: они слушали этот голос в стенах собственного дома на протяжении стольких лет, что его хозяйка успела превратиться из младенца в упрямую младшеклассницу. То был, без сомнения, голос их сестры Элси.

— Форт! — воскликнул Кертис. Оба вскочили, отбросив змеящиеся стебли, и побежали в сторону «Оленьего черепа». Чем ближе они подбирались, тем гуще становился плющ; совсем скоро пришлось пробираться по колено в настоящей трясине приставучего растения. Брат с сестрой двигались, как в замедленной съемке, и размахивали саблями на манер мачете, срезая все, что пыталось схватить за штанину или обвиться вокруг пояса. Крики Элси не умолкали; вскоре к ней присоединились и другие голоса.

— ДЕРЖИТЕСЬ! — крикнул Кертис. Вдруг он почувствовал, как на плечо упало что-то тяжелое, и, оглянувшись, увидел Септимуса, прыгнувшего на него с низко висящей ветки.

— Плющ! — сказал крыс. — Он захватывает форт!

— Мы пытаемся туда попасть! — проорал Кертис, но с каждым шагом болезненно медленное продвижение становилось еще более трудным. Плющ теперь упорно цеплялся за сапоги мальчика, будто густая грязь, и, чтобы сделать хоть шаг, требовались все силы. Побеги, оставшиеся от шагов великанов, продолжали опутывать все вокруг своими сетями, и мир скрывался под зеленым покровом прямо на глазах: низкие кусты пропали уже давно, юные деревья согнулись и сникли, ветвистые о́льхи были проглочены целиком, а клены с крупными листьями, уже и до этого покрытые мхом, отрастили вдобавок косматые бороды из плюща. Теперь цепкие побеги пытались овладеть самыми отдаленными границами леса: они карабкались на высоченные ели и кедры, решительно настроенные завоевать само небо.

Кертис знал эти места достаточно хорошо; даже сейчас, после преображения, он узнавал большой кедр, на котором была закреплена лестница, ведущая к форту. Кора могучего ствола совершенно скрылась под плющом; побеги продолжали размывать четкие, мощные очертания дерева, укутывая его слой за слоем. Плющ перелезал через себя самого, дотягиваясь до более высоких ветвей, как муравьи распластываются над препятствием, чтобы его могла преодолеть их миллионная армия.

Вдруг растение стремительно атаковало со спины, и Кертис сбился с темпа. Один из стеблей рванулся вверх, зацепился за рукоять клинка, и мальчик почувствовал, что рука оказалась в крепком захвате.

— Септимус! — крикнул он. — Приведи помощь!

— Помощь? — изумленно воскликнул крыс. — И где ж я ее достану?

— Не знаю! — до Кертиса донесся вопль Рэйчел и, оглянувшись через плечо, он увидел сестру по пояс в трясине плюща. Несколько лоз вцепились в ее черные пряди и тянули голову назад. Крыс, заметив это, спрыгнул с плеча мальчика на ближайшее дерево и торопливо побежал вверх. Крохотный рост позволял ему легко передвигаться по стеблям плюща.

Септимус все поднимался, ловко уходя от каждого побега, пытавшегося цапнуть его за лапу. Через несколько мгновений он добрался до первой платформы на дереве; та уже полностью скрылась под зеленым ковром. Плющ свисал с перил, будто гигантские сосульки. Из высокой кроны по-прежнему слышались детские крики. На переднюю лапу Септимуса напал побег; он строго шлепнул по нему.

— О нет, не выйдет, — ощерился крыс.

Поиски подмоги здесь, в самой чаще леса, казались довольно абсурдным занятием. Если бы у него была лишняя секунда, он, пожалуй, напомнил бы Кертису, что, по сути, единственной действующей организацией на диколесской территории, способной оказать кому-то помощь или содействие, являются они сами, а они сейчас, судя по всему, ужасно заняты. Но нужно поддерживать лицо, решил он, взлетая по застланной листьями лестнице к главному строению убежища. Здесь также все окутал плющ. Крыс поспешил на мостик, ведущий к соседней ели и, подняв взгляд на самые высокие ветви, увидел, что все уже собрались на крошечной площадке, служившей наблюдательным пунктом лагеря.

— Септимус! — крикнул кто-то из детей. — Что нам делать?

Даже притом, что площадка была устроена в верхних ветках самого высокого на многие мили вокруг дерева (по сути, место для лагеря было выбрано именно из-за этого преимущества), плющ упрямо карабкался вверх по стволу, и самые длинные его щупальца уже касались дна платформы.

— Погодите! — крикнул Септимус, крысиным галопом скача по мостику. — Я иду!

Он взлетел по стволу, двигаясь по спирали, чтобы увернуться от самых хищных побегов, и, добравшись до платформы, с удивлением заметил, что успел раньше плюща, хотя тот следовал буквально по пятам. На простой деревянной площадке размером пять на пять футов стояло шестеро человек. Платформа была построена почти на самой верхушке дерева, примерно в двух с половиной сотнях футов над землей. Дерево было крепкое, здоровое, прожило на земле не меньше полудюжины веков, но крона все же покачивалась под тяжестью своих шести (а теперь — семи) гостей, словно на редкость высокий человек, который вот-вот хлопнется в обморок. Пятеро детей, крыса и слепой старик жались друг к другу, упираясь спинами в конусообразный ствол.

— Так! — сказал Септимус, найдя для себя место размером с почтовую марку. — Я тут.

Дети на платформе обменялись неуверенными взглядами; было неясно, как его присутствие поможет делу.

— Где Кертис? — спросила Элси.

— Там, внизу, с плющом борется, — ответил Септимус.

— Мы пытались спасти Роджера, — крикнула Марта, указывая на ближайшие деревья, — но не смогли добраться до него вовремя.

Все тонуло в волне плюща. Стоящее в нескольких ярдах дерево, на котором находилась клетка их пленника, полностью скрылось под побегами.

Септимус громко сглотнул:

— Будем надеяться, это было быстро и безболезненно.

Поднявшийся ветер тряхнул верхушку дерева, будто резиновую антенну; широкоплечий Гарри хныкнул и плотнее прижался всем телом к стволу. Звук, который производил плющ — что-то вроде резкого, скользящего шороха — раздавался отовсюду, будто под шуршащими листьями копошились змеи. Очень далеко внизу раздался крик; Септимус подумал, что знает этот голос. Он заглянул за край платформы и проорал:

— Ты держись там, Кертис!

— Что нам делать? — спросила Марта, крепко держа Кароля за руку.

— Привести подмогу, — сказал Септимус. — Это Кертис предложил.

— А как нам ее найти? — вступила Элси.

Септимус мгновение пожевал нижнюю губу, а потом предложил:

— Может, покричать?

— Ну, мы вроде как это и делали, — заметила Рути.

Вдруг послышался громкий треск. Плющ пробрался сквозь щель в тонких, выструганных вручную досках, и отколол большой кусок прямо под ногами Оза. Тот сразу же потерял равновесие и кубарем рухнул вниз.

— Оз! — крикнула Рути. В ту самую секунду, когда мальчик скрылся под платформой, ей удалось схватить его за руку. Это было инстинктивное действие, порожденное горячей преданностью и любовью, которую они испытывали друг к другу, но печально неотвратимая гравитация и законы движения подействовали таким образом, что Рути присоединилась к Озу в свободном падении.

Элси заорала; Марта уперлась ногами в платформу. Гарри ринулся вперед, крепко держась за Элси, стремительно выбросил крепкую руку и схватил Рути за черную штанину выданных «Шапо нуар» брюк. Падение двух детей резко прервалось, энергия от выпада перешла по руке Гарри назад, к Элси, оттуда на Марту, сцепившуюся с ней локтями, и, наконец, к Каролю, который рефлекторно обхватил руками ствол дерева, когда Марта вцепилась пальцами в его пояс из плетеной веревки.

Септимус, теперь вдвойне убедившись, что их нынешние обстоятельства решительно безнадежны, принялся в панике бегать микроскопическими кругами по своему крохотному участку хлипкой площадки. Плющ уверенно и неослабно продолжал ползти вверх и уже начал перебираться через край платформы.

Адреналин переполнял кровь, и все вопили на разные голоса, за исключением Оза, который болтался на конце цепочки в нескольких сотнях футов над землей — тот почти сразу потерял сознание.

Элси казалось, будто ее вот-вот разорвет надвое; она уже чувствовала, как плющ лижет подошвы. Было очень страшно потерять опору, поэтому оставалось только смотреть, как плющ бодро начинает беспрепятственный штурм лодыжек. Септимус доблестно сновал туда-сюда, пытаясь отбивать надвигающиеся побеги, но вскоре их стало слишком много, и они начали поглощать платформу. Дерево качалось под тяжестью плюща, ветра и цепочки людей, свисающих с его верхушки.

Элси посмотрела на землю, а потом — на небо и рассеянные облака. Перед глазами тянулась длинная полоса горизонта, и, когда напряжение между левым локтем и правой рукой стало настолько нестерпимым, что уже почти не ощущалось, девочкой овладела какая-то спокойная решимость. Некуда было бежать. Нечего делать. «Зачем бороться?» — спросила она себя. Ей подумалось, что вся ее жизнь вела к этой самой точке. Каждый выбор, каждое решение предстало перед ее мысленным взором длинной цепью, приведшей к нынешнему положению и похожей на ту, в которой она сама оказалась сейчас звеном. И от этого Элси показалось, будто всю свою жизнь она проживала это мгновение, потому что все остальное: каждое воспоминание, каждый сон — все сосредоточилось в его напряженном, головокружительном хаосе.

Так что она не удивилась, увидев, что штанина наконец треснула — разве можно было особенно надеяться на качество швов в одежде, изготовленной живущими под землей подрывниками? Всех тряхнуло, и Оз начал падать. Вес, отрывающий руку, немного уменьшился, но трудно было сказать, насколько это помогло, потому что ее ногами уже полностью завладел плющ.

Что ее удивило, так это темный силуэт, который внезапно пронесся под площадкой, ураганом ветра и перьев взрезав воздух между вытянутой рукой Рути и падающей кувырком фигурой Оза.

Кажется, то была птица? Но это еще не все… на спине птицы кто-то сидел?

Точно сидел, так ведь?

Но ей не удалось особенно поразмыслить о значении этого странного видения, потому что Рути вдруг, вскрикнув, выскользнула из хватки Гарри, и еще один коричневатый силуэт, нырнув под платформу, прервал ее падение. Внезапно освободившись от тяжести Рути, цепочка потеряла равновесие, и Элси едва не последовала за своей подругой-Неусыновляемой, но тут ощутила, как в плечи вцепилось что-то острое, и ее резко потянули вверх, вырвав ноги из сетей плюща.

Голова дернулась вперед, и Элси уперлась взглядом в свои ноги, за которые еще цеплялись последние тоненькие стебельки. Мир под ними начал уменьшаться — ее подняли в воздух.

Сердце колотилось, отдаваясь глухими ударами в барабанных перепонках. Она со страхом посмотрела вверх и обнаружила, что ее держит в когтях орел.

Но это не все: когда они поднялись выше самых высоких деревьев, орел присоединился к группе самых разных летающих созданий, больших и малых. Элси, к своему великому удивлению, заметила, что многие из крупных птиц несут на пернатых спинах седоков.

— Элс! — раздался голос чуть ниже. Она опустила взгляд и увидела, что в когтях огромной белой цапли висит ее сестра Рэйчел, тоже еще не до конца стряхнувшая с себя густой слой плюща. Прямо позади нее, обхватив руками за шею другую цаплю, летел их брат Кертис. На лице его было написано крайнее изумление.

Элси почувствовала, как в ушах свистит ветер, как прохладный воздух бьет в лицо. Она взглянула на окружающих ее птиц: верхом на них сидела удивительно пестрая компания людей, одетых в истрепанные серые одежды. Многие носили неопрятные бороды; на лбу у одного Элси увидела какую-то жуткую татуировку. Только она успела отметить эту деталь, как услышала снизу восторженный крик. Это был Кертис.

— Брендан! — орал он. — Джек! Разбойники!

Двое всадников круто развернулись и пристроились так, чтобы лететь бок о бок с мальчиком. Воздух огласил их веселый смех.

— Здорово, малец, — гаркнул Джек, перекрикивая бушующий ветер.

Кертис, со своей стороны, был так ошеломлен, что лишился дара речи.

— Где… что… — только и выдавил он. Наконец, уткнув голову в спину своей цапли, мальчик пробубнил: — Не могу выразить, как я рад вас видеть — даже в такой момент.

— Мы тоже, парень, — сказал Брендан. Из капюшона, лежащего у него на плечах, выглянул съежившийся Септимус.

— Вот только досадно, что опять приходится летать, — простонал крыс.

Храбрым спасителям удалось спасти каждое звено цепи, которая вот-вот готова была рухнуть со смотровой площадки на верхушке дерева. Птицы, услышав крики Кертиса и Рэйчел, нырнули под кроны и вытащили их из лап плюща. Все были на месте: Оз (он еще только приходил в сознание и, пожалуй, изумился сильнее всех), Рути, Марта и Кароль. Гарри, обнимая спину орла, восхищался раскинувшимся под ногами миром. Птицы полетели кучнее и построились. Лица всех юных седоков выражали одинаковое удивление.

— Но… где вы были все это время? — крикнул Кертис.

— Что? — переспросил Брендан; на высоте, куда они поднялись, свирепствовал ветер, делая разговор почти невозможным.

— Я говорю… ГДЕ ВЫ БЫЛИ?

Брендан что-то сказал на ухо своему орлу, и птица издала громкий командный крик. Стая тут же сбавила скорость и пошла на снижение. Теперь они летели над частью леса, еще не захваченной плющом; на вершине холма, скрытого гущей деревьев, показалась обширная зеленая долина, и птицы мягкими кругами стали спускаться вниз, на луг.

Кертис соскочил с цапли и побежал прямо к Брендану, словно собираясь заключить его в объятия, но, опомнившись, вместо этого остановился прямо перед разбойничьим королем и низко поклонился.

— Мой король, — сказал он и, подняв голову, продолжил со слезами на глазах: — Я не бросил общину. Я о ней заботился. Я и Септимус — мы были диколесскими разбойниками. Мы все отстроили заново, лагерь стоит… — он прервался, задохнувшись от досады. — Стоял, до сегодняшнего дня.

Человек с татуировкой положил руку на плечо мальчика и улыбнулся.

— Ты отлично справился, Кертис, — сказал он. — Можно только радоваться, что ты спасся от отравы Синода. И не предал разбойничьи законы.

— Синода? — моргнул Кертис.

— Это религиозная секта, — вставил разбойник Джек, спрыгнув со своего орла и присоединившись к ним. — Всех нас околдовали. Злодейская штука. Это Шеймас нас туда привел — им эти черти еще раньше завладели.

— Но плющ — это другое, — сказал Брендан. — Это дело рук не фанатиков, а…

Кертис перебил его:

— Да, я знаю, кто виноват. Мы ее видели.

— Ее? — вскинул брови Брендан.

— Александру, — объяснил мальчик. — Но не совсем Александру. Вроде как ее двойника из плюща.

Король разбойников понимающе кивнул:

— Значит, филин был прав. Она вернулась, чтобы отомстить. Сейчас она продвигается на север, хочет уничтожить Древо Совета. А мы во имя спасения леса летим на помощь мистикам.

Рэйчел, сойдя с орла и благодарно ему поклонившись, бросилась к Элси, которую аккуратно опустили на росистую траву в нескольких футах дальше. Она подбежала к младшей сестре и разве что не сшибла ее с ног, насмешив Элси непривычной эмоциональностью объятий.

— Все нормально, Рэйч, — тихо прохрипела она. — Вот только дышать тяжеловато.

Рэйчел смущенно выпустила сестру из своей хватки.

— Все эти крики… Я подумала, ты, ну, ты понимаешь… — она помедлила, пытаясь примириться с тяжелыми воспоминаниями. — Плющ меня совсем накрыл. Мне был бы конец, это точно. А потом меня когтями схватили за плечи, и я оказалась в воздухе.

— А Нико? — Элси оглядела народ. Казалось, все на месте: большинство группы стояли на лугу и обменивались ошеломленными и радостными восклицаниями. Вот только диверсанта нигде не было видно.

Рэйчел покачала головой.

— Он не спасся, — сказала она печально. — Плющ его догнал.

Элси закрыла рот ладонью, чтобы не ахнуть:

— Нет!

Их случайно услышал разбойник неподалеку — насколько могли судить Элси и Рэйчел, один из друзей Кертиса. Он подошел и слегка поклонился, прежде чем заговорить.

— Не стоит слишком беспокоиться за вашего приятеля, — успокоил их разбойник, молодой парень с тонкими усиками. От него пахло сосновыми шишками. — Плющ усыпляет, только и всего. Он там как гусеница в коконе; вернемся за ним, и ничего ему не будет.

— Ой, — сказала Рэйчел. Его слова помогли ей вновь обрести самообладание. — Ну, это очень здорово.

— Меня кличут Генри. А вы…

— Рэйчел, — ответила она. — Мельберг. А это Элси. Мы сестры Кертиса.

Юноша, казалось, удивился:

— Сестры? Да, слыхал я, что у него есть сестры. Приятный сюрприз. Я так вижу, это у вас семейное — Снаружи сюда забираться.

Рэйчел застенчиво улыбнулась; Элси присела перед разбойником в вежливом реверансе, а потом обернулась и увидела, что другие разбойники — молодые и старые, мужчины и женщины — все стягиваются к их брату. Он рассказывал о своих невероятных приключениях: о падении в пропасть, о путешествии через Подлесье, возвращении в диколесскую чащу и строительстве разбойничьего логова «Олений череп — победитель драконов». Септимус снова занял привычное место на плече Кертиса и активно пересыпал его рассказ комментариями со своей собственной точки зрения.

— И тут появились они, — объяснял Кертис захваченной толпе. — Вообще ни с того ни с сего! И… вы не поверите… но у них… — тут он умолк, вдруг опомнившись.

— Прю! — воскликнул он громко. — Где Прю?

— Да, — поддержал Септимус. — Где она?

— Полетела вперед, вместе с филином Рексом и остальными разбойниками, — сказал Брендан. — Те, кто перед вами, задержались на юге, собирая оружие, прежде чем выдвинуться. И хорошо, что задержались — оказались близко, когда услышали ваши крики. Вернулись, чтобы проверить, и вот, — он указал на собравшихся, — нашли целую толпу ребятни… на дереве! — секунду он помедлил, а потом добавил: — И еще старика. Кто он такой?

— Это… — Кертис обнаружил, что едва может говорить; радость воссоединения с друзьями заставила его совершенно позабыть о другом своем счастливом открытии. — Это Кароль Грод!

Брендан ответил абсолютно непонимающим взглядом.

— Это ВТОРОЙ СОЗДАТЕЛЬ! — прокричал Кертис. — Тот, которого мы искали!

— Это он? Которому глаза выкололи?

— Да! — воскликнул мальчик, жестом подзывая Кароля к ним. Марта, заметив это, взяла старика за руку и повела туда, где стояли Кертис и Брендан. — Познакомься с Каролем. Кароль, это Брендан, король разбойников.

— Большая честь, — сказал Кароль. — Спасибо, что подоспели.

— Это тот самый? — проговорил Брендан, смакуя каждое слово. — Тот, кого искала Прю? Чтобы сделать ту штуку?

— Колесо, — поправил Кароль с ноткой гордости в голосе. — Колесо Мёбиуса, если быть точным. Одно из лучших моих творений.

Брендан положил руку на лоб и потер висок, слегка разинув рот:

— Тогда, сдается мне, вас нам надо отправить на юг. Они уже принялись за дело.

— Принялись за дело? — спросил Кертис. — Кто принялся за дело?

— Медведь с крюками вместо лап, — ответил Брендан. — Мы оставили Шеймаса, чтоб тот был ему руками. Но, коли говорить откровенно, если это ваше колесо Амёбиуса не смахивает на то, чем коней подковывают, то, верней всего, помощь там еще как пригодится.

Кароль покачал головой:

— Далеко они не продвинутся. Думаю, любой из нас — и я, и Эсбен, — могли бы воссоздать колесо, но не без рук и не без глаз. Именно поэтому Александра и пошла на такое злодеяние.

— Что ж, она добилась, чего хотела, не поспоришь, — Брендан поднял пальцы к губам и издал громкий свист. — Бурокрыл!

Один из орлов подошел туда, где они стояли, и поклонился.

— Да, король? — спросил он.

— Доставь этого человека на юг так быстро, как только крылья понесут, — скомандовал Брендан и, снова посмотрев на Кароля, добавил: — Вы дорогу выдержите?

— Если мне чуточку подсобят, — сказал слепец, кивая на девочку, стоящую рядом.

— Здравствуй, — сказал Брендан. — Ты кто?

— Марта Сонг, ваше превосходительство, — сказала девочка в защитных очках. — К вашим услугам.

— Отлично, — заключил Брендан. — Вы двое, летите на юг. Пошустрее. И да помогут вам Древние.

Затем он повернулся к остальной части собрания и объявил:

— А вы все — по птицам. Мы летим на север, защищать Древо Совета. Каждый из вас, разбойник ты или нет, должен быть готов пролить кровь за правое дело. От того, что мы сегодня совершим, зависит весь наш мир — и мир за его границами. Возможно, нас и немного, но боевой дух наш должен быть выше гор.

— И, пока будем лететь, киньте клич по всем землям: объединенные диколесские войска снова собираются, чтобы восстановить порядок. Птицы: те из вас, кто без седоков, обыщите каждую здешнюю долину, каждый холм. Найдите места, в которые еще не заявился плющ. Мы примем любого, кто готов сражаться на нашей стороне; их жертвы будут щедро вознаграждены.

В воздух взвилось облако птиц помельче, закружилось ураганом, а потом рассыпалось во все стороны. Разбойники обменялись парой мимолетных слов с товарищами, а потом вернулись к своим пернатым и расселись верхом. Оз и Рути забрались на подставленную пеликаном спину, а Гарри расположился на загривке у белоголового орлана. Марты с Каролем на поляне уже не было; орел Бурокрыл и два его пассажира как раз перевалили за верхушки южных деревьев и исчезли на горизонте. Юный разбойник Генри чрезвычайно галантно поклонился Рэйчел и подсадил на свою серебристую цаплю, а потом залез сам. Девочка, спрятав румянец под завесой черных локонов, обхватила его руками за пояс; цапля согнула тонкие ноги и в два мощных взмаха крыльев поднялась в воздух.

Брендан с гордостью наблюдал за всеми этими приготовлениями — прирожденный вожак, освободившийся от оков, — и вдруг почувствовал, что его потянули за подол серого балахона. Опустив взгляд, король увидел, что снизу ему застенчиво улыбается девятилетняя Элси Мельберг.

— Можно мне полететь с вами? — спросила она, смущаясь.

Не говоря ни слова, Брендан нагнулся, поднял девочку за пояс — она показалась широкоплечему разбойнику не тяжелее перышка — и усадил на спину пятнистому беркуту. Забравшись следом, он тихонько свистнул.

— Давай, Честер, — сказал Брендан беркуту.

— Готовы? — отозвался тот.

Король разбойников кивнул:

— Полетели.

Глава двадцать восьмая

В полет, диколесские войска!

Вскоре они нагнали волну плюща; та устремилась через вершины и перевалы Кафедральных гор, как Ганнибал через Альпы, беспощадно пожирая землю, словно величественный горный хребет был лишь крошечной кочкой на пути. С высоты Прю отлично видела, как море зелени окрашивает мир в один-единственный цвет, словно кто-то ведет тускло-оливковой кистью по когда-то пестрому холсту. За чертой, отделяющей владения плюща от еще не захваченного леса, виднелось лоскутное одеяло северолесских полей — дремлющие в лучах солнца земли, нетронутые, свободные, безмятежные и не ведающие, какой страшный захватчик движется прямо на них.

Она сидела на белой цапле по имени Оливер; филин Рекс летел во главе стаи из тридцати птиц. Вместе с нею путешествовали разбойники в серых балахонах и несколько южнолесских добровольцев. Оставалось воссоединиться с Бренданом и остальными разбойниками, которые должны были привезти все оружие, что смогут раздобыть, и вместе они станут грозной силой.

Но кто был их противником? Разве ополченцы, пусть и подготовленные, способны тягаться с могуществом плюща, которым завладел возрожденный дух вдовствующей губернаторши? Злая воля этой женщины ни на минуту не знала покоя: глядя вниз, на лесные просторы, Прю видела, что границы между провинциями стремительно стираются. Южного леса и Авианского княжества, по сути, больше не существовало — лавина плюща уничтожила разделявшую их стену; теперь же она готовилась захлестнуть и север. Старые очертания мира исчезали.

Все стало Диким лесом.

Александра ведь с самого начала этого хотела?

И тут, только лишь в ее голове возникла мысль о нем, она увидела огромную пышную крону Древа Совета, во много раз превосходящего размерами окружающие деревья. Оно возвышалось в центре обширной поляны непоколебимым оплотом величия. С такой высоты мистики в холщовых одеждах, окружавшие его узловатый ствол, казались крохотными, незаметными точками на зеленом поле. Когда они подлетели ближе, девочка увидела, что многие из них были заняты своей привычной ежедневной медитацией. Это зрелище ее удивило: ведь Древо, при его-то всеведении, при его глубокой связи с тканью всего леса, не могло не знать, что произошло и что последует дальше, и давно должно было предупредить мистиков об опасности, которая над ними нависла.

Птицы пошли на снижение, скользя над полями и фермами под взглядами изумленных зевак. Где-то звонил колокол. Когда они подобрались ближе к земле, Прю увидела, что перед крошечными деревенскими домами стоят телеги, наполненные скарбом паникующих жителей. Извилистые дороги, связывающие фермы друг с другом, уже были забиты повозками, с которых едва не сыпалось ценное имущество беженцев — мебель и сундуки, портреты в рамах и оловянные блюда.

— Что они делают? — спросила Прю, изумляясь этой суматохе. — Они же не смогут от него убежать!

Заложив крутой вираж, Оливер аккуратно приземлился на траву Великой поляны, и Прю спрыгнула с его спины, заметив кое-кого, с кем очень давно не виделась.

— Стерлинг! — воскликнула она. — Сэмюэл!

В самом деле, тут не могло быть никакой ошибки: ее важно приветствовал лис Стерлинг, одетый в джинсовый комбинезон, а заяц Сэмюэл в шлеме-дуршлаге, небрежно примявшем длинные уши, вытянулся по стойке смирно. Несмотря на обстоятельства, при виде девочки они улыбнулись.

— Здравствуй-здравствуй, — сказал Стерлинг. — Нам тут ласточка весть принесла… Вон, в тревожный колокол забили. Враз сориентировались. Вот только я, хоть убей, не соображу, что конкретно стряслось. Что-то там про плющ?

— Это она! — выпалила Прю. Стерлинг и Сэмюэл оба сражались при Пьедестале в составе объединенных диколесских войск, им не надо было объяснять, кто такая «она». — Она вернулась! И плющ ей подчиняется.

На лице лиса появилось ошеломленное выражение. Он резко повернулся в сторону круга мистиков, которые по-прежнему сидели вокруг могучего Древа Совета, погруженные в медитацию.

— Но они ни слова про то не сказали, — возразил он. — Уж наверное, Древо давным-давно бы нас предупредило.

Сэмюэл указал большим пальцем на кольцо силуэтов в длинных одеждах.

— Они уже часов двенадцать так сидят. С самой прошлой ночи, — он умолк, а потом добавил: — Вот.

Прю посмотрела вдаль, туда, где на просторной, покрытой густой травой поляне в окружении неподвижных, безмолвных мистиков стояло Древо Совета. В этот самый момент налетел порыв ветра, и с его зеленой кроны вихрем поднялись крошечные точки, словно искры статического электричества от свежепросушенного одеяла. Они разлетелись по поляне, а одна добралась до того самого места, где стояли Прю, заяц и лис, и упала к их ногам. Это оказался сухой лист.

Опустившись на колени, Прю взяла листок и рассмотрела его: он был хрупкий и коричневато-желтый. Раскрошившись между пальцами от прикосновения, лист осыпался на землю.

— Что это значит? — прошептала она.

Стерлинг многозначительно кивнул:

— Началось. Пару месяцев назад. Нам мистики сказали. Что-то вроде болезни, хотя, кажется, никто не может точно сказать, что. По крайней мере, не мистики. Они все помалкивают.

— Оно умирает, — вставил Сэмюэл. — Древо умирает. Веришь, нет?

— Где старейшина? — спросила Прю в отчаянии. Мысль о том, что этот древний истощившийся организм доживает последние дни, наполнила ее сердце ужасом. — Мне надо с ним поговорить, — она вспомнила странного мальчика, который передал ей волю Древа Совета. По указу самого Древа он стал преемником Ифигении.

Стерлинг покачал головой:

— Насколько мне известно, нету теперь у мистиков главного. Тот, который был, мальчонка, пропал недавно.

— Пропал?

— Исчез. В диколесских дебрях. Он отправился к Древу Мощей отдавать Ифигении последние почести. Больше его и не видали.

— Странно, — это сказал филин Рекс, который только что грациозно опустился на траву рядом с ними. — Стерлинг! Сэмюэл! — поприветствовал он зверей, и они поклонились авианскому правителю. Тот продолжил: — Мистиков нужно предупредить. Зеленая императрица, возрожденная Александра Свик, с каждым мигом приближается, чтобы сровнять Древо с землей. Она желает разрушить магию внешнего пояса.

— По полицейскому уставу не положено отрывать их от медитации, — заявил Стерлинг. — Независимо от обстоятельств.

Но Прю уже торопливо шагала в сторону мистиков, сидящих кольцом вокруг Древа. Мысленно она потянулась к гигантскому дубу, вплетая свои мысли в туманный гул, исходящий от грубого узловатого ствола. Говорили, что Древо не было похоже на другие растения леса; оно умело общаться с живым миром еще до того, как появились языки, и поэтому говорило символами и звуками. Понять его загадочные послания было под силу лишь старейшине мистиков — тому, кто провел достаточно времени, медитируя у подножия Древа и научился расшифровывать его диковинное наречие.

Но, хоть образы, которыми говорило дерево, по мере приближения звучали все яснее и четче, для Прю это наречие оставалось сложным и непостижимым. Оно даже отдаленно не походило на язык остальных растений, которые могли передавать своими странными голосами целые предложения. Услышав Древо Совета, девочка словно открыла заумный фолиант по физике элементарных частиц, написанный на смеси китайского и еще какого-то языка. Было ясно, что там что-то говорится, но что — понять невозможно.

Прю дошла до кольца мистиков и, опустив взгляд, увидела, что все они, одетые в одинаковые холщовые балахоны, сидят с открытыми глазами. Их спокойные взгляды были устремлены на Древо. Вдруг порыв ветра стряхнул на траву новый поток листьев цвета охры. Прю знала, что медитацию, пока она длится, невозможно разорвать, и поэтому двинулась дальше, к Древу.

Ствол Древа нисходил из-под пышной кроны, словно поток густого сиропа, застывший на стенке бутылки; у подножия он разветвлялся, и выпуклые корни, свиваясь кольцами, исчезали в густой траве поляны. Даже самую небольшую часть дерева можно было разглядывать часами, изумляясь узорам, разбегавшимся по растрескавшемуся от времени стволу, узлам и наростам, которые испещряли сморщенную кору могучего дуба. Рядом с ним даже самые крупные деревья леса казались карликами; он был исполином среди исполинов. И он говорил с Прю. Или, по крайней мере, пытался.

Чем ближе она подходила, тем яснее ей слышалось, что дерево в самом деле тянется к ней, зазывает ее. Она откликнулась, но шквал образов и звуков в голове по-прежнему не желал превращаться во что-то понятное.

«Что?» — подумала она.

После этого слова наступило молчание, и на минуту диалог стал, по крайней мере, хоть чуть-чуть напоминать разговор между двумя людьми — с краткой паузой, пока один из говорящих ждет ответа другого. Но звуки, которые полились следом, по-прежнему были для Прю загадкой.

Крона опять начала осыпаться, и девочка почувствовала, как несколько легких, словно бумага, листьев легли ей на плечи. Она сделала глубокий вдох и снова обратилась к Древу.

«Так», — подумала она. — «Я не понимаю тебя и то, что ты пытаешься сказать. Но стараюсь изо всех сил. Я все время следовала твоим указаниям. Все, что у меня было — это вера. Я старалась доверяться тем, кого встречала на пути. Но теперь… ты умираешь?»

Ответом были шум, шелест и смутные очертания.

«Ты знало, что все так будет? В смысле, это ведь наверняка давно началось! Прости, но у меня такое чувство, будто меня предали. Как будто я шла по ложному следу. Это все было частью плана? Или я просто не успела? Скажи мне!»

И вновь: шорохи, дуновения. Следом — штиль, словно затишье между порывами шквального ветра в грозу. А потом Прю увидела.

Образы были смутными, разрозненными. Но постепенно, словно между помехами на экране старого черно-белого телевизора, они проступили четче. Она увидела себя. Но не себя настоящую — с короткими черными волосами, в куртке и кедах. Нет, она увидела себя старухой с седыми волосами и изрезанным морщинами лбом, согнувшейся над какой-то работой. Поднапрягшись, Прю разглядела, что в руках у нее спицы. Помехи перед ее внутренним взором постепенно рассеялись, и ей удалось ясно увидеть, что она вяжет узорный шарф, который словно бы убегает вдаль с постукивающих спиц длинной зеленой тропою.

Вдруг изображение сменилось, и ее закружило. Теперь она шла по этой вязаной тропе, пробираясь через густой лес. У нее было четкое ощущение, что тропа тянется бесконечно. Однако зеленый шарф вдруг повернул налево и повел по окружности. Вскоре она поняла, что он заворачивается спиралью. Через какое-то время, описав несколько кругов, каждый из которых был меньше предыдущего, Прю увидела, что тропа привела ее в центр лабиринта; там, в конечной точке, в лесной почве пряталась ямка, в которой, словно яйцо в гнезде, укрылся одинокий мерцающий росток. На ее глазах росток развернулся и превратился в крохотное деревце. Словно в ускоренной съемке, из него потянулись три веточки: на конце каждой из них распустилось по одному зеленому листочку.

И тут ее выдернули из видения.

— Прю! — раздался голос Стерлинга. — Ты меня слышишь?

Она часто заморгала и повернулась к лису:

— Я что-то видела. Древо. Оно показало мне…

— Нет времени! — крикнул тот с отчаянием на лице. — Плющ! Он здесь!

* * *

— Может, еще пару раз молотком садануть? — предложил Шеймас.

Медведь не ответил, только стоял, потирая челюсть крюком протеза.

Разбойник склонил голову набок и прищурил левый глаз, будто ожидая так увидеть что-то новое.

— Пожалуй, можно было пожарить чутка подольше. Или просто подбросить дровишек в огонь.

Медведь по-прежнему молчал.

— Может, горстку самоцветов? Вдруг что-нибудь блестящее сработает. Принарядим ее немного. Ну, искорку добавим, понимаешь.

На этот раз медведь ответил.

— Не нужны ей искорки. Не нужно ее принаряжать. Это шестеренка.

— Не больно-то похоже, — проворчал разбойник.

— Не могу не согласиться, — процедил медведь, ощетинившись. Он нагнулся, подобрал железку с наковальни, зацепив крюком, и поднес к глазам разбойника. — Похоже на… я не знаю… на раздавленное металлическое насекомое.

Эсбен был абсолютно прав. Стоящий рядом разбойник только кивнул, признавая, до чего точно подмечено. Однако их целью было не раздавленное насекомое. Они должны были создать, используя инструменты и материалы, которые удалось раздобыть в стремительно разваливающемся городе, одно из самых невероятных и умопомрачительных приспособлений, когда-либо придуманных человеком — или медведем, если уж на то пошло: зубчатое колесо Мёбиуса, подвижный механизм, состоящий из трех шестеренок, который был ключевой деталью системы жизнеобеспечения механического принца. Если бы двух изобретателей колеса не лишили — одного глаз, а другого рук, — они, без сомнения, оказались бы в списке претендентов на награду Южнолесского общества механиков в номинации «Шарики за ролики».

(Чего медведь и разбойник не знали, так это что у раздавленного насекомого, которое у них получилось, нашлось бы свое применение — пусть и довольно необычное: будучи правильно установленным, оно могло превратить обычную сушилку для одежды в машину времени, которая при включенной опции «без складок» отсылала бы носки хозяина на десять минут в будущее.)

— Начинай снова, — сказал медведь и бросил бесполезный комок меди в грязь у огня.

Шеймас застонал и опять побрел в лес за хворостом; Эсбен установил плавильный тигель обратно в костер и начал перебирать груды украшений, добытые из обваливающихся южнолесских зданий. Зрелище было грустное: обручальные кольца, шейные цепочки, подвески в форме сердец. Владельцы безделушек либо отдавали их добровольно, радуясь, что могут быть полезны в таком грандиозном предприятии, либо спали под покровом плюща и были не в том состоянии, чтобы спорить. Некоторые расставались со своим добром в слезах, утешаемые оказавшимися поблизости родными: одни оплакивали медальон, который носила бабушка, другие — медный значок, принадлежавший отцу-констеблю. Поэтому Эсбен предавал эти реликвии огню с тяжелым сердцем, ни на секунду не переставая думать о том, что воссоздать колесо Мёбиуса в одиночку ему будет не проще, чем слепить живую бабочку из пары ершиков и комка воска.

Он поднял очередной предмет — круглый кулон с цепочкой. На блестящей бронзовой поверхности было с любовью выгравировано чье-то имя. Медведь с тяжким вздохом подцепил цепочку крюком и бросил медальон в мятый серый тигель.

Отчаяние овладело им настолько, что он не услышал, как поблизости, сделав несколько кругов над костром, появилась птица и приземлилась в двадцати футах от того места, где он стоял. Он не слышал, как двое ее седоков спешились и подошли; один из них вел другого, помогая идти по неровной, покрытой плющом земле.

— Здравствуй, старый друг, — раздалось рядом. Медведь узнал этот голос.

Он обернулся и увидел, что среди извивающихся стеблей, держа за руку юную черноволосую девочку, стоит Кароль Грод, его старый товарищ-механик. Медведь попытался выдавить из себя хоть слово, но обнаружил, что едва может говорить. Его колени подогнулись, и он упал на землю.

— Что он делает? — спросил старик, озадаченный тем, что его приветствие осталось без ответа.

— Стоит на коленях на земле. Рот у него двигается, но ничего не происходит, — сказала девочка.

— Но это медведь с крюками вместо лап? — спросил Кароль.

— Определенно, — подтвердила она.

— Эсбен, — сказал Кароль в пустоту, — если это действительно ты, а не другой медведь, лишившийся рук, почему же ты ничего не скажешь?

Плотину прорвало, и Эсбен исторг целый поток слов.

— Кароль! Кароль Грод! Ты жив! Ты цел! — он вскочил с колен и обхватил старика за шею.

— Ну-ну, — успокоил Кароль. — Полегче. Не забывай, я старый человек. И совсем не так крепок, как ты, — они оторвались друг от друга, и Кароль потянулся к лапам медведя. Нащупав металлические протезы, он вздохнул: — Ох, что же она натворила.

— Знаю, Кароль, знаю, — отозвался медведь. — А ты… твои глаза…

— Нынче я отлично обхожусь вот этими деревяшками, — и, словно чтобы дать Эсбену получше разглядеть, он поднял брови. Крашеные деревянные шары ходуном заходили в глазницах.

Так двое друзей и стояли, дивясь этому внезапному и нежданному воссоединению. Каждый говорил, перебивая другого, торопясь узнать, где его товарищ пропадал все это время, и изумляясь ужасным испытаниям, которые выпали тому в изгнании по воле злодеев из усадьбы. Они печалились и сочувствовали друг другу, настаивая при этом, что их собственное несчастье совсем не так уж страшно; несложно предположить, насколько им это удалось. Однако оба были согласны в том, какое удивительное стечение обстоятельств снова свело их вместе, и какая важная задача лежит теперь перед ними.

Медведь просто светился от счастья.

— Ты появился в самый подходящий момент, — он посмотрел на Марту и добавил: — А ты кто?

— Марта Сонг, — ответила девочка, нешуточно оробев от того, что к ней обращается говорящий медведь. — Очень приятно, мистер Медведь.

— У тебя и экипировка с собой, — заметил Эсбен, указывая на пластиковые очки на лбу.

— Без них никуда, — ответила Марта.

— Что ж, сегодня они очень пригодятся, — медведь жестом подозвал их с Каролем к бушующему пламени. — Нам тут дело надо сделать.

— Как продвигается работа? — спросил Кароль, пока Марта осторожно вела его по ковру из лоз в сторону очага. Медведь и разбойник соорудили нечто вроде открытой печи из кирпичей, добытых с развалин южнолесских зданий, медленно рассыпавшихся под натиском плюща. Посреди печи, в тлеющих углях, располагался плавильный горшок на железном штыре.

— Мы сделали уже две попытки, можно сказать, наугад, — объяснил Эсбен. — Мне не сразу удалось точно вспомнить, как все было… приходится полагаться только на память. Понятия не имею, где теперь чертежи.

Кароль постучал себя по лбу:

— Вот где. С тех пор, как у меня отобрали глаза, эта штука огнем выжжена в моем мозгу. Бывало, целые дни просто сидел да разглядывал схемы, искал, что можно улучшить. Мысленно. Какое-никакое, а занятие.

— Что ж, хоть одна хорошая новость. А как твои пальцы поживают? — спросил медведь.

— Как и можно ожидать от стариковских пальцев. А твои глаза как?

Эсбен быстро поморгал, словно проверяя.

— Пожалуй, неплохо, — тут он протянул лапу и подцепил результат одной из неудачных попыток, похожий на раздавленное насекомое. — Вот все, что у нас вышло.

Взяв железку в руки, Кароль немного повертел ее в пальцах, а потом спросил:

— Это что же, диск от таксофона? Или собачья игрушка?

Эсбен озадаченно посмотрел на Марту, удивившись сардоническому тону старика. Девочка только плечами пожала.

— Ну, нет, но… — смущенно забормотал медведь.

— Ох, Эсбен, мальчик мой. Как пали сильные! — На лице старика застыла усмешка. Он еще немного пощупал предмет и продолжил: — Хотя, если ее правильно установить в среднестатистическую сушилку для одежды…

— То что? — заинтересовалась Марта.

— Ну, все одно, это нам тут не поможет, — вдруг прервал себя Кароль и вернул железку Эсбену. — Давай ее обратно в тигель.

Тот послушался, и двое механиков всерьез приступили к работе.

* * *

Северолесцы едва успели заметить нахлынувшую волну плюща. Набрав немалое ускорение за время долгого путешествия с самого юга, она теперь на несколько миль обгоняла зеленых великанов. Захлестнув хижины и амбары, растекшись по бороздам на полях, волна покрыла все, насколько хватало глаз. Тележки и открытые грузовики с поспешно нагруженной на них мебелью, столкнувшись с гребнем волны, переворачивались, а их владельцы, поглощенные плющом, погружались в глубокий безмятежный сон. Побеги взобрались на самые высокие деревья и переломили их надвое; они набросились на здание полиции и на управу, расщепили потолочные балки и раздавили здания, словно те были сделаны из бумаги.

Прю стояла рядом с кольцом неподвижных мистиков, все так же погруженных в глубокую медитацию, и пыталась собраться с духом. Она видела, как шуршащая лавина опрокидывает деревья в сотнях ярдов от них; то, когда она доберется до Древа, было лишь вопросом времени.

— Мы должны его остановить, — сказала девочка. — Любой ценой.

Стерлинг, несмотря на правила, попытался разбудить мистиков, но безрезультатно. Хоть их глаза, устремленные на умирающее Древо Совета, оставались широко раскрытыми, на лицах не отражалось ни проблеска сознания. К Прю подбежали разбойники, размахивая чем-то похожим на садовый инвентарь.

— Это все, что удалось отыскать, — сказал Джек. Он держал в руках вилы — с ожидаемо грозным видом, учитывая обстоятельства.

— Построиться! — крикнул Стерлинг собирающейся толпе диколесских разбойников и южнолесских волонтеров. К ним присоединились те немногие фермеры и батраки, которым удалось спастись от волны плюща и добежать до Древа в поисках укрытия. Все вместе они составили шеренгу длиной примерно в три десятка людей и животных, напоминая при этом неудачную иллюстрацию средневекового крестьянского восстания.

— Не в первый раз замечаю, — уголком рта пробормотал лис Прю, которая стояла рядом с ним. — Из нас выходит далеко не самое бравое войско на свете.

Но она не ответила — ее разум был в осаде. Голос лиса прозвучал гулким шумом. Девочка слышала, как наступает плющ, он шипел у нее в голове, будто пожарный шланг, из которого под напором вырывается вода — а еще Прю чувствовала, как приближается она.

Александра теперь была частью растительного мира, и ощущение ее присутствия опережало телесную оболочку. Она была наполовину живым организмом, наполовину духом, и каждая ее мысль эхом пробегала по ткани леса. Близость колдуньи подавляла, и Прю обнаружила, что ей приходится сосредоточиваться изо всех сил, чтобы не дать опрокинуть себя на землю. Что-то коснулось ноги; повернувшись, она увидела Сэмюэла.

— Ты как, Прю? — спросил кролик.

— Нормально, — сказала она. — Просто много всего… сразу.

— Он близко! — раздалось с неба. Это филин Рекс парил высоко над защитниками Древа.

Когда плющ обрушился на кольцо деревьев, окружавших поляну, Прю окатило волной белого шума. Волна сбавила скорость и поглотила этих древних гигантов, в считанные секунды добравшись до самых верхушек и окутав зеленые ветви толстым покрывалом кишащих побегов. Насытившись, плющ снова двинулся вперед — к защитникам, стоящим посреди поляны.

— Что нам делать? — растерянно спросил фермер с садовой мотыгой в руках.

— Просто старайтесь его не пропускать, — скомандовал Стерлинг.

Плющ пошел в наступление.

Он струился по траве, будто вода по ровному, гладкому берегу, волнуясь и разбегаясь рябью от попадающихся на пути кустиков щавеля, скрывая траву, будто волосы в глубокой ванне. Словно волна прибоя, он набирал скорость, намереваясь обрушиться на незадачливых защитников, стоящих на пути. Прю, изнуренная атакой, бухнулась на колени и уперлась руками в землю. Стерлинг, не сводя взгляда с наступающей волны, попытался помочь ей подняться, но было бесполезно. Она осталась недвижна.

Лис приготовился к удару, к тому, как сотрясет землю столкновение миллионной армии злобных побегов с их смехотворным оружием.

Но столкновения все не было.

Волна сплющилась о какой-то невидимый барьер, открыв оказавшимся под его защитой потрясенным воинам свою коричневую изнанку.

Прю подняла голову; она управляла плющом. Теперь она нашла в себе силы противостоять гневному шипению и всей мощью разума оттеснила его назад. Как будто из воздуха появился огромный щит; плющ ударил в него с силой цунами и по инерции взмыл вверх, пытаясь найти верхний край прозрачного барьера.

— Что это делается? — прохрипел разбойник Джек. Он ткнул вилами в извивающуюся стену коричневых стеблей и с удивлением обнаружил, что ему удалось зацепить растение.

— Я его держу! — крикнула Прю, все так же упираясь кулаками в землю. На лбу у нее выступили крупные капли пота, и она стиснула зубы, напрягаясь, чтобы выдержать натиск.

Барьер ровным кругом огибал Древо и медитирующих мистиков. Прю догадалась, что этот волшебный щит она создала не только своими силами — молчаливые мистики тоже помогали. Она чувствовала, как их сила струится через нее, сдерживая побеги и заглушая невероятную звуковую волну шипения, которой плющ атаковал немногих, способных услышать.

— Руби его! — крикнул новый голос. Это оказался какой-то фермер. Вооруженный косой, он срезал огромный кусок растения прямо под корень. Стебли рухнули к его ногам серой и безжизненной кучей.

Остальные фермеры и разбойники последовали примеру, но плющ все наступал; вместо каждого ярда растения, который они выкашивали, вперед сползалось вдвое больше, занимая пустое место вплотную к невидимой стене.

Сзади раздалось хлопанье крыльев; птицы, кружившие над головами, приземлились на свободном пространстве под надежной защитой разношерстного войска — в кольце нетронутой травы, окружающей Древо Совета.

— В воздух! — крикнул филин Рекс, находившийся среди них. Защитники, все еще размахивая садовыми инструментами, неуверенно отступили от утеса сплетенного плюща и уселись верхом на крупных птиц: серые и белые цапли, пеликаны и совы, с легкостью приняв своих седоков, низко пригнулись, расправили крылья и в несколько быстрых шагов поднялись в небо. Прю осталась на земле — направлять силы медитирующих мистиков на поддержание огромного барьера, который защищал Древо от атаки.

Тут раздался треск и грохот, словно на поляне топали слоны. Прю, скрытая за все растущей стеной плюща, не видела, откуда он доносился и кто его издавал, но каждый раз при новом звуке чувствовала прилив шипения.

Дерево за спиной все продолжало посылать странные, бессвязные образы. Что оно хотело сказать? Было почти невозможно одновременно сдерживать поток плюща и разбирать диковинные символы, которыми Древо пыталось говорить с ее сознанием. Оно точно желало, чтобы она сдерживала плющ? В его тоне звучало почти что смирение. Словно ему хотелось, чтобы его затопило, чтобы снесло волной.

Кружившие над головой огромные птицы спикировали вниз, за стену плюща; они что-то атаковали, но она не видела их цели. Воздух сотрясался от птичьих криков и гневных восклицаний седоков. Снова раздался грохот; снова волны плюща принялись биться в барьер. Силы начали оставлять ее. Прю чувствовала себя так, словно пробежала целую милю по грязи, легкие ныли, моля о передышке. Бросив взгляд через плечо, она убедилась, что мистики все так же с безмятежным видом сидят в грациозной позе лотоса, не сводя глаз с Древа Совета в центре круга.

Внезапно она почувствовала, как что-то ускользает. Как если бы она вместе с толпой людей перетягивала канат, и ее товарищи по команде начали один за другим разжимать руки. Плющ толкнулся вперед, заполняя неожиданную брешь в сопротивлении.

— Нет! — крикнула Прю мистикам, обернувшись. — Помогайте!

Но тут плотина рухнула, стена пропала, и плющ каскадом заструился вниз на последний незанятый пятачок травы на поляне. Прю откинулась на пятки и выставила руки вперед, приказывая побегам отступить, но сумела оградить лишь те жалкие несколько футов земли, на которой сидела сама. Не в силах прорвать созданный ею щит, плющ образовал вокруг девочки гигантскую воронку торнадо, все выше и выше поднимаясь в воздух. Шипение теперь звучало так громко, что заглушило все остальные звуки и все мысли; Прю почувствовала, как само земное притяжение давит на нее, высасывая все силы. Вихрь поднимался все выше, и совсем скоро сине-серое небо осталось лишь далеким пятном в темной воронке, которую плющ соткал вокруг девочки.

— ДЕРЖИСЬ! — раздалось вдруг сверху. И даже среди оглушительного шума плюща Прю узнала голос. Это был старый друг.

Она подняла голову и увидела нечто ослепительное: сияние медных пуговиц в тусклом солнечном свете и пикирующий силуэт птицы в свободном падении. В эпицентр вихря спускался Кертис Мельберг верхом на белой цапле. Прю почувствовала, как он схватил ее за руку, и, собрав все оставшиеся крупицы энергии, сумела закинуть себя на спину птице. Та поднялась ввысь, а ураган из плюща у них под ногами схлопнулся и рухнул потоком спутанных зеленых листьев.

Глава двадцать девятая

Тело принца. Битва за Древо

Из обломков ореховых деревьев вышли отличные отливные формы, бережно выточенные проворными пальцами Кароля под мягким руководством Эсбена. Шеймас и Марта вместе следили за огнем, то и дело подбрасывая дров, так что жар расползался все дальше за кольцо импровизированной кузницы. Плющ, настолько густой и коварный, что приходилось держать сабли наготове и срубать самые наглые побеги, прежде чем те оплетут им лодыжки, казалось, сторонился жаркого пламени, и вскоре у них появился клочок чистого пространства для работы.

Механики, два старых приятеля, снова с головой ушедшие в дело всей своей жизни, между делом перебрасывались шутками, подтрунивая друг над другом.

— Недурно, — сказал Эсбен, любуясь третьей формой, которую они вырезали. — Не сказал бы, пожалуй, что это «произведение искусства», но точно какое-то произведение.

— Ах, вот как, значится, — парировал Кароль. — И это мне говорит молодчик, который и в носу-то поковырять не может, не рискуя сделать себе лоботомию.

— Хорошо, буду с тобой откровенен, — продолжал медведь с улыбкой. — На самом деле ты не формы вытачиваешь — это делаю я. А у тебя выходит набор резных держателей для туалетной бумаги.

Кароль от души расхохотался.

— Ну-ка, вот, — окликнул он, — лови, — старик бросил готовую деревяшку в сторону Эсбена и усмехнулся, слыша, как громко звякнули друг об друга крюки, когда тот попытался ее поймать.

— Полегче, — заметил медведь, который, немного повозившись, сумел-таки ухватить формочку и теперь вертел ее на крюке. — Если хочешь знать, ты имеешь дело с опытным работником цирка.

— Самое то, что нам надо, — усмехнулся старик.

Кароль и Марта под руководством Эсбена вместе подняли тигель из огня. Их руки защищали толстые перчатки (а глаза Марты — еще и ее неизменные пластиковые очки). Они вылили расплавленную медь в форму; потом, остудив в ведре с водой, Эсбен сунул ее в пламя и дождался, когда формочка сгорит и обнажит зубчатое колесо. Медведь подцепил его крюком и рассмотрел в свете огня.

— Сгодится, — сказал он.

— Еще как сгодится, черт его дери, — проворчал Кароль. — А теперь можно либо сидеть тут да любоваться своими подмышками, либо вернуться к работе. Коли память мне не изменяет, нам нужны еще две штуки.

Шеймас, скинув очередную порцию дров в постоянно растущую поленницу у костра, перебил их:

— Не хочется прерывать ваш обмен остротами, джентльмены, но, я так понимаю, нам же ж потом эту штуку куда-то вставлять надо?

Кароль посмотрел в его сторону, изображая шок. Было видно, что старик потешается вовсю.

— Вы еще не раздобыли тело? — он повернулся к Эсбену и спросил: — Это что, кто-то из твоих приятелей из цирка?

— Вообще-то, из парка развлечений, — поправил Эсбен. — Хозяин аттракциона с кольцами.

— Ха-ха, — сказал Шеймас. — Я серьезно.

— Да! — воскликнул Кароль. — Несите механизм!

Разбойник коротко поклонился и дал Марте знак следовать за ним. Они двинулись было прочь из круга света, но вдруг Шеймас замер.

— Один момент, — сказал он, оборачиваясь. — Где его искать?

Эсбен, опередив старика, чтобы тот не успел отпустить новый язвительный комментарий, ответил:

— На кладбище. Там стоит мавзолей.

— Точно, — припомнил Шеймас.

— И не забудьте зубы, — добавил Эсбен.

— Зубы? — Шеймас и Марта обменялись озадаченными взглядами.

— Без зубов все впустую, — объяснил Кароль. — В теле должны быть зубы.

— Понято, — сказал Шеймас.

— Вы знаете, куда идти? — спросила Марта, когда они начали пробираться сквозь плющ, доходящий почти до колен. Тепло и свет горнила постепенно оставались позади.

— Вроде да, — ответил разбойник. — В конце концов, я был тут послом. Пару раз точно мимо проходил. Хотя нынче все выглядит не совсем так, как раньше, — разбойник хотел еще что-то добавить, но вдруг крикнул: — Осторожно!

Марта попыталась отскочить назад, но оказалось, что она застряла; особенно глубокая куча плюща зацепила ее и уже начала побегами взбираться по ноге. Разбойник одним ловким движением выхватил саблю и, стремительно взмахнув ею, отсек наглые ростки.

— Спасибо, — освобожденная Марта тут же отпрыгнула в сторону от места, где попалась.

— Возьми-ка вот, — Шеймас снял с пояса длинный кинжал и подал ей рукоятью вперед.

Проложив себе путь через лес, они наконец добрались до места, в котором угадывалась тропа: даже сквозь покров плюща можно было разглядеть очертания широкого пути, как на горной дороге после сильного снегопада. Миновав несколько поворотов и перекрестков, которые смутно помнил разбойник, они оказались у металлической ограды, окутанной покровом зелени. На воротах, когда их очистили от плюща, стала видна надпись «Южнолесское кладбище», сделанная крупными готическими буквами. Найти мавзолей умершего механического принца тоже оказалось нетрудно; в центре кладбища, возвышаясь над всеми другими застланными плющом надгробиями и памятниками, стоял стог извивающихся побегов размером с дом. В отличие от остальных разваливающихся зданий, это строение, сложенное из непоколебимого гранита, оказалось растению не по силам. Вскоре Шеймас расчистил завесу плюща, обнажив богато украшенную железную дверь, которая охраняла вход в гробницу Алексея.

Как ни странно, дверь была приоткрыта, и несколько стеблей проникли через щель в темноту гробницы. Разбойник быстренько расправился с этими захватчиками, а потом проскользнул внутрь; Марта последовала за ним. Тьма стояла непроницаемая. Девочка зажгла спичку и поднесла ее к фитилю свечи, которую захватила с собой. Крохотное пламя несколько рассеяло мрак.

— Раньше не доводилось бывать в гробнице? — спросил Шеймас, нервно пытаясь поддержать беседу.

— Нет, — ответила Марта. — А вам?

— Нет. Ну что, все бывает в первый раз.

— Последнее время у меня сплошные первые разы, — призналась девочка и быстро тряхнула головой, отчего очки скатились на глаза. — У меня, кстати, есть к вам вопрос.

— Что такое? — спросил разбойник.

— Привидения существуют? Ну, в смысле, в этом мире?

Разбойник тихонько хохотнул:

— Да нет. Все это детские сказки. Страшилки, чтоб у костра рассказывать.

Марта помолчала, раздумывая над его логикой:

— Но эти, ну, волшебные силы, существуют.

— Само собой.

— И говорящие животные.

— А что такого?

— Но привидений не существует.

— Да глупости это все.

— Ну хорошо, — сказала Марта абсолютно неубежденным тоном.

Они прошли по покрытым пылью гранитным плитам передней комнаты мавзолея. В дальней стене был проем, ведущий в более просторное помещение. Там девочка и разбойник нашли саркофаг с телом Алексея.

— Ух ты, — сказал Шеймас.

— Фу, — сказала Марта.

— Ничего не «фу», он механический, — возразил разбойник, шагнув к телу и постучав пальцем по металлической щеке. Кто-то уже откинул крышку гроба, причем довольно бесцеремонно. Она лежала на полу, расколотая на куски. Марта подошла и встала рядом с Шеймасом, дивясь странному трупу с суставами на заклепках и пальцами на шарнирах. Тело было одето в военную форму, украшенную золотой вышивкой и медными пуговицами, немного задубевшую после стольких лет неподвижности. Марта наклонилась, чтобы поближе взглянуть на лицо юноши. Красивый, решила она. Его глаза были мирно закрыты. Шеймас подхватил механического мальчика рукой под пояс и приподнял; тело издало скрипучий стон, словно ржавая петля, которую давным-давно никто хорошенько не смазывал.

— Гляди-ка, не особенно и тяжелый, — сообщил разбойник.

— Зубы! — воскликнула Марта.

Шеймас посмотрел в изголовье гроба; она разжала рот мальчика и показывала ему, что там пусто.

— Нету? — спросил разбойник.

— Нету, — выдохнула Марта, вывернув шею, чтобы поудобней заглянуть кукле в рот.

— Да уж, положеньице.

— Что они говорили? Обязательно нужны зубы?

— Без зубов не выйдет.

Марта прикусила нижнюю губу:

— В смысле, вообще не выйдет?

— Так они сказали.

— Что же нам делать?

— Похоже, надо выяснить, что случилось с зубами, — сказал разбойник. В его голосе зазвучала нотка отчаяния. Найти посреди буйства плюща кладбище — это одно дело, но отыскать в мире, изменившемся до неузнаваемости, полный комплект зубов мертвого мальчика — это уже совсем другое.

Вдруг в мавзолее раздался стон — определенно юный девичий стон. Окружающая тьма была такой плотной, что Шеймас решил, будто его издала Марта.

— Эй, не горюй, — попытался он утешить девочку. — Разберемся. Плакать нет никакой нужды.

— Я и не плачу, — сказала Марта. — Это была не я, — она поднесла пламя свечи к лицу; даже в этом тусклом свете было видно, что оно побледнело от страха.

— Не ты?

— Нет.

— Тогда кто? — голос Шеймаса предательски дрогнул.

— Это все моя вина! — снова зазвучал бестелесный голос, перемежаясь рыданиями. Он исходил из дальнего угла гробницы. Марта с Шеймасом издали вопль, от которого лопались барабанные перепонки, и в ужасе рефлекторно прыгнули друг к другу навстречу. Но не прошло и пары секунд, как разбойник отлепил себя от Марты и с криками бросился обратно в переднюю комнату, в сторону входной двери. Девочка, застыв на месте, вскинула свечу, чтобы посмотреть на привидение.

— Кто это? — спросила она. — Дух, назовись! — что так надо говорить, Марта знала из баек о привидениях, которые рассказывали старшие ребята в интернате Антэнка. Охотники за призраками и экзорцисты всегда с этого начинали, храбро выходя один на один с какой-нибудь нежитью.

— Я не дух, — произнес девичий голос. — Я просто человек.

Марта осторожно шагнула вперед, и свет свечи упал на фигуру, скорчившуюся у дальней стены. Это была девочка чуть старше Марты, с длинными каштановыми волосами и смуглой кожей. На голове у нее лежал венок из увядших цветов, а щеки расчертили пыльные дорожки слез.

— Кто ты? — спросила Марта.

— Я — Зита, — ответила она. — Это все я сделала.

* * *

Цапля взвилась в воздух, и двум ее седокам оставалось лишь изо всех сил цепляться за белые перья. У Прю перед глазами все поплыло. Ветер, холодный и резкий на такой высоте, захлопал полами ее куртки и растрепал волосы. Она посмотрела вниз, на то место, откуда они только что сбежали.

Зрелище было потрясающее… и ужасающее.

Волна плюща полностью погребла под собой Великую поляну. Растение накрыло сидящих в кругу мистиков, вплотную подступило к Древу Совета и наконец набросилось на его гигантский перекрученный ствол, взбираясь по тянущимся во все стороны ветвям, смертоносными лентами змеясь по листьям и сучьям.

Прю прислушалась и услышала, как Древо умирает.

— Нет! — взвыла она. — Кертис… отпусти меня! Мне надо к Древу!

— Ни за что! — отрезал тот, перекрикивая шум сражения. — Мы уже нескольких потеряли — нельзя терять еще и тебя!

— Но мы все равно проиграли, — с болью в голосе возразила Прю.

— Но Кароль у нас! Кароль Грод, слепой старик! Он там с Эсбеном. Они делают колесо!

От таких новостей Прю нешуточно воспрянула духом. Еще никогда она не испытывала большего прилива самых разных эмоций, и вопросы полились потоком:

— Но как? Где вы его нашли? И где ты был все это время?

— Нельзя ли поговорить об этом попозже? — встрял крыс Септимус. Со своего неизменного поста на плече Кертиса он указал тонким пальчиком на землю под ними.

Объяснять дальше было излишне: Прю отвела взгляд от Древа Совета и впервые увидела зеленых великанов. Их было уже семеро, и они собирались в кольцо вокруг Древа. Головы скрывали длинные, спутанные копны плюща, будто шерсть на собаке, которую давно пора постричь, а каждый шаг гигантских ног волнами рассыпал по поляне новые побеги плюща. Повсюду в воздухе носились огромные птицы с седоками на спинах, то и дело пикируя на великанов, мешая им продвигаться вперед стремительными атаками с высоты, метя в руки и головы. Явились разбойники, которые задержались на юге, чтобы собрать оружие, и бросились на захватчиков с мечами и ружьями, а фермеры, по-прежнему вооруженные инструментами и садовой утварью, встречали каждый удачный выпад громкими, сердечными криками радости. Но и те, у кого в руках были косы и ножницы для стрижки овец, умудрялись отсекать от громадных зеленых тел все больше плюща; да и птицы с каждой атакой вырывали когтями куски растения, сбрасывая безжизненные стебли на покрытую шуршащим ковром поляну.

Сама Зеленая императрица следила за всем этим с холодным, сдержанным достоинством. Прю узнала ее, как только заметила. Пусть тело Александры вытянулось без меры в сравнении с обычным человеческим ростом, а плотью служили стебли плюща, но не было никаких сомнений, что это та самая женщина, которая несколько месяцев назад похитила младшего брата Прю и пыталась принести его в жертву у Пьедестала. Та самая женщина, которая собрала армию койотов, чтобы сеять хаос на диколесских землях; которая в своем отчаянном горе по погибшему сыну стремилась стереть с лица земли весь лес.

И, кажется, теперь у нее это получалось.

Она бесстрастно наблюдала за происходящим, стоя в нескольких ярдах от центра событий. Ее взгляд, как и взгляды мистиков до того, был прикован к Древу Совета: ведьма смотрела, как быстро и безжалостно свершается ее черная воля.

— Давай вниз! — прокричал Кертис цапле, птица стремительно спикировала с высоты и пронеслась у самой шеи одного из зеленых великанов. Когда они подлетели, Кертис издал пылкий воинственный клич и, взмахнув саблей, отсек от переплетенных локонов великана огромный ком плюща. Чудище гневно взревело и потянуло к ним похожую на древесный ствол ручищу, но скорость цапли намного превосходила неуклюжие движения гиганта, и вскоре они оказались на безопасной высоте.

— Бесполезно! — крикнула Прю, по-прежнему не сводя глаз с самой Александры. В ответ на каждый кусок, который летающие бойцы вырубали из гигантских тел, она просто поднимала руки, и с поляны наползали новые побеги, заполняя раны великанов. — Они сделаны из плюща! Он просто отрастает обратно.

— Тогда нацелимся на королеву! — прокричал Кертис в ответ. Цапля, подчиняясь мальчику, резко накренилась влево и на всей скорости понеслась к Зеленой императрице.

Перерожденная Александра — огромная и коричнево-зеленая — уставилась на них. Ее темные, пустые глаза сузились, следя за их приближением.

Она подняла руку в похожем на умоляющий жесте, словно приветствуя старых друзей; из ее пальцев выстрелили побеги, опутывая когти цапли.

Птица издала громкий крик, и они начали падать; Прю, моментально сообразив, приказала плющу отпустить их. Цапля снова взмыла в воздух и по головокружительно крутой дуге обогнула Зеленую императрицу со спины.

— Следите за пальцами! — громко скомандовал Кертис и свесился с птичьей спины, вытянув саблю.

Зеленая императрица резко развернулась, чтобы снова оказаться с ними лицом к лицу, но не успела этого сделать, как клинок Кертиса обрушился на нее и отсек руку по самое плечо. Женщина мучительно вскрикнула; конечность отвалилась, оголяя сустав с разодранными стеблями мышц, и рухнула вниз лавиной сухого бурелома.

Но им недолго пришлось радоваться успешной атаке. Прю постучала пальцем Кертису по спине и указала на разгневанное существо. Александра низко склонилась к земле. Новый пучок побегов с поляны вскарабкался по ее ногам и уцепился за плечо, отращивая руку заново.

— Эх, — сказал Септимус, увидев жест Прю. — Непростая предстоит работка, а?

И тут на них бросили нового врага; взмахнув только что отросшей рукой над плотным шелестящим покровом, Зеленая императрица навела чары, и из зарослей начали появляться маленькие гладкие шарики, точь-в-точь как яйца, но сделанные из листьев плюща. Прю с ужасом смотрела, как эти яйцеподобные сгустки начали дрожать и трескаться, обнажая скрытые внутри фигуры, отчетливо похожие на птиц. Пока еще совсем птенцы, они расправили зеленые крылья и подняли к небу древесные клювы. Потом они начали стремительно увеличиваться, их крохотные тела окутывали все новые ростки плюща, и вскоре птицы выросли до размеров тех авианцев, что сейчас сражались на поляне с зелеными великанами. Десятки этих существ взмыли в воздух и с леденящим душу криком врезались в воздушное войско разбойников и фермеров, растопырив когти и скрежеща клювами.

Одно полетело на Прю и Кертиса, но цапля ловко увернулась от лап твари, которая нацелилась на ее шею. Скользнув вбок, цапля стремительно обогнала новорожденное чудище и описала круг, готовясь к очередной атаке на Зеленую императрицу.

— Шустрые! — крикнула цапля.

В этот самый момент снизу донесся крик. Лис Стерлинг верхом на белой цапле схватился в воздушном поединке с одной из тварей; цапля встала на дыбы и принялась рвать когтями брюхо жуткого врага. Стерлинг изо всех сил цеплялся за ее шею, бессильно тыкая в противника секатором.

— А ну-ка, держись! — крикнул Септимус, а потом оглянулся на Прю, коротко подмигнул ей и спрыгнул с плеча Кертиса.

Под взглядами ребят он нырнул прямо в плющ, ловко уцепившись за ростки в самой сердцевине создания, а затем с истинно крысиной цепкостью начал вгрызаться в него зубами. Птица с глухим и скрипучим древесным стоном отвалилась от цапли Стерлинга, но секундой раньше Септимус с ее стремительно рассыпающегося тела перескочил лису на плечо.

Кертис, увидев это, издал победный вопль и снова переключил внимание на Зеленую императрицу, бушевавшую рядом с кольцом гигантов.

— Попробуй подобраться к ней поближе! — крикнул Кертис цапле.

Вдруг Прю почувствовала, как в плечо впились два острых шипа; вскинув голову, она увидела, что у нее на спине сомкнула когти новая зеленая птица. Девочка закричала и попыталась стряхнуть чудище, как сделала с ростками, появившимися из пальцев Зеленой императрицы, но в голове все смешалось. Цапля, услышав крик седока, резко ушла в сторону в попытке оторваться от преследователя, и у Прю разум помутился от головокружения; она никак не могла сосредоточиться, чтобы развеять оживший плющ. Прю почувствовала, что поднимается со спины цапли; плющ пытался унести ее в когтях!

— Держись, мала́я! — раздалось рядом. Когти вдруг исчезли с ее плеч, захватив с собою немалый кусок ткани из куртки, и она тяжело опустилась обратно на цаплю. Подняв глаза, девочка увидела, что ее мучитель, хватая лапами воздух, уносится прочь в хватке очень большого орла. На спине орла летел разбойничий король Брендан; рядом с ним сидела маленькая девочка, до странности похожая на Элси, младшую сестру Кертиса. Одной рукой она обхватила его за пояс, а в другой держала небольшой клинок.

— Следи за флангами, мала́я, — крикнул король вдогонку. — Хороший разбойник всегда глядит по сторонам! — а потом его орел резко подался вбок, чтобы еще раз напасть на одного из великанов. Прю хотела спросить Кертиса, не была ли это в самом деле его сестра, но царящий вокруг хаос не оставлял времени на праздные вопросы.

Поразительное воздушное сражение продолжалось. Птицы из плюща, набрав скорость, врезались в обороняющихся авианцев, но возрожденные диколесские войска удерживали позиции с неизменной храбростью и решимостью. Небо беспрестанно прочерчивали проносящиеся стрелой и пикирующие птицы; и авианцы, и их седоки быстро обнаружили, что орлиные когти при правильном подходе способны разрывать зеленых тварей в клочья, и вскоре воздух наполнился обрывками стеблей, которые летали повсюду, будто новогоднее конфетти с двенадцатым ударом часов. Но императрица, начиная казаться непобедимой, каждый раз поднимала руки, и земля рождала все новых и новых птенцов.

А взгляд Прю по-прежнему притягивало Древо Совета. Она понимала, что объединенные войска, несмотря на всю свою находчивость и бесстрашие в воздушном бою, не могли удержать плющ, пожиравший древнего исполина. Тот уже полностью скрылся под волнами, хлеставшими одна за другой. Сама форма дерева — огромный ствол, раскидистая крона — пропала. Оно стало неузнаваемым: просто еще одна куча извивающихся стеблей и листьев в мире, покрытом злобным растением.

Когда накатила очередная волна, очередной толчок, плющ принялся разрывать дерево на части.

Оглушительный треск сотряс воздух, и Прю почувствовала его в груди, будто острую иглу. Мутными, налитыми кровью глазами она смотрела, как огромное доисторическое Древо, царь растительного мира, исполин, который возвышался над самыми старыми и мудрыми деревьями… как он с силой был расколот на две части. Грохот стоял, словно от взрыва; он не остался незамеченным никем из сражавшихся в долине птиц и их седоков. Все они видели, все слышали — но лишь она истинно ощутила, как Древо рухнуло на землю и погибло.

До нее донесся усталый вздох Древа. А потом Прю почувствовала, как оно замолчало навеки.

А еще почувствовала, будто что-то лопнуло, но не могла знать, что это было. У нее не было никакой возможности угадать, что именно разорвалось, когда Древо Совета треснуло надвое и упало; даже самые старые жители леса не помнили, что за заклинание вплетено в деревья и как создавалась граница между лесом и Внешним миром. Но в тот миг, когда плющ обрушил Древо Совета на землю, исчез последний якорь магии внешнего пояса.

Для плюща-завоевателя открылся весь мир.

Глава тридцатая

Воскрешенный против воли

Она сохранила зубы. Сохранила все те вещи, которые Зеленая императрица повелела ей добыть. Схватила их с пола разрушенного дома после того, как дух пробудился, и унесла с собой, ища укрытие в гробнице мальчика — она понимала, что это единственное место, которого не коснется разрушительная сила плюща. Все три предмета она надежно упрятала в карман серой одежды, а теперь, достав, протянула ладони, чтобы показать всем собравшимся на покрытой плющом поляне. Орлиное перо, белый речной камень и — да, полный комплект зубов. Пока Зита рассказывала свою историю, они слушали, разинув рты. Шеймас, оправившись от первоначального испуга, коротко отчитал девочку за то, что она натворила, осыпая упреками, словно нашкодившего ребенка — кем она, в определенной степени, и была. Что касается Кароля и Эсбена, те во время рассказа были на удивление молчаливы. Они понимали, что действия Зиты были лишь частью сложной сети, которую жизнь ткала сейчас у них на глазах. Рассказывая, девочка тихонько заплакала; Марта подошла и положила руку ей на плечо в попытке утешить.

— Ничего, — сказала она. — Что сделано, то сделано.

— Я просто… — хныкала Зита. — Я просто хотела помочь. Хоть кому-нибудь, — сквозь пелену слез она посмотрела в лицо каждому из тех, кто стоял на лугу: слепому старику, медведю, разбойнику и маленькой девочке в защитных очках. — Просто столько всего плохого случилось, понимаете? В смысле, со мной. И я просто… подумала, можно же хоть для кого-нибудь все исправить? В смысле, облегчить боль кому-то другому. Я хотела только этого, клянусь.

Когда она закончила, на поляне повисла тишина. Наконец Кароль жестом подозвал Марту, и она тут же встала рядом с ним. Положив руку девочке на плечо, он дошел до Зиты и произнес:

— Мне понятна твоя боль, дитя. Каждый из нас что-то потерял. Каждый. Ты сделала, что могла. А сейчас у тебя в самом деле есть шанс все исправить, — он протянул свою узловатую старческую ладонь. — Давай-ка сюда зубы.

Она положила зубы мальчика ему в руку, и старик сжал пальцы. Потом Марта отвела его обратно к костру. Там Кароль достал из углубления в камне что-то яркое и вертящееся и, повернувшись к Марте, улыбнулся.

— Дай-ка ладошку, — сказал он.

Та послушалась, и старик опустил туда готовое зубчатое колесо Мёбиуса.

Оно было прекрасно: три отлитых из сияющей меди концентрических кольца, вставленные одно в другое, плавно вращались вокруг какого-то мерцающего ядра. То, как двоим смертным удалось создать нечто настолько невероятное, было выше разумения Марты, но она понимала, что видит настоящий шедевр.

— Оно… — выдавила она. — Оно чудесное.

— Это да.

К склонившимся над деталью людям подошел Эсбен и улыбнулся своему творению.

— Я бы даже сказал, оно лучше первого, — заметил медведь. — Мы добавили пару дополнительных штрихов.

— Пришло время его протестировать, — объявил Кароль.

Остов мальчика лежал у огня, блестя медью и металлом. Он был обнажен — парадную форму сняли. Для него уже был готов операционный стол, сделанный из досок, раздобытых в обломках рухнувшей на краю поляны хижины. Так он и покоился, словно декоративная статуя на крышке пышного саркофага. Марта подвела Кароля к мальчику; Эсбен встал напротив него. Шеймас и Зита притихли в ногах стола, наблюдая за операцией в благоговейном молчании.

— Отвертку, — попросил Кароль.

Эсбен с некоторым трудом зажал крюками ручку небольшой плоской отвертки и передал ее через стол. Потом он поднес руки слепца к первому из четырех винтиков по углам блестящей квадратной пластины в груди куклы. Кароль плавно выкручивал их, а Марта ловила, когда те выкатывались на пластину.

— Масло, — сказал старик. Марта, державшая небольшую масленку, исполнительно капнула несколько капель на две петли в грудной клетке механизма.

Пластину открыли. Взглядам всех присутствующих предстали внутренности мальчика: бескрайнее множество неисчислимых колесиков и шестеренок, словно начинка самого сложного часового механизма, какой только можно вообразить.

В самом центре груди, среди неподвижных деталей, располагалось небольшое, размером с теннисный мяч, круглое и мучительно пустое углубление.

— Колесо, — попросил Кароль. Эсбен передал ему колесо Мёбиуса. Оно мерцало и жужжало на ладони старика, и тот, с небольшой помощью Эсбена найдя пустое место в груди мальчика, бережно установил деталь.

Мягко щелкнув, она скользнула в ямку, и свечение сделалось ярче. Озарило теплым светом холодный металл окружающих шестеренок. Три кольца вокруг чудесной сферы закружились быстрее, мурлычущее жужжание усилилось, и вскоре весь механизм в груди принца начал медленно приходить в движение.

— Закрывай! — скомандовал Кароль, услышав, как заработали шестеренки внутри мальчика, и дверцу поспешно закрыли, снова закрутив винтики. Жужжание колеса теперь, за преградой металлической пластины, раздавалось тише, но все же было различимо. Кароль и Эсбен отступили в ожидании.

Ничего не происходило.

А потом глаза мальчика распахнулись.

Толпа, окружающая стол, громко ахнула, увидев, что кукла очнулась. Маленькие голубые радужки опаловых глаз заметались из стороны в сторону, осваиваясь с непривычным бременем зрения. Рот со скрипом приоткрылся; застонали петли.

— Еще масла! — воскликнул Кароль. — Он пытается что-то сказать!

Марта бросилась к голове механического принца и смазала петли челюсти. Все это время голубые глаза внимательно наблюдали за ее действиями. Через пару мгновений мальчик снова проверил работу рта, пощелкав челюстями, и лишь потом произнес первое в своей новообретенной жизни слово.

— Почему? — спросил он.

* * *

Странное это было зрелище, не поспоришь: гигантская стена плюща, которая росла на краю Непроходимой чащи, словно сдерживаемая невидимым силовым полем. Но большинство жителей Портленда не особенно о нем задумывалось. Они настолько привыкли игнорировать странный и негостеприимный участок земли на границе своего города, что явление это осталось по большей части незамеченным. Плющ, вздыбившись рано утром, забирался все выше и выше, карабкался по прозрачной стене, но больше ничего особенного не происходило, так что все посчитали его довольно безобидным. И вообще, ко второй половине дня о нем почти совсем позабыли, так что жизнь большей части города текла как обычно.

— Что это, папа? — спросила одна не по годам смышленая малышка, сидя на заднем сиденье родительского универсала, на котором отец вез ее домой из яслей. Они ехали вдоль берега реки Уилламетт, откуда открывался отличный вид на запретные просторы «ничьей земли» и происходящие там диковинные изменения.

— Ты о чем, зайчик?

Девочка указывала на кишащую стеблями живую стену с той стороны реки, к этому времени полностью скрывшую от взгляда привычные очертания огромных и величественных деревьев Н.Ч.

— Там тлава ластет, — выговорила она, справившись с задачей описать в немногих доступных ей словах завесу однозначно зловещего на вид плюща в триста футов высотой.

Отец девочки, которого звали Фум (по причинам слишком странным и запутанным, чтобы здесь в них углубляться), просто сказал:

— А, да ничего.

— Оно злое? — продолжал допытываться ребенок.

Отец рассмеялся:

— Ты иногда такие смешные вещи говоришь. Надо будет не забыть написать об этом в блоге.

— Оно нас съест?

— Умора! — только и сказал отец, и на этом беседа завершилась. К тому времени, как магия внешнего пояса — волшебная полоса, которая на протяжении бессчетных тысячелетий хранила Внешний мир от посягательств Непроходимой чащи (и наоборот, в зависимости от того, как на это дело посмотреть), — с тихим щелчком рассеялась, эта самая девочка сидела на полу в своей комнате и отковыривала голову собственной Тины Отважной, а ее отец в гостиной, все так же веселясь, опубликовывал на своей страничке «перл», выданный его малышкой, чтобы мир мог бездумно его переварить. Плющ за время борьбы с барьером накопил такую инерцию, что, лишившись опоры, повел себя словно какое-нибудь озеро мезозойской эры, которое после столетий заточения наконец вырвалось на свободу, чтобы накрыть мир потопом и преобразить все вокруг еще на многие века.

Жители Внешнего мира даже не поняли, что на них нашло. В буквальном смысле.

Когда пояс лопнул и стена плюща обрушилась на город, первым делом она поглотила Промышленный пустырь. Толпы грузчиков, бродивших по территории и тщательно осматривавших обломки разрушенной башни Титана, оказались застигнуты врасплох. Они только-только откопали парик своего драгоценного предводителя, Брэда Уигмана, и решили было чтить этот артефакт как святыню собственной зарождающейся религии, как вдруг волна плюща хлынула на гравийные дороги и переулки Пустыря, будто мутная вода из шлюза, накрыв их с силой цунами. Все до одного грузчики застыли на месте — магия, пронизывающая плющ, погрузила их в глубокий, безмятежный сон. Скоро эта негостеприимная земля со всеми ее химическими бункерами и сетью трубопроводов уже напоминала пушистый зеленый чехол для чайника, и плющ двинулся дальше, нырнув в воды реки Уилламетт.

Буйное растение ловко преодолело водный барьер, вплетясь в течение, и вскоре выползло на берег с другой стороны. Оно поглотило грузовики, без дела стоявшие у причалов, и рыбаков, которые со старых деревянных доков следили за приманкой, мирно качавшейся на волнах. Оно очертило Призрачный мост — грандиозное сооружение, которое соединяло берега Уилламетт лишь по звону колокольчика. Плющ, насквозь пропитанный магией, не остановила его ирреальная природа, и потому Внешние, которым случилось любоваться этим конкретным участком реки, на миг увидели мираж великолепного подвесного моста, который словно бы ткали из воздуха побеги плюща. Впрочем, в следующее мгновение они сами уже оказались во власти зеленой волны, и все воспоминания о чудесном видении растворились в сонном ступоре.

А потом волна двинулась дальше, завоевывая новые территории. Прокатилась по спокойным улицам районов, которые граничили с Непроходимой чащей, вверх по склонам холмов, и залила автомобили, пробиравшиеся по лабиринту улиц, закутывая дороги в просторный шелестящий кокон. Мощь Зеленой императрицы и ее власть над плющом были сейчас таковы, что бедолаги, попавшие под лавину, засыпали мгновенно; единственной реакцией их была мимолетная мысль, которая, как ни странно, за несколько мгновений до удара мелькнула почти у каждого портлендца: «Что бы мне съесть на ужин? Странно, кажется, какой-то большой зеленый ковер вот-вот…»

Охватывая все большую площадь, плющ набирал обороты. На центр города он обрушился бушующими потоками, вскарабкиваясь на самые высокие здания и заполняя самые глубокие подвалы. Ничего не подозревающие граждане, склонившиеся над чашкой кофе, даже не успели настрочить со своих смартфонов какое-нибудь остроумное замечание о надвигающемся растительном потопе, как плющ пожрал их и заморозил, небрежно отправив смотреть диковинные сны. Он поглотил кошек и собак, смел с дорог велосипедистов, плотным покровом окутал прачечные и пожарные станции. Парки и школы, гражданские административные здания и дома с заботливо ухоженными лужайками в плотной сети ист-сайдских улиц — плющ не пощадил ничего.

Зеленый потоп накрыл землю везде, куда хватало глаз. Все погрузилось в бездну сна.

Прю смотрела на катастрофу со спины летящей цапли и плакала.

* * *

— Ну, это сложно объяснить, — сказал Эсбен в ответ на первый вопрос, который возник в возрожденном сознании механического мальчика. — То есть в каком смысле?

Мальчик, Алексей, механический принц, наследник усадьбы Питтока, приподнялся на локтях. Каждый сустав громко скрипел после множества лет без использования; с каждым движением Марта любезно обливала стонущие шарниры маслом. Алексей повертел головой на шее — раздвижной металлической трубе — и окинул взглядом окружающее пространство. Он посмотрел на медведя, но лицо его по-прежнему не выдавало никаких признаков осознания или эмоций.

— Почему вы это сделали?

— Что сделали? — спросил Эсбен.

Его глаза, хоть все еще оставались холодными глазами машины, поймали взгляд медведя и пронзили обвинением в предательстве.

— Почему вы это со мной сделали?

Тот, явно не зная, что ответить, сконфуженно отступил от стола. Вперед шагнул Кароль.

— Мы ваши создатели, принц Алексей, — сказал он. — Это мы вас сделали, — он указал на Эсбена, хотя на самом деле ему удалось лишь ткнуть в воздух рядом с медведем, а тот услужливо подвинулся, чтобы попасть под направление руки старика.

— Вы меня сделали? — спросил мальчик. Голос его звучал спокойно и мягко; лишь по едва слышному эху можно было предположить, что звук исходил из металлического корпуса. В остальном он казался совершенно обычным юношеским голосом.

Эсбен кивнул.

— Значит, вы можете меня сломать, — сказал Алексей.

— Но… — в изумлении промямлил Эсбен. — Мы столько усилий приложили. И не только мы… а много кто.

— Но никто не спросил меня, — сухо заметил мальчик.

— Ну, нет. Но… — начал Эсбен, и тут Кароль перебил его:

— Вы живы, Алексей! Опять! Вдохните воздух. Почувствуйте землю под ногами, — сказал старик с волнением в голосе и пару раз топнул ногами по мягкой поверхности ковра из плюща, словно иллюстрируя свои слова.

Тут мальчик заметил изменения в пейзаже:

— Что случилось?

— Ваша мать, — ответил Эсбен. — Она, ну, она слегка помешалась.

— Моя мать? — Алексей произнес эти слова медленно, словно по кусочкам собирая в сознании реальность, бывшую когда-то его жизнью. — Моя мама.

— Она слилась с плющом. Запутанная история, — сказал Кароль.

— Но дело не только в этом… тут замешано еще какое-то пророчество. Вы должны были вернуться и, э-э-э, все исправить, — договорив, Эсбен торопливо и неуверенно переглянулся с Шеймасом и Мартой. Он явно импровизировал на ходу; никто не предвидел, что механический принц так плохо воспримет свое возрождение. — Кажется, я ничего не путаю. Но за подробностями вам лучше обратиться к Прю.

Мальчик на столе молча окинул их безучастным взглядом, который заставил всех поежиться.

— Штука в том, — вступил в дело Шеймас, пытаясь держаться спокойной, вежливой тактики, — нам бы вроде как нужно поторопиться, если мы хотим ее остановить. Она уже довольно далеко зашла. И мы должны бы встретиться на севере с остальными разбойниками. Так что нам бы, пожалуй… — тут он многозначно помахал руками в сторону северного края поляны.

Повисла тишина. Наконец Алексей спросил:

— Не дадите ли мне минуту?

— Да, конечно, конечно, — ответил Эсбен.

— Но только, ну, лучше бы не слишком тянуть, — вставил Шеймас. Взгляды, которыми остальные одарили разбойника, были один свирепее другого. Марта накапала масла в коленные и голеностопные суставы мальчика, тот свесил ноги со стола и, оттолкнувшись от своего ложа, сделал первые робкие шаги. Потом опустил глаза на свою металлическую обшивку, испещренную заклепками, и сказал:

— Нельзя ли мне пока найти какую-нибудь одежду?

Все бросились подавать парадный мундир, который Марта аккуратной стопкой сложила у стола. То, как наряжали наследника губернатора-регента, походило на какую-то странную церемонию, но вскоре он снова оказался затянут в свой царственный наряд. Коротко кивнув помощникам, мальчик отошел на несколько ярдов к покрытому плющом камню и уселся на него, положив подбородок на руки.

Так он просидел очень долго.

Остальные ждали на подобающем расстоянии, сидя у затухающего костра, а вокруг извивался плющ. Они почти не разговаривали; время от времени кто-нибудь бросал взгляд в сторону задумавшегося принца, который практически не шевелился и все глядел на пустую поляну да на далекую опушку увитого плющом леса. Вот побег плюща попытался забраться ему на колено; вот он стряхнул его обратно щелчком механических пальцев.

Время шло; солнце продолжало двигаться к горизонту. А механический мальчик так и сидел на камне, положив подбородок на руки.

— Я как-то ожидал, — подал голос Шеймас, нарушив долгое молчание, — что раз он столько времени пролежал, ну, мертвый, то мог бы быть теперь чуток повеселей.

— Видимо, все не так просто, — заметил Эсбен.

Разбойник посмотрел в небо, на закатывающееся солнце, и сказал:

— Сдается мне, очень скоро без нас там будет совсем туго.

— А что он вообще должен сделать-то? — спросила Марта.

— Да чтоб я знал, — ответил разбойник. — Это Прю что-то придумала.

— То была воля Древа Совета, — сказал Эсбен. — Что нужно реанимировать истинного наследника, — он посмотрел на Кароля и нахмурился. — Несмотря на все трудности, это мы сделали. Не знаю, чем еще можно помочь.

— Дайте-ка я с ним поговорю, — предложил Шеймас. — Есть у меня кой-какой опыт по части успокаивания молодых разбойников, когда их тоска заедает. Оплеуха его мигом образумит, и можно будет выдвигаться.

Разбойник уже начал вставать, несмотря на единодушные протесты остальных, как вдруг подала голос Зита, которая до сих пор не произнесла ни слова:

— Я с ним поговорю.

— Ты? — удивился Шеймас. — Сомневаюсь я. Все очень просто. Я только…

— Шеймас, сядь, — твердо сказал Кароль. Разбойник несколько секунд смотрел на слепца, а потом послушался. — Пусть идет девочка.

Зита пригладила подол белого платья — отцовский серый балахон Синода она давно скинула — и поднялась на ноги. Сделав глубокий вдох, она подошла туда, где сидел механический мальчик, на мгновение остановилась рядом с ним, а потом уселась на землю возле его камня.

— Привет, — сказала она.

Мальчик не ответил.

— Я Зита. Я живу тут недалеко, — она махнула рукой, думая указать на свой район, но быстро поняла: окрестности преобразились настолько, что стало невозможно понять, в какой стороне ее дом. — Ну, или далеко.

По-прежнему никакой реакции. Мальчик не отрывал глаз от далекой кромки деревьев.

— Я была Майской королевой, — сказала Зита, растерявшись и не зная, как продолжать. — Было довольно круто. Я и сегодня корону надела, — она стащила венок с головы и осмотрела. — М-да, раньше он выглядел получше.

Принц бросил взгляд на венок, лежащий у нее на коленях; это был первый признак того, что он ее все же слушает. Зита продолжила:

— Короче, это я вроде как во всем виновата. Что разбудила вашу маму и все остальное. Я не знала, что тут еще всего понамешано, про колесо и про то, что вас собираются возрождать. Я даже не знаю ту девочку, которая это все затеяла. Ее зовут Прю. Судя по рассказам, она молодец. Она Снаружи, — тут она помедлила, собираясь с мыслями.

— Я пытаюсь сказать, наверно, что не могу представить ваши чувства сейчас, но понимаю, что вам плохо. В смысле, мне сказали, в первый раз вы колесо сами вытащили. Конечно, я не могу себе представить, что с вами сейчас творится. И как-то паршиво, что вас в первый раз вернули к жизни, а вы не хотели жить. Но вы должны понять, почему она это сделала. В смысле, ваша мама. Она вас потеряла. Это же такой ужас. И у нее появился шанс вернуть вас. Кто бы отказался? Неужели хоть кто-то, кто в своей жизни так сильно любил кого-нибудь, отказался бы?

Она почувствовала, что начинает плакать, но продолжала, борясь со слезами:

— У меня мама умерла. Вообще ни с того ни с сего. Ну вот один день она тут, а на другой — уже нет. И я бы все отдала, чтобы ее вернуть. Что угодно. Когда я встретила этого духа, вашу маму, она была в таком отчаянии, понимаете? И мне показалось, что мы с ней испытали одно и то же. Как будто родственные души. Я должна была сделать то, что сделала. В каком-то смысле я пыталась вернуть свою собственную маму.

Слезы уже текли ручьем.

— Но теперь у меня такое чувство, что она вернулась не потому, что хочет жить. Как вы. Мне кажется, она злится, как вы. И я, может, уже выдумываю, но мне кажется, она злится на себя. За то, что она сделала. И все, чего она хочет, это прощения. И простить ее должны как раз вы.

— Почему? — произнес Алексей, эхом повторяя свой первый вопрос.

— Потому что она была не в себе. И потеряла вас. И она человек, — она помедлила немного и добавила: — Или была человеком.

Несколько минут механический принц молчал, обдумывая все это. Зита собиралась уже подняться и отойти, думая, что провалила миссию, как вдруг он снова заговорил:

— Если я это сделаю, если пойду к ней, вы отправите меня обратно?

— В смысле, как, опять вынуть колесо?

— Да. Вынуть. Уничтожить. Сломать меня.

— Если вы вправду этого хотите, — сказала Зита, хотя и понимала, что такое решение ей не по силам. Просто этот ответ показался верным.

Мальчик издал протяжный, трескучий вздох и снова уставился на странный новый мир, в котором его оживили.

Глава тридцать первая

Королева диколесская

Их атаки потерпели поражение; Древо обрушилось, и внешний пояс оказался разорван. Защитники в отчаянии наблюдали со своих крылатых позиций, как Зеленая императрица взбирается на поверженный остов Древа Совета и раскидывает руки, упиваясь победой; со своими ветвистыми конечностями, сплетенными из стеблей плюща, она и сама походила на дерево. С этой новой точки она принялась управлять своими воинами, словно дирижер визуальной симфонии.

Бесстрашные диколесские воины снова и снова неутомимо набрасывались на волшебных чудищ.

Серый день уступил место вечеру, а ожесточенная битва все продолжалась.

Великаны из плюща, ободренные успехом своей создательницы, с растущим мастерством отбивали воздушные налеты объединенных диколесских войск. Прю сквозь слезы видела, как ее товарищи один за другим выбывают из сражения, захваченные побегами из пальцев Александры, сбитые кулаками великанов или попавшиеся в цепкие когти зеленых птиц.

До них донесся крик Брендана, а следом — крик маленькой девочки, сидевшей с ним. Плющ зацепил их, и они рухнули вниз. Растение опутало крыло птицы, туго стянув его, будто колючая проволока. Птица тут же потеряла равновесие и штопором врезалась в многослойный зеленый покров на земле.

Спутанные комки плюща падали с неба, словно метеориты.

— Нет! — услышала она вопль Кертиса, когда разбойничий король был повержен. Одна из зеленых тварей, широко разинув рот, бросилась на них и взорвалась дождем плюща, с клюва до лап опутав цаплю паутиной ростков. Прю почувствовала, как желудок ухнул вверх — птица резко потеряла высоту и понеслась к земле.

— Держись! — крикнул Кертис; девочка крепко обхватила его за пояс.

Земля приближалась стремительно, со всей силой притяжения, и они головами вперед нырнули в море плюща.

Здесь, у истоков бедствия, он настолько густо разросся, что ощущение было, будто их швыряет по волнам океана. Прю, в падении отлетевшая от Кертиса и цапли, погрузилась глубоко в гущу стеблей и листьев. На мгновение мир потемнел, а потом она открыла глаза и увидела, что оказалась под поверхностью зеленого моря. Девочка задержала дыхание и принялась размахивать руками; ноги не доставали до земли. Отчаянно отталкиваясь, она заметила, что сквозь плющ можно практически плыть, и бросила все силы на то, чтобы добраться до поверхности и ухватить ртом воздуха. Побеги хватали ее за лодыжки и вплетались в волосы; она с криками стряхивала их, пробираясь по глубоким зарослям и стараясь держать подбородок над поверхностью зеленого океана. Прю почувствовала, что ее куда-то тащит, словно течением; плющ постепенно тянулся вверх, подобно торнадо, в эпицентре которого находился холм, когда-то бывший Древом Совета. Там стояла Зеленая императрица: ее ноги теперь окончательно превратились в две сплошные колонны, а длинные косы хлестали по ветру.

В нескольких ярдах от себя Прю заметила Кертиса. Он тоже боролся с плющом, пытаясь держаться на поверхности.

— Кертис! — крикнула она. — Не переставай двигаться!

— Не могу! — прокричал он в ответ. — Меня вниз тащит!

Сжав в кулак всю оставшуюся волю, девочка приказала плющу образовать между ними что-то вроде канала, рванула к другу и схватила его за руку. Вихрь становился все мощнее и стремительнее. Канал, который она создала, вскоре заполнился новыми стеблями, и Прю почувствовала, как они заползают ей на плечи, утягивая вниз. Девочка посмотрела на вершину горы, где стояла ведьма. Длинные зеленые руки бешено мелькали в воздухе, все быстрее и быстрее вращая огромную воронку плюща.

— Дети! — позвала Александра сквозь оглушительный свист торнадо. Они впервые услышали, как призрак заговорил. Ее голос обдавал одновременно холодом и ослепительным пламенем. — Придите! Придите ко мне!

Их затягивало в центр воронки, все ближе и ближе к источнику. Вихрь набрал уже почти головокружительную скорость.

Прю посмотрела на Кертиса, все еще стискивая его руку.

— Просто ныряй, Кертис! — крикнула она. — Мы всего лишь уснем!

— Уснем? — переспросил тот.

— Мы будем спать. Может быть, вечно. Не бойся!

— Мне страшно, Прю!

— Я знаю. Знаю. Но… просто расслабься. Все скоро закончится.

Она ощутила, как ослабела хватка друга, как его ладонь выскользнула из ее пальцев. Голова Кертиса окунулась в море зелени, и Прю проводила его взглядом, пока он весь не скрылся под поверхностью.

Потом девочка повернула голову к Зеленой императрице, по-прежнему отталкиваясь от плюща и приказывая ему, каждым мускулом борясь за то, чтобы еще хоть немного оставаться на плаву. Она почувствовала, как плющ из воронки струится вперед, в сторону треснувшего Древа Совета, почувствовала, что Зеленая императрица притягивает ее к себе.

«Сюда», — сказала Александра, обращаясь уже прямо к разуму Прю на языке растительного мира. — «Не борись. Приди ко мне».

«НЕТ!» — ответил разум. «ОТПУСТИТЕ МЕНЯ!»

Но ее все так же тащило вперед. Она увидела, как Александра тянет к ней свои длинные руки, как они нечеловечески вытягиваются, побегами и усиками вырастая из огромного тела. Зеленые пальцы манили. Прю несло течением, и противиться было уже невозможно. Она ощутила, как плющ заключает ее в объятия.

Как накатывает глубокий сон.

А потом все прекратилось.

Неизвестно, сколько времени она провела, застыв в коконе плюща. Быть может, пять минут; быть может, пятнадцать лет. Но вдруг она почувствовала, как мир уходит из-под ног. Круговое движение резко остановилось. Стебли, которые опутали руки и ноги и вплелись меж прядей волос, ослабили хватку. Плющ отпустил ее и уронил на твердую поверхность поляны. Девочка рухнула в траву и свернулась клубком, совершенно без сил. Открыв глаза, она обнаружила, что в плюще появился широкий проход, ущелье из шелестящих стеблей. Вел он прямо к поверженному дереву и Зеленой императрице.

Прю оторвала голову от земли и увидела, что Александра застыла, будто лишившись чувств, не отрывая глаз от чего-то прямо за спиной у девочки. Проследив за взглядом призрачной женщины, Прю обернулась. В нескольких ярдах позади того места, где у нее подкосились ноги, со спины беркута сошла величественная фигура — юноша в парадном мундире. С ним прилетела девочка; она тоже спешилась, скользя подолом белого платья по кончикам травинок, освобожденных от бремени плюща. Когда он подошел ближе, Прю заметила, что его мерцающая плоть, словно яркое, светлое зеркало, ловит и отражает неверные лучи вечернего солнца, и поняла, что он — кукла из стали и бронзы.

— Алексей, — прошептала девочка, охваченная трепетом.

Он услышал, подошел к ней и протянул руку. Прю пожала ее, чувствуя ладонью холодное прикосновение металлических пальцев. Мальчик помог ей подняться на ноги, что вышло у Прю с некоторым трудом; колени подгибались. Она пристально вгляделась в принца, дивясь чистой белизне его глаз, идеальной гладкости кожи. Но тот мешкал недолго, и вскоре его внимание снова притянуло существо на другом конце длинного канала из плюща.

Увидев принца, зеленый призрак испустил душераздирающий стон.

Алексей подошел ближе. Девочка в белом платье следовала рядом.

— Здравствуй, матушка, — сказал принц, и Зеленая императрица вздрогнула, услышав его голос.

— Что они сделали? — голос вырвался из самой глубины огромной фигуры. Казалось, он истекает из океана плюща, который ее окружал.

— Вернули меня домой, — ответил Алексей.

— Это я, — тихо произнесла мать мальчика. — Я дала тебе жизнь.

— Я знаю, — сказал он. — И я прощаю тебя.

В это самое мгновение гнев Зеленой императрицы утих. Длинные руки втянулись, все тело, казалось, стало сжиматься — стебли плюща, из которых состояли ее ноги-колонны и неприступная броня туловища, отпадали один за другим. Она больше не была зловещим, яростным гигантом, разрушающим все вокруг каждым шагом и каждым заклинанием. Теперь она казалась почти человеком.

Алексей продолжал идти. Майская королева Зита следовала рядом. Они держались за руки — две родственные души на прогулке: она в белом платье и венке мертвых цветов, он в расшитой золотом форме, покрытой слоем могильной пыли. Ущелье кончилось у остова Древа Совета, где из-под ног его матери растекался плющ. Тут Зита остановилась и отпустила руку механического мальчика; Алексей сделал первый неуверенный шаг по лиственному кургану, потом другой. Он взошел на пьедестал, который Александра сделала для себя из старейшего в лесу дерева, и остановился на вершине в нескольких футах от Зеленой императрицы.

Александра раскрыла объятия. Ее сын шагнул вперед и ласково опустил голову на грудь матери.

Она обвила его зелеными руками, теперь маленькими и тонкими, и долго обнимала, склонив голову, а ее губы запечатлели на гладком металлическом лбу нежный поцелуй.

И в то самое мгновение, когда она коснулась головы мальчика поцелуем, когда она сжала свое дитя в крепких объятиях, как тогда, когда ей впервые дали его подержать, когда она впервые обняла его младенцем, когда унимала слезы малыша над потерявшейся игрушкой, когда баюкала мальчика, метавшегося в жару лихорадки, когда обнимала его юношей в пышном расцвете лета и когда лошадь сбросила его, и он лежал неподвижно на каменных плитах, и она обнимала его тогда… в то самое мгновение плющ прекратил свою бесконечную судорогу, замер, недвижный, и затих.

А потом руки, обнимавшие мальчика, обернулись тем, чем были раньше — просто переплетенной связкой стеблей, и призрак Зеленой императрицы, рассыпавшись, вернулся в землю, в небытие.

* * *

У Прю было такое ощущение, будто воздух вернулся в ее легкие. Две стены плюща по обе стороны чистой полосы травы, ведущей к остаткам Древа, замерли и сплющились, осев на землю, как перья после особенно свирепого боя подушками. Растение хлынуло в каньон, созданный Зеленой императрицей, и Прю захлестнуло волной.

«СТОЙ!» — подумала она инстинктивно и почувствовала, что плющ замечательно отзывается; освободившись от мощных чар ведьмы, он снова стал легковнушаемым. В самом деле, если опросить любого лесного мистика (или, если уж на то пошло, кого угодно другого, кто умеет общаться с растениями), вы обнаружите, что плющ, при нормальных обстоятельствах, легче всего подпадает под контроль. Вскоре Прю заставила вялые побеги раздвинуться и освободила для себя небольшой пятачок земли. Вдруг ее окликнул голос — знакомый мальчишеский голос.

— Кертис! — заорала она, раскидывая плети плюща. — Ты живой?

— Ага! — раздалось в нескольких ярдах от нее. — Что случилось?

— Она пропала! — крикнула Прю. Отведя завесу из стеблей, она увидела друга, который деловито продирался сквозь густые джунгли, орудуя саблей.

— Пропала?

— Алексей тут, Кертис. Он явился как раз вовремя. И пошел к ней. Я не знаю, что он сказал, или что она сказала, но она просто исчезла. В одну секунду! — говоря, она ощутила, что в глазах стоят слезы. — Древо было право… мы были правы! Его надо было оживить, чтобы все спасти. Я просто никогда и за миллион лет не додумалась бы, что все получится вот так.

К тому времени, как Кертис освободился и вышел на расчищенное Прю место, он уже улыбался во весь рот. Двое друзей стиснули друг друга в объятиях и громко рассмеялись от облегчения.

— Где ты был все это время? — спросила Прю между взрывами сердечного хохота.

— Да так, поблизости, — сказал он, все еще ухмыляясь.

— Алексей! — вдруг вспомнила Прю. — Пошли, найдем его!

Ребята двинулись сквозь нагромождение плюща, Прю мысленно расчищала путь прямо на ходу. Вскоре они добрались до подножия останков Древа Совета, выбрались из океана стеблей и поднялись на вершину кургана. Там они обнаружили Алексея: он смотрел на усыпанную плющом землю, где совсем недавно стояла переродившаяся форма его матери. Рядом с ним находилась девочка в белом платье. Увидев, как приближаются Прю с Кертисом, она улыбнулась и спросила:

— Ты — Прю?

Прю кивнула:

— Да. А ты кто?

— Я Зита. Все из-за меня вышло, — тут она, казалось, оробела и, замолчав, уставилась себе на ноги.

— Нет, — покачала головой Прю. — Это уже давно назревало, — она ощутила под ногами твердую древесину Древа Совета. — Ты так же могла остаться в стороне, как лист — остаться на дереве, когда ему пришла пора упасть, — потом улыбнулась и добавила: — Мне это как-то сказал один очень хороший человек.

Они оба посмотрели на механического мальчика, молча стоявшего на самой вершине. Прю коротко кивнула Зите, а потом отошла на несколько шагов и очутилась рядом с Алексеем.

— Здрасте, — сказала она. — Я Прю.

— Я знаю, — ответил Алексей. В его голосе, резковатом и металлическом, слышались нотки грусти.

— Спасибо. Спасибо, что вернулись.

— Это был не мой выбор. Все решили за меня. Опять.

— Иногда выбор делаем не мы, — тихо сказала Прю. — Наверно, иногда так бывает, что выбор делается за нас.

Механический принц протяжно, скрипуче вдохнул прозрачный воздух, а потом выдохнул.

— Бодрит, — признался он наконец. — Дыхание. Я забыл.

— Могу себе представить, — сказала она.

Какое-то время они стояли молча, и тут Алексей снова заговорил.

— Полагаю, надо что-то делать со всем этим плющом, — сказал он.

Прю окинула взглядом горизонт. Зеленый ковер был везде, насколько хватало глаз, хоть и превратился в тихое, спящее озеро. От потопа не спаслось ничто.

— Я разберусь, — уверила она его. — Но мне надо кое-что знать.

— Что? — спросил Алексей.

— Вы останетесь? Им нужен кто-нибудь. Лесному народу. Все надо будет восстанавливать.

Механический мальчик уставился вдаль и задумался, сжимая и разжимая пальцы опущенных рук. Зита поднялась на дерево, чтобы быть рядом с ними, и теперь тоже ждала его ответа.

— Я не знаю, — сказал Алексей. — Я не просил этой участи. Я уже попрощался с этим миром. А теперь я снова здесь, — тут он посмотрел на Зиту и продолжил: — Я попросил ее вынуть из меня колесо, как только сделаю то, чего от меня хотели. Но теперь я не уверен. Я не знаю.

— Не торопись, — предложила Зита, схватив мальчика за руку и держа ее так, словно они были давними приятелями. — Обдумай все. Подыши воздухом. И тогда решай. Я могу сделать, что ты просил, но Прю права. Ты здесь нужен.

Прю низко поклонилась принцу Алексею и отошла, оставив его и Зиту одних на вершине кургана. У подножия ждал Кертис. Септимус, выбравшись из плюща, занял свое постоянное место на плече мальчика.

— Что теперь? — спросил Кертис.

— У меня есть одно дело, — ответила Прю. Тепло улыбнувшись старому другу, она добавила: — А потом…

— А потом что? — Кертис посмотрел на нее с глубоко озадаченным видом.

— Не знаю. Древо хотело, чтобы я кое-что сделала. Похоже, это связано со всем, что случилось.

— В каком смысле?

— Увидишь, Кертис, — сказала Прю. — Увидишь.

Она положила руку мальчику на плечо, а потом быстро отвернулась и принялась карабкаться на вершину укутанного стеблями ствола Древа Совета.

* * *

Она поднялась на рухнувший остов Древа и вскинула руки к плющу, приняв позу матерого рыбака, который во многих милях от берега затягивает в лодку сеть под каскадом соленых брызг. Зажав в кулаках пригоршни плюща, она начала руками и разумом стягивать его обратно, словно одеяло с кровати, как фокусник, срывающий покров со стеклянного ящика, чтобы продемонстрировать публике исчезнувшую женщину.

Сначала волна откатилась с самых дальних границ, где только успела коснуться деревьев и травы на отдаленных полях портлендских окраин. Плющ двигался быстро, освобождая все территории, которые поглотил разорительным набегом. Он уполз с улиц и переулков, выпустил из хватки автомобили на федеральной автостраде, спустился с самых высоких небоскребов и выполз из самых глубоких подземных гаражей. Он явил взорам фигуры коммерсантов, обедавших на скамейках в парке. Снял зеленый покров с влюбленных, идущих рука об руку по оживленным тротуарам. Освободил тех, кто пил кофе и разглядывал книги в витринах, освободил поваров и велосипедистов, продавцов и кассиров — отпустил их всех из тисков сна, а они проснулись, вздрогнув, и лишь изумились тому, какая странная и глубокая задумчивость вдруг ими овладела.

Все это время, стоя на вершине ствола исполинского мертвого дерева, Прю тянула.

Побеги и стебли уползли со шлюзов и причалов Уилламетт, переправились через реку и быстро отступили теми же путями, какими начали свое неистовое вторжение на Промышленный пустырь. Они собрались у кромки буйной зелени Непроходимой чащи и скрылись в лесном мраке. Плющ сбежал с высоких деревьев, хотя для многих было уже поздно — они покорились сокрушительной силе. Будто отступающий прибой, он прокатился по роскошным зеленым долинам, которые окутывал, обнажив цветущий мир юных деревьев и зеленых побегов новорожденных трав. Он сполз с ничего не подозревающих южнолесских жителей, и они, встряхнувшись, вырвались из объятий дремоты. Плющ освободил птичьи гнезда в Авианском княжестве, прокатился по чаще, расположенной в самом сердце лесных земель, и перебрался через высокие пики Кафедральных гор. Наконец отступающая волна прошла по участкам северолесских земледельцев и деревенским площадям, добравшись до самой Великой поляны.

Прю, стоя посреди нее, продолжала тянуть плющ. Стеблям, которые скапливались у ее ног, она приказывала уйти в землю.

Плющ схлынул с травы и со спящих тел диколесских воинов. Фермеры, разбойники и птицы проснулись, заморгали и уставились на ослепительный солнечный свет. Элси, лежа на спине, наслаждалась приятным сном, в котором пила чай с настоящей Тиной Отважной. Они едва успели присесть, и женщина в пробковом шлеме принялась рассказывать, какая Элси молодец, как замечательно все сделала, показала блестящий пример другим «Отважным девчонкам», стала идеалом всех тех качеств, перед которыми они преклоняются — храбрости, доброты и силы духа.

Неподалеку обнаружилась ее сестра Рэйчел: та стояла на освобожденной траве, уставившись на собственные руки. Потом подняла голову, увидела сестру и улыбнулась, словно говоря: «Ну и ну, что все это было…»

Но плющ на этом не остановился. Он все продолжал стягиваться к центру поляны, пока наконец курган не поглотил последние побеги, засосав их в небольшую дыру меж двух половин треснувшего ствола Древа Совета. Прю так и стояла с раскинутыми руками, разговаривая с плющом, пока последний лист не скрылся из виду. А потом покачнулась и упала.

Вся поляна была усеяна сонными фигурами, которые терли глаза, словно только что очнулись от многовекового сна. Там были лисы и кролики, люди и птицы; одни носили серые одежды, другие — джинсовые комбинезоны. В руках у многих было оружие; у некоторых — простейшие садовые инструменты. Среди них оказались дети — и все ринулись друг к другу, обмениваясь историями о храбрости в бою, каждая из которых звучала невероятней, чем предыдущая. Они рассказывали, как отбивали атаки великанов, как уходили от нападающих зеленых птиц, умудряясь и сами раз-другой поразить врага ударом сабли или раздобытого где-то копья.

Алексей уже сошел с пьедестала Древа и теперь стоял в отдалении, вдыхая воздух мира живых, в который его возвратили. Зита последовала за ним, и теперь они молча стояли вдвоем, а повсюду вокруг просыпались объединенные диколесские войска.

Мистики тоже вернулись к реальности, в которой столько всего изменилось: Древо Совета, символ их веры, было расколото надвое и лежало на земле, распластав по траве пышную крону. Плющ настиг мистиков в глубокой медитации, и они просидели всю битву в позе лотоса, теперь же медленно, пошатываясь, встали и оглядели все, что происходило вокруг.

Прю лежала без движения на вершине останков сломанного дерева. Кертис, увидев, как подруга упала, когда весь плющ оказался под землей, вскарабкался по стволу и опустился на колени рядом с ней.

Он позвал ее по имени; Прю не ответила. Выражение лица девочки было спокойным и застывшим, но щеки все еще цвели румянцем. Приложив ухо к ее груди, Кертис услышал, как бешено колотится сердце.

— Давай, Прю, — прошептал он. — Держись, ну.

Он поднял ее на руки и встал. Тело девочки бессильно провисло между его локтями. В таком положении Кертис медленно снес ее вниз, следуя по длинной тропе, в которую превратился один из огромных корней. Ступив на траву, мальчик увидел, что его встречают мистики.

— Ей плохо, — сказал он. — Она без сознания.

Не говоря ни слова, одна из мистиков — пожилая женщина — протянула руки. Кертис передал ей безвольное тело, и она опустила девочку на мягкую почву поляны.

— Мы знаем, что до́лжно сделать, — сказала женщина.

Мистики отнесли Прю в глубокую чащу, раскинувшуюся далеко от древних бастионов цивилизации. Они перешли через Кафедральные горы и пустились в путь по лесистым дебрям дикой ничейной территории. Путешествие длилось много дней; разбойники вскоре отправились за ними, пустив коней галопом. Они настояли на том, чтобы сопровождать мистиков, опасаясь появления в лесу мародеров, осмелевших от перемен в ландшафте и во власти — хотя, по правде говоря, мистики не нуждались в свите; они отправлялись в паломничества ежегодно и уже давно смирились с опасностями, которые таила дорога. Давным-давно они решили, что любое испытание, которое может выпасть на их долю и преградить им путь, вплетено в саму ткань жизни, а значит, его нужно принять как часть естественного хода вещей, угодного лесу.

Посреди чащи, недалеко от поверженного Древа Мощей, в зелени угадывалась тропа. Добравшись до места, мистики выстроились колонной и двинулись по этой тропе, следуя сквозь лес за ее изгибом. Она сворачивалась кольцом, но с каждым оборотом сужалась, и в конце концов путники заметили, что идут по спирали.

В центре спирали росло юное деревце. От тоненького ствола отходили три веточки. На двух из них зеленело по листику. Третья ветвь была обнажена.

Мистик, шагавшая во главе процессии, несла на руках черноволосую девочку. То была девочка, которая укротила плющ, нашла создателей, объединила лес и восстановила мир. Дева на велосипеде, королева диколесская.

Женщина положила тело Прю у подножия крохотного деревца, вытянула руки из-под ее талии, отошла и стала ждать.

Земля на мгновение вздыбилась, а потом вдруг безмолвно разверзлась и целиком утянула безвольное тело в свое суглинистое нутро.

Те из разбойников, кто решился пройти по кольцам спирального лабиринта вслед за мистиками, теперь ждали чуть поодаль, скрываясь за деревьями. Несмотря на свое обычное хладнокровие, все они едва сдержали слезы при виде погребения. А один мальчик и вовсе открыто плакал, глядя, как исчезает под землей его давняя подруга и боевой товарищ.

И тут что-то дрогнуло. Словно сам лес глубоко вздохнул.

Взгляды обратились к новорожденному деревцу в центре спирали. У всех на глазах на третьей, голой веточке распустился свежий зеленый листок.

Глава тридцать вторая

Диколесская империя

Границы стерлись, от цивилизованных государств остались лишь руины; постройки, которые выдержали многие века, сровняло с землею. Великое пророчество Древа сбылось: пришла пора новой эпохи.

Все стало Диким лесом.

* * *

Птицы, свободные от бремени границ, вылетели из гнезд и расселились в новых областях чащи. Бывшие северолесские фермеры принялись заново отстраивать свои разрушенные дома и распахивать поля, опустошенные набегом плюща. В конце концов, настало лето, самое время сажать и сеять. Погода заметно улучшилась, и мистики обещали в этом году рекордный урожай. Жители леса не сомневались, что в свое время к ним вернется все, что унесла с собою чудовищная волна.

Разбойники отправились в форт, который построили Кертис с Септимусом, их новообращенные товарищи, и приступили к ремонту, восстанавливая строения и переходы, чтобы будущие поколения могли назвать это место домом. Любопытно, что, очистив от плюща клетку, которую смастерили последние оставшиеся разбойники, они с удивлением обнаружили исчезновение пленника; судя по всему, когда дерево оплели лозы, решетка расшаталась настолько, что тот сумел бежать. В поисках Роджера Суиндона, негодяя, бюрократа и халифа, разбойники прочесали весь периметр, но так и не нашли его. Несколько месяцев спустя один из патрулей вернулся в лагерь с серебристой зеркальной маской; она валялась у входа в заброшенное логово койотов. Владельца поблизости не оказалось. Одно было ясно: похоже, они видели злодея не в последний раз.

Численность общины разбойников значительно сократилась за время долгой зимы, к тому же они потеряли нескольких добрых товарищей в битве за Древо Совета. Было решено, что не помешает небольшая рекламная кампания: теперь остановленным на дороге возницам после ограбления предоставляли возможность отказаться от своего рабского труда и присоединиться к прославленным диколесским разбойникам.

Элси и Рэйчел, которые остались с братом, когда плющ исчез, обратились к разбойничьему королю с предложением.

— Вы ищете добровольцев? — спросила Рэйчел.

Брендан только бровь вскинул:

— Да, но кого попало мы не берем.

— Я говорю не о ком попало.

— Они должны быть выносливые, — сказал король, напустив на себя свой самый суровый вид. — И храбрые.

— И то, и другое подходит, — заверила Рэйчел.

— И смекалистые.

— Смекалистей некуда, — сказала она.

— И чтоб готовы были жить долгие месяцы в тяжелых условиях. И работать в команде.

— Да, — кивнула девочка. — И да. Иногда.

Король разбойников умолк и внимательно посмотрел на Рэйчел Мельберг:

— Это у кого такие добрые разбойничьи задатки, и как его найти?

Из диколесских земель на Промышленный пустырь отправился разведывательный отряд. Там, на заброшенном складе в забытом квартале пустоши по-прежнему ютились Неусыновляемые, борясь за существование среди руин. Их не потребовалось долго уговаривать: обещанная жизнь в лесу казалась куда заманчивей, чем их нынешнее положение. Сироты подошли к границе Непроходимой чащи, взяли за руки Элси и Рэйчел Мельберг — девочек-полукровок — и шагнули за внешний пояс, который когда-то был их чистилищем, в дебри незнакомой страны.

Со временем из них получились отличные, прославленные разбойники. Со своей новой общиной они пережили множество приключений. Один из Неусыновляемых даже сменил Брендана на посту короля, но все это случилось гораздо, гораздо позже. А пока они просто радовались тому, что все вместе обрели дом вдали от мира, который от них отвернулся.

Магия внешнего пояса возродилась. Ее источала нежная молодая кора Единого Древа, и мир снова оказался защищен от бесчисленных опасностей Непроходимой чащи (или наоборот, в зависимости от того, как на это дело посмотреть) — хотя разницы никто Снаружи и не заметил. Вторжение и последующее исчезновение плюща не удостоились со стороны населения за пределами Н.Ч. ни малейшего внимания; люди большого мира продолжили как ни в чем не бывало жить своей тихой и жутко однообразной жизнью.

Лидия и Дэвид Мельберг вернулись домой после своей расточительной гонки по всему земному шару опечаленные тем, что не сумели найти пропавшего сына. Когда такси оставило Мельбергов на крыльце их дома в северной части Портленда, они с изумлением заметили, что в столовой горит свет.

— Он что, так и горел все это время? — спросил Дэвид.

Но нет: внутри, с головой погрузившись в ожесточенную картежную партию, за обеденным столом сидели не кто иные, как трое их детей: Элси, Рэйчел и, да, Кертис. Пропавший Кертис. Удивительно, но на нем была военная форма, словно сошедшая со страниц «Войны и мира» — с эполетами и расшитыми золотом рукавами. Лидия и Дэвид с громким стуком побросали чемоданы, с воплями кинулись к мальчику и стиснули его в самых нежных объятиях, какие только могли получиться у двоих родителей средних лет.

История, которую поведали дети, когда все успокоились и потрясение старших Мельбергов при виде своего милого мальчика немного улеглось, была неописуемо фантастичной. Но, к чести воображения Лидии и Дэвида, они не только поверили в нее, но и обещали хранить все в тайне. Их очень расстроило, что Кертису надо было вернуться в тот мир — он ведь все же дал клятву, — но они понимали, как важна его роль в жизни разбойничьей братии.

Конечно, они могли в любое время наведаться в гости. В конце концов, они тоже были полукровки.

* * *

Алексей решил остаться и жить.

Увидев бедствия, которые его мать обрушила на здешние места, он, хоть и продолжал считать себя просто механической копией прежнего живого человека, ощутил, что у него есть долг перед народом своей страны. Его возвращение вызвало бурную радость, всюду начались торжества; было единогласно решено, что Алексея нужно возвести на престол и присвоить ему титул, которым называли правящих монархов в древние времена.

Его провозгласили диколесским императором и, как в древности, короновали венцом из гаультерии.

В честь коронации Алексея у бывшего Древа Совета устроили пышное празднество. Состоялось оно совсем скоро после того, как плющ был побежден, и ястребы с воробьями разнесли приглашения во все концы леса. Филин Рекс со своей орлиной свитой прибыл в полном военном обмундировании. Редко когда лесной народ видел, как эти ворчливые хищники сбрасывают показную строгость и наслаждаются жизнью. К тому времени, как был откупорен второй бочонок макового пива, старые генералы принялись баловать толпу рассказами о свирепых боях и петь старые песни своих воздушных войск.

Диколесские разбойники приехали верхом. Веселящиеся единогласно решили, что они оказались лучшими танцорами из всех, кто плясал на этом празднике под бусинками звезд и бумажными фонарями, заливавшими просторную поляну светом. Те из танцующих, кто выбрал себе в пару разбойника, казалось, не замечали, что с каждым новым кругом по усыпанной опилками площадке для танцев их кошельки становятся чуточку легче.

Элси и Рэйчел на время праздника вернулись в лес. Многие претенденты сражались за право пройтись по танцплощадке под руку с одной из черноволосых сестер, и Рэйчел едва вырвалась из хватки одного особенно упорного батрака, чтобы сделать глоток наливки, как почувствовала, что ее плеча кто-то коснулся.

— Разрешите пригласить вас на танец? — раздалось за спиной.

Она уже повернулась вежливо отказаться, но увидела, что говорил не кто иной, как диверсант Нико, которого нашли среди обломков «Оленьего черепа» вскоре после возвращения разбойников. Он сменил свою черную униформу на пестрый наряд, который, однако, смотрелся на нем весьма щегольски. Рэйчел обхватила его руками за плечи и крепко стиснула.

— Я думала, мы вас больше не увидим! — воскликнула она.

— Moi?[28] — притворно оскорбился Нико. — C'est impossible,[29] — а потом сделал шаг назад, низко поклонился и протянул ей руку.

Она с улыбкой вложила свою ладонь в его, и они пустились в пляс под энергичную мелодию, которую наяривал ансамбль северолесцев.

В дальнем конце возвышался помост; несколько местных мастеров сообща соорудили в честь воскресшего механического принца и новоиспеченного диколесского императора великолепный трон. Там-то и сидел Алексей, обуреваемый смущением, а сторонники и доброжелатели все несли спасителю родины цветы и подарки. Он принимал эти знаки расположения, сконфуженно ерзая на месте и робея от всеобщего настойчивого внимания. Вскоре после начала праздника он увидел в круге света одного из бумажных фонарей Зиту и, поднявшись, помахал ей рукой.

Она подошла к помосту и поклонилась.

— Не надо, — попросил Алексей. — Пожалуйста.

— Простите, ваше величество, — сказала она.

— И не называй меня так. Это я должен к тебе так обращаться, Майская королева.

Зита при его словах залилась румянцем.

— Ты не посидишь со мной? — спросил он, похлопывая ладонью по стульчику, который стоял сбоку от его роскошного трона. — Тут наверху ужасно одиноко.

Зита улыбнулась и присела в глубоком реверансе.

— Как пожелает ваше величество, — сказала она, игнорируя испепеляющий взгляд мальчика, прошла мимо трона и села рядом с ним. Вместе они смотрели, как разгорается шумная и лихая вечеринка. Бумажные фонарики отбрасывали на деревянный пол танцующие тени, а музыка беззаботно разливалась под полным звезд небом.

* * *

Но это не конец истории.

Случилось еще кое-что.

В зеленом районе Портленда под названием Сент-Джонс жили мужчина, женщина и их маленький сын.

И хотя жизнь подарила им семью, они безутешно горевали о своей дочери, девочке двенадцати коротких весен от роду, которая пропала в начале мая. Конечно, они стойко переносили утрату, так как знали, что их дочь была очень важной фигурой в далеком и опасном краю и, быть может, погибла, спасая его. О ее подвигах они слышали из ее собственных рассказов; они также видели говорящих птиц и разумных медведей с крюками вместо лап. Они верили: что бы ни случилось с их дочерью, та прожила хорошую жизнь и храбро защищала угнетенный народ.

И все же это не унимало их боли.

Над ними словно нависла тень. Они изо всех сил старались вернуть жизни ощущение нормальности и всю свою любовь изливали на младшего сынишку Мака. Смотрели, как он беззаботно растет, радовались его первым словам и первым неуверенным шагам, вспоминая, как много лет назад впервые заговорила и пошла их дочка, хоть иногда от этих мыслей чувство утраты вспыхивало с новой силой.

Как-то раз, подстригая газон, отец семейства увидел, что среди свежескошенной травы что-то выросло. Из небольшого бугорка земли показался росток дерева. Опустившись на четвереньки, он расчистил траву и устроил для маленького зеленого побега уютную клумбочку. Должно быть, решил он, проросшее тут семечко принесло ветром от кого-нибудь из соседей. Непонятно почему, но он почувствовал какую-то связь с крохотным ростком и сразу же стал ему преданным защитником.

Он тщательно поливал его и не давал сорнякам заползать на небольшой кружок земли, расчищенный для деревца. Он кормил его компостом и построил вокруг небольшую оградку, чтобы нарождающиеся веточки не сжевали олени. Быть может, от его неустанных забот, а быть может, с помощью магии, недоступной его пониманию, но дерево росло с пугающей скоростью.

Каждый день отец выходил на заднее крыльцо своего простого дома и видел, что саженец за ночь вытянулся на пару футов. Жена и сын вскоре присоединились к нему в бережном уходе за странным деревцем, и теперь они все втроем меняли компост и питали корни водой и удобрениями. Саженец продолжал стремительно расти; скоро это было уже крепкое молодое деревце, и от его ствола отходило множество длинных, здоровых веток, усеянных блестящими зелеными листьями.

Однажды ночью, когда отец спал в постели под боком у жены, он почувствовал, что кто-то тянет за одеяло и, открыв глаза, увидел своего маленького сынишку, проснувшегося посреди ночи.

— Папа, — сказал мальчик. — Пойдем посмотрим!

Оба, муж и жена, последовали за малышом вниз по лестнице, через кухню и на заднее крыльцо. Там они обнаружили, что дерево, то самое дерево, которое они так заботливо поливали и выхаживали все эти недели, пропало.

На его месте в узком кругу земли и компоста стояла их дочь.

— ПРЮ-У-У-У-У! — закричал ее брат, впервые правильно выговорив имя.

Они подбежали к ней, задушили в объятиях и осыпали поцелуями; она устало улыбалась, изможденная своим невероятным путешествием, и радостно обнимала их в ответ. Воссоединившаяся семья вне себя от счастья вернулась в уютную кухню, где их дочь, постепенно оправившись от полузабытья, поведала невероятную историю о стране в пылу переворота и о странном культе, который овладел ею. Рассказала о корабле, который увез ее на далекую скалу посреди океана, где она думала, что погибнет — пока могущественный птичий князь не спас ее и не вернул в земли, захваченные восставшим из плюща духом. Рассказала, что женщина-призрак жаждала стереть лес с лица земли, и лишь возвращение ее сына, наследника престола, смогло остановить разрушения. Она описала надрывающее сердце воссоединение принца и его матери и то, как плющ спрятался под землю, а мальчик стал императором этой диковинной страны.

Мать девочки слушала, не отрываясь, брат закидывал ее вопросами, а отец, качая головой и улыбаясь невероятной сказке, только и сказал:

— Кто хочет горячего шоколаду?

Как оказалось, хотели все.

КОНЕЦ

Примечания

1

Печально (франц.). Здесь и далее прим. переводчика.

2

Это невозможно (франц.).

3

Смышленый (франц.).

4

Дети мои (франц.).

5

Кто (франц.).

6

Каков (франц.).

7

Я тебя люблю (франц.).

8

Хорошо (франц.).

9

Факел, пламя (франц.).

10

Это хорошо (франц.).

11

Дьявол, черт (франц.).

12

Невероятно (франц.).

13

Забавно, чудно (франц.).

14

Друзья мои (франц.).

15

Да (франц.).

16

Сейтан — растительный заменитель мяса, изготавливаемый из пшеничного белка.

17

Прошу прощения (франц.).

18

Все время (франц.).

19

Здесь (франц.).

20

По-настоящему хороший человек (франц.).

21

Она справится. Ей просто нужно немного потренироваться. (франц.)

22

У нас нет времени на тренировки. Мы выступаем сегодня вечером. (франц.)

23

Подростки (франц.).

24

Свидание, встреча (франц.).

25

Пёстрая неясыть (лат.).

26

Теократия — форма правления, при которой власть в государстве находится в руках церкви.

27

Это несложно (франц.).

28

Меня? (франц.)

29

Это невозможно (франц.).

Content

Колин Мэлой
Империя Дикого леса

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая Майская королева

Глава вторая Загостившийся

Глава третья Забытое место

Глава четвертая Спираль в кронах. Пальцем по стеклу

Глава пятая Возвращение в лес. Погоня на Пустыре

Глава шестая Дева возвращается в усадьбу. Ради одного-единственного пера

Глава седьмая В обители «Черных шляп»

Глава восьмая Исполняющий обязанности губернатора-регента временного правительства

Глава девятая Откуда идет воздух. Второй предмет

Глава десятая Пустая папка. Возрождение Антэнка

Глава одиннадцатая В сердце диколесской чащи

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава двенадцатая Пятнадцатое лето

Глава тринадцатая Встреча у Древа

Глава четырнадцатая Прирожденные диверсанты. Два из трех

Глава пятнадцатая Власть Сухого Древа

Глава шестнадцатая Неоспоримый терапевтический эффект пения

Глава семнадцатая Где все были

Глава восемнадцатая Штурм башни Титана

Глава девятнадцатая Мученики за правое дело

Глава двадцатая Поцелуй. Через границу

Глава двадцать первая Возрождение

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава двадцать вторая Сказ о сыче

Глава двадцать третья Одинокая скала

Глава двадцать четвертая Последние из диколесских разбойников

Глава двадцать пятая Пища изгнанников. Вторжение на территорию!

Глава двадцать шестая Рождение великанов

Глава двадцать седьмая Потоп!

Глава двадцать восьмая В полет, диколесские войска!

Глава двадцать девятая Тело принца. Битва за Древо

Глава тридцатая Воскрешенный против воли

Глава тридцать первая Королева диколесская

Глава тридцать вторая Диколесская империя

Примечания