Евгений Сухов

Воровской дозор

© Сухов Е., 2015

© ООО «Издательство «Эксмо», 2015

* * *

Глава 1

Двадцать пять лет назад, или Следственный изолятор

Первое, что ощутил Потап Феоктистов, перешагнув порог следственного изолятора, – это тяжесть в коленях, потом пришла спасительная мысль: «Я здесь ненадолго! В ближайшие часы во всем разберутся, и меня отпустят». Его повели по длинному коридору, в котором гулкое эхо отсчитывало каждый пройденный шаг; свернули налево, где в затемненном тупичке уперлись в мрачную металлическую дверь, за которой раздавались приглушенные голоса. Звонко лязгнул замок, и Потап прошел в камеру, слегка согнувшись под грузом многих взглядов. За спиной, подводя черту под прошлое, раздался грохот закрываемой двери.

– Как звать? – вышел из толпы худенький молодой мужчина лет тридцати с передними золотыми зубами.

– Потап.

– Первоходок?

– Да.

– Я – «смотрящий» хаты, «погоняло» Кузьма. В общем, так, народу нас здесь много, спим в три смены. Пока можешь присесть вон на ту шконку… – показал он взглядом на свободное место. – А там по ходу все растолкую. Ну, чего стоишь, входи! Ты здесь уже не гость.

Долгожданное освобождение затягивалось. Сначала прошел один месяц, за ним тягуче потянулся другой. О его существовании позабыли. Через полгода камера обновилась полностью, и Потап, вместе с Кузьмой, сделался старожилом хаты.

В этот же день, ближе к обеду, вместе с тремя заключенными в камеру вошел невысокий седой худощавый мужичок. Его большая голова с оттопыренными ушами, державшаяся на тонкой, будто спичка, шее, выглядела несуразной. Серое неприятное лицо покрывали застарелые рубцы от шрамов и оспяных болячек. Он перешагнул порог последним, громко поздоровавшись со всеми сразу, ненадолго задержался у входа, словно остерегаясь какой-то серьезной неприятности, и, убедившись в отсутствии таковой, уверенно шагнул вперед.

В камере, признав в нем старшего, заметно притихли.

– Я за вора, – твердо проговорил седой, – «погоняло» Елисеич.

Глава 2

Ограбление, или Разбитая ваза

Толокнов Андрей Васильевич, главный редактор журнала «Мир искусства», щелкнул мышкой и уперся взглядом в появившееся изображение. С монитора на него смотрело крупное лицо пятидесятилетнего мужчины с тонкими седеющими усиками на широкой губе. Волосы черные, с редкой проседью, делавшие его заметно моложавее, в правом уголке рта застыла снисходительная усмешка. У него была весьма располагающая внешность, какая встречается у потомственных интеллигентов. С такой внешностью можно возглавлять какую-нибудь частную клинику, работать в областной администрации, заведовать кафедрой престижного вуза. Странность заключалась в том, что за плечами у этого человека – восемь лет строгого режима, но представить его в арестантской робе среди фиксатых заключенных с наколками по всему телу было невозможно.

Он считался одним из известнейших коллекционеров итальянской и фламандской школы живописи, чье собрание было внесено едва ли не во все значительные каталоги мира. Звали этого человека Феоктистов Потап Викторович. В кругу коллекционеров его давно называли легендой, что никак не проявлялось внешне: держался он сдержанно и весьма скромно.

Месяц назад Андрей Васильевич стал свидетелем того, как заезжий американец пытался купить у Феоктистова три миниатюры фламандской живописи, но он отказался от предложенных денег, на которые можно было бы выстроить целый дворец. В этом отказе имелась своя сермяжная правда – зачем человеку царские хоромы, когда он долгие годы привык довольствоваться самым малым: узкой шконкой и пайкой от хозяина.

Еще Феоктистова отличала какая-то врожденная интеллигентность, весьма заметная при тесном общении. Он напоминал аристократа давно ушедшей эпохи. Мягкость интонаций тут ни при чем, хотя присутствовало и это, просто Потап Викторович при тесном общении превращался в весьма милого и остроумного собеседника, какие редко встречаются в повседневной жизни. Он обладал большим кругозором, прекрасно разбирался в истории и даже писал какие-то научные статьи о Наполеоне и Бисмарке.

Но сейчас, вчитываясь в раскрытый файл и переворачивая одну страницу за другой, главный редактор все более поражался масштабу личности Феоктистова. О нем взахлеб писали едва ли не все крупные европейские издания, занимающиеся искусством и живописью. Его неизменно запечатлевали на фоне собранных раритетных картин, называя крупнейшим коллекционером современности (собственно, так оно и было в действительности). Одно из изданий, сумевшее копнуть его биографию поглубже, иллюстрировало статью двумя фотографиями тридцатилетней давности, где Феоктистов был заснят анфас и в профиль, как обычно делают в пениитарных учреждениях, на фоне грубоватой линейки, нарисованной прямо на стене тюремной камеры.

Автор статьи был известный российский журналист, прекрасно разбирающийся в криминальной тематике. Умело жонглируя словами, как иной артист цирка полыхающими факелами, он, не опасаясь обжечься, вставлял воровскую «феню» в грамотный текст, отчего статья получала еще большую достоверность и выигрывала в наглядных образах. Выяснялось, что за годы строгого режима Феоктистова не удалось сломать (хотя желающих было предостаточно): он неделями сиживал в карцере, простужал почки, терял в драках зубы, а однажды на одной из пересылок заполучил подлый удар в спину заточкой, после которого едва выжил. А на поселении, куда он был отправлен незадолго до своего освобождения, выиграл в карты голландскую миниатюру, положившую начало его коллекции.

В «Таймсе» Феоктистову был посвящен целый разворот, и журналист, специализировавшийся по искусству, взахлеб рассказал о его знаменитой коллекции, не позабыв упомянуть о восьмилетнем заключении в Нижнем Тагиле. Однако из всего прочитанного оставалось совершенно непонятным, каким образом вчерашний каторжанин через несколько лет превратится в весьма влиятельного коллекционера. И самое главное – откуда он брал деньги на свое дорогостоящее хобби. Ведь не кистенем же добывал их на раритеты!

Потап Феоктистов слыл весьма любопытной личностью, и корреспонденты по крохам добывали информацию о его частной жизни. Последний раз он давал интервью шесть лет назад какому-то провинциальному репортеру, где в коротком разговоре поведал о тюремном сроке, добавив, что судимость давно погашена. Но вопросов к Феоктистову оставалось немало, и журналисты, не стесняясь быть непонятыми, выведывали о нем крупицы правды у соседей и немногочисленных приятелей.

Не рассчитывая на успех, Толокнов позвонил Потапу Викторовичу в надежде взять у него обстоятельнейшее интервью и был несказанно рад, когда тот ответил согласием.

– Знаете, я ведь являюсь одним из самых верных подписчиков вашего журнала, – мягким голосом произнес Феоктистов, – и буду весьма рад с вами пообщаться.

– Когда вы сможете? – едва сдерживая нетерпение, спросил Андрей Васильевич. – Может, завтра?

– Давайте послезавтра, Надя, это моя жена, как раз поедет на дачу, и я буду предоставлен сам себе.

– Где мы проведем интервью: у вас или в редакции?

– Давайте лучше в редакции, – после некоторой заминки решил Феоктистов.

– Как вам будет удобнее… Может, за вами прислать машину?

– Не нужно, я доберусь сам.

На том и сговорились.

От встречи с Феоктистовым Андрей Васильевич ожидал многого, самое главное, ему хотелось прояснить некоторые белые пятна в его биографии, которые наверняка будут небезынтересны читателям, именно тогда они в полной мере смогут оценить масштаб его личности. Главный редактор волновался перед предстоящей беседой, как школьница перед первым свиданием.

Он еще раз внимательно всмотрелся в фотографию молодого Феоктистова. Пожалуй, человек с таким взглядом может разломать тяжелую табуретку о голову неуступчивого оппонента. Вот только взгляд его с годами становился все более мягким, пока, наконец, не расплавился совсем, превратив его в эдакого понимающего добродушного мужичка. Но ясно одно – в местах заключения спуску он никому не давал и, уж тем более, никого не боялся. Оставался таковым и по сей день: у волка могут выпасть зубы, может облезть шерсть, но вот характер останется прежним.

Андрей Васильевич нервно посмотрел на часы. Феоктистов опаздывал уже на пятнадцать минут, а ведь все единодушно уверяли, что тот славится своей невероятной пунктуальностью. Очевидно, должно было произойти нечто из ряда вон выходящее, чтобы он задержался.

Не изменяя заведенной привычке, Потап Викторович проснулся ровно в полседьмого утра, причем ему не нужно было заводить будильник, он всегда просыпался в одно и то же время – где-то в коре головного мозга были встроены биологические часы, заставлявшие открывать глаза с ударом минутной стрелки. Даже если бы он захотел снова уснуть, у него вряд ли бы получилось, а потому не стоило терзать себя бессмысленными попытками забыться, следовало подниматься.

Феоктистов открыл глаза с тревожным ощущением. Оно возникало всегда, когда судьба вдруг совершала непредсказуемый поворот. Возможно, щемящее чувство появилось оттого, что сегодня ему предстояла встреча с главным редактором «Мира искусства».

К предстоящему событию следовало подготовиться: Потап Викторович тщательно побрился, надушился дорогим парфюмом и облачился в лучший костюм. В праздном облачении подарки судьбы воспринимаются еще ярче, а ее удары выглядят менее ощутимыми. Главный редактор Толокнов намеревался взять у него подробнейшее интервью о его непростой (как он выразился) жизни, включая тот период, когда пришлось гнуть спину на «барина» в колонии. Толокнов даже прислал предварительный вопросник, где полюбопытствовал о финансовых источниках его коллекции. А также интересовался, с каких именно картин началось его знаменитое собрание фламандской живописи.

Потап Викторович невольно улыбнулся: «Чудак-человек, неужели он всерьез рассчитывает услышать правду?» Ему, как никому другому, должно быть известно, что столь значительные коллекции не собираются праведным путем, чаще всего это происходит через откровенный криминал, и чем значительнее произведения, тем крупнее преступление. Весь вопрос состоит лишь в том, сколько при этом крови налипло на костюм коллекционера.

Пожалуй, серьезным собирателем он стал в тот момент, когда ему предложили картину Лукаса Кранаха Старшего «Венера и Купидон», и Феоктистов, не раздумывая, отдал за нее большие деньги. Накатившие воспоминания заставили его подойти к огромному, в два метра высотой, полотну. На нем была запечатлена зрелая обнаженная длинноногая женщина с каштановыми волосами, тонкими ручейками спадавшими на ее высокую грудь. Позади нее стоял золотокудрый мальчуган, готовый выпустить заточенную стрелу куда-то прямо перед собой, вот только женщина, еще не готовая к любви, слегка придерживала его правой рукой.

Феоктистов невольно залюбовался ее зрелым совершенным телом. Всем своим обликом богиня напоминала ему женщину, с которой он был некогда близок, правда, это было очень давно, еще до Надежды, и он ни разу не проговорился о своей давней возлюбленной. Но супруга, кажется, догадывалась о его особенных чувствах к картине и относилась к ней с неприязнью, не иначе как ревновала мужа к увядающему прошлому.

Сейчас Надя находилась на даче. В какой-то момент ее привязанность, которой он тяготился долгие годы, вдруг переориентировалась на цветы, и Потап Викторович, получив значительное личное пространство, большую часть своего времени посвящал походам по антикварным магазинам и выставкам, где подбирал кое-что интересное и для себя.

Феоктистов был из той редкой породы людей, которым в жизни доставалось все самое лучшее. Если влюблялся, так непременно в первых красавиц, умевших блистать и завоевывать всеобщее внимание (надо отдать судьбе должное, женщины отвечали ему взаимностью). Если он чем-то занимался, то стремился в своем деле достичь потолка (иначе не стоило и заниматься). Свою первую криминальную профессию – карточный шулер – он оставил, осознав в какой-то момент, что добрался едва ли не до самой вершины, откуда уже некуда было расти. Именно в этот момент ему подвернулся его величество случай: один из клиентов вместо денег поставил на банк небольшую картину фламандских живописцев (как выяснилось впоследствии, оказавшейся полотном Рембрандта «Ночная стража»). Выиграв картину, Потап всерьез заинтересовался живописью и вот уже более тридцати лет не мог остановиться. Так что и в коллекционировании он предпочитал взбираться на «восьмитысячники», собирая исключительно лучшее. Венцом его коллекции были полотна Рубенса, Антониса ван Дейка, Лукаса Старшего. Собирал он и иконы, предпочитая раннее средневековье. Одна из икон – «Умиление», значившаяся в списках под четвертым номером, приписывалась евангелисту Луке. Восемь похожих икон находилось в Риме, еще двадцать в музеях и частных коллекциях в Европе. Интересно, какую сумму выложил бы ему Ватикан, если бы однажды он захотел ее продать?

Постояв немного перед иконой, где Божия Матерь прижимает к груди младенца, и, попросив у святыни прощения за крамольные мысли, Феоктистов подошел к зеркалу и невольно поморщился – новый костюм ему не нравился. Сняв с себя пиджак, он набросил старый, привычный. С возрастом Потап Викторович обнаружил в себе некоторую странность: он срастался со старыми вещами, будто бы с кожей, а потому избавлялся от них лишь в том случае (и то по настоянию Надежды), когда обнаруживались изрядные потертости. Не вмешайся супружница в его гардероб, так и носил бы каждую из рубах до тех пор, пока материя не стала бы расползаться от ветхости на куски. Такую привязанность понять мог только он сам.

С каждой из вещей у Феоктистова связаны собственные воспоминания. В сером костюме, который он проносил без малого девять лет, были приобретены две иконы Рублева. В черных штанах, слегка заштопанных на коленях, он раздобыл автопортрет Дюрера, отдав за него (можно сказать, чисто символическую сумму) каких-то двадцать тысяч долларов. И такие штаны в мусорный бак? Да ни за что на свете! Но особо любимой была его черная рубашка, подаренная женой лет пятнадцать назад. Именно в ней он приобрел значительную часть своей коллекции, куда входили два полотна Сандро Боттичелли и одно Франческо Мельци. Месяц назад замечательная рубашка порвалась сразу в двух местах: у накладного кармана пошла по швам, а на левом локте протерлись нитки. Спасти рубашку могла только тотальная реставрация, но против этого решительно запротестовала жена, заявив: «Чего смешить людей! Только через мой труп!» Убивать ее, естественно, не хотелось, кроме того, в ее словах присутствовала сермяжная правда: выглядеть он будет нелепо, если где-то в гостях придется скинуть пиджак. Единственное, что он сумел отвоевать, – это небольшой кусочек материи от своей любимой рубашки, и теперь складывал его во внутренний карман пиджака «на удачу» перед важными сделками или встречами.

Сегодняшний день был именно таковым. Достав из яшмовой шкатулки черную тряпицу, аккуратно прошитую по сторонам суровыми нитками, Потап Викторович вчетверо свернул ее и положил во внутренний карман. Затем поднял трубку телефона, позвонил в ВОХР, чтобы поставить квартиру на охрану, и, дождавшись короткого подтверждения, вдавил белую кнопку на тумблере. Вот теперь самое время уходить.

Открыв ключом внутреннюю дверь, немного повозился с наружной, распахнул ее и вошел в прохладный широкий подъезд. Захлопнуть двери Феоктистов не успел: неожиданно с верхней площадки спустился незнакомый мужчина в спортивном костюме и ударил его кулаком в лицо. Уже падая, Потап Викторович услышал, как, громко протопав тяжелыми ботинками, подскочил второй. Неизвестные подхватили его под руки и, уже обмякшего, теряющего сознание, втащили в квартиру. Глухо захлопнулась за спиной входная дверь. Очнулся Потап Викторович оттого, что кто-то методично наносил удары по его телу. А когда приоткрыл глаза, ему на голову натянули холщовый мешок, дохнувший в лицо какой-то гнилью, после чего за спиной крепко стянули руки.

Неприятный голос зашепелявил у самого лица:

– Какое кодовое слово?! Говори, падла, пока не завалили!

– Какое еще слово? – едва пришел в себя Потап Викторович.

– То самое, от охранной системы! Говори, если сдохнуть не хочешь!

Следовало потянуть время. Если он не позвонит в ВОХР в течение пяти минут, оставив систему охраны разблокированной, то уже через десять в квартиру ворвется вооруженная полиция!

– Я не понимаю, о чем вы говорите, – продолжал тянуть время Феоктистов, вдыхая колючую пыль.

И в тот же миг ощутил сильнейший удар в грудь. Грабители надавили на плечи, прижав голову к полу. Горло захлестнул острый шнур, не давая возможности вдохнуть и забирая из легких последние остатки воздуха.

– Послушай, у меня нет времени вести с тобой беседы, – вмешался другой голос, с заметной хрипотцой. – Если не скажешь через тридцать секунд, сдохнешь! Мне терять нечего… а так, может быть, еще поживешь. Счет пошел… Раз… два…

Спокойствие и металлические интонации, с которыми была произнесена последняя фраза, заставили Феоктистова поверить, что так оно и будет, и он ответил:

– Кодовое слово – «Волга».

– Вот так-то лучше.

Удавка на горле ослабла, давая возможность задышать полной грудью. Феоктистов почувствовал, как прелый теплый комнатный воздух прошел через гортань в легкие.

Хрипатый поднял телефонную трубку и, умело подражая его голосу, произнес:

– «Волга». Вернулся я тут. Нашлись кое-какие дела. – Дождавшись короткого ответа, положил трубку на рычаг и распорядился: – Завяжи ему ноги.

– Понял, – отозвался второй звонким голосом и, болезненно пнув Феоктистова в бедро, зло потребовал: – Ноги вместе!

Тот послушно сомкнул колени с лодыжками, и тотчас кто-то захлестнул их упругим кожаным ремешком.

– Вот так и лежи!

– Послушайте, я не знаю, что вам здесь нужно, но вам лучше уйти, – заговорил Потап Викторович. – Вы меня с кем-то спутали… У меня связи не только в полиции, но и среди весьма уважаемых людей, контролирующих этот бизнес.

– Заткни ему пасть, – ленивым голосом отозвался хрипатый, стоявший где-то в середине коридора.

Его неторопливые равнодушные шаги глушила ковровая дорожка, но Феоктистов и так знал, что тот переходит от одной картины к другой и в данную минуту остановился перед полотном Якоба Йорданса «Обнаженная Сусанна». Несмотря на довольно простой замысел: стоя перед зеркалом, девушка расчесывает длинные золотистые волосы, не замечая алчного взгляда старца, наблюдающего за ней из-за занавески, такая картина кого угодно могла ввести в искушение.

– Я вам хорошо заплачу, только не трогайте полотна.

В следующую секунду край мешка приподнялся, и Потап Викторович увидел прямо перед собой крепкую волосатую руку с какой-то пахучей тряпкой. Он попробовал отвернуться, но неизвестный, рассекая костяшками пальцев губы, втолкнул тряпку глубоко в рот, закрепил ее на затылке скотчем и удовлетворенно проговорил:

– Вот теперь полный порядок.

Феоктистов слышал, как грабители по-хозяйски расхаживали по квартире и высказывали одобрение по поводу развешанных картин. Судя по голосам, их было трое.

Неожиданно в дверь негромко постучали.

– Это он! Но на всякий случай спроси… – раздался голос хрипатого.

– Кто там? – поинтересовался звонкоголосый.

Из-за двери бодро прозвучал приглушенный голос:

– Свои. Открывай!

Дверь открылась, в комнату вошел четвертый. Шаг у него был легкий, быстрый.

– Удачно все прошло? – сочным баритоном спросил он.

– Все как по маслу!

– Он живой?

– Живой. А как на улице?

– Там тоже все в порядке. Действуем так… Возьмем вот это. Потом это…

– Понял, – охотно отозвался хрипатый. – Здесь все это есть, мы уже посмотрели. – Феоктистов услышал характерный шорох фотографий.

– Быстро все собираем и уходим, – сказал четвертый. По голосу с командными интонациями, по неторопливому шагу чувствовалось, что в преступной команде он был главным.

– Сколько здесь добра! На миллионы, – восторженно протянул хрипатый.

– Думай о том, сколько за это «бабла» можно слупить.

– Вот и я о том же… Вот ведь как бобру не повезло, всю жизнь собирал, а «бабло» другие срубят.

Налетчики стучали рамами картин, громко распахивали витрины со старинным оружием, открывали шкафы с фаянсовым фарфором, складывали раритеты в сумки.

– Смотри, какая вещь! Сунь в пододеяльник, чтобы не помять…

Потап Викторович понимал, что грабители пришли в квартиру не вслепую, действовали со знанием дела, забирая из его коллекции наиболее значимые предметы и картины.

– Никак Тициан! – донесся высокий голос из дальнего конца коридора. – Такое только в музее можно увидеть.

– Ты специалист, что ли?

– Так написано же, что Тициан!

В соседней комнате раздался звук разбитого стекла, затем недовольный голос четвертого:

– Такую вещь расколотил, растяпа! Она тысяч за сто могла уйти.

– Да тут этого добра не пересчитать!

– С каких это пор ты стал ста тысячами баксов разбрасываться?!

Внутри Феоктистова болезненно сжалось: в соседней комнате стояли вазы с изображением зверей и драконов из династии Мин. Даже по самым скромным подсчетам каждая из них стоит не менее трехсот тысяч долларов. А та, что с драконом, так и вовсе тянет на полмиллиона! Вот окаянная судьба: пережить десятки войн, наблюдать падение целых династий, просуществовать сотни лет, чтобы, оказавшись в руках грабителя, быть разбитой.

– Даже не знаю, как и произошло, – повинился звонкоголосый, – сама как-то из рук выскользнула. Дракона начал рассматривать, повернул, а она и выскользнула.

Феоктистов болезненно застонал. Сволочи, что же они делают! Стиснув зубы, он попытался растянуть путы, но они крепко держали запястья.

– Смотри, как зашевелился, – прозвучал густой баритон. – Успокой его, чтобы не дергался, а то работать не даст.

– Это мигом, – отреагировал хрипатый.

Неподалеку шаркнул стул. Потап Викторович услышал приближающиеся шаги. Тяжелые. Опасные. А уже в следующую секунду ощутил сильнейший удар по голове. Сознание померкло…

Очнулся он оттого, что громко хлопнула входная дверь. Затем раздался звук удаляющегося лифта, а потом на него бетонной плитой навалилась тишина, казавшаяся настолько тяжелой, что не хватало сил ни крикнуть, ни пошевелиться. Единственное, что он мог себе позволить, – это продрать глаза, и первое, что увидел, – красный цвет, заливший мешковину. Потребовалось некоторое время, чтобы осознать – это его кровь. Кожу на лице неприятно стягивало. Веревка крепко въелась в кожу, принося страдание. Казалось, миновала вечность, прежде чем удалось ослабить на запястьях путы и вытащить руки. Развязав голени, он стянул с головы мешок, протопал к старинному трюмо, стоявшему в прихожей, и увидел свое отражение в зеркале – на него смотрел немолодой измученный человек с разбитым лицом, постаревший за последние несколько часов на десяток лет.

Оттерев с лица сукровицу, Потап Викторович вернулся в комнату. Стены квартиры, прежде увешанные полотнами Рубенса, Тициана, ван Дейка, теперь показались ему безобразными. Квартира выглядела оскверненной, уничтоженной. Куда ни взглянешь, наталкиваешься на злодеяние преступных рук. Дело всей жизни было растоптано, поругано, а сам Феоктистов ощущал себя раздавленным. После такого удара обычно не поднимаются…

Он прошел в зал, где висели главные картины его коллекции – фламандская живопись позднего Возрождения. Прежде Потап Викторович никогда не обращал внимания на обои в комнате, но теперь вдруг с удивлением отметил, что они какого-то легкомысленного светло-розового цвета. Спотыкаясь о вещи, разбросанные на полу, прошел в другую комнату, еще несколько часов назад радовавшую его развешанными полотнами Лукаса Кранаха Старшего. Теперь на их месте торчали грубо тесанные колышки. Он заметил даже отклеившиеся обои, которые удачно закрывала картина Дюрера.

В кабинете, где хранились китайские вазы, валялись осколки фарфора, разлетевшиеся по всему полу. Большая их часть была растоптана, как если бы это был не фарфор с тысячелетней историей, а обычный пляжный ракушечник. Битый фарфор неприятно скрипел под подошвами, доставляя тем самым еще большие страдания. Подле громоздкого двухсотлетнего книжного шкафа, по заверению искусствоведов, стоявшего в спальных покоях последнего государя, Потап Викторович разглядел большой осколок фарфора и нагнулся, чтобы поднять его. На нем сохранился фрагмент цельной композиции – голова оскаленного дракона. Будто бы отрубленная… Где-то среди других осколков покоилось его тело, растертое в фарфоровую пыль обувью грабителей. Глаза у дракона были ярко-красными и какими-то особенно рассерженными.

Феоктистов бережно положил фарфоровый кусок на стол, где обычно справа стояло старинное бронзовое пресс-папье в виде льва, принадлежавшее прежде Петру Столыпину, а слева – прибор с чернильницей и подсвечниками. Теперь не было ни того, ни другого. В своем кабинете за письменным столом, в окружении шкафов, заполненных антикварными вещами – от милых фаянсовых фигурок до фарфоровых ваз, – он чувствовал себя невероятно комфортно и счастливо. И вот сейчас, перешагнув порог кабинета, он вдруг ясно осознал, что более никогда не вернется к прежнему состоянию.

Потап Викторович рукой потянулся к телефону, стоявшему в центре стола, и поспешно набрал номер.

Андрей Васильевич нервно посмотрел на часы – Феоктистов опаздывал уже на сорок минут. Он пытался дозвониться до него, но абонент молчал. Пунктуальный, аккуратный, по заверению тех, кто его близко знал, Потап Викторович был точен даже в мелочах. А ведь это не просто интервью, а в какой-то степени встреча, которая может определить его деятельность на ближайшие три года. В последнем телефонном разговоре Толокнов кратко намекнул Феоктистову о том, что имеется возможность достойно представить его коллекцию за рубежом. В папке на его столе уже лежал разработанный проект, оставалось только согласовать его в Министерстве культуры.

После интервью с Феоктистовым у него была запланирована еще одна встреча с чиновником из Департамента искусства: из Франции и Англии на днях со своими экспонатами должны были прибыть в столицу сразу четыре национальных музея, и журнал получал серьезный заказ на освещение готовящихся мероприятий. Следовало махнуть рукой на срывающееся интервью, собственно, как и на самого Феоктистова, и спешить в министерство, но Толокнов, предчувствуя неладное, решил дождаться сообщений.

Прозвеневший звонок вывел его из задумчивости.

– Слушаю, – поднял он трубку.

– Это Андрей Васильевич? – раздался в трубке сдавленный голос, показавшийся ему знакомым.

– Да, он самый. С кем я разговариваю?

– Это… Это Феоктистов беспокоит…

– Потап Викторович, ну, наконец-то! – воскликнул Толокнов. – А то я весь испереживался. Мы вас ждем, ждем, а вас все нет. Что-то у вас голос не совсем… Уж не приболели ли? А то…

– Не приболел, со мной кое-что произошло, – перебил его Феоктистов все тем же сдавленным голосом. – Мою квартиру ограбили.

– Что?! – невольно выдохнул Андрей Викторович, переложив трубку из взмокшей ладони в другую руку. – Что вы такое говорите?!

– Да, это так… Вынесли всю мою коллекцию: полотна, фарфор, иконы, фаянсовые статуэтки, старинное оружие… Все! Все то, что я собирал долгие годы и чем гордился. Даже не знаю, как сумею пережить эту потерю…

– Как же это могло произойти? – ошарашенно спросил Толокнов.

– Очень просто… Как это обычно делается… Шарахнули по башке чем-то тяжелым, когда я выходил из комнаты, а потом просто втащили вовнутрь… Связали, чтобы я особенно не бузил, потом еще добавили, да так, что я сознание потерял. Вот только что очнулся.

– Голубчик вы мой, даже не знаю, что вам и сказать. С вами-то все в порядке?

– Думаю, что есть сотрясение мозга. Рассечения на затылке, на лице… Но это ерунда! Я лишился всего! Что мне теперь делать?

– Вы звонили в полицию?

– Пока еще нет. Я позвонил сразу вам.

– Нужно немедленно вызывать полицию. Немедленно!

– Вы уверены? – уныло протянул Феоктистов. – Боюсь, что это не самая хорошая идея.

– Потап Викторович, вы ли это говорите? Может, у вас помутнение рассудка? Вас ограбили, унесли всю коллекцию, а вы говорите о том, что это не самая хорошая идея. Ведь ее же надо искать! И чем быстрее полиция займется поисками, тем лучше!

– Все не так просто… тут… совсем другое… дело, – со сбившимся дыханием произнес Феоктистов. Было понятно, что говорит он с трудом. Неожиданно пауза затянулась, в какой-то момент Толокнов даже перепугался, что не услышит продолжения, но уже в следующую секунду Феоктистов снова заговорил: – Дело в том… что… некоторые картины… приобретены не совсем законно. Разумеется, я их не воровал, но ко мне могут возникнуть вопросы. Скажем так, я купил их неофициально.

– Это не повод, чтобы переживать, вы должны наказать преступников за ограбление и вернуть все, что у вас забрали! Если вы не позвоните в полицию, тогда это сделаю я!

– Пожалуй, вы правы. Звоните, – согласился Феоктистов. – Мне трудно это сделать. И очень жаль… что наша встреча не состоялась. Но не по моей вине.

Толокнов хотел ответить нечто ободряющее, но в трубке уже зазвучали короткие гудки.

– Черт знает что! – невольно выругался он и быстро набрал номер полиции: – Это полиция?

– Да, мы вас слушаем.

– Произошло ограбление…

– Называйте адрес.

– Улица Печорского, четырнадцать. Ограблен очень известный коллекционер, Феоктистов Потап Викторович…

Глава 3

Один волосок, или Важная улика

Следователь Следственного комитета майор юстиции Хабаков Арсений Юрьевич уже десять лет служил в четвертом отделе (иначе, в отделе искусств), занимавшемся раскрытием краж произведений искусства, к чему ощущал настоящее призвание. Если одни его коллеги хотели работать в убойном отделе, другие были склонны к оперативному розыску, третьи мечтали быть внедренными в преступную среду и вести двойную игру, чувствуя вкус романтики в том, чтобы ходить буквально по лезвию ножа, то Хабаков всегда хотел работать с произведениями искусства. Возможно, что его выбор во многом предопределила наследственность: отец и мать посвятили себя истории – оба работали преподавателями на историческом факультете университета и очень надеялись, что сын продолжит семейную традицию.

Собственно, поначалу так оно и складывалось: Арсений поступил в университет на исторический факультет и вскоре всерьез увлекся греческой античностью. Учебную практику он проходил на побережье Крыма, где отличился тем, что сумел отыскать пару золотых монет Боспорского царства. По собранному материалу великолепно защитил диплом, и далее была прямая дорога в аспирантуру, так что в своем выборе он не сомневался. Все планы поменялись в одночасье, когда едва ли не у самого дома его ограбили трое подвыпивших мужчин. Банальнейший случай, каковых только в одной Москве случается в день не один десяток! Просто приставили нож к горлу и тихим голосом, от которого застыла в жилах кровь, потребовали наличность и портфель. Заглянув в протянутый кошелек, посетовали на скромную наличность и, забрав впридачу новый кожаный портфель, спокойно удалились. Его даже не обозвали, не ударили, но состояние было такое, будто окатили с ног до головы помоями.

Именно с этой минуты в сознании Арсения что-то переменилось, и он неожиданно для себя уяснил, что у него иное предназначение – ловить преступников. Возможно, после ограбления в нем проснулась кровь его прадеда, известного сыщика, работавшего под началом знаменитого начальника Московской сыскной полиции Аркадия Францевича Кошко. И уже на следующий день Арсений отнес документы не в аспирантуру, как предполагалось поначалу, а в уголовный розыск. Удивительно, но со стороны родителей сопротивления не последовало, лишь отец, глубоко вздохнув, произнес:

– Служи… Главное, чтобы тебе нравилось. Нашего прадеда там помнят… В музее ему посвящен отдельный стенд.

Историческое образование было востребовано сполна.

Уже в ближайший год Арсений сумел раскрыть нехитрую схему, по которой фальшивые картины выдавались за утраченные шедевры. В это прибыльное дело были вовлечены сотрудники музеев и эксперты. На него обратили внимание в следственном управлении и пригласили работать в отдел, занимавшийся произведениями искусства. Уже через несколько лет Арсений Хабаков имел впечатляющий послужной список и пару громких дел по краже раритетов из столичных музеев, всколыхнувших дерзостью исполнения всю российскую общественность.

И вот сейчас ему предлагали новое дело…

День начинался как обычно: проснулся, умылся, побрился. Что там еще?.. Сделал с пяток запланированных звонков и парочку необязательных. Посмотрел на Полину, свернувшуюся калачиком на своей половине кровати. При всех своих положительных качествах она имела одно отрицательное – по утрам никогда не провожала его на работу. А ведь так иногда хочется, чтобы любимая женщина сварила чашечку кофе!

О том, что день задастся непростой, Арсений Хабаков понял, когда уже подходил к управлению. Сработало какое-то предчувствие. И поди тут разберись, что за причина натолкнула на тревожащие ощущения: то ли гранитный фасад, омытый недавним дождем и смотревшийся в эту минуту как-то по-озорному, то ли солнце, тускло пробивавшееся через серую дымку облаков, но что день будет особенным, он осознал сразу, как только взялся за бронзовую ручку тяжелой двери. Очевидно, это и называется интуицией. Еще ничего не произошло, и, на первый взгляд, вроде бы все как обычно, но где-то в подкорке головного мозга уже закладывалась мысль о предстоящем важном событии. А когда он увидел секретаря шефа, выходящую из кабинета, старшего лейтенанта Варвару Ступилину, предчувствие достигло своего максимума, как будто бы в макушку шандарахнула молния. А ведь во внешности девушки не было ничего устрашающего, скорее, как раз наоборот: добра, мила, приветлива, с белозубой улыбкой. А еще до невероятности хрупкая, тоненькая, как хворостинка. Самыми запоминающими в ее внешности были глаза цвета вызревшей вишни и темно-каштановая копна волос. Стрельнув задорным взглядом в подошедшего майора, она произнесла:

– Вас хотел видеть Семен Иванович. Это срочно, – и пошла дальше по коридору, накручивая бедрами упругие восьмерки.

– Что, попал под раздачу? – спросил шедший навстречу капитан Беликов.

– Только самую малость, – ответил Арсений.

– Варя у нас сегодня не в настроении, так что будь поосторожнее… – усмехнулся капитан.

Так уж было заведено, что в управлении у начальников отделов секретарями работали молодые мужчины, а в отделе убийств и вовсе был пятидесятилетний прапорщик, проработавший под прикрытием лет двадцать, вот только у полковника Семена Ивановича Приходько служила двадцатичетырехлетняя старший лейтенант с красивым именем Варвара.

Однажды на откровенный вопрос генерала, почему он взял в помощники старшего лейтенанта юстиции Варечку Ступилину, полковник вполне серьезно ответил:

– Возглавляю отдел искусств, а значит, имею полное право на то, чтобы меня окружали не только красивые полотна, но и симпатичные люди.

Негромко постучав, Хабаков прошел в кабинет шефа.

– Разрешите…

Приходько сидел за большим полированным столом, правый угол которого был заставлен кипами толстых белых папок, из-под которых неряшливо торчали исписанные листки бумаги. Мощный, с толстой шеей борца, он, угрюмым взглядом впившись в стол, что-то увлеченно записывал на листке бумаги.

– Присаживайся, – великодушно предложил полковник и, отложив в сторону ручку, продолжил: – Час назад ограбили коллекционера, займешься этим делом.

Майор Хабаков не сумел сдержать досады: губы невольно сжались, обозначив упрямую линию. Он не без основания считался в отделе одним из лучших специалистов по произведениям искусства, и ему поручали распутывать самые запутанные и сложные дела. За десять лет службы он накопил колоссальный розыскной опыт, сформировал широкую агентурную сеть (в том числе среди коллекционеров, собирающих произведения искусства), немало его информаторов было и в среде антикваров. Были у майора осведомители и в преступной среде. Так что об ограблениях он нередко знал даже раньше, чем об этом появлялась официальная информация.

Приходилось заниматься кражами в крупных государственных музеях. Например, весьма непросто проходило расследование кражи двух картин фламандской школы из Пушкинского музея. Вором оказался музейный сторож… В прошлом году пришлось изрядно поломать голову, когда прямо с выставки были похищены две картины Марка Шагала. Как впоследствии выяснилось, полотна украли рабочие, монтировавшие витрину. А чего стоит подмена подлинников в Эрмитаже?! Там и вовсе работала целая преступная цепочка. Последнее дело было раскрыто буквально по горячим следам, чем Хабаков укрепил свой авторитет как лучшего сыскаря отдела.

Вот только заниматься кражами из частных коллекций до сегодняшнего дня ему не поручали. Обычно такие дела ведут стажеры да начинающие следователи.

Заметив недовольную физиономию майора, Приходько лишь хмыкнул:

– Ты тут давай мне не дуйся, не на свидании… Думаешь, это не твой уровень? Так вот, здесь я тебя хочу разуверить, ограблен сам Феоктистов! Надеюсь, слышал о таком?

Не знать Феоктистова – это все равно что не слышать о Микеланджело, занимаясь живописью. Потап Викторович Феоктистов считался одним из авторитетнейших коллекционеров. В какой-то степени он был легендой. У него имелась не просто коллекция, а огромный музей, запрятанный в просторной четырехкомнатной квартире.

– Конечно же слышал. Неужели его ограбили? – с сомнением спросил Хабаков. – У него ведь в доме серьезная сигнализация. А потом, уровень коллекции…

– Ты думаешь, я тебя разыгрываю? – хмыкнул полковник.

– Ну…

– По-твоему, мне заняться больше нечем?

– Как-то неожиданно, что ли, товарищ полковник, – пожал плечами майор. Дело стоило того, чтобы им заняться.

– Жизнь вообще штука непредсказуемая, – вздохнул Приходько, – а в сыскном деле особенно… Знаешь, какова стоимость его коллекции?

– Могу только догадываться.

– Около ста миллионов долларов. И это по оценкам западных экспертов.

– Немало, – сдержанно произнес Арсений.

– Это ты верно заметил. Немало… Но в действительности она стоит еще больше.

– Возможно.

– И кого, по-твоему, я должен к нему отправить? Какого-нибудь стажера?.. Так, что ли? – строго посмотрел на подчиненного полковник. Хабаков благоразумно промолчал. – Вот то-то и оно! Этот Феоктистов – весьма уважаемый человек, имеет связи на Западе среди коллекционеров, известен в кругу авторитетных экспертов. Его знают в торговых домах, на аукционах. Пропавшие картины занесены во многие европейские каталоги. И потом, министру уже звонили, – многозначительно поднял глаза кверху Приходько. – Это он отдал мне распоряжение, чтобы я в кратчайшие сроки нашел похитителей и вернул все раритеты хозяину. Так что кроме тебя заняться этим делом как будто бы и некому.

– А как быть с другими моими делами? – вспомнил Хабаков про кражу миниатюр в Музее западного искусства. За последнюю неделю он допросил десятка два свидетелей, но дело так и не сдвинулось с места. Как к нему подступиться, он пока не представлял.

– Прежних дел с тебя никто не снимал. Так что на одно дело у тебя теперь будет больше. А теперь выезжай по адресу.

На квартиру Потапа Феоктистова майор Хабаков приехал уже через сорок минут. Первое, что он увидел, когда открылась дверь, так это унылое лицо хозяина. Голова перевязана, в глазах – невысказанная тоска. Впечатление он производил удручающее: выглядел так, словно узнал о страшном недуге и намеревался в ближайшие сутки подвести черту под всеми земными делами.

– Я – следователь Следственного комитета Хабаков, – припустив в голос сочувствия, представился Арсений. – Можно пройти?

Феоктистов едва взглянул в раскрытое удостоверение и, распахнув дверь пошире, тихо отозвался:

– Пожалуйста.

Арсений прошел в просторный коридор, в самом углу которого устроилась вешалка в виде растопыренной пальмы. На полках, выстроившись в два ряда, стояли какие-то милые безделушки из темно-синего фарфора и цветного тонкого стекла. Дальше зал: большой, просторный, с большим количеством света и с французским балкончиком, выходящим на центральную улицу. На стенах вразнобой висело несколько картин, судя по потемневшим краскам – старинных. Пустые места с торчащими из штукатурки колышками указывали на то, что здесь тоже висели полотна. Множество застекленных шкафов, за которыми царил хаос из того немногого, что еще оставалось, – скульптуры, стеклянные фигурки людей и животных, две расколоченные миниатюры.

Заглянули в другие комнаты, столь же просторные: при должной сноровке в помещениях можно было заняться велотреком, а уж развесить на стенах с полсотни картин, так и вовсе пустяк! Даже в ограбленном состоянии квартира смотрелась невероятно богато, кража как будто бы не уменьшила достаток, а лишь только соскребла позолоту. По углам выпирали громоздкие шкафы и секретеры прошлых исторических эпох, создавая в некоторых местах ощущение тесноты и неуюта.

Видно, так и должно выглядеть логово настоящего коллекционера: несуразно заставленное старинной мебелью, где перемешались все эпохи последнего тысячелетия, с нагромождением старых вещей и прочими предметами быта. Но картины, развешанные на стенах, находились в безукоризненном порядке. Было заметно, что подобраны они были не по золоченым узорчатым рамам, а по художественной школе и мастерству исполнения.

Собственно, Потап Феоктистов был из тех самых классических интеллигентов, которых более всего интересовало дело (его надлежало держать в безукоризненном порядке), а остальное, не имевшее отношения к собирательству, служило всего лишь некоторым гумусом и оттого содержалось в пакетах, в неказистых мешках, было бестолково разбросано по полу, а то и просто спрятано за шкафами и занавесками.

– И что вы на это скажете? – спросил Потап Викторович, посмотрев на майора помутневшим взглядом.

– Вижу, что вы человек осторожный. Как так получилось, что грабители сумели проникнуть в квартиру?

– А тут особой хитрости и не требуется, – печально вздохнул Феоктистов и принялся за невеселый рассказ: – Когда я вышел из квартиры, прямо на меня шагнул какой-то громила. Я его даже толком рассмотреть не успел. Помню только, что на нем были какие-то спортивные штаны, а за ним другой… Сначала в лицо меня ударили, а потом шарахнули чем-то тяжелым по голове и, затащив обратно в квартиру, стали избивать. Помню, что сознание как-то помутилось. Потом мешок на голову напялили, едва не задушили. Так что рассказывать особенно нечего.

– Значит, их было двое?

– В квартиру сразу зашли трое. Третьего я не заметил, но по голосу отличил от других… А потом уже четвертый подошел.

– С чего вы решили?

– Я слышал, как они ему дверь открывали.

– Какие у них были голоса, можете вспомнить?

– У одного голос был прокуренный, хрипловатый, у другого низкий, у третьего звонкий. А у четвертого какой-то очень неторопливый и начальственный. Обычно такой голос принадлежит людям, которые привыкли, что их слушаются.

– Значит, вы их не сумели разглядеть?

– Не сумел.

Выглядел Феоктистов подавленно. Под глазами проступили отеки, на щеке выделялась огромная багровая ссадина. Голос усталый, порой едва шелестящий, казалось, что слова давались ему с трудом, а в интонациях сквозило раздражение.

– А что было потом?

– То же самое, – отмахнулся Феоктистов. – Понял, что меня грабят, попытался развязаться, так мне еще добавили. Едва в себя пришел, голова до сих пор трещит. – Посмотрев на стену с пустыми местами из-под картин, продолжил тоскливо: – Вот здесь висела гордость моей коллекции – фламандцы, а теперь только потертые обои.

– Значит, они знали, что брать?

– Знали… Шли по наводке. Взяли только самые дорогие картины и предметы. Миниатюры, скульптуры… Иконы забрали… Хотя мелочь тоже пропала… Думаю, что они захватили ее из жадности. Просто попадалась под руки. Некоторые из прихваченных стоили недорого.

– Вы кого-нибудь подозреваете?

– Сложный вопрос, – не сразу отозвался Феоктистов. – Даже и не знаю, кого следует подозревать. Не хочу сказать, что я мил всем и что у меня нет завистников или каких-то недоброжелателей… Так не бывает, когда занимаешься какими-то серьезными вещами. Обязательно найдутся люди, которые тебе позавидуют. Немало коллег бывало у меня в квартире… Конечно, мой дом – не проходной двор, но, когда собираешь коллекцию, часто приходится вести дело с людьми, которые тебе не очень симпатичны. Они ходили по комнатам, осматривали картины, я с ними вел какие-то переговоры, составлял договоры, заключал сделки…

– Кого вы имеете в виду?

– Например, экспертов, посредников. За долгие годы таких людей в моей квартире побывало предостаточно. К тому же моя коллекция широко известна, ко мне приезжают специалисты из Англии, Франции, недавно были из Голландии. Мои картины и предметы старины фотографируют, вносят их в каталоги. Я активно участвую во всевозможных выставках по стране, выступаю с лекциями за рубежом. Так что мое местожительство известно очень многим людям.

– Значит, вы конкретно никого не подозреваете?

– Увы, ничего не могу сказать по этому вопросу. У меня есть узкий круг людей, с которыми я очень плотно общаюсь, но эти люди вряд ли причастны к ограблению.

– А как вы думаете, сколько времени преступники пробыли в вашей квартире?

– Думаю, что где-то часа два, может, около того… Я очнулся через полтора часа, а их уже не было.

– Вы где-то работаете?

– Я возглавляю фонд «Возрождение», – ответил Феоктистов после некоторой паузы.

– А чем занимается ваш фонд?

– Проблемами российского искусства. Мы организовываем различные мероприятия, устраиваем выставки, проводим встречи с художниками, писателями… Активно участвуем в различных семинарах с деятелями искусства. Если говорить откровенно, то дел хватает.

– Весьма интересная работа. А за счет каких средств существует ваш фонд?

– Вы глубоко копаете, – с некоторым недовольством посмотрел Феоктистов на майора, – еще немного, и я окажусь в числе подозреваемых. Ну, скажите, какой мне резон организовывать кражу собственных картин?

– Вы преувеличиваете, я так не думаю, – слегка улыбнулся Хабаков, – но мы должны работать по всем направлениям. По своему опыту могу сказать, что преступником может оказаться самый неожиданный человек. Часто он находится рядом, а увидеть его бывает невозможно.

– Ну что ж, если это нужно для дела… В основном фонд составляют частные пожертвования состоятельных граждан. Многие пересылают деньги из-за рубежа на поддержание моей коллекции, на реставрацию полотен, ремонт рам (а некоторые из них очень старинные), на приобретение новых картин. Как говорится, поводов для финансирования хватает… Перечисляют деньги и различные некоммерческие организации, есть даже два международных фонда и два банка, один находится в Англии, а другой в Испании. Оба банка занимаются поддержкой частных коллекций.

Из распахнутого шкафа торчали какие-то бумаги, исписанные черными чернилами. Внимательно всмотревшись, Арсений увидел, что написаны они на немецком языке и готическим старинным шрифтом. Бумага выглядела какой-то особенной, такую в обычном магазине не приобретешь. Семнадцатый век, не позже. Поверх небрежно сложенных рукописей стоял небольшой фаянсовый чайник, расписанный красными фиалками. Не удержавшись, Хабаков взял его в руки.

– Осторожнее, – произнес Потап Викторович, – это фаянс Гребенщикова. Посуде без малого триста лет.

– Понимаю, – ответил майор, ставя чайник на прежнее место. – А что у вас еще пропало?

– Честно говоря, я даже не оценил в полной мере масштаб ущерба. Но могу сказать совершенно точно, что пропали две старинные иконы, одной пятьсот лет, а другая еще старше… Украдены работы русских мастеров – Шагала, Кандинского. У меня была очень хорошая коллекция старинного оружия: ружья, пистолеты… Их просто так не извлечешь, они лежали в сундуках, под замком. Крышки на сундуках проломили, а оружие унесли. Некоторые из ружей были просто уникальны. – Глаза Феоктистова яростно вспыхнули. – Например, в моей коллекции было ружье, которое принадлежало императору Павлу Первому. Приклад этого ружья был сделан из двадцати двух ценнейших пород дерева! Металлические части инкрустированы золотом. Вы представляете его ценность?! И не только в денежном эквиваленте…

– Мне даже трудно представить.

– Пропали еще и антикварные ювелирные изделия…

– Что именно?

– Трудно сказать с ходу, но я вам составлю полный перечень всего пропавшего.

– Это сильно облегчило бы нашу работу, – согласился Хабаков.

– Могу назвать наиболее значимые вещи. Это бриллиантовое колье работы Антония Ратека, парные серебряные браслеты Карла Фаберже, изумрудный кулон Андриенно Филиппа, сапфировая диадема Михаила Перхина. – Феоктистов махнул рукой и в сердцах добавил: – Любая пропавшая вещь по-своему уникальна!

– Когда вы сумеете составить полный список?

– Списки у меня есть, просто нужно будет кое-что уточнить. Добавить обновленные фотографии. Знаете, я сейчас скверно себя чувствую, и не только морально, но и физически… У меня очень болит голова.

– Советую вам обратиться к врачу.

– Я так и сделаю… А когда восстановлюсь, через день-другой, тогда и представлю вам полный перечень.

В дверь позвонили.

– Вы кого-нибудь ждете? – поинтересовался майор.

– Кто сейчас может появиться в моем доме? – отмахнулся Феоктистов. – Разве только те, кто хочет посмотреть на разграбление и позлорадствовать над моим горем? Ведь я даже жене еще не сообщил о случившемся!

– Позвольте, я сам открою.

– Ради бога!

Хабаков подошел к двери и, сбросив цепочку, глянул в щель. На пороге стоял эксперт-криминалист майор Липеровский, из-за плеча которого выглядывал его помощник, техник-криминалист Лосев Геннадий. Эту несуразную и неразлучную пару, как на службе, так и в быту, майор Хабаков знал по прошлым делам. Обычно их привлекали именно к делам, требующим особой дотошности, усидчивости, и, надо признать, что они всецело оправдывали ожидания начальства. Если руководство направило их на это ограбление, значит, ставило его в приоритетные и придавало ему особый статус.

– Так ты пропустишь, – усмехнулся Липеровский, – или так и будешь держать за дверью?

– Проходи, – широко распахнул дверь Арсений. Время играло против него, он был один из первых, кому было сообщено об ограблении. Пройдет каких-нибудь полчаса, и в четырехкомнатной квартире будет не протолкнуться от нахлынувшего начальства. Дело обещало быть резонансным.

Оба эксперта выглядели, как отражения в кривом зеркале. Липеровский был долговязым, сухим, как прошлогодний лист, немного сутулым. Его же напарник, напротив, – низкорослый, с большим животом, напоминал бочонок пива. Руки полные, ноги короткие, шагал с отдышкой и не спеша, словно только что выбрался из-за стола и опасался расплескать содержимое. Полные красные щеки смотрелись наливными яблоками, а кожа на подбородке, собравшись в три добродушные складки, неряшливо спадала на воротник. Внешне он напоминал добродушного шарпея и располагал к себе всякого собеседника с первой же минуты.

– И что тут? – на правах старшего спросил Липеровский, по-деловому осматривая стены квартиры.

– Ограбление… Вытащили дорогие картины, ценные вещи… Попробуй чего-нибудь отыскать, – отозвался Хабаков. – Я тут осмотрел немного, действовали чисто, явно профессионалы.

– На то мы и эксперты, чтобы отыскать следы, – негромко объявил майор, положив сумку на стол. Внутри нее что-то подозрительно звякнуло. Не зная о том, что в сумке пузырьки с жидкостью и прочей атрибутикой непростого экспертного ремесла, можно было предположить, что в ней находится бутылка недопитого вина со стаканом. Заметив улыбку, тронувшую тонкие губы Арсения, эксперт-криминалист расценил ее по-своему: – Все свое ношу с собой.

Лосев, обвешанный тремя фотоаппаратами, аккуратно переступал через предметы, разбросанные на полу. Взяв широкофокусный фотоаппарат, болтавшийся на упругом животе, сделал по нескольку снимков коридора и комнат.

– Ничего не трогали, все так и было? – обратился он к Феоктистову, продолжавшему уныло посматривать на разоренные стены.

– Да, так и было.

Майор Липеровский уже всецело освоился в чужой квартире и заботливо собирал с пола брошенные окурки, складывая их в пластиковые пакетики.

– Осторожнее, не наступи сюда, – показал Липеровский на след от обуви, отчетливо отпечатавшийся на плотном ворсе ковра.

– Как нарисованный, – согласился довольный Лосев, подбирая нужную позицию для очередного снимка. – Красивый… Так и хочется сфотографировать и на стену повесить. – Слегка присев, выбрал правильный угол, и фотовспышка, ударившая по глазам, запечатлела отпечаток. – Накануне дождь прошел, так что нам это только на руку. В комнате я еще заметил пару следов, но уже от другой обуви.

– Сколько, вы говорите, человек было? – повернулся Липеровский к Феоктистову.

– Думаю, что четверо.

– По следам так оно и есть.

– Лиц-то я их не рассмотрел, видел только ноги. Одеты были в какие-то спортивные костюмы.

– Во-во, – охотно поддакнул Лосев, – вижу, протектора слишком уж красивые, такие могут быть только у спортивной обуви. Вон еще один отпечаток… – показал он в сторону распахнутого шкафа, где отчетливо обозначились два следа сорок четвертого размера. – Одно можно сказать твердо, это была явно не девочка. Во всяком случае, женщины с таким размером ноги встречаются не часто.

– А вот это уже не кроссовки, – указал Липеровский на след в конце коридора. – Отпечаток тоже свежий. Смотри, какой каблук аккуратный. Обувь дорогая, человек явно не бедный, вот только по одному следу установить, что это за обувь, невозможно.

Прошли на кухню, больше напоминающую столовую, где в самом центре стоял огромный стол из мореного дуба, тоже, видно, пришедший в эту квартиру из каких-то глубинных веков. Арсений поймал себя на мысли, что совершенно не удивился бы, если вдруг хозяин квартиры стал бы рассказывать историю о том, что за этим столом потчевал самодержец Иван Грозный.

На столе, гладко выструганном, имелись небольшие отметинки от тяжелых угловатых приборов. Кто знает, может, от кубков и братин. В центре стояла медная пепельница в виде лебедя, сложившего крылья, а в ней покоились четыре примятых окурка.

– Потап Викторович, – обратился майор к хозяину, – а вы курите?

– Нет, – ответил Феоктистов. – И уже давно… Мать когда-то выдрала меня за такое баловство, с тех самых пор и не курю.

– Может, гости ваши курят или жена?

– Жена не курит, это я вам точно могу сказать. Да и другим я тоже не разрешаю. Это может сказаться на внешнем облике картины, в комнате должен быть свой микроклимат, и я стараюсь его поддерживать.

– Понятно…

Что же такое получается: пришли грабители, выкурили полпачки сигарет, а окурки аккуратно сложили в пепельницу, чтобы не сорить? Интеллигентный, однако, народец!

– Что ты об этом скажешь? – спросил Хабаков у Липеровского.

Тот аккуратно поднял один из окурков, внимательно осмотрел его со всех сторон.

– Курил мужчина, это точно!

– Губной помады, что ли, нет? – хмыкнул Арсений.

– И это в том числе. Видишь, зубами прижал. За женщинами такой особенности не наблюдается, и потом, женщины не курят до фильтра, затянутся разок-другой, скурят до середины и бросают в мусорный бачок. – Достав из сумки очередной надписанный мешочек, эксперт бережно положил в него окурок. – Посмотрим на ДНК, может быть, это что-то даст. База данных у нас солидная, поэтому хочется верить, что они от нас никуда не денутся. Ага, курили с двух разных пачек, – поднял он очередной окурок. – Даже надпись прочитывается… Это у нас будет «Кэмел». Вот эти будут «Мальборо». А третий грабитель, выходит, был некурящий. А это что еще за бутылка? – показал он взглядом в угол кухни, где стояла пустая бутылка из-под «Столичной». – Вы пьете водку?

– Не буду утверждать, что абсолютный трезвенник… – неопределенно пожал плечами Феоктистов. – Бывает, по праздникам вина, например, могу красного выпить. Коньяк какой-нибудь качественный, виски… А вот к водке душа не лежит. Но держу ее для гостей.

– Значит, это ваша водка.

– Моя.

– Что же это такое получается? – невольно скривился Арсений. – Пришли в квартиру преступники, обокрали подчистую, поснимали со стен картины, вытащили все ювелирные изделия, а потом, уже никуда не торопясь, покурили тихонько на кухне и распили на троих бутылку «водяры». Так сказать, решили отметить завершение рабочего дня.

– Очень похоже на правду, – согласился Лосев. – А вы бы заглянули в холодильник, может, преступники еще и вашу колбасу съели? Вдруг на ней отпечатки зубов остались или еще что-нибудь?

– Вы правы, тут колбаса была сырокопченая, – открыв холодильник, произнес Потап Викторович, – а теперь ее нет… Еще банка соленых огурцов, жена позавчера закатала… Ее тоже нет.

– Они что, банку соленых огурцов с собой, что ли, забрали?

– Почему бы и нет? Сначала взяли по одному огурцу, закусили под водочку, а потом самый хозяйственный забрал с собой все остальное. Например, жену угостить, – съязвил Хабаков. – В нашем деле и не такое случается. Помню, однажды одного домушника брали. Вскрыл он металлическую дверь с тремя серьезными замками, потом просверлил бронированный сейф, сложил в сумку все самое ценное и уже собирался уходить, а тут возьми и загляни в холодильник. А там борщ стоит. Он его подогрел, налил себе в тарелочку, понравилось… Еще добавки стал наворачивать… Вот мы его за этой добавкой и застали. А потом спрашиваем, не жалеешь, что сразу не ушел? А он говорит, что за такой борщ несколько лет жизни не жалко на «киче» провести. Единственное, о чем он пожалел, что мы добавку не позволили до конца доесть.

– Гурман… Такие тоже встречаются. Без таких ценителей в этой жизни было бы скучновато, – усмехнулся Липеровский, затем осторожно поднял бутылку, держа ее кончиками пальцев за самое дно и горлышко, и, всмотревшись, объявил: – Никаких отпечатков не вижу. Профи работали, отпечатки стерли.

– Но нужно все равно отдать на экспертизу, вдруг что-нибудь проявится, – заметил Арсений.

– Это обязательно… У вас и вашей супруги придется взять отпечатки пальцев, – обратился эксперт к хозяину.

– Конечно, все, что нужно, – отозвался Феоктистов.

– К вам никто не приходил в последние два дня?

– Были близкие друзья. Знаете, мы играем в лото, а бывает, картишки разложим… Мы дружим уже не один десяток лет, я не думаю, что эти люди причастны к ограблению. Честно говоря, даже мысли такой не допускаю.

– Нужно будет взять отпечатки пальцев и у них.

– Да, конечно, я им сообщу.

– А это что еще такое? – воодушевился Липеровский. – Никак волос прилип к бутылке. Бутылочку-то они протерли очень тщательно, а вот волосок не заметили. Оно и к лучшему, проверим, кому он может принадлежать. Ерофеич, – окликнул он напарника, – готовь еще один пакетик.

– Будет сделано.

– Кто же это нам попался? – внимательно всмотрелся в волос эксперт. – Шатен или блондин?.. Просто так не скажешь. Ладно, по экспертизе выясним.

Глава 4

Преступный синдикат, или Кто следующий?

Квартиру Феоктистова Хабаков покинул только через три часа, когда были опрошены соседи. Однако никто из них не видел мужчин в спортивных костюмах, спускавшихся с большими хозяйственными сумками или держащих скрученные холсты. Чужих машин во дворе тоже не было. День протекал обыкновенно, как и всякий другой. Дом огромный, с большим количеством людей, а потому на посторонних, спускавшихся с поклажей, никто не обратил внимания. Впрочем, одна из соседок заприметила молодого парня с сумками, направлявшегося в соседний двор. Но позже выяснилось, что это был отвергнутый сожитель одной немолодой женщины, проживавшей этажом ниже.

На запланированное совещание у полковника Приходько Арсений заявился не в самом удачном расположении духа. Кроме него были приглашены еще оперативники из уголовного розыска, в том числе майор Золотницкий, которого Хабаков хорошо знал. Присутствовали еще двое мужчин в элегантных костюмах, но их Хабаков видел впервые.

– Кажется, все в сборе, – обвел взглядом собравшихся Приходько. – Хочу вам сказать, что это дело взято на контроль Федеральной службой безопасности, – показал он на мужчину в костюме стального цвета. – Знакомьтесь… подполковник Старцев Дмитрий Евгеньевич и его помощник, капитан Алексей Дубов… А это майор Хабаков и майор Золотницкий из уголовного розыска. Теперь мы будем работать в плотном контакте. Сами понимаете, такую коллекцию, какой располагал Феоктистов, вряд ли возможно продать в России. Скорее всего, преступники попытаются переправить ее за границу, где им могут предложить более серьезные деньги, а потому без содействия Федеральной службы безопасности нам просто не обойтись. Но группу поручено возглавить мне… Сегодня здесь присутствуют наши товарищи из уголовного розыска, без которых тоже трудно будет работать. Они имеют свои оперативные источники, свою сеть информаторов, какие-то серьезные наработки среди коллекционеров, так что их помощь будет весьма кстати. А теперь давайте начнем с результатов по экспертизе. О чем вы можете доложить?

Открыв папку, Арсений пододвинул к себе листок и заговорил:

– Материала пока немного, он находится в работе… Мы рассчитываем на результаты в самые ближайшие часы… Имеются хорошие отпечатки трех пар спортивной обуви, две – сорок четвертого размера, а одна – сорок третьего…

– Надо признать, слабое утешение… – заметил полковник. – По ним особенно ничего не скажешь. Более конкретное что-нибудь есть?

– Еще одна пара обуви, туфли, – невозмутимо продолжал майор. – Следует предположить, что грабителей было четверо. Они натоптали всюду, практически во всех комнатах. Найдена пустая бутылка из-под водки, на ней оставлен волос. Установлено, что волос принадлежит кому-то из посторонних. Мы надеемся, что это грабитель.

– Что же получается, преступники выпили и ушли? – усмехнулся полковник.

– Получается, что так.

– Веселый народ, значит, ограбили и решили тут же отметить удачный улов, – откликнулся подполковник Старцев. – Ну-ну… что там дальше?

– В пепельнице обнаружено несколько окурков. Предположительно, они также принадлежат преступникам. Таких образцов ДНК в базе данных не существует. Думаю, что эти результаты могут нам пригодиться, когда появятся реальные подозреваемые. Но сейчас ни отпечатков пальцев, ни каких-то улик, что помогли бы ускорить раскрытие преступления, у нас нет.

– Та-ак… Работа предстоит очень непростая, – поигрывая длинным карандашом, вновь заговорил полковник Приходько. – С большой долей вероятности можно предположить, что преступники захотят продать коллекцию на Западе за большие деньги. В нашей стране сделать такое невозможно, коллекция Феоктистова здесь широко известна… Информацию о продаже или приобретении каких-то вещей утаить будет сложно. Не исключено, что часть ценностей уже перекочевала за рубеж. Может быть, даже дипломатической почтой. Следовательно, нам понадобится помощь наших коллег из ФСБ. Они попробуют отследить часть похищенного на Западе. Разумеется, под контроль поставлены все сухопутные и морские контрабандные переходы. На таможни уже отосланы списки похищенных ценностей и снимки пропавших вещей. Ну а вам, Захар Михайлович, – посмотрел полковник на майора Золотницкого, – предстоит отрабатывать жилой сектор. Не бывает так, чтобы никто и ничего не видел, обязательно должна быть какая-то зацепочка.

– Сделаем, Семен Иванович, – охотно кивнул майор.

– Нужно самым тщательнейшим образом опросить всех жильцов подъезда, где проживает коллекционер. И еще… подключите к делу всех коллекционеров и искусствоведов. Может быть, они что-то знают об украденной коллекции или хотя бы что-то слышали. Мир искусства весьма тесен, эти люди постоянно пересекаются между собой. Поставьте также под контроль все антикварные магазины, может, там выплывет что-нибудь из пропавших вещей.

– В этом направлении уже работаем, – с готовностью отозвался Золотницкий.

– У тебя еще что-то есть? – посмотрел полковник на Хабакова.

– Пока ничего, – после некоторой паузы ответил Арсений.

– Будем считать, что наша первая объединенная планерка состоялась. Думаю, что в таком составе наша группа даст, в конце концов, положительный результат.

На каждого из своих агентов Хабаков Арсений составлял подробнейшее досье, где отмечал слабые и сильные стороны характера, красным карандашом выделял личные пристрастия, увлечения, в отдельную строчку записывал родственные связи и знакомства. В общем, фиксировал все то, что могло бы пригодиться в предстоящем расследовании.

Некоторым из агентов он платил, другим, наиболее честолюбивым, позволял продвинуться по карьерной лестнице, третьим – обещал улучшение жилищных условий, четвертым – подыскивал приличную работу и помогал выпутаться из сложных жизненных ситуаций. Только единицы служили за идею – им нравилась двойная игра, позволявшая получать адреналин, которого не найти в обычной жизни. Майор знал, что от полученной информации зависит не только поручаемое дело, но и собственная карьера, а потому подбирал агентов особенно тщательно: умных, способных анализировать.

И чем больше было агентов, тем выше шанс раскрыть уголовное преступление в кратчайшие сроки. Со многими агентами у него установились дружеские отношения. Хабаков не считал зазорным поздравить некоторых из них с днем рождения, посидеть с ними после рабочего дня за бутылкой вина, а то и просто съездить по-приятельски куда-нибудь на шашлыки. Агент должен чувствовать, что в нем нуждаются, что он ценен. Среди информаторов были и профессиональные налетчики, интересующиеся живописью, для которых коллекционирование картин являлось чем-то вроде отдушины, и скупщики краденого – весьма недоверчивые и подозрительные личности, опасающиеся потерять серьезную клиентуру. Тут важно найти для каждого индивидуальный ключик: к одному проявить участие, другого откровенно напугать, третьего погладить по голове. А уж если кто-то начинает говорить, так его лучше не останавливать – пусть себе исповедуется! Так что должность духовника он тоже брал на себя.

Среди серьезных коллекционеров у Арсения Хабакова также были свои источники. И первым номером среди них считался Виктор Афанасьевич Полуян – коллекционер с двадцатилетним стажем. Его собрание началось с иконы «Богоматерь Одигитрия», которую ему подарила прабабка. Когда он показал икону экспертам, то выяснилась ошеломляющая правда: она принадлежала Псковской иконописной школе и числилась в списках.

С той поры Полуян всерьез подсел на древнерусское искусство и большую часть времени проводил в разъездах, выискивая нечто стоящее. Впоследствии ему не однажды улыбалась удача, он отыскивал то, что могло стать украшением любой коллекции, но ни одна из его находок даже близко не могла по значимости сравниться с иконой «Богоматерь Одигитрия».

Виктор Полуян был одержим, впрочем, как и всякий коллекционер, и за возможность заполучить нечто стоящее готов был отправиться на другой конец страны. При общении с ним все разговоры непременно сводились к коллекции: как заполучить в свое распоряжение интересную вещь, оказавшуюся на рынке, или обменять значимую икону на нечто более ценное.

Обычно они встречались где-нибудь в кафе, а то и в ресторане, что весьма походило на дружескую встречу старинных приятелей, где можно обсудить насущные вопросы и, ударившись в ностальгию, повспоминать эпизоды их десятилетнего сотрудничества. Виктор Полуян вообще был сентиментальным человеком, склонным к разного рода слюнтяйствам. После особенно дружеских посиделок он мог расчувствоваться и, в качестве особого расположения, пригласить к себе, чтобы похвастаться новым приобретением.

В этот раз за неимением времени майор Хабаков предложил встретиться недалеко от управления в небольшом парке, расположенном на самом краю главной дороги. Удивительно, но большую часть времени парк оставался совершенно безлюдным. Лишь по утрам он выглядел Меккой всех физкультурников, проживавших поблизости. Нацепив наушники, они легкой трусцой нарезали круги по асфальтированным дорожкам. В иное время по тропинкам парка прогуливались собачники, с умилением наблюдающие, как любимые питомцы обильно орошают причесанную зелень.

Оставив машину на обочине, Арсений направился к лавочке, на которой они зачастую проводили беседы. Ждать пришлось недолго. Минут через пять подошел Полуян. Аккуратно причесанный, с ухоженной русой бородкой и волооким взглядом, он походил на канонический образ.

Арсений крепко пожал протянутую ладонь и посмотрел прямо в его грустные глаза. Пусть знает, что за время их последней встречи отношения между ними не претерпели изменений.

– Когда мы последний раз виделись? – спросил он, вытащив из кармана распечатанную пачку сигарет.

– Тридцать семь дней назад, – уверенно ответил Полуян, вытягивая сигарету.

– Откуда такая точность? – улыбнулся майор.

– В этот день у моей подруги был день рождения. Я сначала встретился с тобой, а потом уже к ней пошел.

– Как-то незаметно время пробежало…

– Верно. Так что там тебя интересует? – по-деловому спросил Полуян.

– Самая малость… Мне бы хотелось узнать, кто именно ограбил Феоктистова.

– Ничего себе, малость, – невольно хмыкнул Полуян. – В таком случае я совершенно не представляю, а что тогда много. За подобное любопытство могут и голову оторвать. А она у меня одна… Я не Змей Горыныч.

– Может, что-то слышал краешком уха?

– Могу сказать так… Если обокрали такого человека, как Феоктистов, остальные для них и вовсе мусор! Можно только догадываться, какие крупные силы за ними стояли. Ведь в нашем бизнесе не все так просто. Это со стороны может показаться, что мы какие-то чудаки и тратим огромные деньги на то, чтобы купить какую-то старинную доску или кусок полотна, а за каждым коллекционером стоят очень серьезные люди. Без этого никак нельзя… Нужным людям мы всегда отстегиваем, чтобы они не обижались, но уж если понадобится их помощь, так уж будьте добры, уважьте и отработайте хлебушек! Все поле поделено, и никто на чужую грядку не лезет, иначе просто без башки можно остаться… Конечно, бывает, пощипывают нашего брата, но как-то все по мелочи. Чаще всего этим занимаются залетные.

– Все коллекционеры знают правила игры?

– Те, кто недавно взялся за коллекционирование, правил игры могут не знать, думают, что любую краденую картину можно купить и на стену повесить. Даже понятия не имеют, что это уже чужая делянка, и сначала нужно разрешения спросить, иначе можно кому-то дорогу перейти. Ведь картина через многие руки проходит: это те же самые коллекционеры, директора музеев, эксперты, – принялся загибать пальцы Полуян. – Заказал кому-то картину «забрать» и подставил целую цепочку авторитетных людей. Отсюда конфликты, непонимание… А тут – сам Феоктистов! С его-то связями! Ведь он не белый и пушистый, как может показаться. Он на зоне такую школу прошел, что будь здоров! На его месте люди ломались, а он выжил. Обид тоже не прощает… Нужно быть совсем безбашенным, чтобы на такую величину замахнуться. Вот я как-то икону одну из Болгарии привез. Оформил, как положено, документы, а ее не пропускают. Национальное достояние, говорят. Уже хотел ее в Болгарии оставлять, а тут мне посоветовали к одному цыганскому барону обратиться. Обратился. И что ты думаешь? Дальше уже все без проволочек пошло, на таможне дали «зеленый свет». Более того скажу, в мой багаж даже ни разу не заглянули!

– К чему ты это говоришь?

– К тому, что вряд ли кто из доморощенных грабителей посмел бы его хату вскрыть. Тут, видно, пришел заказ откуда-то из-за границы, где им наши понятия не указ. Кто-то в Париже или в Лондоне увидел в каталоге картины Феоктистова и сказал: «Хочу именно такие!» Денег у него немерено, он обратился в международный преступный синдикат, вот ему и организовали доставку. Наняли людей, кого надо – купили, кого не нужно – грохнули… А этот толстосум сейчас любуется крадеными полотнами где-нибудь на своей вилле, сидя у пылающего камина. Его не интересует, кто такой Феоктистов, потому что у него возможностей поболее.

– Наглядно рисуешь, – усмехнулся Хабаков.

– Рисую, как есть. У них везде свои люди, в органах власти, на границе… Если кому надо глотку заткнуть, они это в два счета сделают.

– Так ты поспрашиваешь? – с надеждой спросил Арсений.

– Есть у меня один человек, который может быть в курсе. Он мне кое-чем обязан, попробую расспросить у него. – Полуян строго посмотрел на майора и добавил: – Не о Феоктистове забочусь, о себе. У меня такое чувство, что после Феоктистова остальных тоже будут потрошить, на что я категорически не согласен, поэтому должен быть в курсе. – Он посмотрел на часы: – Если у тебя ко мне больше ничего нет, так я пойду.

– А что такое?

Угрюмое лицо Виктора Полуяна осветилось широкой, почти счастливой улыбкой.

– Нашел интересный триптих шестнадцатого века, надеюсь, что очень скоро он будет моим.

Глядя на помолодевшее лицо Полуяна, Хабаков тоже невольно улыбнулся. Собственно, чтобы сделать человека счастливым, нужно совсем немного: достаточно потратить полсотни тысяч баксов за безделицу, чтобы потом поставить ее куда-нибудь в угол комнаты пылиться.

Международный синдикат? Хм, вполне похоже на правду. Этот Полуян знает, о чем говорит.

Глава 5

Неизвестный хромой, или Кто украл вазу

Редко получается, чтобы дело раскрывалось в считаные часы. Такие случаи называются «раскрытие по горячим следам». Но это не всегда означает, что для их раскрытия были предприняты колоссальные усилия оперативных органов. Нередко бывает как раз наоборот: выйти на след преступника помогает какой-нибудь благоприятный случай. Например, задержал пешехода за переход в неположенном месте, и вдруг при осмотре у него в кармане обнаруживаешь ствол, из которого было совершено с пяток заказных убийств. При этом преступник не «уходит в несознанку», а во всем сознается, как если бы половину жизни дожидался встречи с полицией. Подробно рассказывает, как готовился к совершению злодеяний, как их осуществил. И преступление, которое еще вчера выглядело с перспективой на откровенный «висяк», вдруг раскрывается в течение часа.

Нынешнее дело Захар Золотницкий считал из разряда труднораскрываемых. Это стало понятно с первой же минуты, как только он переступил порог квартиры Феоктистова: преступники практически не оставили следов своего пребывания, и эксперты не зафиксировали даже отпечатка пальца. В любом уголовном деле имелась еще масса профессиональных штришков, отделяющих важное преступление от простого. Например, значительное количество сил, брошенных на его раскрытие. Сейчас был тот самый случай, но пока что все уходило в ноль!

Бывает, бьешься вокруг сложного дела, копаешься, а, как выясняется, выдаешь на-гора всего-то пустую породу. Взять хотя бы сегодняшний день: опрошены были все жильцы подъезда, но, будто бы сговорившись, никто из них не видел ни мужчин с сумками, ни посторонней машины. Всюду Золотницкого встречали кисловатые физиономии жильцов, не желающих проявлять гражданский долг по поимке преступников.

Ну, что тут поделаешь? Не идет дело, хоть ты тресни! Захар Золотницкий был убежден, что точно такая же незадача преследует майора Хабакова из Следственного управления и подполковника Старцева из ФСБ. Если уж не везет, так всем сразу!

Опросив жильцов подъезда, в котором произошло преступление, Золотницкий направился в другой, где опросы были столь же безуспешными. Создавалось впечатление, что в момент ограбления все жильцы одновременно ослепли и оглохли.

Возвращаясь к машине, Захар увидел, как в соседнем доме с первого этажа угловой квартиры его внимательно разглядывает подросток лет шестнадцати. Странное дело, когда он проходил мимо этого дома, паренек сидел точно в таком же положении и внимательно разглядывал его своими пронзительными глазами. Но ведь время учебное, он должен находиться в школе или сидеть за уроками, а этот поглядывал через окно, словно ему нечем больше заняться. Подростки в его возрасте полны энергии, жизни, максимум, сколько они могут выдержать на одном месте, так это пятнадцать минут, а паренек торчит у окна уже не меньше трех часов. Интересно, что это могло бы значить?

– Вы из этого дома? – подошел Золотницкий к женщине, которая сидела на лавке, поглядывая на него.

– Вы меня уже спрашивали, – виновато ответила она. – Ничего не видела, я ведь в это время на работе была.

– Извините, подзабыл… А вы случайно не знаете, что это за юноша в окно посматривает?

– А-а, это Феденька, ноги у него от рождения совсем не ходят.

– А с кем он живет?

– Живет с матушкой, вот только сейчас она куда-то вышла.

– Пойду поговорю с парнем, – заторопился Золотницкий.

Быстро вошел в подъезд и уверенно позвонил в дверь на первом этаже. Ждать пришлось недолго. Уже через минуту послышался звук открываемого замка, а затем дверь широко распахнулась.

На пороге предстал золотокудрый мальчуган лет шестнадцати, сидевший в коляске. В глазах его не было ни отчаяния, ни уныния, чем обычно сопровождается физическое увечье, а какое-то даже залихватское озорство. И от своих шаловливых ровесников паренек отличался лишь черной коляской, которая выглядела на его ногах неподъемными веригами.

– А чего ты вдруг сразу так открыл? – удивился Захар. – Мало ли кто может прийти? Надо было бы сначала спросить.

– А я вас видел, когда вы в подъезд входили, – ответил тот, подкупающе улыбнувшись. – Вокруг ведь больше никого не было.

– Ты за всеми так наблюдаешь?

– За всеми. У меня времени много.

– Я – майор Золотницкий, – показал Захар удостоверение. – А тебя зовут Федор?

– Да.

– Пройти можно?

– Вы ведь из уголовного розыска? – спросил задорным тоном мальчик.

– А как ты догадался?

– Я видел, как вы с соседями разговаривали. Потом переходили из одного подъезда в другой. Проходите. – Федор отъехал немного в сторону. Действовал он проворно, уверенно перебирая руками черные большие колеса.

– А ты наблюдательный, – прошел майор в аккуратную чистенькую комнату. – Все время так у окна сидишь?

– Когда делать нечего. Интересно наблюдать за людьми. А вы проходите сюда. – Федор въехал в просторный зал, пол которого был покрыт огромным ковром. По углам стояли две большие пальмы, заглядывавшие широкими листьями в окна. У противоположного стола продавленный диван, на котором, собравшись в клубок, спал пушистый рыжий кот.

– А три дня назад ты тоже сидел у окна?

– Это когда коллекционера ограбили?

– Верно. Только откуда ты про коллекционера знаешь?

– Так ведь все знают, – удивленно ответил Федор. – А еще я в Интернете прочитал.

– Так ты был у окна?

– В это время я уроки делал… Тоже у самого окна.

– Вот даже как, – невольно подался вперед майор. Целый день искал нужного свидетеля, а он, оказывается, совсем рядом находился. – И что же ты видел?

– Видел, как машина подъехала. Микроавтобус светлый. Вот только марку его не рассмотрел. Далековато все-таки. Но вроде бы какая-то японская марка. Сначала из машины вышли трое мужчин в спортивных костюмах. А минут через десять и водитель. Только он никуда не ходил, все время во дворе был.

– Ты запомнил, как они выглядели? – слегка волнуясь, спросил Золотницкий.

– Не очень, – слегка поморщился Федор. – У них бейсболки на голове были, они лица прятали. Помню только, что один небольшого роста и ходил как-то вразвалочку. Так обычно моряки ходят. А другой – на голову выше его, но худой какой-то. Потом из машины еще один вышел, мне показалось, что он постарше и хромал немного.

– Может, ты заметил в их внешности что-то особенное? Какие-нибудь шрамы на лице или ожоги? Мало ли чего бывает.

– Далековато было, – повторил Федор, – отсюда трудно рассмотреть.

– И что же было потом?

– Ничего особенного. Они сложили вещи у машины, а потом быстро загрузились и уехали.

– А много было тюков?

– Может, шесть, может, немного больше. Когда они выходили, так этими тюками просто обвешаны были. А вот хромой в сумках нес что-то хрупкое. Может, вазу какую-то… или еще что-то бьющееся. Это я сразу понял. Шел он осторожно, но не потому, что боялся споткнуться, а чтобы не расколотить.

– А что за сумки были?

– Простые такие. Спортивные. Большие. В них можно много чего положить.

– Понятно.

– Я вам помог? – с надеждой спросил Федя.

– Очень помог! – Золотницкий вытащил визитку и протянул ему: – Вот что, Федя, если что-нибудь вспомнишь, позвони вот по этому телефону.

– Обязательно позвоню, – кивнул паренек и бережно положил визитку в карман.

Глава 6

Не узнал, богатым будете, или Я вам соболезную

Лечение заняло десять дней. Спрятанный от внешнего мира за стенами больницы и отгороженный толпой сестричек и врачей, Феоктистов постоянно был на связи с майором Хабаковым, рассчитывая, что дело хоть как-то продвинется. Но майор неизменно отвечал:

– Ищем!

Первое время, уперевшись взглядом в потолок, Потап Викторович пытался отстраниться от обрушившихся на него проблем, а когда понял, что из этого ничего не получается, ускоренно завершил лечение и покинул больницу.

Протопав сто метров, он сунул руку в карман и вытащил из него небольшой кусочек черной материи, сложенный вчетверо. Еще недавно он верил в его магическую силу, считая, что тот приносит ему удачу. «Подвел, не уберег от беды», – с горечью подумал Феоктистов и без сожаления швырнул провинившийся талисман в темный зев урны.

Вот теперь все должно пойти по-другому.

Дома его встретила Надежда – участливая, мягкая. Она буквально растопила его душевную боль, окружила мужа заботой и старалась предугадать малейшее его желание. В какой-то момент Потап Викторович даже поймал себя на том, что чашка хорошо заваренного кофе, поданная руками любимой женушки, его интересует куда больше, чем сокровища, накопленные за тридцать лет жизни. Он даже научился равнодушно посматривать на публикации, посвященные ограблению его квартиры (а их набралось в последнее время предостаточно), и спокойно отнесся к передаче о его коллекции, где эксперт Эрмитажа взволнованно и очень эмоционально рассказывал о пропавших полотнах.

Выключил телевизор и лег спать. Вот только уснуть ему в эту ночь так и не удалось. Прозвеневший в полночь звонок принес в израненную душу тревожное смятение.

– Потап? – услышал Феоктистов взволнованный голос.

– Он самый. Кто это?

– Это тебя Петр Лопухин-Татищев беспокоит, – продолжал все тот же взволнованный голос.

– Слушаю тебя, Петр.

– Даже не представляю, как ты все это пережил. Не знаю, чем тебя утешить. Это надо же такому случиться!

Первая мысль, посетившая Феоктистова, – шарахнуть тяжеленную трубку о край мраморного стола, чтобы она разлетелась на кусочки. Но уже в следующую секунду он решил не горячиться: антикварная утварь к его душевному состоянию отношения не имеет, так что следует держать себя в руках.

– Успокаивать не нужно… Я уже как-то адаптировался к своему нынешнему положению… Надеюсь, что коллекция все-таки будет найдена. Поисками очень активно занимается полиция.

В ответ раздался громкий хохот, показавшийся Феоктистову в какой-то момент оскорбительным.

– Потап! – отсмеявшись, произнес Петр. – Ты всерьез в это веришь? Полиция просто ничего делать не станет. Ее нужно заинтересовать. Не обижайся на меня, но даже английская полиция не оторвет задницу от стула, если им это не будет выгодно. Я уже не говорю о российской!

– И что ты предлагаешь? Самому заняться поисками коллекции, так, что ли?

– Именно это я и предлагаю. Пройдись по антикварным лавкам и лично убедись, что твоих вещей там нет.

Петра Лопухина-Татищева Феоктистов знал без малого десять лет. Он был такой же страстный коллекционер, как и он сам. Собственно, на этой почве они познакомились и плотно сошлись в последние годы.

В действительности настоящая фамилия Петра – Лопушков, но, войдя в совершеннолетие, он поменял ее на звучную Лопухин и теперь представлялся не иначе как отпрыском светлейшего князя, даже держался с соответствующим размахом. Вторая его фамилия была Татищев, доставшаяся от приемных родителей, проживавших в Великобритании.

Вот здесь сыграл свою роль счастливый случай…

Бездетные состарившиеся аристократы на склоне лет решили усыновить русского мальчика из России. Их выбор пал на голубоглазого сироту с дурной наследственностью – оба его родителя отбывали срок за мошенничество. Оформив в кратчайший срок документы, они увезли его в роскошный особняк в пригороде Лондона. Получив хорошее образование в Оксфорде, Лопушков не проработал и дня – к чему же напрягаться, когда покойные родители оставили богатое наследство с многочисленной недвижимостью по всему миру. В чем он действительно преуспел, так это в коллекционировании, так же, как и покойный приемный батюшка, Лопухин-Татищев всерьез интересовался фламандцами, превратив один из своих загородных замков в настоящий музей живописи. Но если приемный родитель, в силу природного аристократизма, собирал картины, чтобы соответствовать духу времени, и нередко являлся щедрым меценатом, то Петр, исходя из природной авантюрной наклонности, сумел сделать из картин хороший бизнес, преумножая и без того немалое состояние.

Вокруг Лопухина всегда вертелись какие-то темные личности, в том числе и весьма одаренные художники, в силу каких-то жизненных причин и творческих обстоятельств не сумевшие отыскать в искусстве свою нишу. Некоторые из них писали для него копии известных картин, которые Петр с успехом выдавал за подлинники. Он придумывал картинам шикарные легенды со многими действующими лицами, чтобы выгодно продать состряпанный «новодел» заезжему богачу. Пользуясь особым расположением аукционного дома «Сотбис», Лопухин-Татищев выставлял в нем «новоделы» и картины, в недалеком прошлом украденные из частных коллекций. Правда, об этой темной стороне его биографии знали далеко не все…

Самое разумное в нынешнем положении Феоктистова – держаться от Петра подальше (не тот случай, чтобы получить в его лице опору), однако в мире искусства, буквально граничащем с откровенным криминалом, он имел немало приятелей и мог что-то знать об ограблении.

– Возможно, ты и прав… Знаешь, некоторое время я был нездоров…

– Немудрено, после всего того, что ты пережил, – охотно согласился Лопухин-Татищев. – Я бы, наверное, вообще копыта откинул!

– Так вот, как только восстановлюсь, пройдусь по всем антикварным магазинам. Петр, у меня к тебе тоже есть одна просьба…

– Говори, что тебя беспокоит, – с живостью отозвался Лопухин-Татищев, – сделаю все, что в моих силах.

– Может, попробуешь узнать о коллекции по своим источникам? Она не могла пропасть бесследно! Сам понимаешь, наш мир очень узкий, мы все друг друга знаем. В Великобритании тоже наслышаны о моей коллекции, она напечатана во всех каталогах. Следы могут привести туда… Я же тебе говорил, мне не однажды предлагали выставить картины на аукционе «Сотбис» за хорошие деньги.

– Лучше бы ты так и сделал, – глубоко вздохнул Петр.

– Теперь я это понимаю.

– Хорошо, я поспрашиваю. У меня есть в Англии кое-какие связи. Обещать, конечно, что-то конкретное в подобной ситуации трудновато, но буду держать тебя в курсе.

Потап Викторович положил трубку. Облегчение не наступило, но он почувствовал, что часть груза переложил на другие плечи. Осталось только дождаться полного выздоровления. Подумав, он набрал номер Хабакова.

– Арсений Юрьевич, это вас Феоктистов беспокоит.

– Да, слушаю вас, Потап Викторович.

– Какие-нибудь подвижки в моем деле намечаются?

– Мы работаем, но ничего конкретного пока нет.

– И как же вы так работаете, если еще ничего не нашли? – не скрывая раздражения, спросил Феоктистов. – Пропала такая огромная коллекция, а у вас даже зацепок нет!

На том конце провода образовалась затяжная пауза. Похоже, майор Хабаков очень тщательно обдумывал ответ.

– Вам рассказать всю методику оперативной работы? – наконец раздался его спокойный голос.

– Не надо, – невесело буркнул Феоктистов и положил трубку.

На следующий день Потап Викторович проснулся в хорошем настроении, хотя, если вдуматься, откуда ему было взяться: коллекцию украли, да и сам он находился далеко не в лучшей физической форме. Однако неоправданный оптимизм продолжал раздирать щеки в глуповатой улыбке и заставлял верить, что находишься где-то на переломном моменте, после которого все непременно образуется.

Выпив традиционную чашку кофе с небольшим бутербродом с сыром, Феоктистов отправился в ближайший антикварный магазин, расположенный на соседней улице. Хозяином этого магазина был его старинный приятель, которого он знал без малого лет двадцать. Пользуясь особой доверительностью, Феоктистов всегда покупал здесь нечто особо ценное: фарфоровую посуду, ордена царского времени, старинное оружие. А в прошлом месяце приобрел небольшую гравюру, которая, к его немалому удивлению, оказалась работой самого Дюрера.

В антикварном магазине было безлюдно – только у противоположного стеллажа со старинной медной посудой стоял седой мужичок (по всему видать, случайный прохожий) и уважительно качал головой, посматривая на цены.

Впрочем, отсутствие посетителей в антикварном магазине – дело обыкновенное. Это не за водкой! Сюда захаживают люди степенные, знающие, что такое настоящее искусство; закаленные высокими ценами, готовые выложить за какую-нибудь безделицу, вышедшую из употребления лет двести тому назад, полмешка денег, и при этом будут необыкновенно счастливы. Случайный человек заметен сразу – не углубляясь в магазин, он брезгливо таращится на старье, аккуратно расставленное на полках, и топает себе дальше, понимая, что ошибся дверью. А другие просто ходят, как по музею, заложив руки за спину.

За прилавком, поглядывая на единственного посетителя и угадывая в нем случайно забредшего, а потому совершенно бесперспективного, стоял хозяин магазина Лев Аркадьевич Берман. В глубине больших, чуть навыкате, глаз просматривалось едва заметное снисхождение – с первого взгляда он мог отличить профессионала от дилетанта. Но клиента важно не спугнуть, пусть даже такого нечаянного. Сам Берман мог привести немало примеров, когда незадачливый прохожий, повинуясь какому-то внутреннему зову души, выкладывал за понравившуюся вещь целое состояние. Причем удержать его от внезапно принятого решения не могли ни дырявый семейный бюджет, ни расширенные от ужаса глаза благоверной, ни толпа малолетних детей, шедших следом. Отдавая баснословную сумму за какую-то безделицу, он уходил из антикварного магазина со светящимся лицом, словно заполучил кусок персонального счастья.

Так что торопить вошедшего не следовало. Пусть осмотрится, приценится, авось, что-нибудь и выйдет.

Сделав несколько небольших шагов, Феоктистов заставил обратить на себя внимание.

– Потап Викторович! – обрадованно воскликнул Берман, выходя из-за прилавка и горячо пожимая протянутую руку. – Я очень рад, что с вами все в порядке. Тут много всякого говорили… о случившемся, но я этому не поверил. Люди всегда преувеличивают, потому что завидуют чужой удаче.

Смотреть на веселое лицо Бермана Феоктистову было отчего-то неприятно, хотя, конечно же, к его невзгодам тот не имел никакого отношения. Наоборот, он был одним из немногих людей, по-настоящему симпатичных коллекционеру.

Где-то под грудной клеткой защемило нерв, и лицо Потапа Викторовича, помимо его воли, болезненно дернулось.

– Увы, все это правда, – сказал он. – Меня действительно ограбили.

– Бог ты мой! – вполне искренне посочувствовал Берман.

– Не только ограбили, но еще и сильно избили. Знаете, я только вчера выписался из больницы.

Лев Аркадьевич понимающе покачал головой.

– Вы даже не представляете, как я вам соболезную. Ну а как вы себя сейчас чувствуете?

– Ничего, вполне терпимо… Сейчас уже значительно лучше.

– Мне неловко спрашивать, – заговорил со всей присущей ему деликатностью антиквар, – но что стало с фламандцами? У вас ведь лучшая коллекция в России.

– Фламандцев у меня больше нет, – глухо ответил Феоктистов, подавляя вздох. – Картины украли вместе с другими вещами… Вынесли все: Лукаса Кранаха Старшего, Яна Ясоннсена, Андриано Ваностаде… Всех! Из русских мастеров – Шагала, Кандинского… Коллекцию старинного оружия…

– Вы даже не представляете, как я вам сопереживаю, – покачал головой Берман.

– Дело всей моей жизни…

– Да, да, я вас понимаю.

– В связи с этим у меня к вам есть одна небольшая просьба.

– Все, что угодно! Можете всецело располагать мной!

– Вы ведь знакомы с моей коллекцией?

– Разумеется! Но только отчасти… Ведь она у вас просто гигантская! Правда, масса великолепных вещей у меня до сих пор стоит перед глазами.

– Может, к вам попадали похожие вещи? Все-таки ваш магазин один из лучших.

– Вряд ли, Потап Викторович, я бы сразу это заметил. Хотя, конечно, могли быть какие-нибудь маленькие вещички, которым я не придал особого значения. Да вы проходите, сами посмотрите.

– Хорошо, вы очень любезны. Я тогда тут немного покопаюсь.

Висевший над дверью колокольчик весело тренькнул, и в магазин вошли еще трое посетителей. Судя по их капризным физиономиям, они требовали специального обхождения. Взгляды заинтересованно метнулись к витрине, подле которой стоял продавец и где, по обыкновению, демонстрировались самые значительные вещи.

Посетитель, пришедший раньше этой троицы, выбрал бронзовые канделябры и, торжественно неся их перед собой, с довольным видом двинулся к кассе. Расплатившись, чудаковатый покупатель отказался от обязательного пакета и, выставив канделябры перед собой, направился к двери.

– Вы приносите мне удачу, – понизив голос, произнес Берман. – Знаете, эти канделябры у меня три года пылятся в углу. Я уже думал, что никогда не сумею продать их за такую бешеную цену. Приходите как-нибудь ко мне, у меня есть хорошая бутылка итальянского марочного красного вина. Посидим с вами, выпьем за успешную продажу.

– Как-нибудь зайду, – улыбнувшись, пообещал Феоктистов. Затем вытащил пачку снимков и сказал: – На этих фотографиях то, что у меня было украдено. Возьмите… возможно, вам принесут нечто похожее.

– Хорошо, Потап Викторович, – ответил антиквар, бережно забирая снимки.

Домой Феоктистов вернулся в скверном настроении. А ведь какой-то час назад ему казалось, что все наладится. Жена, оторвавшись от плиты, на которой готовила его любимые пироги с капустой, теперь хлопотала рядом и пыталась отвлечь от дурных мыслей, но еще больше усугубляла расстроившееся настроение. Когда градус уныния начал зашкаливать, грозясь вырваться в откровенный скандал, жена, понимавшая Потапа с полуслова, удалилась, оставив его наедине со своими переживаниями.

Феоктистов уныло посмотрел на потолок, с удивлением отмечая на нем длинные тонкие трещины, подумал немного, снял трубку телефона и быстро набрал номер.

– Слушаю, – прозвучал равнодушный голос.

– Феликс, – стараясь придать голосу оптимистические нотки, произнес коллекционер, – это тебя Потап Викторович беспокоит.

– Знаешь, Потап, не узнал, – припустил в голос сочувствия старый приятель. – Хочется сказать, богатым будешь, да не тот случай… Это правда?

Феоктистов чуть не крякнул. Казалось, весь мир уже знает о его злоключениях.

– Правда все, до последнего слова. – Стараясь предупредить дальнейшие расспросы, он продолжил: – Феликс, ты ведь, как никто, знаком с моей коллекцией…

– Да, конечно, – несколько смущенно отозвался Феликс, – не однажды приезжал к тебе, и ты мне показывал каждую новинку, да и фотографии присылал.

– Сделай для меня вот что, посмотри у своих английских приятелей-коллекционеров, может, увидишь что-нибудь похожее. Может, где-то на выставках или на аукционах что-то объявится.

– На выставках и на аукционах посмотрю, – прозвучало после короткой паузы, – а с коллекционерами – сложный вопрос. Сам знаешь, это ведь другой мир, они все недоверчивые, подозрительные, к ним на хромой кобыле не подъедешь. Причину нужно подобрать. К тому же это не Россия, а Англия, здесь просто так в гости не ходят.

– Ты не переживай, – энергично отозвался Феоктистов, – меня хоть и ограбили, но я еще не бедный. Компенсирую все твои траты.

– Попробую помочь, но я бы посоветовал тебе самому приехать в Лондон, это будет правильнее. Если где и объявится твоя коллекция, так именно здесь.

– Билет куплю на ближайшие дни.

– Я тебя встречу.

– Не надо… Доберусь сам, – подумав, произнес Феоктистов.

– Буду рад нашей встрече.

Глава 7

Двадцать пять лет назад, или Вор Елисеич

‑За что взяли, малец? – присел Елисеич на шконку, впившись в Потапа тяжеловатым немигающим взглядом.

Сняв рубашку, он аккуратно сложил ее и положил себе на колени. Все, что он делал, выглядело очень выверенным, красивым, движения у него были правильные, неторопливые, какие можно наблюдать только у факира, гипнотизирующего покачиванием флейты смертоносную кобру. И сам он своим гибким, тощим, потемневшим от старости телом напоминал диковинное пресмыкающееся. А его многочисленные наколки чем-то походили на узор, какой обычно бывает на капюшоне у змеи. От его правильной, спокойной речи веяло нешуточной опасностью.

Вместе с тем в нем присутствовала какая-то врожденная интеллигентность, разительно отличавшая его от остальных узников. Даже громила Никанор, шумный, громкоголосый, с длинными волосатыми ручищами, как у орангутанга, в его присутствии отчего-то невероятно робел, будто гимназист перед строгим учителем, делался незаметным и невыразительным.

Голос у Елисеича мягкий, с плавными интонациями, но подобный плазме, что расплавит любого, вставшего на пути. А потому каждый закоренелый сиделец предпочитал держаться от него подальше, с трудом представляя, какая чернота может прятаться в его узкой костлявой груди.

– Ни за что… Спутали меня с кем-то, – опустил глаза Потап.

– А здесь всех спутали, – усмехнулся новый знакомый. – Здесь преступников нет. Так что там случилось, малой?

– На базаре меня взяли, кошелек в кармане чужой нашли. Одна тетка на меня указала. Обыскали и кошелек нашли.

– А ты, стало быть, ни сном ни духом?

– Говорю же, не моя работа, – чуть повысил голос Потап.

– Покажи руки, – попросил старик.

Потап выставил вперед широкие ладони с короткими толстыми пальцами.

– Да-а, верно, такими ладонями только навоз разгребать, – согласился Елисеич. – Видно, скинул тебе кто-то «лопатник», а сам в тину ушел. Крайним тебя сделали. А теперь посмотри на мои ладони.

Потап Феоктистов невольно сглотнул. Все пальцы собеседника были изуродованы, на местах переломов оставались грубоватые утолщения костных мозолей. Но даже через это уродство просматривалось их былое природное изящество.

– Видел, какие пальцы? Были… – поучительно произнес старик. – Такими работничками только по рояли бацать! Какие чудеса я ими вытворял, пока мне их менты каблуками не переломали. Думал, что без моей рабочей профессии с голоду сдохну. Но ничего, выжил… Даже кое-что скопил на черный день. Ладно, дело прошлое… – махнул он рукой. – Где-то я им даже благодарен, что так все завершилось. Сейчас где-нибудь в толпе отирался бы да «терпил» с тугими карманами пощипывал. А с твоими «работничками» только «медведя» ломать. Вижу, что карманное ремесло – это не твое. А не помнишь, кто там рядом с тобой отирался?

– Где же их упомнишь? – искренне посетовал Потап.

– Наука тебе будет в следующий раз, башкой будешь крутить, как надо. И карманы свои проверять.

– Так что мне делать-то?

– Если еще раз к следаку потянут, отпирайся от всего, – уверенно посоветовал Елисеич. – Говори, что ничего не видел, ничего не знаешь. «Лопатник» подкинули. Может, и выкрутишься, а я со своей стороны тоже кое-кого умаслю. Может, дня через два и откинешься… Слушай, а ты случайно не детдомовский? – неожиданно поинтересовался он.

– Да, – ответил Потап.

– Значит, из наших… Детдом куда хуже тюрьмы, сам через него прошел. Хату на Курской ты подломил?

– Я, – признался Феоктистов.

– Хорошо сработал. Чисто… Далеко пойдешь.

– Откуда вы про хату знаете?

– Неважно, я много о чем знаю. У меня к тебе будет просьба… Да ты не напрягайся, – усмехнулся Елисеич.

– Что за просьба?

– К человеку одному нужно будет наведаться, сделаешь?

– Хорошо.

– Вот и славно, – с некоторым облегчением отозвался вор. – Поедешь на Николаевскую, три, назовешь свое имя. Тебя там встретят. Все понял?

– Да.

Согласившись, Феоктистов совершенно не подозревал, что крохотная просьба перекроит всю его жизнь.

Елисеич не обманул, в тот же день он отправил по «дороге» маляву. Прошитая неоднократно вдоль и поперек суровыми толстыми нитками, она выпорхнула из зарешеченного окна «хаты» свободным голубем и направилась вдоль кирпичной кладки в свой путь, избежав случайного прочтения, пока не отыскала предназначенного адресата. А еще через два дня двери камеры распахнулись, и надзиратель, с бледно-голубыми глазами и бесцветным голосом, распорядился:

– Феоктистов, на выход… С вещами.

Дальше и вовсе последовали протокольные формальности, в которых, как и было оговорено, Потап открещивался от всего. И если бы у него в тот момент спросили бы: «Родился ли он на свет?» – даже эту истину он поставил бы под сомнение.

– Распишись, – наконец произнес начальник оперативной части, майор лет сорока пяти.

Потап аккуратно вывел в конце листка угловатую закорючку.

Майор, будто бы довольный сложившимся раскладом, аккуратно сложил листки в стопку и произнес:

– Все, теперь вы свободны!

В скорое освобождение отчего-то не верилось. Наверняка какая-нибудь иезуитская шутка: вот сейчас опер раздвинет губы в бестолковой улыбке и расхохочется над его глуповатой физиономией. Но лицо «кума» оставалось невозмутимым, как у древнеегипетского сфинкса. Даже бровь не дрогнула.

– Дежурный! – голосистыми раскатами сокрушил майор тесную комнату. И когда в помещение вошел краснощекий молодой сержант, весело распорядился: – Проводи его! Пусть вытряхивается.

Потопали в обратную дорогу по узким ярко освещенным коридорам, за которыми по обе стороны находились металлические двери, выкрашенные в черный цвет, откуда глуховато прорывались чьи-то возбужденные голоса, а из камеры, что размещалась поближе к выходу, нервно зазвучал мужской смех. Так радоваться может только сумасшедший. Скорее всего, так оно и было в действительности.

Последняя преграда – дверь, сваренная из профилей и толстых листов металла, – была преодолена, задребезжала позади оброненной жестью, и Феоктистов оказался на воле. Постоял секунду, соображая, в какую сторону двигаться далее, а потом пошел прямо на липовый аромат, нещадно защекотавший ноздри. Оказывается, воля имеет массу запахов, о которых прежде он даже не подозревал.

Уже садясь в автобус, в прелой одежде, пропахнувшей тюрьмой, Потап запоздало подумал о том, что больше никогда не возьмет чужого кошелька.

По названному адресу он отправился на следующий день. Позвонил в дверь, и на вопрос: «Кто там?» – назвал свое имя. Дверь приоткрылась. Хозяином квартиры оказался представительный мужчина в белой рубашке и красной бабочке на тощей шее с остро выпиравшим кадыком, выглядевший весьма нелепо на фоне обшарпанных обоев.

– Проходи, – распахнув дверь пошире, отступил он немного в сторону. Когда Потап протиснулся между косяком и его полным телом, сказал: – Сделаешь вот что… – Подняв с пола небольшую картину в добротной золоченой раме, легко уместившуюся в небольшой холщовой сумке, продолжил: – Сходишь сейчас на Пушкаревскую, восемнадцать, и передашь это хозяину.

– Хорошо, – принял Потап картину.

– Только не «светись» с нею. Тут в нашем районе только за одну раму могут на пику поднять.

– Понял.

– На словах вот что скажешь… Если мы чего-то должны, так обязательно вернем. Запомнил?

– Запомнил. Вроде бы нетрудно.

– Давно откинулся? – поправляя изящными пальцами бабочку, поинтересовался хозяин.

– Вчера выпустили.

– Вот, возьми, – вытащил тот несколько смятых банкнот. – Это тебе на поддержание штанов… Елисеич сказал позаботиться о тебе. На первое время хватит… Даже не знаю, чем ты ему приглянулся, по мне, рожа у тебя больно хитрая… Так и быть, найдем для тебя какую-нибудь работенку. – Криво усмехнувшись, он добавил: – Ведь не воровать же тебе такими граблями, а то когда-нибудь совсем без рук останешься. Ладно, не тушуйся, пошутил я.

– А мне по башке там никто не даст? А то всякое может случиться.

– Ха-ха! А ты, я смотрю, тоже шутник. Это хорошо! Там люди интеллигентные, встретят, как нужно. Ну, чего стоишь? Топай!

Полковник Кочетков Константин Степанович уже шестой год руководил девятым управлением МВД, занимавшимся продажей произведений искусства, антиквариата и всего того, что людям может доставить эстетическое удовольствие.

До того он был начальником уголовного розыска и имел в своем послужном списке сотни удачно раскрытых дел, среди которых было с десяток резонансных. Так что, когда его перевели заместителем начальника управления, занимавшегося преступлениями в сфере искусства, пусть даже с некоторым повышением, он не почувствовал особого восторга. Новое дело выглядело непривычным и показалось ему поначалу невероятно скучным (при одном только воспоминании о музеях его клонило в глубокий сон), а тут им придется заниматься все рабочее время без остатка. Но приказы не обсуждаются, а тем более повышения, и потому, взяв под козырек, он с головой ушел в новую работу.

А еще через два месяца, после нескольких успешно раскрытых уголовных дел в Эрмитаже, где ущерб, только по самым скромным подсчетам, оценивался в сто пятьдесят миллионов долларов, он осознал, насколько был неправ. Кража произведений искусства оказалась весьма прибыльным и динамично развивающимся криминальным бизнесом, сопоставимым разве что с продажей оружия или производством наркотиков. Так уж устроен этот мир, что в нем всегда отыщется чудак, готовый отвалить за раскрашенный кусок полотна миллион долларов. А если нашелся покупатель, так обязательно отыщется и преступник, который захочет это полотно украсть, или пытливый талантливый ум, желающий его подделать. Дел хватало с избытком. Причем этот сегмент преступной деятельности всегда отличался высокой интеллектуальностью, по сравнению с которым даже виртуозный «домушник» выглядел начинающим карманником. Приходилось немало поломать голову, прежде чем удавалось распутать хитроумные схемы и кражи.

Дела о кражах произведений искусства, казавшиеся после назначения на должность на редкость прескучными, теперь захватили его всецело. Возможно, что в расследовании отсутствовала привычная динамика, столь свойственная при раскрытии тяжких преступлений с откровенными насилием и грабежами. Но в том, что в мире искусства участвует элита преступного мира, у Кочеткова теперь не оставалось никаких сомнений.

А когда Константин Степанович возглавил управление, то, неожиданно для себя самого, тоже принялся собирать старинные вещи. В антикварных магазинах он сделался своим человеком, а в среде коллекционеров приобрел немало приятных знакомцев. Вся его коллекция, вскоре ставшая весьма значительной, началась с обыкновенного подарка – серебряный Пегас восемнадцатого века, сотворенный неизвестным французским мастером, который он получил от хозяина антикварного магазина за помощь в возврате двух предметов, принадлежавших царскому дому: изумрудное ожерелье, созданное Карлом Фаберже для Александры Федоровны, последней российской императрицы, и сапфировая диадема, подаренная бельгийской королевой великой княгине на день ангела.

Поначалу Кочетков не знал, как поступить с неожиданным подарком, понимая при этом, что вещь весьма ценная. Самое разумное решение – сунуть куда-нибудь нежданного Пегаса в чулан, где тот комфортно чувствовал бы себя среди прочей рухляди еще лет сто. Но по настоянию супруги он поместил фигурку на письменный стол и уже через неделю привык к его соседству настолько, что не начинал работу до тех самых пор, пока не касался его поднятых серебряных крыльев, черпая в этом какое-то вдохновение. Хотя какое тут может быть наитие среди кипы разложенных отчетов и докладных от оперов!

Еще через неделю в его кабинете появилась серебряная пепельница, что весьма кстати дополнила интерьер стола. А уже через год у полковника Кочеткова имелась довольно внушительная коллекция антиквариата, включая картины и старинное оружие, которое приходило к нему разными путями. Некоторые вещи он обменивал, другие покупал, третьи ему дарили в качестве благодарности за оказанные услуги (благо, что поводов для этого всегда было предостаточно: например, можно было просто закрыть глаза на какие-то злоупотребления и не возбуждать уголовного дела). Его коллекцию пополняли вещи, не вошедшие в опись во время очередного обыска. Именно они были наиболее ценными в его собрании. Картина Лукаса Старшего «Снятие с креста», висевшая теперь в его уютной спальне в золоченой раме (а ведь могла бы украсить одну из стен Эрмитажа), была как раз из таковых. Другие приобретенные картины, так же не вошедшие в опись, могли бы сделать честь самому Лувру, к примеру, «Чаша Грааля», принадлежавшая кисти великого Яна ван Эйка. И это с учетом того, что до настоящего времени сохранилась всего лишь ничтожная часть работ художников ранней эпохи Возрождения. Так что, вне всякого сомнения, Константин Степанович мог считать себя, благодаря многим работам выдающихся мастеров, не только удачливым коллекционером, но и весьма состоятельным человеком.

В какой-то момент Кочетков осознал, что коллекционер в нем начинает побеждать блюстителя правопорядка и приобретенная высокохудожественная вещь значила для него куда больше, чем удачно раскрытое дело. Вместе со значительной коллекцией, требующей признания среди специалистов, у него стали появляться знакомые эксперты, с которыми он частенько за бутылкой вина обсуждал достоинства картин, а вскоре стал служить для их корпоративных игрищ некоторым прикрытием, получая за хлопоты серьезное вознаграждение.

Кочетков даже не понял, в какой именно момент оказался по другую сторону закона (возможно, когда финансовый интерес стал превалировать над всем остальным). Он сколотил группу из талантливых копиистов, которые за приличное жалованье могли подделывать картины, пользовавшиеся на рынке невероятным спросом. Именно тогда ему и понадобилась рекомендация его друзей-экспертов, готовых за небольшой процент дать положительные заключения на фальшивки и подсказать пути, по которым талантливо изготовленный «фальшак» заполучил бы собственную историю. Фальшивые картины выставляли в галереях, демонстрировали на передвижных выставках, показывали в музеях, их вывозили за границу для просмотра, а когда о них начинали говорить всерьез и мало кто сомневался в их подлинности, полотна тут же продавали какому-нибудь толстосуму, вознамерившемуся приобрести для загородного дома «настоящий» шедевр.

С каждой проданной картиной полковник все более увеличивал и без того немалое состояние и, не стесняясь, пополнял свою коллекцию новыми полотнами.

Как это нередко случается, все ломается в один миг, и именно тогда, когда о плохом совершенно не думаешь. Вот, казалось бы, все двигается благополучно, своим чередом, в размеренном и заданном русле: на окраине города построен особнячок, приобретена большущая квартира в самом центре Москвы. Имелись еще кое-какие честолюбивые планы на ближайщие пять лет…

И тут…

Неожиданно один из покупателей позвонил ему на домашний телефон и сообщил о том, что, передав картину на повторную экспертизу, обнаружил, к своему немалому изумлению, что полотно оказалось подделкой. Выдержав драматическую паузу, подходящую для подобного случая, он поинтересовался, кто давал экспертизу о подлинности картины. Услышав фамилию одного из ведущих специалистов Эрмитажа, покупатель уверенно отозвался, что тот редкий шарлатан и пройдоха и что он хотел бы вернуть фальшивку и получить обратно свои деньги.

Так уж было заведено в криминальном бизнесе, завязанном на искусстве: продавец немедленно отдает деньги покупателю, если тот вдруг засомневался в подлинности картины. Но полковник Кочетков, вопреки неписаному правилу, решил отказать. Да и денег у него свободных на тот момент просто не оказалось. На излишки он прикупил хороший комплект старинного холодного оружия, съездил в дорогостоящий круиз по Средиземному морю, на день рождения благоверной подарил шикарное жемчужное колье. Вот только Константин Степанович не мог учесть такой малости, что фальшивка оказалась в руках Елисеича, умеющего прекрасно считать деньги. А быть «терпилой» вору не полагалось по статусу.

Осознавая, с кем имеет дело, Елисеич на следующий день заявился к Кочеткову с дружеским визитом, прихватив с собой бутылку элитного коньяка и надеясь за спиртным и с хорошей закуской уладить возникшее недоразумение. Все кончилось скверно: полковник воспринял появление вора как откровенную угрозу в свой адрес и демонстрацию силы, и полицейский наряд, немедленно подъехавший на звонок Кочеткова, определил Елисеича в следственный изолятор. Казалось, что на том дело и исчерпано, – вряд ли Елисеич, даже если он имел статус вора, возвысит голос на начальника управления. Успокоившись, полковник отправился на дачу. Но через день, ранним утром, ему позвонили из полиции и сообщили о том, что его квартира, находящаяся под усиленной охраной, с тремя серьезными замками, взломлена.

Кочетков вернулся в город ближе к обеду.

Во дворе дома стояла полицейская машина, у которой, перекрыв вход в подъезд, дежурило двое полицейских, а начальник уголовного розыска майор Чугунов, веснушчатый детина тридцати пяти лет, заложив руки за спину, нервно прохаживался по двору, дожидаясь приезда начальника управления.

– Константин Степанович, у вас тут…

– В курсе, – угрюмо оборвал его Кочетков, – доложили! Давай пройдем вместе, посмотрим, – и устремился в подъезд.

Поднявшись на второй этаж, полковник остановился перед раскуроченным металлическим полотном, еще вчера называвшимся «надежной дверью». Осознав состояние полковника, майор Чугунов отошел немного в сторонку и, когда Кочетков осторожно перешагнул порог, поскрипывая подошвами по расколоченному стеклу, прежде бывшему венецианской вазой, негромко произнес:

– Я пока никого не звал… Ни прокуратуру, ни экспертов, все на ваше усмотрение. Просто поставил бойцов, чтобы чего-нибудь не пропало. Делу могут дать большую огласку.

Повернувшись, полковник Кочетков внимательно посмотрел в умные глаза майора. Тот знал больше, чем говорил, оно и понятно – уголовный розыск. Не зря свой хлеб едят.

– Правильно сделал, Чугунов, – произнес он, невольно поймав себя на благородных интонациях. – Сам разберусь… Может, ничего еще и не пропало. А ваза… сам случайно разбил.

Кочетков прошел в квартиру – поруганную, оскверненную. Со стен на него угрюмо и с откровенным осуждением посматривали натурщицы давно канувших эпох: не уберег, не усмотрел, отдал на оскорбление! Он внимательно просмотрел каждую из картин – все на месте; прошел по коридору, завернул в гостиную, где хранились наиболее ценные полотна. Там тоже ничего не пропало – все здесь, до самого скромного этюда, до самой последней броши. И только когда переступил порог кабинета, внутри невольно обдало холодом – там, где еще вчера висела картина Биллини Джованни «Юдифь и Олоферн», зияла пугающая пустота. Это было одно из самых значительных полотен во всей его коллекции. Биллини Джованни, обратившийся к сюжетам античной мифологии незадолго до своей смерти, успел написать одно из самых заметных своих произведений. Впоследствии мастер сделал со своей замечательной картины еще две копии, одна из которых находилась в «Метрополитен-музее», а вторая – в Лувре. Сам же Кочетков считал, что владеет именно подлинником, в сравнении с остальными двумя картинами, фигуры людей были прописаны до мельчайшего фрагмента.

У художников эпохи Возрождения принято было детально выписывать лики святых и людей, расположенных на переднем плане. Руки и детали одежды зачастую оставались недорисованными, имели лишь расплывчатые контуры. На его же полотне были тщательно вырисованы все складки одежды, каждая фаланга пальцев, мельчайшие поры на взволнованных одухотворенных лицах.

Смысл этого ветхозаветного сказания состоял в том, что еврейская вдова сумела спасти родной город от нашествия ассирийцев. Как только враги осадили ее родной город, она, облачившись в красивые одежды, отправилась в стан врагов, чтобы привлечь внимание предводителя. Увлеченный красотой юной девы, Олоферн впустил ее в свой шатер и принялся угощать вином. Напившись до бесчувствия, он уснул, а юная Юдифь отрубила ему голову и принесла ее под одеждами в родной город, чем спасла его от разорения.

– Здесь была картина, – заговорил полковник подсевшим голосом.

– Картина? – заинтересованно переспросил Чугунов.

– Нет, я ошибся… Ничего не пропало, – тотчас отозвался Кочетков.

Пропажа картины «Юдифь и Олоферн» не была случайностью. Ведь рядом висели куда более значительные полотна. Вор, проникший в квартиру, сделал ему намек.

– Вы уверены? – с сомнением переспросил майор. – Мы поспрашиваем среди своих клиентов, может, они что-то знают?

– Не нужно ничего предпринимать, – холодно отрезал полковник. – Просто я перевесил картину в другое место… Вы меня хорошо поняли? У меня ничего не пропало. Скорее всего, преступники просто ошиблись дверью, потом поняли, кого хотели ограбить, и тут же ушли. Чтобы не было неприятностей…

– Может, хотя бы снять отпечатки, – ненавязчиво предложил майор, – чтобы понять, с кем мы имеем дело.

– Хорошо, – после некоторого колебания согласился Константин Степанович, – только по-тихому, так, чтобы никто ничего не узнал.

– Сделаем, – охотно отозвался майор. – Не впервой… Хотя не думаю, что удастся что-нибудь найти, уж слишком чисто сработали.

– Товарищ полковник, разрешите доложить, – вошел в комнату молодой лейтенант, – тут к вам парень какой-то пришел, говорит, что должен чего-то передать.

Лицо у лейтенанта выглядело напряженным. С утра вместе с бойцами он стоял в оцеплении у подъезда и охранял квартиру полковника, как особо важный объект. Если пропадет что-нибудь, потом хлопот не оберешься! Начальника управления он впервые видел на расстоянии вытянутой руки. Поговаривают, что мужик он крутой, без особой причины срывает погоны направо и налево.

– Зови его сюда, пусть скажет, в чем там дело.

В сопровождении полицейского в квартиру вошел плотный парень лет двадцати с широкими, будто лопаты, кистями и ошарашенно уставился на стены, увешанные картинами, – сколько же добра!

– Вот, – протянул он холщовую сумку полковнику, безошибочно угадав в нем главного, – просили передать.

– Кто просил? – насторожился Кочетков, все еще не решаясь взять сумку.

– Мужик какой-то, он мне не назвался, – равнодушно ответил парень, пожав плечами.

Кочетков взглянул на сумку, из которой торчала золоченая рама с двумя переплетающимися ободками. Он узнал бы ее из тысячи похожих…

Взяв холщовую сумку, Константин Степанович слегка приоткрыл ее. На него, широко распахнув глаза, смотрела нарисованная, почерневшая от времени, отрубленная голова похотливого Олоферна.

– И это все? – спросил он.

– Просили на словах сказать, если мы чего-то должны, обязательно вернем.

Кочетков сглотнул. Прозвучала откровенная угроза. Рука, уже, было, приподнявшаяся, чтобы ухватить парня за ворот, ослабла и плетью повисла вдоль тела.

– Ну, чего стоишь? Топай! – зло бросил он. – Пока не наподдали!

Вжав голову в плечи, парень заторопился по длинному гулкому коридору в сторону выхода.

– Может, его задержать, товарищ полковник? – с готовностью спросил майор. – Мало ли?

Смерив его строгим взглядом, Кочетков процедил:

– Я же сказал, что у меня ничего не пропало. Вам что, не ясно?

– Все ясно, товарищ полковник, – бодро ответил майор. – Разрешите идти?

– Ступайте. И снимите охрану.

Оставшись в одиночестве, Кочетков осмотрел дверь.

Раскурочили ее на славу: ригели и автоматические выкидные порожки были срезаны, так что придется заказать новую. И это шестая степень защиты! Он прикрыл изуродованную дверь, потом вытащил из сумки картину в золоченой раме, сорвал с нее плотную шуршащую бумагу и в сердцах швырнул в корзину. Некоторое время Константин Степанович держал картину в руках, рассматривая отрубленную голову, лежащую на блюде. Выглядела она неправдоподобно реалистично. Тонкие девичьи черты со светлой кожей смотрелись невероятным контрастом в сравнении с застывшей и потемневшей плотью, обезображенной смертью. Настоящее торжество добра над злыми силами. Нахмурившись, он подумал о том, что в ближайшие дни его собственная голова может оказаться на таком же блюде. Правда, не серебряном…

Весьма символично!

Повесив картину на прежнее место, полковник поднял трубку и бодро произнес:

– Валерий Тимофеевич!

– Он самый, с кем имею честь общаться? – прозвучал сухой ответ.

– Это Кочетков тебя беспокоит.

– А-а, Константин Степанович, – отозвался радушный басок. – Чем могу быть полезен?

– В твоем ведомстве Владимиров?

– Это Елисеич, что ли? Вор в законе?

– Он самый.

– Не переживай, сидит, как миленький. Или ты его прессануть хочешь? По полной? Можем попробовать.

– Как раз наоборот… Мы тут разобрались с этим делом. У меня к нему претензий не имеется. Его надо выпускать.

– Это за хорошее поведение, что ли? – хмыкнул Валерий Тимофеевич. – Так он поведением не блещет. Мне тут передали перехваченную «маляву», он народ к бунту подбивает.

– А что такое?

– Я одного оборванца в карцер посадил, так он посчитал, что это по беспределу! Того и гляди, мне все СИЗО разморозят, проучить я его хотел.

– В общем так, Валерий Тимофеевич. Отпускай его на все четыре стороны! И не прессуй! А бумаги я тебе подготовлю в ближайший час. Да и тебе поспокойнее будет, на одну головную боль станет меньше.

– Значит, дело до суда не будешь доводить?

– Не буду. Не тот случай.

– Добро. Договорились.

Тяжело забилась на петлицах толстая металлическая дверь и, отворившись со скрипом, впустила в затемненное помещение камеры яркий поток света. Надзиратель, кряжистый большеголовый мужчина с круто выступающим из-под тугого кителя животом, осмотрев сидельцев, рядком расположившихся на нарах и в тревожном ожидании посматривающих на вошедшего, грубовато известил:

– Владимиров! На выход.

– С вещами, что ли? – хмыкнул Елисеич.

– С вещами.

– На волю тебя, Елисеич, отпускают, – ощерился золотыми зубами сидевший рядом заключенный.

Странное дело, вроде бы и пробыл в камере недолго, но за минувшие несколько дней успел обзавестись некоторым собственным арестантским добром, без которого трудновато тянуть тюремный быт. И первое, что он приобрел, так это доставшуюся от прежнего сидельца большую иголку с суровыми нитками, способную поправить самую ветхую одежду; подладить прохудившиеся башмаки. Затем была булавка, которую он зацепил за обратную сторону воротника. Последними были пуловер и мельхиоровая ложка…

Отправляясь на волю, каждый арестант, следуя неписаным тюремным традициям, уходящим своими истоками куда-то в седую старину, раздавал нажитое добро до самой последней мелочи, чтобы вновь не угодить в «казенный дом». Такая традиция была заведена мужиками, пришедшими в тюрьму от сохи, терпеливо дожидавшимися дня, когда можно будет вернуться к привычному образу жизни, а потому без сожаления расстававшимися не только с вещами, но и с тюремными привычками.

Вор Елисеич был иной породы, для которых тюрьма – дом родной! Поэтому приметы мужиков, прочно укоренившиеся в уголовной среде, он не одобрял. И возвращения на «кичу» не боялся. Но вот раздать добро, чтобы послужило хорошим людям, так это благое дело. Не спеша, как бы продумывая каждое движение, он передал кружку золотозубому:

– Владей!

– Спасибо, Елисеич. Вроде бы и недолго пробыл, а привык я к тебе.

– Мы же с тобой бродяги, – заметил Елисеич. – Нам не привыкать расставаться.

Заточку, сделанную из поломанной ложки, – царский подарок, – он незаметно пододвинул двадцатипятилетнему блатному с «погонялом» Кузя. Куртку отдал Краюхе, заключенному с тридцатилетним стажем.

– Не замерзай. Наверняка по этапу на север отправят.

Надзиратель, оперевшись о косяк, терпеливо наблюдал за раздачей, не смея торопить «законного». Раздав вещи, иголку с ниткой Елисеич решил оставить себе – если суждено вернуться, будет чем подправить одежду.

– Чего, начальник, стоим? – повернулся он к надзирателю. – Веди давай. На волю хочу!

Заложив руки за спину, вор вышел в коридор и, не дожидаясь привычной команды, уткнулся лицом в стену.

Первые три дня Елисеич с приятелями пил горькую. Закуска самая простая: килька в томате, грубо нарезанные куски колбасы, из разносолов лишь маринованные грузди и крохотные соленые огурчики. Хлебом заедали пьяную икоту, отламывали крохотные кусочки и степенно жевали, будто это было самое желаемое лакомство в их жизни.

– А помнишь, как мы с тобой в Соликамске парились? – спросил Елисеича худой вор, которого нарекли Коромыслом. Тощий, почерневший от полярного солнца, он и в самом деле чем-то напоминал побитый и иссушенный кусок дерева, но столь крепкий, о который может затупиться даже сталь.

– Было такое, – ответил Елисеич и с подчеркнутой деликатностью, каковой не встретишь даже у потомственных дворян, поддел вилкой из консервной банки узкую кильку. – Как вспомню, так меня просто в жар бросает. Ума не приложу, как удалось выжить в этой «красной» зоне.

– А помнишь Степанова?

– Это которого? Фомку, что ли?

– Нет, Петра, мы с ним в Томске чалились. С заячьей губой, он за мужиками посматривал.

– Помню такого.

– Сукой оказался! В Соликамске скурвился совсем, из блатных в «красные» переметнулся. Потом его в бригадиры двинули. Такой мразью стал, что из мужиков по две нормы выжимал. Бревнами его завалили.

– Оно и правильно. На зоне мужик – главная фигура, он ведь за всех лямку тянет.

– А Вальку Сидорова помнишь?

– А то! Золотой пацан! Он с малолетки пришел. Что с ним?

– Правильный пацан растет. Помогают ему. Есть за что. Бог ему навстречу! В прошлом году «смотрящим» поставили в Пермской колонии.

– Она же наполовину «красная», – удивился Елисеич.

– То-то и оно! Там он быстро свои порядки установил, даже барин к нему со всем почтением. До него все повара крысятничали, мясо из котлов таскали, так он одного из них сварил в кипятке, и другие сразу паиньками стали. Каждую пайку лично контролирует, чтобы ни на один грамм мяса не убавили.

– У меня есть тоже на примете один пацан. Уверен, толк из него будет. Хочу в свои дела притянуть.

– Проверить его надо, – с сомнением протянул Коромысло. – На такое дело не каждый способен. Тут, кроме характера, еще и голова должна исправно варить.

– А вот мы сейчас и проверим, – с готовностью отозвался Елисеич. Подняв трубку телефона, он быстро набрал номер: – Герасим, «чиграш» у тебя?

– Здесь. Что ему передать?

– Ничего не передавай. Скажи, чтобы ко мне подваливал. Дело у меня к нему есть срочное.

– Передам.

Трубка с громким щелчком легла на рычаг.

– Еще по одной? – предложил Елисеич, ухватив за прохладные бока «Столичную».

– Можно, – вяло отреагировал Коромысло. – Только давай по маленькой. Мне еще до дома топать. Маруська не любит, когда на рогах прихожу.

– Она у тебя покладистая, – аккуратно разлил водку в граненые стаканы Елисеич, – еще и не такое простит.

Выпили молча. Без речей. Как если бы кого-то помянули. Так же сосредоточенно взялись за еду, думая каждый о своем.

– Считаешь, потянет? – нарушил молчание Коромысло.

– Потянет, парень он с головой, сразу приметил.

– Разберемся.

Еще через полчаса подошел Потап.

– Звал? – спросил он, глянув на захмелевшего хозяина, стоявшего на пороге.

– Проходи, не дрейфь, – распахнул дверь пошире Елисеич.

Феоктистов прошел в коридор – неуютный, холодный, каким бывает разве что казенное помещение. В квартире почти пусто. Из украшений лишь одна картина, написанная тусклыми красками, с которой на него смотрел худой старик с цепким взглядом. Вот сейчас разомкнет крепко стиснутые губы и обругает по матушке гостя. Потап невольно застыл под строгим взглядом. Даже ему, человеку, не искушенному в искусстве, было понятно, что лицезреет он исключительную вещь, по воле случая оказавшуюся в запущенной квартире с потертыми обоями и разодранным линолеумом. Может, оттого во взгляде старика сквозила какая-то скрытая обида.

– Чего остолбенел? – недовольно спросил Елисеич.

– Кто это? – показал Потап на картину.

– Рембрандт. Слыхал о таком?

– Доводилось.

В просторной гостиной, щедро залитой светом через большие окна, было такое же запустение. Из роскоши лишь старенький продавленный диван с протертой материей, на котором, откинувшись на мягкую спинку, сидел немолодой высокий человек с пожелтевшим лицом и пронзительными колючими глазами, очень напоминающий старика с портрета.

– Это тот самый? – с интересом спросил он, посмотрев на вошедшего Потапа.

– Тот… Вот что, малец, – хмуро посмотрел Елисеич на Потапа, – знаешь, чем я занимаюсь?

– Наслышан, – сдержанно ответил Потап.

И перевел взгляд на картину, висевшую у входа, на которой была изображена молодая красивая женщина в старинных нарядах. Давно уже не было в живых художника, нарисовавшего портрет, в прах обратилась сама натурщица, нетленной оставалась лишь ее красота, которой можно наслаждаться даже через сотни лет. Дело не только в грамотном подборе красок и в редком таланте художника, просто ее лицо не походило ни на одно из виденных ранее, оно обладало какой-то магией притяжения. Чувство, возникавшее при взгляде на эту картину, можно сравнить разве что с трансом. Вне всякого сомнения, это был настоящий шедевр. Любой музей посчитал бы за честь владеть им. Оставалось только гадать, по каким тропам шла картина, чтобы оказаться в неприбранной и пустой комнате в обществе двух подвыпивших мужичков, весьма далеких от художников эпохи Возрождения.

– Нравится? – кивнул на картину Елисеич.

Феоктистов невольно сглотнул, взирая на нее с ошалелым восторгом. Помани его запечатленная девушка, он бросился бы к ней навстречу через столетия, чтобы прижать к своей тоскующей груди.

– Очень, – признался он.

– Все это называется красивая жизнь. А за нее, парень, тебе придется побороться… как за любовь. В Музей искусства ходил?

– Приходилось.

– Принеси мне оттуда какую-нибудь безделицу.

– Какую еще безделицу? – удивившись, спросил Потап.

– Вазу там… или какую-нибудь миниатюру. Если не попадешься, значит, мы в одной упряжке, ты с нами. А если сцапают, – Елисеич развел руками, – не обессудь, значит, нам с тобой не по пути. Судьба у тебя такая. Сделаешь? – прищурившись, спросил он.

– Постараюсь.

Посмотрев на добродушно ухмылявшегося Коромысло, Елисеич сказал:

– Даю тебе два часа.

– Тогда я пошел.

– Смотри, не задерживайся, – произнес вор в спину удаляющемуся Феоктистову.

Все оказалось даже проще, чем Потап предполагал…

В каждом зале дежурили старушки. Многие из них суровыми взглядами, выработанными за время работы с искусством, посматривали по сторонам, пытаясь распознать потенциального вора. От таких следовало держаться подальше, и Потап тотчас переходил в следующий зал. Меньшая часть смотрителей зала, надломленных возрастом, заняв широкие стулья в углу зала, подслеповато щурилась на посетителей. Но по их отрешенным взорам было понятно, что они где-то далеко, среди надоедливых внуков, дергающих их за длинные юбки, или за столом с чаем и конфетами.

Следовало идти именно к таким.

Шагнув в зал французского искусства, Потап склонился над темно-красной чашей с черными прожилками. Старая смотрительница ленивым взором обводила вверенный ей зал, лишь изредка ее слезящиеся глаза останавливались на вошедшем и, убедившись в его благонадежности, столь же лениво переходили на очередного зрителя. Неожиданно она поднялась со стула и направилась к двум парням, о чем-то оживленно разговаривающим.

– Прошу вас, молодые люди, – прошипела старуха, – потише, пожалуйста, здесь все-таки музей!

В этот момент она видела только обескураженные лица молодых людей, сверля их лбы неприязненным взглядом. Более подходящего момента для кражи не подыскать – Потап мгновенно поднял небольшую вазу и сунул ее под полы короткого пальто, затем, стараясь не привлекать к себе внимания, неторопливо зашагал из зала. Из-за двери доносился недовольный голос смотрительницы, продолжавшей отчитывать развеселившихся парней.

Он прошел один зал, другой. Его никто не преследовал, не хватал за руки. Все было, как обычно, он был одним из многочисленных посетителей, оказавшихся в этот час в музее. Потап спустился на первый этаж и по длинному коридору, стараясь не торопиться, чтобы впопыхах не выронить вазу, вдруг сделавшуюся невероятно тяжелой и неудобной, направился к выходу. Последние десять шагов до двери были особенно тяжелыми: хотелось броситься бежать, останавливал лишь страх уронить вазу. Он толкнул тяжелую дверь и облегченно вздохнул только тогда, когда оказался на улице. Завернув за угол, прошел до ближайшего дома и зашел в пустынный двор.

Вытащив вазу, выполненную из розового родонита, Потап принялся с восхищением ее рассматривать. Она и вправду была хороша, тонкие стенки придавали ей невероятно хрупкий вид. Казалось, достаточно лишь легкого прикосновения, чтобы она развалилась на части. Постучав пальцем по стенкам, он услышал чистый долгий звук, какой бывает только у идеально настроенного камертона. Переложив вазу в сумку, Феоктистов вышел на улицу, довольно насвистывая веселую мелодию.

– Принес? – просто поинтересовался Елисеич, когда Потап шагнул в прихожую.

– А то как же! – вытащил он из сумки вазу.

Взяв небрежно музейный экспонат, Елисеич повертел его в руках, осмотрел со всех сторон и, увидев инвентарный номер, довольно хмыкнул:

– А ты молодец… Вот только эта твоя ваза мало чего стоит. Даже в базарный день за нее тысячу «зеленых» не дадут.

– Как так? – невольно ахнул Потап. – Ведь такая красота!

– А вот так! В нашем деле и такое случается. Подобными вазами все запасники забиты… – Видимо, на лице Потапа отразилось сожаление, потому что в следующую секунду Елисеич произнес: – Да ты не волнуйся, ты молодец, свое дело хорошо исполнил. Теперь нам будет, о чем с тобой потолковать. Только хочу тебе вот что сказать: это последняя твоя кража, иначе нам с тобой не по пути. Ты хорошо запомнил?

– Как отче наш, – широко улыбнулся Потап.

– Ты что, верующий? – хмыкнул Елисеич.

– Немного. Когда на кражу шел, всегда свечку ставил.

– И помогало?

– Всегда… Кроме последнего раза.

– Видно, в ту минуту твой ангел смотрел в нужную сторону. А ваза… Отнеси ее моей дочке, Наде, может, найдет ей применение. Будет, куда цветы поставить. Сейчас я ей позвоню, а то ведь она тебя даже на порог не пустит. – Подняв трубку телефона, Елисеич быстро набрал номер: – Подарочек решил тебе сделать на день рождения, один парень тебе его принесет, так что ты его не прогоняй. Ну, чего стоишь? Все слышал? – положив трубку, он посмотрел на Потапа.

– Да.

– Бери вазу и топай на Тимирязевскую, семнадцать.

Тогда Феоктистов и подумать не мог, что с белокурой девушкой, открывшей ему дверь, он проживет в согласии двадцать пять лет. Ровным счетом ничего такого, что могло бы указать на решительный поворот в его судьбе. Все просто. Обыкновенно. Взял вещицу, и топай себе по названному адресу. Только когда дверь отворилась и на пороге предстала высокая белокурая девушка, возникло вдруг какое-то смутное и приятное ощущение, что встреча с ней не последняя и, если он будет более настойчив, отношения могут перерасти в нечто большее, чем простое знакомство. Вот только форсировать события не стоило. Здесь следовало быть в высшей степени деликатным. Врожденный такт тотчас подыскал верное решение: женщины – весьма чувствительный народ, а потому с ними следует общаться галантно.

– Прошу прощения, не здесь ли проживает Надежда? – сняв шляпу, произнес Потап.

– Вы пришли от папы? – весело спросила девушка, подняв на него большие красивые глаза.

Сказанное слегка подивило. Сам Елисеич напоминал корень старого дерева: почерневший, с узлами, с шероховатой неровной корой, о которую, если уж зацепишься, так обдерешься в кровь. Кто бы мог подумать, что от него уродится такой дивный побег, совершенно на него непохожий.

Онемев, Потап бестолково пялился на красу, силясь подобрать подходящие слова. Надежда, блеснув ослепительной улыбкой, слегка поторопила его:

– Он что-то просил передать?

– Да, вот это, – протянул Потап пакет. – На день рождения.

– Спасибо, – продолжала улыбаться девушка.

Возникла пауза, какая нередко случается между молодыми людьми, вдруг неожиданно почувствовавшими взаимное притяжение. Следовало бы топать со всех ног от девичьей квартиры, спасаться от любовной лихорадки, а он, остолбенев, не в силах был оторвать от нее восторженного взгляда. При этом чувствовал себя деревянным и неуклюжим. Несвойственная ему застенчивость параличом сковала его руки и ноги, лицо предательски обожгла удушливая краска смущения.

Никогда в жизни он не чувствовал себя более нелепо, чем в эту минуту. Надя, видно, понимая его душевное состояние, пришла к нему на помощь, неожиданно предложив:

– Может, вы хотите чаю? – И немного отстранилась от входа: – Проходите.

Следовало бы как-то отказаться, придумать какую-то уважительную причину, чтобы бежать отсюда прочь, но вот беда – язык прилип к небу и не желал повиноваться, а первый же слог, который он выдавил из груди, напоминал нечленораздельное мычание. Между тем ноги короткими шажками уже вносили его в девичью светелку, пропахшую тонким парфюмом.

– У меня есть шоколадные конфеты, – сказала Надя.

– Э-э…

– Будем пить чай. Вы любите шоколадные конфеты?

Она весело посмотрела на него, окончательно парализовав его волю. Следовало воспротивиться, разорвать на руках тугие путы, вот только силенок для этого почему-то не находилось. Странное дело, но всю последующую жизнь он будет робеть перед ее взглядом точно так же, как в первый день их встречи. Вскоре Потап Феоктистов поймет, что самые весомые его аргументы легко разбиваются под ее лучистым светлым взором. Вот ведь как бывает…

– Люблю… – неожиданно для себя прохрипел Потап.

Уже за столом, поглядывая на девушку, он, к своему ужасу, обнаружил, что незаметно для себя съел полкило предложенных конфет, а Надя продолжала пододвигать ему раскрытую коробку, без конца повторяя:

– Вы ешьте, ешьте!

Оставалось только наворачивать и хрустеть челюстями, поглядывая на «красу ненаглядную».

Расставались, смеясь, позабыв о прежней неловкости. Возникло ощущение, что они знают друг друга много лет. Понимали, что они люди одного поколения, даже одного возраста, следовательно, у них много общего, и вполне достаточно причин, чтобы увидеться в следующий раз.

Поэтому Надежда даже не удивилась, когда Потап пришел к ней на следующий день: все такой же смущенный и во многом нелепый. По-прежнему был не в ладах со своим большим телом, неуверенно топтался на месте и глуповато озирался по сторонам.

Еще через две недели они стали по-настоящему близкими друзьями, и Потапу становилось невдомек, как он жил все это время без ее звонкого смеха, лучистых глаз и невероятного тепла и доброты, исходивших от нее.

То, что произошло в дальнейшем, было просто продолжением дружбы, но более глубокой, что ли, в которой они почувствовали себя единым целым, и уже более ничего не желали менять в установившихся отношениях.

Именно в этот момент Елисеич предложил Феоктистову настоящее дело.

– Ты слышал что-нибудь о Прянике? – неожиданно спросил он, перешагнув порог его квартиры.

– Коллекционер? – спросил Потап.

Все это время он находился рядом с Елисеичем, который посвящал его в свои дела: знакомил с коллегами, представлял экспертам, заставлял присматриваться к коллекционерам (весьма консервативная и подозрительная публика, с настороженностью поглядывающая на каждого чужака).

Отношение к Потапу переменилось после того, как Елисеич ввел его в ближний круг. Теперь Феоктистов нередко действовал от его имени: приносил картины экспертам, делал копиистам заказы, договаривался о встрече. В общем, дел хватало. За прошедшее время он успел познакомиться едва ли не со всеми известными коллекционерами, а о многих просто слышал и был осведомлен о стоимости их коллекций.

О Прянике до него тоже доходили слухи, и хотя встречаться с ним не доводилось, ему было известно, что тот имел одну из лучших коллекций французского кубизма.

– Он сегодня умер, – мрачно проговорил Елисеич.

– Вот это да-а, – невольно протянул Потап, не представляя, как должным образом реагировать на столь неожиданную новость. – Он ведь не старый был.

– Всякое могло случиться. Такие они, дела… – Помолчав для приличия, чтобы подчеркнуть прискорбный момент, Елисеич уже бойчее продолжил: – Сейчас он в морге. Его квартира опечатана. Когда распечатают, все его имущество перейдет к наследникам. У нас только два дня, чтобы заработать на этом. – Вытащив несколько фотографий, вор разложил их перед Потапом: – Запомни эти четыре картины. Вот эта висит у него в зале, – поднял он первую фотографию. – Эти две – в спальной комнате, а вот эта… с арбузами, надо полагать, способствовала покойничку для пищеварения, висит на кухне. Подменишь их на такие же. – И, предупреждая возможный вопрос, добавил: – Рамы и холсты – один в один. Понял?

– Понял.

– Теперь о картинах… Художника Вересова знаешь?

– Встречались.

– Вот сейчас пойдешь к нему и заберешь «фальшаки». Он уже намалевал.

– Так я пошел? – смутно осознавая, что смерть коллекционера не была случайной, сказал Потап.

– Постой… Почему не спрашиваешь, какова твоя доля?

– Сколько дашь, столько и ладно. Думаю, что не обидишь. Дело-то ведь не мое.

– Подходящий ответ. Не обижу, не переживай. Только я вот хочу спросить, у тебя с Надей как… Серьезно?

Потап невольно сглотнул. Елисеич о них знал все, и это было написано на его строгом высохшем лице. Подобного разговора было не избежать, вот только никак не думал, что это произойдет так скоро.

– Да, – ответил Феоктистов.

– Да ты не тушуйся… Ты мне нравишься, парень. Дело у вас молодое, быстрое. Понимаю тебя прекрасно, сам таковым был. – Голос у Елисеича звучал ровно, располагающе, прямо настоящий дедушка, дающий советы подрастающему внучку. Вот только в глубине его глаз мерцал бесноватый огонек, от которого невольно хотелось заслониться руками. – А вот если она про тебя дурное слово скажет, не обижайся… порву! – с прежней теплотой заключил он.

Потап неловко растянул губы, смешавшись под строгим взглядом, и ответил:

– Я не могу без нее, она моя судьба.

– Хм… Сильный ответ, – признал Елисеич. – Не ожидал… Знаешь, вокруг нее немало кавалеров вертелось, всем от ворот показала, а вот тебя почему-то приметила. Даже сам не знаю почему. А ведь такие молодцы были, ого-го! Может, ты скажешь почему?

– Надежде видней, – пожал плечами Потап.

– Конечно же видней… А ты – молодец, не побоялся, подошел к ней. Многие ухажеры, едва узнав, чья она, тут же в сторону отваливали. Вот что я тебе скажу. – Голос старика неожиданно потеплел, и сам он вдруг как-то размягчел, а у глаз образовались длинные морщинки, превратив закоренелого вора в обыкновенного добродушного папашу, пекущегося о судьбе любимого чада. – У меня, кроме нее, никого нет. С ее матерью я лет двадцать пять назад сошелся. Сразу после того, как откинулся… Подогнали мне «маруху», молодую девчонку, ей тогда едва восемнадцать стукнуло. Даже сам не понял, как меня засосало. А через год я уже не мог без нее, привык просто… И она ко мне тоже потянулась, как былинка какая-то. У нее ведь тоже, как и у меня, на всем белом свете никого не было. Так и жили вместе под одной крышей. А потом Надька родилась… Признаюсь, парня хотел, ведь свое дело кому-то передавать нужно было. А тут баба! Поначалу даже как-то подрастерялся, а потом ничего, привык… Сейчас даже не знаю, что бы я с пацаном делал. Родился бы какой-нибудь головорез, как бы я с ним справлялся? А с девчонкой совсем иное дело. Сколько ее ни гладь, никогда не испортишь, все впрок! Если у вас все заладится, я все вам оставлю. У меня кроме картин и разного антиквариата еще кое-что припасено на черный день. Мое дело продолжишь, а с нужными людьми я еще тебя познакомлю. Всему свой срок.

Этой же ночью, прихватив у копииста четыре картины, Потап отправился в опечатанную квартиру. Сняв со стены подлинники, он развесил на их место подделки и так же незаметно удалился.

За переданные картины Елисеич, не поскупившись, отвалил ему хорошие деньги.

– Вот, возьми… С Надей в кино сходишь.

Потап не сумел сдержать улыбку, на пожалованные деньги можно было несколько лет жить безбедно, ежедневно питаясь в ресторанах. Собственно, с этих денег и начался первый стартовый капитал. На них он купил себе первую машину, потом пару картин, положив начало внушительной коллекции, ставшей впоследствии одной из лучших частных собраний Европы. Понемногу стал обрастать собственными связями, появились заказчики из-за рубежа: состоятельные люди хотели непременно иметь русский авангард, на тот момент слывший в Европе едва ли не мессианским. И тогда он решил продать две картины Павла Филонова, доставшиеся ему от дальней родственницы художника. «Окно» за границу он пробил через служащего авиакомпании, который не однажды выручал его за солидную плату. Благо, что на гражданском самолете столько места, что провезти в нем можно не только пару картин, свернутых в обычные трубки, а десятки килограммов наркотиков и оружия. Но в тот раз пошло что-то не так, служащий занервничал, правда, груз все же взял. Как впоследствии оказалось, он находился под контролем у службы безопасности, которая вскоре отследила всю цепочку. Так что Потап Феоктистов попал в расставленную сеть одним из первых…

Отсидев восемь лет, он вернулся к Надежде, которая сумела его дождаться, а еще через пять лет, видно, предчувствуя близкую кончину, Елисеич передал ему всю свою коллекцию, официально назначив своим наследником. Имущество Потапа, и без того немалое, увеличилось втрое. Количество картин и антиквариата, включая коллекцию оружия, было столь впечатляющим, что другой такой коллекции просто не существовало.

И вот сейчас Феоктистов отправился в Лондон, чтобы отыскать следы своей пропажи.

Глава 8

Тайная комната, или Набросок Рембрандта

У Феоктистова с аукционным домом «Сотбис» за долгие годы сотрудничества сложились весьма тесные отношения, поэтому ему несложно было попасть на прием к самому высокопоставленному лицу и при надобности заручиться его поддержкой. Кроме того, сам Потап Викторович в последнее время серьезно занимался старым русским искусством, которое значительно поднялось в цене, поэтому руководство «Сотбис» всерьез рассчитывало на выгодное партнерство.

Сразу после приезда в Лондон Феоктистов направился в район Мейфер. Побродил среди праздношатающейся публики, поднявшей отчасти ему настроение, а затем повернул на фешенебельную улицу Бонд-стрит к офису аукционного дом «Сотбис». Постоял перед помпезным черным крыльцом, после чего решительно потянул на себя никелированную ручку и вошел в здание. Каждый сантиметр просторного холла едва ли не вопил о роскоши. Потап Викторович уверенно прошел через бдительную охрану, угадавшую в нем человека состоятельного, не однажды побывавшего в знаменитых стенах, и затопал дальше в сторону служебных помещений.

После капитального ремонта, вместе со сменой хозяина, «Сотбис» приобрел еще больший лоск, и даже на расстоянии версты чувствовалось, что от этого места буквально прет серьезными деньгами.

Однако чем больше становилось денег, тем быстрее улетучивалась былая душевность. В прежние годы устроиться в аукционный дом «Сотбис» было чрезвычайно трудно и весьма почетно, служба считалась элитарной: здесь находили себе места представители знатнейших аристократических фамилий. А сейчас в аукционный дом попадали исключительно по протекции – жены крупных чиновников, любовницы директоров, богатые балбесы, не нашедшие себе места в обычной жизни, случайные люди, привлеченные запахом больших денег. Только лишь незначительная часть приходила сюда работать из любви к большому искусству.

Единицы – по призванию.

И в прежние времена на «Сотбис» продавали краденые вещи, но чаще всего это случалось по недосмотру персонала, что основывалось на полном доверии к продавцу, с которым нередко устанавливались дружеские отношения. Отсутствовал единый каталог краденых вещей, чем пользовались грабители и их посредники, выкладывающие на аукционе ворованные вещи и сколачивающие при продаже значительные состояния.

Но если лет тридцать назад это были лишь единичные случаи, то сейчас краденое шло через «Сотбис» значительным потоком. Нашумевшие культурные ценности нередко оседали в секретных запасниках, дожидаясь часа, когда их можно будет выставить на торги.

Потап Викторович прошел мимо двух залов и направился прямиком в директорат, к заместителю аукционного дома господину Хардману Джою, такому же страстному коллекционеру, как и он сам, с которым у него в последние несколько лет сложились весьма приятельские отношения.

К Хардману нередко попадали весьма уникальные вещи, которые пожелали бы заполучить многие коллекционеры, но первым человеком, кому он звонил о поступлении достойных культурных ценностей, был Феоктистов. Чаще всего предлагалось старинное оружие, к которому у Потапа Викторовича была настоящая страсть… Разумеется, услуга мистера Хардмана не была бескорыстной, и от продажи он получал обговоренный процент. Но в любом случае такая сделка оказывалась значительно выгоднее, чем приобретение вещей на аукционе.

Так что у них находилось немало общих интересов.

Феоктистов вошел в довольно просторную прихожую, где у дубовой двери за небольшим столом сидела миловидная брюнетка лет двадцати пяти. Такая куколка не бывает бесхозной, за ней стоят чьи-то большие деньги. Интересно, не покровительствует ли девушке его старый добрый приятель ловелас Хардман?

– Я к господину Хардману, – сказал Потап Викторович.

– Как вас представить? – заинтересованно спросила секретарша.

– Я из России… господин Феоктистов.

– Кажется, я о вас слышала, – улыбнулась девушка. – Минуточку, – и, подняв трубку телефона, произнесла: – К вам господин Феоктистов. – Выслушав короткий ответ, повернулась к гостю: – Господин Хардман ждет вас.

В светлом просторном кабинете, обставленном с завидным вкусом, за длинным черным столом сидел мужчина лет сорока. Именно так выглядят удачливые люди: безукоризненные манеры, цветущая внешность, над которой ежечасно трудятся полдюжины докторов и массажистов, густая шевелюра каштановых волос, где толика седой пряди лишь подчеркивает его моложавость, солидный счет в банке, недвижимость по всему миру, отменное здоровье, необходимое для того, чтобы тратить деньги и получать все мыслимые удовольствия, дорогие костюмы, которые он менял куда чаще, чем носовые платки.

Тот еще типаж!

Широкая улыбка обезоруживала и располагала одновременно, наверняка добрую часть времени Хардман простаивал перед зеркалом, доводя до совершенства каждый мускул лицевого нерва. Несмотря на зревший внутри протест, Потап Феоктистов чувствовал, что попадает под его могучее обаяние. Мистер Хардман умел не только расположить к себе клиента, но и основательно выпотрошить его карманы.

Поднявшись из-за стола, Хардман уверенным шагом направился к вошедшему Феоктистову. Костюм стального цвета и модного покроя делал его долговязую фигуру еще более стройной, отчего он казался несколько выше, чем был на самом деле. Еще один тонкий расчет его имиджмейкеров, получавших за свои советы целое состояние.

– Потап, как же я рад тебя видеть!

Обнялись по-простому, почти что в русских традициях, как бывает между добрыми друзьями. Никакой напыщенности и чопорности, в которой любят обвинять англичан, в нем не было.

– Каждая встреча с тобой мне тоже приносит немало удовольствия, хотя сегодняшний день не самый подходящий для радости, – сдержанно ответил Феоктистов, после того как официальная часть встречи, с дружеским похлопыванием по плечу, была завершена.

– Твой английский становится все лучше.

– Я работаю над собой.

– Присаживайся, друг мой. – В голосе Хардмана послышалось должное сочувствие. Ко всем прочим достоинствам, он был невероятным психологом, и если его клиенты источали веселье, он старался выглядеть столь же жизнерадостным, если же клиент не имел привычки улыбаться, на его лицо ложилась трагическая печаль. – Знаю, уже наслышан. Дурные вести, как ты знаешь, распространяются стремительно. А что именно пропало?

– Пропала лучшая часть моей коллекции – фламандская живопись, коллекция оружия, французские и голландские миниатюры. – Феоктистов в сердцах махнул рукой и добавил: – Рассказывать, так только душу теребить.

– Чем я могу помочь, Потап?

– У тебя очень большое хозяйство.

– Да, этого хватает, – легко согласился Хардман, качнув породистой холеной головой. – Мы торгуем со всем миром.

– Я не исключаю того, что украденные вещи могут быть выставлены на «Сотбис».

– На аукционе? – с недоверием посмотрел Хардман на гостя, словно тот лично его упрекнул в краже. – Я хорошо знаком с твоей коллекцией. Ничего такого у нас не видел.

– Последний раз ты ее видел год назад. С того дня прошло очень много времени. Моя коллекция без конца пополняется, всего видеть ты не мог, – мягко возразил Феоктистов, заметив, как тот нахмурился. – А потом, в коллекции у меня имелись мелочи, которые можно легко и незаметно продать. Они теряются среди крупных вещей, и мои гости редко обращают на них внимание.

– И где, по-твоему, могут лежать… такие вещи? – подобрал нужное слово Джой, слепив понимающее лицо.

– В экспозиционных залах, фондах…

– Конечно, дорогой мой, можешь осмотреть все залы, никто тебя не ограничивает во времени. Ты же знаешь, что ты – мой самый дорогой гость.

– Экспозиционные залы я непременно осмотрю… Может быть, даже подберу кое-что для себя. Сейчас самое время пополнить коллекцию. Но я веду речь о тайном фонде… Ты понимаешь, о чем я? – понизив голос, спросил Потап Викторович.

Джой Хардман понимал, как никто другой. Он вообще отличался большой сообразительностью. Аристократичные манеры, передавшиеся ему от своего тишайшего батюшки, неплохо сочетались с коммерческой жилкой, доставшейся от практичной матушки. Так что прибыль он делал даже из навоза. А уж если речь шла об антиквариате, так это сам бог велел!

Существование тайного фонда на аукционе «Сотбис» являлось служебной секретной информацией, в которую была посвящена лишь верхушка руководства аукционного дома «Сотбис». Обычно в тайный фонд отправляли вещи, если неожиданно пропадал их анонимный продавец, туда нередко попадали и ценности, оставленные на экспертизу. А порой и вовсе складывалась щекотливая ситуация: полиция всего мира, сбившись с ног, искала пропавшие раритеты, совершенно не подозревая о том, что они хранятся в секретных запасниках дома «Сотбис». Когда о таких криминальных артефактах забывали окончательно, аукцион начинал действовать как обыкновенная антикварная лавка, – просто продавал товар заинтересованному покупателю, умеющему держать язык за зубами.

Фонд был огромен, и что самое интересное, он неизменно пополнялся из года в год.

– Не ожидал… Ты знаешь и об этом?

– Я много о чем знаю, – ответил Феоктистов. – А еще я знаю о том, что за этот фонд отвечаешь ты. И тебе ничего не стоит отдать распоряжение, чтобы меня туда пропустили.

– Ты преувеличиваешь мои возможности, – отрицательно покачал головой Хардман. – Все это не так. Меня тоже курируют… Я всего лишь хранитель. Эти ценности принадлежат очень многим. И если кто-то узнает, что я пускаю в него посторонних… Самое меньшее, что меня ожидает, – это увольнение. Думать о худшем просто не хочется, – слегка поморщился он. – А у меня на жизнь имеются кое-какие планы… Хотелось бы поменять старую жену на новую, съездить, наконец, на Аляску, куда я давно мечтаю попасть, родить мальчугана… А то получаются одни девки! Да и вообще, как-то не время!

– Хм… Ты не сказал, что хочешь посадить еще дерево, – хмыкнул Потап Викторович.

– Дерево? – удивленно переспросил Хардман. – При чем тут дерево? Ты же знаешь, что мой дом стоит в лесу. У меня там полно деревьев!

– Не обижайся, Джой, это у нас, у русских, есть такая присказка – чтобы не прожить жизнь зря, нужно построить дом, посадить дерево и вырастить сына.

– Вот видишь, я не сделал даже и половины! Так что мне есть над чем работать.

– И все-таки ты мне должен показать фонд. Я хочу убедиться, что там нет вещей из моей коллекции.

– Не доверяешь старому другу, – неодобрительно покачал головой Хардман. – Будь что-нибудь из твоего, я бы тебя непременно известил.

– А еще в России говорят – доверяй, но проверяй.

– Хм… Тоже верно. Ты умеешь убеждать, Потап… Скоро внушишь мне, что русские те же самые англичане, просто говорят на другом языке, и скверно то, что я поверю этому. Хорошо, согласен… Я представлю тебя как одного из возможных покупателей. Но сам понимаешь, фонд не супермаркет, я даю тебе час. Не больше! А потом тебя выведут. Ты согласен?

– А что мне еще остается делать, Джой?

– Пока иди в экспозиционные залы, тебя позовут. И не надо меня благодарить! – протестующе поднял директор руки.

Попрощавшись, Потап Викторович направился в залы живописи, где в этот день демонстрировалось современное искусство. Он аккуратно переходил от одной картины к другой, от одной витрины к следующей, но среди выставленных экспонатов своих вещей не обнаружил. Завтра следует наведаться в аукционный дом «Кристи». Может быть, там удастся что-нибудь выяснить.

– Мистер Феоктистов, – прозвучал за спиной мужской голос. Потап обернулся и увидел молодого служащего лет двадцати пяти, дежурно раздвинувшего в улыбке тонкие губы. – Позвольте вас проводить.

– Конечно, пойдемте, – кивнул Феоктистов и скорым шагом прошел через гулкий зал вслед за служащим.

Он почему-то не мог отделаться от ощущения, что за ним внимательно наблюдают. Стараясь не смотреть по сторонам, заметил над самым потолком зло блеснувший окуляр видеокамеры, затем другой, незаметно встроенный в колонну. Прошли еще через два небольших зала, вдоль стен были закреплены шкафы с миниатюрами семнадцатого века, принадлежавшие испанской короне (надо полагать, что в ближайшее время они станут предметом гордости какого-нибудь миллионера).

Дальше был небольшой слабо освещенный коридор с двумя дверьми, смотревшими друг на друга, будто два брата-близнеца. Одна дверь оформлена каким-то мраморным покрытием, другая – из темно-зеленого камня с белыми тонкими прожилками. Остановились перед темно-зеленой дверью, клерк вытащил небольшой прямоугольный кусочек пластика и провел магнитной полосой по замку. В толщине двери что-то негромко, но звонко щелкнуло, а потом она, будто бы нехотя, отомкнулась. Еще один ярко освещенный коридор, в конце которого стоял охранник в черном костюме.

– Прошу вас, нам сюда, – показал клерк на широкую дверь, сделанную под деревянное покрытие. На первый взгляд ее поверхность выглядела неровной, с торчащими занозистыми сучками, и Феоктистов невольно насторожился, опасаясь ободрать костюм о модерновую красоту.

Охранник расторопно приоткрыл дверь, и они вошли в просторное помещение, разделенное перегородками на многие отсеки, в каждом из которых, лишенные четкого порядка, стояли шкафы, витрины, за бронированными стеклами – небольшие картины, миниатюры, гравюры, иконы с серебряными окладами, украшенные драгоценными камнями. Стараясь не пропустить ни одного предмета, Потап Викторович переходил от одной витрины к другой. По своему содержанию выставленные экспонаты не отличались от тех, что продавались официально на аукционах. Здесь было все: начиная от украшений шумеров и заканчивая произведениями современных авторов, продолжавших творить и имевших мировую славу. Были даже картины Пикассо, Модильяни… Полотна двух гениев, непримиримых в жизни, теперь стояли рядышком, позабыв про разногласия своих создателей.

На одной из витрин Феоктистов увидел холст с нарисованной на нем в манере кубизма, синими и зелеными красками, сморщенной головой старика. Потап Викторович невольно подавил в себе изумление: с этой картиной он был знаком, она принадлежала его приятелю Жаку Рено из Парижа, большому поклоннику французского авангардизма. Вот только щекотливость ситуации заключалась в том, что два года назад его коллекция была ограблена, а то немногое, что всплывало на нелегальном рынке, было не столь значимо. И вот теперь в фонде «Сотбис» он видел одну из самых примечательных картин. Как же она сюда попала? Наверняка человека, который ее похитил, уже давно не было в живых. До заказчика она тоже не добралась. Возможно, ей пришлось пройти через многие руки, чтобы отыскать временный покой среди других картин, такого же криминального происхождения.

Стараясь не привлечь к себе внимания и не задержаться перед картиной больше положенного, Феоктистов шагнул к следующему холсту, висевшему по соседству, с головой средневекового воина, запечатленного крупным планом. «Бог ты мой!» – едва не воскликнул он, узнавая одного из стражников «Ночного дозора» Рембрандта. Этюд был выполнен в небрежно-грубоватой манере, крупными мазками и мог показаться всего-то несовершенной подделкой, но Феоктистов знал, что он принадлежит кисти Рембрандта. Даже по неточным спешным мазкам чувствовалась рука настоящего мастера. Это был всего лишь один из многочисленных этюдов, что рисует художник перед тем, как нужный образ, созданный его богатым воображением, вконец созревает и запечатлевается на картине. Нужно выбросить на поверхность немало пустой породы, чтобы добраться до руды. Еще одна загадка, спрятанная за двумя металлическими дверями, и, надо полагать, таких секретов фонд хранит немало.

Потап Викторович прошел дальше, и снова нервный спазм перехватил горло при виде картины «Дама в соболиной шляпке» Рубенса, нарисованной на доске. Эту картину на одном из английских аукционов анонимно хотел выставить его старинный приятель Гоша Ерофеев. Феоктистов не однажды вспоминал последнюю с ним встречу, когда тот делился своими планами. Единственное, в чем он не признался, куда именно отправил на продажу картину, но с довольным видом сообщил, что цену на Рубенса предлагают шикарную. Потом Гоша вдруг бесследно пропал. Феоктистов пытался отыскать следы исчезнувшей картины, но ничего не вышло. А теперь выясняется, что исчезнувшее творение обрело покой в тайном фонде аукционного дома «Сотбис». Глядя на шедевр, невольно думалось: так ли случайно было исчезновение самого Гоши?

Слегка приподняв картину, Потап Викторович осмотрел обратную сторону доски, узнавая неровности. Вне всякого сомнения, эта картина принадлежала Гоше Ерофееву.

Стараясь выглядеть равнодушным, Феоктистов зашагал к следующей картине…

– Вы все просмотрели? – неожиданно подошел к нему сопровождающий, привычно растянув губы в любезной улыбке.

– Еще не все, – буркнул Феоктистов. – Осталось три зала, сами видите.

– К сожалению, ничем не могу помочь. Ваше время истекло.

– Вы хотите сказать, что прошел уже час?

– Именно так.

– По-моему, всего лишь тридцать пять минут, – глянул Феоктистов на ручные часы.

– Вы неверно засекли время. Если задержитесь хотя бы на минуту, у нас у всех могут возникнуть большие неприятности.

– Хорошо, что с вами поделаешь, – недовольно покачал головой Потап. Откуда-то возникло ощущение, что он находился от разгадки всего-то на расстоянии шага. Он беспомощно посмотрел на экспозиции, стоявшие рядом, и, покачав головой, скорым шагом затопал за удаляющимся клерком.

– Я бы хотел поговорить с господином Хардманом, – обратился он к нему, когда они вышли из фонда.

В холле было многолюдно. Посетители пролистывали предложенные проспекты, приценивались, что-то отмечали карандашами. Обычная деловая суета, какая случается перед всякими торгами. Стоя посреди зала, вслушиваясь в обрывки разговоров проходивших мимо людей, Феоктистов обрел утраченное спокойствие. Фонд, заставленный многими единицами величайших произведений, теперь казался ему надуманным, плодом его болезненного воображения. Достаточно было всего-то постоять среди беспечных людей, чтобы понять это.

– Господин Хардман попросил передать вам, что ему нужно срочно уехать. Сейчас его нет в здании.

– Я не успел с ним попрощаться… и поблагодарить.

– У вас будет для этого возможность в следующий раз, – пожал плечами клерк, но потом вдруг спохватился: – Давайте, я вас провожу до дверей.

– Вы очень любезны, – невесело пробурчал Феоктистов, зашагав мимо настороженных секьюрити.

Оказавшись на улице, переполненной звучанием проезжающих мимо автомобилей, обрывками громких разговоров, сливавшихся в один продолжительный звук, Потап Викторович некоторое время постоял перед дверями «Сотбиса», понемногу приходя в себя и пытаясь осознать случившееся. Что-то в его посещении пошло не так. И совершенно непонятно, какая роль во всем этом деле принадлежит его старинному приятелю Джою Хардману. Может, в тайном фонде действительно имеются вещи из его коллекции? Если это не так, тогда почему прервали осмотр экспозиций?

Прошло некоторое время, прежде чем Потап Викторович осознал себя частью улицы и понял, что стоит в самом центре тротуара. Он вдруг почувствовал пронизывающий холод, пробравшийся через плотную ткань куртки, и, подняв воротник, зашагал к дому Феликса Горбача, проживавшего в торговом районе Вест-Энда, на Риджент-стрит.

Размеренно продвигаясь в спешащей толпе, Феоктистов в какой-то момент вдруг увидел, что находится на тротуаре один, а прохожие, еще минуту назад шедшие рядом, теперь находились на значительном расстоянии. В десяти метрах от себя он выделил молодую девушку, взиравшую на него широко раскрытыми глазами, в которых запечатлелся откровенный ужас, и вдруг поймал себя на том, что перестал слышать голоса улицы. Но уже в следующую секунду безмолвное пространство разорвал отчаянный, душераздирающий крик той самой девушки с выразительными глазами.

– Берегитесь!!

За спиной Феоктистов услышал отчетливый грохот надвигающегося автомобиля и, повернувшись, понял, что машина несется прямо на него. Резко отпрянув, он почувствовал, как автомобиль слегка шаркнул по его плечу, протолкнув вперед. Теряя равновесие, Потап Викторович сделал несколько шагов и упал, подвернув слегка ногу, а джип, скатившись по бордюру, уже затерялся в потоке транспорта.

– Кто-нибудь запомнил номер машины? – выкрикнула стоявшая рядом девушка. – Он просто какой-то ненормальный! Мистер, с вами все в порядке?

Потап, пытаясь подняться, увидел перед собой участливое лицо симпатичной мулатки.

– Вам помочь?

– Со мной все в порядке.

Слегка побаливала нога, но это совершеннейший пустяк, по сравнению с тем, что могло произойти.

– Может, вас проводить?

– Не нужно, я дойду сам, – отстранил Феоктистов протянутую ладонь. Поднял сумку, откатившуюся под ствол огромной липы, и пошел через участливо раздвинувшуюся перед ним толпу.

Глава 9

Это мой муж, или Район Челси

Только на первый взгляд может показаться, что мир коллекционеров беспредельно широк и однообразен, но в действительности такое суждение ошибочно. Люди увлечены собирательством самых разных вещей и посвящают своему увлечению едва ли не все свободное время. Собирается практически все: начиная от марок и заканчивая особняками на самых дорогих и престижных улицах планеты. В каждой сфере присутствуют свои лидеры и свои аутсайдеры, а коллекционеры подразделяются на множество лиг, самую низшую из которых занимают дилетанты и любители. Для них коллекционирование всего лишь необременительное хобби. Это своего рода фундамент, держащий на себе все строение.

Низшая лига всегда нестабильная, рыхлая, с неустойчивыми связями, многие из таких коллекционеров вскоре бросают коллекционирование, как наскучившее занятие, и лишь единицам суждено перебраться в следующую лигу. Среднее звено составляют коллекционеры со стажем, это уже люди посерьезнее. Они неплохо разбираются в том, что делают, их можно назвать полупрофессионалами, но даже из них редко кто поднимается в высшую лигу, там совершенно другие измерения, совсем иные деньги и все подчиняется совсем другим законам. Чтобы здесь крутиться, нужно целое состояние, а вот оно бывает не у всех. По большей части, высшая лига концентрируется в Европе, где история коллекционирования насчитывает не одно столетие. Немногим меньше их в Америке, и только некоторая часть сосредоточена в России.

Русские коллекционеры весьма состоятельны, как правило, не ограничены в финансах. Некоторые из них разбираются в своем деле не хуже профессионалов, другие держат подле себя целый штат специалистов и консультантов, разного рода агентов, подыскивающих для них нужное полотно. Чаще всего, коллекционировать они стали с появлением серьезных денег, для них это некоторый способ сохранить накопленное состояние, а то и заработать на перепродаже. Кроме того, богатая коллекция является некоторым пропуском в круг избранных.

Еще меньше тех, кто собирает картины из чувства тщеславия, чтобы за стаканом скотча небрежно произнести:

– В сортире картину видел? На ней баба грудастая нарисована. Так вот, ее Тициан намалевал. Не знал, куда пристроить, бедную, думаю, пускай пока там повисит… А там видно будет.

Таких людей достаточно по всему миру. Они сбиваются в элитные клубы, обмениваются информацией по приобретенным картинам и часто являются инициаторами ценовой политики.

А вот вершина коллекционеров, лига чемпионов, это уже гранды! Но даже среди них имеются свои звезды и свои неудачники. Людей, действительно разбирающихся в искусстве, немного, и они рассеяны по всему миру. Большая часть из них настоящие эксперты, а если пользуются услугами специалистов, так только для того, чтобы убедиться в собственных ощущениях и ценности выбираемой вещи. Большая часть из них – потомственные коллекционеры. Их прадеды за тарелку супа скупали у художников картины, которые по прошествии сотни лет стали стоить многие миллионы. Такие люди состоятельны, аристократичны, нередко связаны между собой семейными узами. Часто это банкиры, промышленники, которым картины служат для украшения фамильных замков.

Лишь раз в десятилетие в этот элитарный круг пробивается кто-то из низшей лиги. Такими счастливчиками могут быть члены правительства, лидеры каких-то политических объединений или фракций, но даже в этом случае их держат в предбаннике лиги чемпионов, не всегда давая возможность пустить в ней свои корни.

Феликс Горбач был из того небольшого числа везунчиков, что сумели закрепиться среди грандов. По существу, случившееся можно назвать невероятным везением, какое происходит раз в жизни. Кто бы мог подумать тридцать пять лет назад, глядя на босоногого мальчугана из сибирской глухомани, гонявшего по деревне хворостиной гусей, что ему доведется жениться едва ли не на самой завидной невесте Лондона.

Возможно, что в этом присутствовало какое-то провидение, буквально тащившее его за руку по жизни, так что Феликса можно было назвать удачливым человеком. Его матерью была обыкновенная краснощекая доярка Дуняша, хохотунья и певунья, не подпускавшая к себе ни одного из парней, что вились вокруг нее целыми стаями. Тем более неожиданным было то, что в девятнадцатилетнем возрасте она вдруг забеременела невесть от кого. О том, кто является отцом ее будущего ребенка, по деревне ходило немало домыслов. В прелюбодеянии подозревали даже колченогого председателя сельсовета, который, несмотря на физический недуг, любил приударить за шальными девицами. Сама же Дуняша, родив сына, крепко хранила тайну о своем грехопадении.

Жизнь текла своим чередом, сын подрастал, слыл невероятно смышленым, а Дуня по-прежнему работала дояркой. Правда об отцовстве обнаружилась, когда сыну исполнилось семнадцать лет. Неожиданно в их сельсовет приехал профессор Московского университета, занимавшийся фольклором, и все деревенские не без удивления отметили, что Феликс весьма похож на профессора: был таким же рыжим, таким же озорным и одинаково конопатым. Даже матерные частушки он пел столь же залихватски и боевито, как и прибывший ученый. В общем, Феликс выглядел более молодой копией профессора. И тут кто-то из старожилов припомнил, что в деревню тот приезжал восемнадцать лет назад, остановившись в небольшом чистеньком доме Дуняши, где она проживала в ту пору с матерью. Пробыв с неделю и насобирав целый воз матерного фольклора, молодой человек отбыл куда-то в неизвестность. И вот теперь, подгоняемый не то совестью, не то дурными предчувствиями, появился вновь. Новость стремительно разнеслась по селу, и Феликс так же стремительно превратился в профессорского сынка с весьма достойной родословной.

Профессор, проживавший бобылем, не долго думая, забрал Дуняшу вместе с сыном в Первопрестольную, в свою роскошную квартиру в самом центре города. Еще через год он устроил сына на филологический факультет, где тот, унаследовав от отца тягу к изящной словесности, вскоре стал одним из лучших студентов на факультете. Да и тема курсовой и дипломной работ ему досталась от родителя, в чем тот немало преуспел, – русский мат на юге Сибири.

Изящный, высокий, остроумный собеседник, на факультете Феликс слыл большим ловеласом, и к пятому курсу у него на шее висело огромное ожерелье из разбитых девичьих сердец. Именно в этот период его судьба сделала неожиданный поворот: на факультет из Лондона прилетела миленькая англичанка Люси. Влюбившись в русскую литературу девятнадцатого века, она решила продолжить свое образование в России. И тут, на ее беду (а может, и счастье), ей попался Феликс, прозванный за рыжий цвет волос Медным. Молодые люди не стали противиться обоюдной симпатии, и между ними завязался серьезный роман. Вскоре они стали появляться на лекциях с невыспавшимися физиономиями, отчего сокурсниками был сделан вывод, что отношения Медного Феликса с англичанкой развиваются более чем стремительно.

Общение с Феликсом пошло англичанке на пользу: вскоре она преуспела в русском языке настолько основательно, что стала употреблять непечатные междометия при всяком удобном случае, словно большую часть жизни прожила на юге Сибири. Попав под обаяние великого и могучего русского языка, дипломную работу Люси решила связать с непечатными выражениями и на защите проекта так уверенно и беззастенчиво сыпала «крылатыми выражениями», что невольно вгоняла в смущение даже мудрых мужей, зачерствевших на площадной брани, что, однако, не помешало комиссии в единодушном порыве выставить ей «отлично».

Весной правда о романе англичанки с профессорским сынком стала выпирать большим арбузом даже через просторное демисезонное пальто, и молодые люди решили узаконить отношения. Некоторое время молодожены жили в Москве, где Люси, хаживая за продуктами на базар, продолжала шлифовать свои познания в русской непотребной брани. А когда, наконец, осознала, что в простонародной лексике даст фору любому грузчику, вдруг заскучала по дому и стала уговаривать Феликса уехать вместе с ней в Лондон.

Через полгода непрерывных уговоров она своего добилась. Нажитое добро упаковали в один большой чемодан, Феликс подхватил на руки трехмесячного сына, и молодые улетели в Лондон. Люси никогда не говорила о своих родителях, не было их и на свадьбе в Москве. Их отсутствие Феликс воспринимал едва ли не за английский обычай – не навязывать свое общество повзрослевшим детям, ведь Люси давно уже была самостоятельной особой и не нуждалась в родительской опеке. Поэтому неожиданным стало обстоятельство, когда к трапу самолета подъехал тяжелый «Роллс-Ройс», из которого вышел представительный крепкий мужчина в черном костюме и, заметив среди пассажиров Люси, крепко обнял ее и долго не желал отпускать из своих могучих рук. Освободившись, наконец, из медвежьих лап, Люси сдержанно указала на Феликса, продолжавшего держать сына на руках, и произнесла:

– Это мой муж, папа, его зовут Феликс.

Дородный мужчина поправил на толстой шее сбившуюся бабочку и что-то невнятно пробурчал (Феликс очень надеялся, что это высшая степень английского гостеприимства), после чего крепко пожал ему руку, пристально всматриваясь в конопатое лицо.

Люси оказалась единственной дочерью директора Национального банка. Своевольной, непокорной, но всегда такой любимой. Отцу легче было справиться со всей английской экономикой, нежели с собственной дочерью. И уж кого он никак не ожидал увидеть в зятьях, так это русского парня, научившего хрупкое создание браниться матерными словами ядренее пьяных грузчиков.

Однако все сложилось значительно лучше, чем предполагалось поначалу. Сразу с аэродрома молодую пару отвезли в огромный родовой замок, где они прожили первые два года, пока не обзавелись собственным жильем – трехэтажным особняком на границе с Уэльсом. У тестя было вполне заурядное хобби для человека его круга – собирать картины выдающихся мастеров Ренессанса. Вместе с ними он скупал еще и замки. И вообще он казался из того числа людей, что покупают средневековую недвижимость для того, чтобы разместить в них свою многочисленную коллекцию, так сказать, придать им соответствующее оформление. И надо отдать ему должное, у него это получалось не хуже, чем руководить финансовой политикой государства.

Вскоре он ввел Феликса в свой круг финансистов, оказавшийся невероятно влиятельным. Перед зятем магната стали открываться самые крепкие двери. Кому-то на решение серьезных проблем приходилось тратить многие месяцы, ему же требовалось лишь поднятие телефонной трубки. Вскоре Феликс плотно вошел в мир роскоши и богатства и, пустив в нем глубокие корни, уходить из него уже не собирался. Не без помощи тестя он возглавил один из филиалов Национального банка, оказавшись весьма деятельным менеджером, что напрямую совпало с его новым увлечением, достойным высшего света, – коллекционированием шедевров.

В России Феликс Горбач бывал часто. Кроме чисто рабочих визитов, связанных с финансовой деятельностью, он немало времени проводил в среде коллекционеров, высматривая подходящие полотна. Через свое увлечение он и познакомился с Феоктистовым, коллекция которого по своему подбору значительно превосходила многие из увиденных. Разумеется, Потапу Викторовичу далековато было до собраний Ротшильдов и Морганов, чьи коллекции успешно соперничали с Лувром и Эрмитажем, а в некоторых разделах даже превосходили их, но в сотню самых известных частных коллекций он, бесспорно, попадал. Именно Феоктистов сумел с кем-то договориться о продаже ему Лукаса Старшего, о котором Феликс давно мечтал. Так что между ними отношения были даже больше, чем просто приятельские, и, когда Потап Викторович сообщил о том, что намеревается приехать в Лондон, Горбач тотчас предложил ему встретиться. Кроме того, у него присутствовал еще и личный интерес – Феоктистов как-то заикнулся о том, что может предложить Ван Гога по «бросовой цене», и Феликс всерьез намеревался купить полотно, даже если ему придется заложить одну из своих резиденций в тропиках.

Невысокий худощавый человек лет восьмидесяти в элегантном темно-сером костюме подошел к старинному буфету и, открыв дверцу, достал бутылку виски. Плеснув в рюмку ровно на два пальца, он вдохнул в себя насыщенный аромат, а потом сделал небольшой глоток. Блаженство!

Прозвеневший звонок вывел его из задумчивости.

– Слушаю, – поднял он трубку.

– Мистер Уайт, это вас беспокоит Нортон. Вы оказались правы, Феоктистов направился к Джою Хардману.

– И что Хардман?

– Он разрешил пройти ему в тайный фонд.

– Та-ак… Уберите из залов все лишнее и понаблюдайте за ним.

– Сделаем. Так мы с вами теперь в расчете?

– Как давно вы в совете директоров?

– Уже пятнадцать лет.

– Немалый срок. Считайте, что вы расплатились… Только я вам советую больше не садиться за карточный стол. Вы – плохой игрок.

– Я вас понял, мистер Уайт.

Старик положил трубку. В комнате царил полумрак, мягко скрывавший в глубокой тени расставленную мебель. После двух глотков виски настроение значительно улучшилось. Самое время, чтобы еще раз насладиться прекрасным.

Взяв в руки пульт, мистер Уайт надавил на кнопку, и мягкий свет, установленный подле висевших на стенах картин, будто бы вырвал у тьмы из плена нарисованные лица. Мужчины на полотнах выглядели сдержанными и даже чуточку суровыми, а вот женщины, наполненные эмоциональным содержанием, смотрелись заметно раскрепощенными. Старик переходил от одной картины к другой, и его безмолвно встречали пожилые и молодые лица, каждое из которых хранило какой-то свой секрет. Не одно поколение зрителей всматривалось в них, пытаясь разгадать запрятанную тайну, а они, пренебрегая направленными взглядами, продолжали вот уже какое столетие страдать, радоваться и любить.

В портретах старик узнавал себя: в молодости он был таким же наивным, как юноши, запечатленные на полотнах, а если случалось страдать, так столь же безнадежно. На противоположной стене висела картина, запечатлевшая сцену первого поцелуя: совсем молодой юноша трогательно касался полными губами розовых щек миловидной девушки. В его глазах смущение, желание, торжество (именно таким он и был в свои неполные шестнадцать лет). Женщина была немногим старше своего избранника, в живом лице просматривалась чувственность, плотная стройная фигура, спрятанная под длинные атласные платья, предательски выдавала ее пышные формы, не однажды принадлежавшие мужчинам. И вот теперь в ее силки угодил неискушенный малец, столь же жадный до любовной схватки. Старик невольно улыбнулся: пожалуй, этому парнишке можно позавидовать. В отличие от него самого, у юноши все впереди.

Жизнь старика была насыщена различными событиями и полна тяжелых испытаний, не однажды пробуя его на прочность. Провидение неожиданно сталкивало его в пропасть, а потом столь же внезапно возносило на самый верх. Испытания перебрали все струны его души, и уже не оставалось звучания, которого бы он не слышал. К любимым картинам он подходил всякий раз для того, чтобы вспомнить себя прежнего: когда у него была любящая мать; когда его волновал первый поцелуй и свидание с любимой девушкой, миг, когда душа съеживалась от страха лишь при одном дыхании близкой смерти. И еще, чтобы выглядеть перед окружавшими его людьми не усталым стариком, измученным многими болезнями, а человеком, полным жизни.

Созерцание картины делало его значительно моложе. Даже в глазах, на какое-то время потухших, снова вспыхивал привычный блеск, и он чувствовал себя почти молодым…

Допив виски, мистер Уайт выключил подсветку картин и устроился перед большим экраном. Взяв пульт в морщинистую ладонь, он нажал кнопку, и тотчас видеокамеры заглянули в тайный фонд «Сотбиса», угодливо приблизив к нему крепкого мужчину лет пятидесяти в демисезонном пальто, стоящего у застекленной витрины. Это был Потап Феоктистов. Постояв с минуту, он двинулся дальше к шкафу, в котором были выставлены миниатюры. Некоторое время гость с любопытством рассматривал небольшой миниатюрный портрет Людовика XVI – одна из немногих вещей, которую король дарил своим дворянам в качестве поощрения. Потом Феоктистов подошел к висевшей на стене картине «Дама в соболиной шляпке», нарисованной на доске, и внимательно принялся изучать раму. Слегка приподняв картину за самый уголок, осмотрел ее обратную сторону. Старик невольно усмехнулся: именно таким образом эксперты определяют подлинность картины. Талантливый копиист может научиться манере письма великого мастера, может подобрать нужный состав красок, ему под силу нарисовать картину с точностью до последних деталей, единственное, что ему не дано, так это подделать ее тыльную часть.

Заложив руки за спину, Потап Феоктистов зашагал дальше по залу, по обе стороны которого стены были увешаны холстами. Взгляд у посетителя внимательный, пытливый. Он явно чего-то выискивал: одни картины разглядывал дотошно, на другие бросал лишь мимолетный взгляд. Вновь остановился, скрестив руки на полной груди, и эта остановка и заинтересованность, с которой Феоктистов рассматривал холст, старику все больше не нравилась. Мистер Уайт бережно погладил фамильный перстень с бриллиантом, украшавший безымянный палец левой руки, и камень, будто бы сердясь, брызнул снопом света. Перстень, как никто другой, понимал его настроение. Вместе они составляли единое целое: если он был сердит, бриллиант бросал по сторонам длинные лучики, если же старик пребывал в хорошем расположении духа, камень светился изнутри мягким ласкающим светом.

Мужчина останавливался точно перед теми картинами, которых не должно быть в фонде. С недавнего прошлого они являлись его собственностью. Первая из картин – «Дама в соболиной шляпке» – принадлежала кисти Рембрандта и была доставлена на «Сотбис» анонимным покупателем полтора года назад. Предполагалось, что она будет выставлена на продажу в ближайшие торги, но неожиданно из полиции пришел список украденных картин, в которых «Дама в соболиной шляпке» значилась под четвертым номером. Анонимный продавец неожиданно пропал, и старик всерьез предполагал, что его уже просто не было в живых. По договоренности с Нортоном, задолжавшим ему крупную сумму денег, картина перешла к нему. Но сейчас неразумно было выставлять ее на торги, требовалось время, чтобы все успокоилось. Тем более стоимость картины составляла, по меньшей мере, пятнадцать миллионов долларов.

Постояв немного перед картиной, Феоктистов пошел дальше и на этот раз остановился перед картиной Кандинсибо, что была украдена из коллекции одного московского бизнесмена и пересекла несколько границ, чтобы оказаться в Англии. Не могло быть речи о том, чтобы выставить ее на аукционе в ближайший год, и вот теперь она висела среди прочих полотен и дожидалась своего ценителя.

Подняв телефонную трубку, старик произнес:

– Выводите его из фонда, что-то мне не нравится его интерес.

– Сделаем, сэр, – отозвался энергичный голос.

Немного подумав, он набрал еще один номер:

– Джонатан, ты видел посетителя, вошедшего в секретный отдел?

– Да, сэр, ведь я охраняю именно эту часть здания.

– Мне он не нравится. Ты знаешь, что нужно делать?

– Да, сэр.

– Молодец, тебе не нужно повторять дважды.

– Это моя работа, сэр.

Уайт положил трубку, выключил монитор и вновь зажег подсветку.

В дальнем углу, нарисованный темными сочными красками, висел портрет пожилого мужчины с длинными кривыми морщинами на щеках. Старик, запечатленный пятьсот лет назад, походил на него самого, словно брат-близнец. Несправедливость заключалась в том, что скоро ему уходить, а старик будет продолжать жить и сверлить со стены колючим взглядом каждого вошедшего. Его судьбе остается только позавидовать: еще не однажды тот сделается предметом вожделения какого-нибудь алчного коллекционера.

Не прошло и часа, как вновь прозвенел звонок.

– Сэр, у нас возникли некоторые сложности…

– Что за сложности? – перебил старик.

– Гостю удалось скрыться. Помог случай…

– И где он сейчас?

– Нам неизвестно. Это наша ошибка, и мы…

– Ошибка… Джонатан, вам нравится ваша работа?

– Да, сэр.

– Вы хорошо получаете?

– Весьма прилично, сэр.

– Так вот, исправьте свою ошибку немедленно, если не хотите остаться без работы… А может, даже без головы.

– Я все понял, сэр, – поспешно отозвался Джонатан. – Этого больше не повторится. Есть человек, который наверняка знает, куда он отправился.

– Понимаю, о ком идет речь, но для того, чтобы он был более сговорчивым, я вышлю тебе на почту интересные снимки.

– Я сделаю все, что нужно, босс, – браво отозвался Джонатан.

Уайт положил трубку. Во всем виноват тот самый старик, нарисованный гениальной рукой Рембрандта пятьсот лет назад. Как только он приближался к нему, так обязательно происходили какие-нибудь неприятности. От встреч с этим старым бесом следует воздержаться… Хотя бы на некоторое время.

Едва Феоктистов поднял руку, как в метре от него остановилось городское такси. Дверца приоткрылась, и из салона выглянула добродушная смуглая физиономия индуса с лихо закрученными смоляными усами и в высокой синей чалме. Великолепный костюм, чалма из шелковой синей ткани, ухоженная лоснящаяся физиономия указывали на то, что большую часть жизни тот провел в достатке.

Внешне водитель напоминал молодого раджу из книг по истории Индии, а запах дорогого одеколона, исходивший из салона душной пряной волной, легко перебивал запах выхлопных газов задымленного мегаполиса. Руководители таксопарков предпочитают именно таких дородных и жизнелюбивых индусов, прекрасно осознавая, что тем самым расширяют клиентуру. Однажды угодив под обаяние смуглого пройдохи, многие из пассажиров становятся его постоянными клиентами.

– Куда вам, сэр? – улыбаясь, спросил жизнерадостный таксист.

– На Викторию Роуд довезете?

– Я вам не смогу отказать, даже если вы пожелаете доставить вас на Луну, – продолжал излучать радость таксист. – Правда, вам придется доплатить некоторый коэффициент за сложность дороги.

– На Луну как-нибудь в следующий раз, – усмехнулся Феоктистов, устраиваясь в удобном кожаном кресле.

Таксист уверенно лавировал в плотном потоке транспорта и без конца что-то говорил. Кажется, он всерьез рассчитывал выжать из пассажира максимальные чаевые. За последующие несколько минут Феоктистов узнал о нем вплоть до седьмого колена: тот заверял, что среди его предков были влиятельный раджа и офицер королевской английской армии. В Лондоне он проживал уже четвертый год, оставив на воспитание красавицы жены трех малолетних детей, и сейчас из кожи лезет, чтобы заработать деньжат на пропитание. Потап Викторович сдержанно улыбнулся: ему приходилось разъезжать на такси во многих частях света, и он понял, что, несмотря на расовые и возрастные различия, все таксисты, по большей части, похожи. Подобную историю он уже слышал не однажды, правда, это было на других континентах и цвет лица у таксистов был совершенно иным.

– Мы приехали, сэр, – неожиданно прервал свое повествование водитель, остановившись перед особняком, огороженным высоким чугунным забором. Уважительно смерив долгим взглядом фасад здания с античными скульптурами у парадного входа, он негромко заметил: – У вас в Лондоне живут очень серьезные друзья.

– Да, мне повезло, – буркнул Феоктистов. И, сунув в ладонь таксиста чаевые, вчетверо превышающие плату за поездку, вышел из машины. – Желаю тебе когда-нибудь стать боссом.

– Это моя мечта, сэр, – с готовностью откликнулся индус, сунув щедрые чаевые в карман и уже выискивая взглядом очередного клиента.

Захлопнув дверцу машины, Потап Викторович направился к металлическим воротам. Надавив на звонок, он посмотрел в око видеокамеры:

– Привет, Феликс, это я.

– Проходи, Потап, давно не виделись.

Прозвучал непродолжительный резкий зуммер, и дверь, приоткрывшись, впустила гостя.

Феоктистов поднялся на крыльцо, выложенное из больших черных кусков полированного мрамора, и прошел в дом. Подле тяжелой открытой двери стоял плечистый привратник. В холле на стенах были развешаны алебарды, копья, мечи времен рыцарских походов, среди которых затесалась пара проржавленных поясов верности. Феликс был не без юмора. Судя по гнутому железу в области талии, их неоднократно пытались открыть, и они могли бы рассказать немало презабавных историй.

Феликс – тонкий, изящный, гибкий, как виноградная лоза, – раскинув руки, спускался к своему старинному приятелю. Он был воплощением счастья и везения. Любимцем Фортуны. Дня не проходило, чтобы судьба не подняла его на новые высоты: здесь было и накопленное состояние, точную сумму которого он не смог бы назвать, и членство едва ли не во всех элитных клубах Лондона, и ужины в дорогих ресторанах, без которых жизнь кажется пресной. И еще многое из того, что делало существование весьма приятной и занимательной вещью.

Обнялись. Но не так, как полагается двум старинным приятелям, с похлопываниями по плечам и спине, а сдержанно, как было принято в светских салонах, едва притронувшись щеками.

– Надолго к нам? – спросил Феликс, слегка отстранившись и движением руки предлагая опуститься в мягкие кресла.

Потап не мог отделаться от ощущения, что с каждой встречей Феликс становится все моложе. Кожа на лице выглядела упругой, без всякого намека на намечающиеся морщины, и от него потягивало дорогим благовонием, как от парфюмерной фабрики. В сравнении с ним Потап ощущал себя едва ли не стариком, а ведь тот был младше его на три года.

– Все зависит от того, как пойдут дела.

– Тебе удалось что-нибудь узнать?

– Ничего конкретного, – охотно отозвался Феликс. – Даже не знаю, как тебя утешить.

– Не утешай, справлюсь сам… Буду говорить с тобой начистоту, Феликс. Уверен, что заказ был откуда-то из-за рубежа, скорее всего, из Лондона.

На какое-то мгновение подбородок Феликса поджался, обозначив глубокую ямку под губами, от которой предательски разошлись две глубокие морщины. И вдруг стало понятно, что он не так молод, как хочет казаться, – прошлые невзгоды безжалостно оставили на его лице заметные отметины. Даже заполучив богатство и значительное влияние, Феликс так и не стал в среде аристократов своим. За ним не было породы, десятков представителей славных имен, которыми был бы прославлен его род. Отношение к нему в лучшем случае оставалось снисходительным, какое может быть к лакею, стоящему в дверях.

Не так все просто в этой жизни, и за все нужно расплачиваться.

– Ты же знаешь, что коллекционеров грабили и раньше. Почему ты решил, что следы ведут именно в Лондон? – спросил он.

– В Лондоне самый большой рынок краденых картин. Их даже продают на аукционе «Сотбис» и «Кристи». И человек, сумевший организовать такое дело, весьма серьезен, – пояснил Феоктистов, уловив тень страха, мелькнувшую на лице Феликса.

– Даже не знаю, что тебе ответить. Весьма сомнительно… Тебе просто не повезло. Ведь твоя коллекция очень известная, она значится во всех каталогах. Такое мог сделать кто угодно, а отыскать тебя в России не представляет большого труда… Я слышал, что тебе тоже досталось…

– Немного… Пару недель провалялся в больнице.

– Дело могло закончиться гораздо хуже. – Печально улыбнувшись, Феликс добавил: – Но это всего лишь некрасивые издержки нашего дорогостоящего хобби. Знаешь, даже здесь, в Лондоне, среди всего этого, – показал он на картины, висевшие на стенах, – я не чувствую себя в безопасности.

Прозвеневший звонок прервал разговор. Взглянув на экран телефона, Феликс довольно улыбнулся и тут же виновато посмотрел на Потапа:

– Извини, нужно ответить. Слушаю… Да, конечно, наши договоренности остаются в силе. Да, конечно, до встречи.

О том, что ему звонила женщина, можно было догадаться: сразу от прежней тоски не осталось и следа, глаза вдруг разом просветлели, а в уголках заблестело умиление.

– Дела, – произнес он несколько растерянно. – Так о чем мы говорили? Ах, да… Ты где остановился?

– Пока нигде… Можно сказать, что прямо с аэропорта отправился к тебе.

– Я это оценил. Вот что, мне сейчас нужно срочно отлучиться. Дела, знаешь ли. Они не ждут. Но мы с тобой непременно договорим. Оставайся у меня, места хватит.

– Мне бы не хотелось тебя стеснять, – ответил Феоктистов, пожав плечами.

– Ха-ха! Очень похоже на остроумную шутку. Это хорошо, что тебе не изменяет чувство юмора, значит, с тобой не все потеряно. Если не хочешь жить в этом доме, могу предложить весьма неплохие апартаменты в трех кварталах отсюда. – Феликс широко улыбнулся и добавил: – Об этом уютном гнездышке не знает даже моя жена, так что можешь там даже немного пошалить. Как тебе мое предложение? А потом мы обязательно продолжим наш разговор.

– Ты умеешь уговаривать. Хорошо, где там твои ключи от квартиры?

Выдвинув ящик стола, Феликс достал ключ и протянул его Феоктистову:

– Держи, квартира находится в Челси, на улочке Чейни-уок.

– Ого!

– Для друга ничего не жалко. На сколько ты приехал сюда?

– Примерно на неделю.

– Это хорошо… Значит, у нас будет время, чтобы выпить виски. У меня есть одна бутылка тридцатилетней выдержки. Уверен, что содержимое тебе понравится. Но это все потом, а сейчас, извини, мне нужно идти. Если хочешь, я могу тебя проводить.

– Не нужно, доберусь сам. У меня не так много груза, – показал на свою сумку Феоктистов. – Дойду пешком. Кстати, а ты не знаешь телефон Крачки? Два года назад он уехал в Лондон, и я о нем ничего больше не слышал.

Феликс поморщился, будто от зубной боли.

– У меня не самые хорошие воспоминания от нашей последней с ним встречи. Но его телефон у меня имеется.

– А что произошло? – с удивлением спросил Потап, вспомнив добродушнейшего Крачковского.

Когда-то Семен Крачковский имел в Москве антикварный магазин, весьма серьезную клиентуру, но все изменилось в тот самый день, когда однажды в его магазин заглянула тридцатилетняя англичанка. Крачковский, неплохо знавший английский язык, вызвался быть ее гидом по городу. Не расстались они и на второй день, Крачка (так звали Крачковского приятели) поводил ее по музеям, а потом пригласил на ужин. За несколько дней, проведенных вместе, они настолько сблизились, что Крачковский предложил англичанке выйти за него замуж. Так поступить мог только отъявленный шарлатан или неисправимый романтик, каковым всегда был Крачка. Англичанка, видно, ошарашенная небывалой напористостью русского, пообещала подумать и вернулась в Лондон. Некоторое время они переписывались, содержание писем вполне подошло бы для определения «роман в стихах», а через полгода, получив согласие, Крачка продал свой антикварный бизнес и укатил в Лондон. С тех самых пор о нем никто ничего не слышал.

– Стерва она оказалась, – продолжил Феликс. – Обобрала его до нитки и съехала с каким-то хахалем. Знаешь, среди англичанок такие не редкость, – пояснил он, глядя на удивленное лицо Потапа. – А потом, она не совсем даже и англичанка, не то испанка, не то албанка. Темная история… Сейчас ее полиция по всей Европе ищет. Вот только сомневаюсь, что найдут. Может, ее и в живых-то уже нет. Оказывается, она втиралась к мужикам в доверие, обирала их, а потом исчезала. Я тут как-то с Крачковским пересекался, и он мне рассказал, что у нее таких мужиков, как он, не менее трех десятков было. И это только тех, кого полиция официально разыскивает. Так что у этой дамочки весьма богатая криминальная биография.

– Интересно было бы с ним пообщаться.

– Ну если у тебя есть необходимость, чтобы тебе поплакались в жилетку, тогда пожалуйста, – пожал плечами Феликс и, вытащив телефон, полистал среди контактов. – Ага, нашел… Записывай…

– Ничего, я и так запомню, – хмыкнул Феоктистов.

– Тогда запоминай… Триста семнадцать, двадцать четыре… Ладно, Потап, мне нужно поторапливаться. Есть встречи, на которые опаздывать нежелательно. Даже аристократам…

Вышли вместе. Феликс заторопился к «Роллс-Ройсу» представительского класса, а Потап зашагал к предусмотрительно распахнутой калитке. Сразу за деревьями, посаженными по периметру усадьбы, проходило шоссе, шум от которого, прорываясь через высокие кроны кипарисов, проникал и на ухоженную территорию участка.

– Значит, договорились, – крикнул ему Феликс, устраиваясь в мягком кожаном кресле автомобиля. – Завтра у меня… – Но тут же, поморщившись, поправился: – Лучше послезавтра… Завтра не могу.

Интересно, что же такого у него запланировано на завтра? Наверняка рандеву с какой-нибудь сексапильной сотрудницей. А может быть, его ждет очередная игра в крикет в каком-нибудь элитном клубе, куда должен заявиться кто-нибудь из членов правительства? Феликс никогда не пренебрегал нужными знакомствами.

– Договорились.

Ворота неслышно разъехались, и «Роллс-Ройс», выехав со двора, мгновенно вписался в плотное уличное движение.

Ненастье понемногу закрывало город серой мглой. Перистые облака плотным слоем медленно плыли над улицами, едва не цепляя рыхлыми брюшинами небоскребы. С Темзы, чуть не сорвав шляпу, ударил порыв ветра. Повертев головой, Феоктистов поморщился – никакого просвета! Затянуло километров на двести.

Приподняв воротник, он вышел на улицу. Эту часть города Потап знал весьма неплохо. До предоставленной ему квартиры всего-то рукой подать, но идти туда пока не хотелось. На аукцион «Кристи» тоже уже не поедешь, вряд ли в послеобеденное время можно отыскать нужных людей. Большая их часть разбрелась по пабам да по ресторанам, а те немногие, что еще оставались, были безнадежными трудоголиками или, проявляя невиданное усердие, рассчитывали в ближайшее время получить надбавку к жалованью.

Залы, где могли выставляться картины, тоже закрыты. Оставались антикварные лавки. Благо, что их в Лондоне несметное число.

Прозвеневший звонок отвлек от невеселых мыслей. Кто бы это мог быть?

– Слушаю.

– Потап, старик, это я! – услышал он обрадованный голос.

– Кто я?

– Крачковский… Семен!

– Крачка?

– Он самый!

– Знаешь, не узнал. Это совсем неплохо, будешь богатым.

– Уже не буду, – весело рассмеялся Семен. – Когда-то я был богатым. Знаю, что это такое. Теперь мне этого не нужно.

– Отчего так?

– Считаю, что все беды от больших денег.

– Возможно, что ты и прав… Хотел тебе позвонить, так ты меня опередил. Откуда у тебя мой телефон? Феликс дал?

– Он самый. Я ему звонил несколько минут назад, хотел занять у него тысячу фунтов стерлингов, так он меня ошарашил, сказал, что ты здесь. Я даже про деньги забыл.

– Как тебе живется без денег?

– Честно?

– Хотелось бы.

– Не хочу сказать, что плохо. Спокойнее, что ли… И потом, я не совсем без денег. Получается сшибать кое-какую копейку: кого-то консультирую, кого-то с кем-то свожу…

– И за это платят.

– Бывает, что и неплохо… Так что ты не подумай, что я нищий и роюсь в мусорных баках.

– А как с личной жизнью?

– Опять честно?

– Не настаиваю.

– А никак! – беззаботно воскликнул Семен. – У меня ее и не было никогда. Чего мне на старости лет личной жизнью обзаводиться? Поздно уже!

– Но как-то плохо без женщины…

– Ха-ха, не смеши меня! Почему без женщины? Тут борделей на каждом шагу, так что без ласки не остаюсь. И скучать тоже не дают. Есть девушки понимающие, в основном из России, с ними как-то попроще. Вот одна из них, Амелия, я у нее постоянный клиент. Знаешь, она чем-то похожа на мою бывшую жену. Даже по темпераменту… Ты ее помнишь?

– Видел пару раз. Помню, она была симпатичной, – сдержанно ответил Феоктистов.

– У тебя хорошая память. У моей бывшей такие же черные волосы, глаза очень похожи, даже фигурой напоминает.

– Случается… Выходит, ты ее так и не забыл?

– Забудешь тут! Мне даже денег не жалко, что она у меня сперла… Первый год после женитьбы мы с ней прожили красиво, как настоящие аристократы. Целое состояние на нее спустил! Такого уже точно не будет. Эх, Потап, знаешь, хочется увидеть хотя бы одну родную физиономию, выговориться до конца, излить из себя весь тот гной, что у меня на душе накипел. Авось, как-то полегчает. Так ты не против?

Помнится, Семен был весьма интересным парнем, с крепким характером: колючим, задиристым, угловатым, всегда имеющим собственное мнение. Неужели заморская жизнь так сильно его пообтерла, поотбивала все выпирающие углы?

Феоктистов невольно хмыкнул: в ближайшие три часа предстояло выслушать интереснейшее повествование о семейной жизни, где будут слезы, сопли и все сопутствующие компоненты, что бывают на душе у каждого пьяного человека. Видно, держать переживания в себе ему более невмоготу.

– Какие могут быть возражения! – весело воскликнул он. – Давай встретимся. Только постарайся без слюнтяйства. Знаешь, в нашей жизни было немало такого, о чем мы можем вспомнить и над чем посмеяться.

– Ты прав, Потап, договорились. Подъезжай ко мне в район Хакни, на Викторию Парк, четырнадцать… Запомнил?

– Ты живешь в Хакни?

– Тебя что-то смущает?

– Собственно, нет, – неопределенно повел плечами Феоктистов. – В жизни и не такое бывает.

Хакни исторически являлся одним из самых неблагонадежных районов в Лондоне. Обычно в этот район селятся по социальной программе, а в последние годы он прослыл худшим местом для проживания во всей Великобритании. Грабежи и кражи в этом местечке обычное дело, так что следует кошелек спрятать куда-нибудь поглубже.

Вот занесла нелегкая его приятеля!

– Давай лучше сделаем по-другому. Феликс дал мне ключи от одной из своих квартир на Челси, улица Чейни-уок.

– Ого!

– Я ему сказал то же самое. Подъезжай сюда.

– Мне он таких квартир не оставлял… Ладно, хорошо, подъеду, какой дом?

– Двадцать третий.

– Договорились. А хочешь, я тебе анекдот расскажу? Приезжает как-то Иван Васильевич…

– Прибереги его до нашей встречи.

Глава 10

Понимающий полицейский, или Щенячий восторг

Двенадцать лет Джонатан Смит прослужил в двадцать втором полку SAS. Или иначе, в 22‑й специальной аэродесантной службе. Пришел он в полк будучи совсем юнцом, в твердой уверенности, что полк – безусловный лидер в мире контртеррористических организаций. Собственно, так оно в действительности и было.

Двадцать второй полк всегда оставался ядром боевой силы Ее Королевского Величества, а потому попасть в его состав хотели очень многие. Джонатан Смит был всего лишь одним из двухсот пятидесяти молодых человек, пришедших на призывной пункт, совершенно не догадываясь о том, что последующие два месяца он должен будет пройти круги физического ада: отправиться в малазийские джунгли, чтобы на собственной шкуре прочувствовать все прелести курса выживания. А потом, если удастся остаться в живых, его будет ожидать плен с тридцатишестичасовым беспрерывным допросом с пристрастием, где разбитые губы и заплывшие от побоев глаза – самое безобидное из того, что ему придется пережить. Это не говоря о прочих предварительных испытаниях в виде марафона с полным вооружением или бесконечных поединков с мастерами рукопашного боя.

Оказавшись в плену, Джонатан не однажды хотел попросить пощады, закричать, что игра закончена, но честолюбие, продолжавшее жечь его изнутри, заставляло лишь плотнее стискивать челюсти. И вот когда он готов был потерять рассудок от многочисленных побоев и бессонницы, сержант, проводивший допрос, неожиданно широко улыбнулся и добродушно произнес:

– Поздравляю тебя, Джонатан. Ты выдержал испытание.

– Вот как… Не ожидал. Неужели все позади?

– Теперь уже да. Ты геройский парень, Джонатан.

– А как остальные? Нас было тридцать пять, – прошелестел окровавленными губами Джонатан, стараясь смотреть прямо в глаза сержанту. Теперь он не казался ему злым, каким был предыдущие тридцать шесть часов. Просто у каждого своя работа, и парень старался выполнять ее на совесть. Что поделаешь, у каждого в этой жизни свой жребий. – Сколько человек выдержало испытание?

– Трое… ты – третий, – поправился сержант. – Хочу заметить, что никто не держался так стойко, как ты. За десять лет службы это впервые. Уверен, у тебя большое будущее, сынок. Ну, чего глазеете? – прикрикнул он на спецназовцев, стоявших рядом. – Развяжите бойца двадцать второго полка Ее Королевского Величества!

Спецназовцы подскочили к Джонатану, привязанному за руки и за ноги к тяжелому дубовому стулу, и расторопно распутали веревки. Джонатан с наслаждением растер онемевшие руки. Видно, на его лице отразились какие-то разительные перемены, потому что в следующую секунду сержант, едко улыбнувшись, предупредил:

– Понимаю, о чем ты подумал, парень. Не ты первый, и не ты последний… Пятнадцать лет назад, находясь на твоем месте, я думал о том же самом. Вот только хочу тебе заметить, я не такая развалина, как тебе это может показаться. Дам сдачу в полной мере… Ну, чего стоите? Поднимите героя!

– Я сам, – отстранил Джонатан протянутые руки.

Сержант вытащил из тумбочки новенький берет песчаного цвета, особой воздушной службы военных сил Ее Величества, нашивку с крылатым экскалибуром и произнес:

– Три шага ко мне.

Стараясь сохранить твердость в походке, Джонатан Смит сделал три шага, приблизившись к сержанту едва ли не вплотную.

– А теперь открой рот, курсант!

Смит разомкнул челюсти. Сложив берет напополам, сержант сунул его прямо в рот Смиту со словами:

– Получи свой берет в зубы, малыш, ты его заслужил по праву. И если тебе его суждено будет потерять, так только с зубами. Ты понимаешь, о чем я говорю, сынок?

Джонатан Смит вынул изо рта перепачканный кровью берет, осмотрел его со всех сторон, осознавая, что именно с этого момента начинается его служба: впереди горнила и военные операции. Суждено ли ему остаться в живых?.. Как знать… Об этом сейчас лучше не думать.

– Понимаю, сэр.

– А теперь ответь мне, что должен говорить настоящий спецназовец.

– Кто рискует, тот победит!

Сержант улыбнулся. И Смит, взглянув на него, увидел на верхней челюсти три вставных зуба, а губа, рассеченная надвое длинным кривым шрамом, была аккуратно заштопана. Интересно, на какой земле он оставил свои передние зубы?

– Из тебя получится отличный боец, сынок. А теперь иди и как следует умойся. Завтра у тебя будет трудный день.

Почти за пятнадцать лет службы Ее Величеству Джонатану пришлось побывать едва ли не во всех горячих точках планеты, начиная от Фолклендских островов и заканчивая Украиной. Во всех частях света двадцать второй полк узнавали по фирменным беретам песчаного цвета, но часто для тех, за кем шла охота, это было последнее, что они видели в своей жизни.

Сделался ли он за это время другим? Возможно… Но это никак не проявлялось внешне. Скорее всего, он изменился внутренне, научившись по-настоящему ценить человеческую жизнь, и если шел на крайние меры, то для этого были весьма серьезные основания. А потому, действуя в рамках антитеррористической концепции, спецназовцы старались уничтожать террористов еще до того, как те успевают натворить бед. Со стороны иногда выглядело, что произошло убийство мирных граждан, при полном бездействии полиции. Вот только никто не мог знать, что убийство произошло далеко не случайно и предполагаемый мирный британец в действительности в это самое время направлялся за десятью килограммами тротила, чтобы разнести половину жилого квартала.

Именно после одной из таких операций Джонатан Смит был отстранен. Тогда ему казалось, что это всего лишь на время, но, как выяснилось впоследствии, на его счет у начальства были особые планы, точнее, их не было совсем: его просто уволили, не посчитав нужным даже поблагодарить за долгие годы безупречной службы.

Все произошло в Сирии, где он отбывал очередную длительную командировку. Из оперативных источников разведки МИ‑6 стало известно, что в Дамаске планируются сразу три террористических акта. Целью террористов-смертников являются представители сирийских спецслужб, собирающиеся по обыкновению ближе к полудню в одном из кафе. Руководить предстоящей операцией было поручено Джонатану Смиту, имевшему к тому времени уже немалый опыт в подобных вещах, приобретенный в Афганистане и Ираке. По оперативным данным было установлено место, где находились трое смертников, и ночью к ним выдвинулись три группы, в каждой из которых было по снайперу. В небольшую комнату, где расположились смертники, были проведены сверхчувствительные микрофоны, так что разведка слышала не только их обстоятельные разговоры, но буквально каждый вздох.

Ближе к обеду координатор технической разведки, подслушивающий террористов, доложил, что они направились к выходу. Джонатан Смит передал по рации снайперам, чтобы они приготовились к прицельным выстрелам. В тот момент он даже посчитал, что ему невероятно повезло. Три цели могли быть рассредоточены в разных частях города, и тогда отряд пришлось бы разбивать на три группы, что значительно усложняло бы координацию между ними. Предстоящая ликвидация не показалась ему сложной. Когда террористы вышли на улицу, Смит приказал открыть огонь. Три выстрела слились в один, и на булыжную мостовую одновременно упали сразу три трупа. Операцию можно было считать удачно завершенной, снять с себя камуфляж и отправиться в расположение. Но интуиция подсказывала Джонатану, что здесь что-то не так. Случившееся выглядело слишком явным: смертники шли словно на убой. Ему даже показалось, что они едва ли не одновременно, перед самыми выстрелами, посмотрели в сторону соседнего дома, где на верхних этажах расположились снайперы. А еще через минуту ахнул сильнейший взрыв, который буквально разрушил половину здания.

В этот момент Джонатан Смит осознал, что произошло непоправимое. Впоследствии он узнал, что взрывом разорвало верховного судью, который вынес смертный приговор руководителям сопротивления. В этот день судья решил пообедать в кафе, находившемся по другую сторону здания. Четвертый террорист-смертник просто вышел через черный ход, подошел к столику судьи и с криком «Аллах Акбар!» вместе с судьей отправился к праотцам.

После этого случая разразился грандиозный скандал. Была проведена тщательнейшая проверка. Что самое скверное – террористы как будто знали о предстоящем плане в деталях и словно планировали операцию месте с сотрудниками МИ‑6. На каком именно уровне произошла утечка информации, выяснить так и не удалось – слишком много людей было вовлечено в операцию.

По большому счету, в срыве операции были виноваты специалисты из МИ‑6. Именно они просмотрели четвертого террориста-смертника, несмотря на все технические оснащения, которыми было забито здание. Разведчики слышали, о чем они говорят, о чем спорят, но так до конца и не осознали, что их просто водят за нос. Сам же Смит со своими людьми были всего лишь исполнителями акции, которым отдавали конечную команду. Но именно Джонатана выперли из полка, позабыв про пятнадцать лет безупречной службы.

Оставшись без работы, Смит сразу заскучал. Руки, будто бы ослабев, тосковали по оружию. Ему не хватало запаха пороховой гари, ежеминутного напряжения, раскатов взрывов, завывания снарядов, милым баловством выглядела даже обычная муштра. Теперь он любил все то, что ненавидел в Ираке и Сирии, осознавая, что он всего лишь небольшая часть грандиозной войны, ее крохотный винтик.

Некоторое время Джонатан Смит неприкаянно шатался по Лондону, не узнавая многие места, прежде привычные. Район, где он учился в школе, был застроен престижными домами, дворы его детства пообветшали, выглядели неказистыми. А на любимом для всей детворы месте, близ торговой улочки Бошам Плейс, где традиционно играли в футбол (небольшой пятачок, заросший сорной травой), стоял сейчас особняк какого-то буржуа. За прошедшие годы люди стали жить сытнее и, судя по количеству дорогих машин, даже богато. В проигрыше оставался только он, так и не сумев заработать на достойную жизнь. Чем он мог себя порадовать, так это бокалом пива в каком-нибудь захудалом баре. Но за последнее время его было выпито такое огромное количество, что оно уже просто не лезло в глотку, а строевая фигура понемногу стала терять привычную стройность. Душа, израненная былыми воспоминаниями, надрывалась от боли.

В какой-то момент Джонатан осознал, что без войны ему не обойтись. Она вошла в него сильнейшим наркотиком, будоражащим подкорку головного мозга, – хлебнул такой напиток разок, и уже никогда не отпустит. Война будет требовать еще большую дозу, пока, наконец, не сведет в могилу. Ему надо воевать – единственное ремесло, которое он умеет делать профессионально, и Смит решил записаться во французский легион, у которого всегда было много работы.

Накинув куртку, Джонатан спустился в ресторан, чтобы выпить виски. Подскочивший официант мгновенно исполнил заказ.

– Вы – мистер Смит? – подошел к нему администратор.

– В чем дело?

– Вам звонят, – протянул он трубку.

Интересно, кто бы это мог быть, и вообще, кому известно, что он находится в этой дыре?

– Слушаю, – сказал Джонатан.

– Мистер Смит? – спросил вкрадчивый голос с небольшой хрипотцой, явно принадлежавший немолодому человеку.

– Он самый, с кем имею честь общаться?

– Я бы хотел вам посочувствовать, господин Смит. Вы действовали в Сирии как настоящий профессионал, и ваше отстранение несправедливо. Если кто и виноват во всем случившемся, так это МИ‑6. Контрразведка террористов просто обвела их вокруг пальца, как каких-то молокососов.

– Откуда вы? Из разведки?

В трубке послышался сдавленный старческий смех. Собеседник оказался весьма жизнерадостным малым.

– Забавно… С чего вы взяли?

– Операция была сверхсекретной. О ней не все знали даже в МИ‑6.

– Я обладаю некоторыми возможностями, поэтому мне удалось познакомиться с вашим делом достаточно близко, и могу без всякого преувеличения сказать, что вы действовали в высшей степени профессионально.

Неведомый собеседник начинал раздражать Джонатана, он беспардонно ковырялся раскаленной кочергой в его ране, не успевшей затянуться коростой, принося неимоверные страдания. Следовало отключить телефон, чтобы поставить точку в разговоре, но мешало вдруг пробудившееся любопытство. Что же ему от него нужно?

Приложившись к бокалу виски, Смит произнес:

– Вы позвонили для того, чтобы выразить свое сожаление?

– Можно сказать, что и так.

– Я польщен.

– Но, помимо этого, я хотел бы предложить вам высокооплачиваемую работу.

– Работу? – Джонатан Смит был удивлен. Оказывается, на свете существуют люди, которым он интересен. – В настоящее время я не нуждаюсь в деньгах.

– Это вам только кажется. За неделю вы умудрились потратить тридцать тысяч фунтов стерлингов. То есть вы тратите где-то немногим больше четырех тысяч в день. А брюнетке, с которой вы позавчера пробыли целый вечер, подарили жемчужное ожерелье за две с половиной тысячи фунтов стерлингов. Возможно, она и стоит того, но, полагаю, это все-таки весьма расточительно с вашей стороны.

– Черт возьми! – невольно воскликнул Джонатан, вспомнив крепкую упругую брюнетку. Девушка стоила потраченных денег. Вот только он никак не думал, что его собственные сбережения могут интересовать кого-то еще. – Вы что, заглядываете в мой карман? – воскликнул он в возмущении.

– Совсем нет, чужие кошельки мне без надобности. Мне достаточно было полистать ваш банковский счет, а он у вас не безграничный. Еще месяца три подобной разгульной жизни, и ваш баланс будет в минусе.

– Как вам удалось заглянуть в мой счет?

– Надо просто уметь дружить с нужными людьми.

– Понимаю… Значит, вы все-таки работаете на спецслужбы. Они решили втянуть меня в очередное дерьмо. Хватит, я уже сыт ими по горло!

– Не спешите отключать телефон. Я говорю от своего имени и не представляю интересы каких бы то ни было разведок. Просто мне нужен человек вашего профиля.

– Вот как… Для чего именно?

– Для охраны некоторых объектов… Хотя придется заниматься не только охраной, но и некоторой щепетильной деятельностью, в которой вы весьма поднаторели.

– Вы предлагаете стать мне «мокрушником»? Я вас правильно понял?

– Совсем не обязательно. Мне нужен человек, который может убеждать. Насколько я понял из вашей биографии, у вас это прекрасно получается. Вы можете быть очень красноречивым, даже тогда, когда молчите. А потом, за ту работу, что вы делали, вам ведь весьма хорошо платили.

– Мне платило государство.

– Оно же вас и выперло.

– Хм… Где-то вы правы.

– И не надо стыдиться прежней работы. Вы честно выполняли свой долг.

– В таком случае, мне интересно услышать, сколько же я получу в случае своего согласия.

– К своей прежней зарплате приплюсуйте еще один ноль… И это только начало. Обещаю вам, что ваша зарплата все время будет расти. Детали мы обговорим при личной встрече.

– А вы не боитесь, что ваш телефон может прослушиваться спецслужбами?

– Вы меня недооцениваете. Поверьте, мой звонок не сумеет отследить никто, он идет по секретной линии. А если все-таки кому-то взбредет подобная блажь, существует немало технических разработок, обеспечивающих безопасность. Так вы согласны на встречу?

– Хорошо, вы умеете убеждать. И дело тут не только в деньгах, что вы мне обещаете, мне интересно посмотреть на человека, которому многое под силу. Наверняка вы очень похожи на моего бригадного генерала.

– Не думаю… У меня не такая густая шевелюра, как у старины Мартина. Я не столь молод и не столь статен, но так же, как и он, люблю пропустить вечерком за столом пару стопочек скотча.

– Вы знаете моего бригадного генерала? – невольно изумился Джонатан.

– Да, он неплохой парень. Правда, скверно играет в бридж, почти всегда проигрывает. Так что вы скажете, если мы завтра встретимся в шесть вечера в ресторанчике «Святая Виктория», это близ площади Овингтон Сквер? Там просто изумительный кофе!

Джонатан Смит невольно напрягся.

Площадь Овингтон Сквер – это одно из любимейших его мест. Именно там он познакомился с Мари, которая, так и не дождавшись его, вышла замуж за какого-то хлипкого адвоката и укатила с ним в Америку. По прошествии нескольких лет трудно было поверить, что он очень переживал расставание с любимой девушкой. Впрочем, как трудно было поверить и в существование самой Мари, хотя было время, когда они не могли насытиться близостью. А свои свидания нередко назначали именно в этом сквере.

Интересно, предложение встретиться на Овингтон Сквер является случайностью, или этот бесшабашный старик еще раз хотел подчеркнуть, что знает о нем куда больше, чем говорит?

– Хорошо. Я подойду.

– Да, еще вот что хотел вам сказать… Больше никогда не пейте эти американские виски, они невероятно отвратительны. Я бы вам посоветовал шотландские. И приобретите, наконец, телефон. Не все же время мне звать администратора.

Джонатан Смит невольно повертел головой, рассчитывая увидеть собеседника. Но его взгляд утыкался в равнодушные лица, так же, как и он, сидевшие за рюмкой виски. Некоторые из них, видно старые знакомые, вели неспешный разговор, другие в глубокой задумчивости пускали струйки дыма кверху. Ровным счетом никого, кто проявлял бы к нему неподдельный интерес. Правда, ему улыбнулась смазливая брюнетка, сидевшая за соседним столом, но она как бы не в счет.

– Послушайте, как вы…

Раздраженную тираду прервали отрывистые телефонные гудки. Диалог был закончен. Джонатан вернул телефон подскочившему администратору, без аппетита доел заказанный бекон. Некоторое время он сидел неподвижно, размышляя над предложением, а затем, бросив на стол деньги, направился к выходу.

Нужно было как-то осмыслить состоявшуюся беседу.

Ровно в шесть часов вечера Джонатан Смит пришел в сквер и уверенной походкой направился к ресторанчику, утопавшему среди тропической зелени. Оставалось странным, каким это образом столь широколиственные растения переживают зиму. Наверняка хозяин заведения знает какой-то особенный секрет.

В заведении народу было немного: всего лишь четверо представительно одетых стариков, сидевших на удобных местах у окон. Отсюда, оставаясь незамеченными, можно было наблюдать за всем тем, что происходит вокруг. Все старики, по большому счету, наблюдатели. Жизнь прожита, самые значительные события состоялись, и оставалось едва ли не единственное развлечение – уперевшись взглядом в окно, наблюдать за тем, как бурно проходит жизнь молодых.

Старики были разные, совершенно не похожие один на другого. Кто же из них его недавний собеседник? Может, тот, что сидит с правой стороны от входа? Он был невероятно суховат и неторопливо попивал пиво из высокого тонкого бокала. Другой, расположившись напротив входа, был моложав, в клетчатом вызывающем костюме, он что-то без конца говорил миловидной официантке. Третий, сидевший у входа, низкорослый карапуз с большим животом, сладко щурился после каждого глотка и поглядывал на соседей. Четвертый старикан, аккуратный и торжественный, как парадный гусарский мундир, расположился подле стойки и небольшими глотками цедил из чашечки кофе. Пожалуй, его неизвестный собеседник должен был выглядеть именно так. Этот старик был рожден для победы. Даже сейчас он напоминал полководца на покое, который был непрочь поделиться с подрастающим поколением своим немалым жизненным опытом.

Джонатан сделал два шага в его сторону, как вдруг услышал за спиной знакомый голос с хрипотцой:

– Мистер Смит, куда же вы?

Обернувшись, он увидел невыразительного старика, которого поначалу принял за служащего ресторана. Тощий, худой, немного сгорбленный, от телефонного величия оставался только голос. На лице Джонатана промелькнуло разочарование, не ускользнувшее от внимательного собеседника.

– Это я вам звонил. Вижу, вы разочарованы…

– Как вам сказать… Я вас представлял несколько иначе.

– Не удивлен. Первое впечатление самое сильное, но не всегда самое верное.

– Так о чем вы хотели со мной поговорить? – Джонатан уже начинал сожалеть о потраченном времени (и надо же было купиться на такое!). Старик, похоже, относился к разряду невероятных шутников, что отрывают от дела занятых людей. – Знаете, на сегодняшний день у меня были совершенно другие планы. Хотелось бы как-то покороче…

Старик смотрел так, словно читал его мысли. Возможно, что так оно и было.

– Молодость, – понимающе качнул он головой, – всегда снисходительна к старости. Ей кажется, что она все знает, все предвидит, но в действительности она не видит дальше своего носа. Нужно прожить всю жизнь, чтобы осознать очевидное. Ну что ж, если вы спешите, тогда давайте сразу перейдем к делу. Только сначала у меня к вам будет один вопрос… Вы поддерживаете отношения с вашими бывшими сослуживцами?

Сжав кулаки, Джонатан переборол в себе закипающее раздражение, даже нашел в себе силы, чтобы беспечно улыбнуться, и произнес как можно более небрежно:

– Меня теперь сослуживцы не интересуют. Все это осталось в прошлом.

– Я так и думал… У меня для вас есть одна новость. Я даже не знаю, как вы ее воспримите, хороша она для вас или не очень… Вам говорит о чем-нибудь такое имя – полковник Энтони Блэйк?

Смит растерянно посмотрел на старика. Энтони Блэйк был тот самый офицер из военной разведки, по чьей вине он потерял любимую службу. Каждый из служащих имел свой псевдоним, поэтому имя своего обидчика он узнал совершенно случайно, когда однажды зашел по приглашению в его кабинет. В этот самый момент полковник нервно разговаривал с Лондоном по громкой связи. Неизвестный отчитывал полковника, как провинившегося мальчишку, называя его не самыми лестными эпитетами.

Старик в самом деле обладал немалыми возможностями, если сумел полистать оперативные донесения.

– Не буду врать, знаю.

Губы старика разошлись в снисходительной улыбке:

– Мне весьма импонирует ваша честность. В наше непростое время эта черта характера встречается все реже. Что же мы с вами встали в центре зала? – спохватился старик. – На нас уже обращают внимание, а нам это ни к чему, если мы хотим работать вместе. Давайте расположимся в том углу за свободным столиком, – показал он на свободное место в самом углу зала.

Старик сел лицом к входу. Слегка замешкавшись, Джонатан устроился рядом, чтобы контролировать взглядом окна, нередко таившие самые большие неприятности, и вход. Даже переодевшись в гражданскую одежду, он продолжал оставаться профессионалом, словно разговор проходил не в спокойном Лондоне, а в подконтрольном террористам кишлаке. Старик едва заметно усмехнулся, что не ускользнуло от наблюдательного Джонатана.

– Могу вам сообщить, что полковника Блэйка уже как неделю отправили в отставку.

Вот это да! Новость была ошарашивающей. Блэйк входил в элиту МИ‑6, поговаривали, что в ближайшие три месяца он должен возглавить один из отделов. И тут такое!

– Вот как… Для меня это большая неожиданность. Не хочу сказать, что я как-то рад или торжествую… Но интересно было бы узнать, за что все-таки его поперли? Насколько мне известно, его отец тоже работал в МИ‑6 и имеет в организации заслуженную репутацию и большие связи.

– Поводов для его отставки нашлось немало, а ваше дело было всего лишь каплей к тем неприятностям, что с ним приключились ранее.

– Вы… инициировали его снятие?

– Если только самую малость, – свел старик указательный и большой пальцы. – Мне не нравится, когда обижают моих людей.

– Вы уже решили, что я стал вашим человеком?

– Я столько о вас знаю, что даже успел к вам немного привязаться.

– Вы не сказали главного… На кого я буду работать? Кто вы такой? Если я не буду знать этого, мне трудно будет принять положительное решение.

– Меня зовут мистером Уайтом… Скажу так, я занимаюсь искусством. У меня большой бизнес по всему миру.

– Вот как… Весьма неожиданно… Я думал, что вы занимаетесь шпионажем.

– И этим тоже. Правда, в сфере искусства… В наше время только так и возможно вести большой бизнес. Каждая крупная и уважающая себя структура имеет в своем распоряжении разведку и контрразведку. Так что мы не исключение.

– Хорошо. Но в таком случае, что же я должен делать? Ведь я ни черта не смыслю в искусстве!

– Это вам и не нужно. В последнее время у меня накопилось немало должников. Мой бизнес устроен таким образом, что следует обязательно требовать возвращение денег в обговоренный срок. Если этого не делать, то окружающие начнут воспринимать великодушие как некоторое проявление слабости. В следующий раз не захотят отдавать деньги уже другие. А там и до разорения рукой подать. Я же очень не хочу на старости лет остаться без денег… Так вот, эти деньги с должников вы и будете спрашивать. Сразу предупреждаю, что работы будет много. Но зато и платить я вам буду немало.

– Ах, вот оно что, теперь я, кажется, вас понимаю. Вы ищете цепного пса, который исполнял бы черную работу. Если в спецназе Ее Величества меня за это всего лишь уволили, то на вашей работе меня без всякого угрызения совести может пристрелить любой полицейский. Боюсь, что у нас с вами ничего не заладится. Мне очень жаль, но нужно уходить. Время, знаете ли…

– Не торопитесь, Сохатый, – произнес старик.

Джонатан изумленно посмотрел на него. Именно под таким позывным он служил в Ираке и Сирии, об этом мог знать только узкий круг людей. Кто же в действительности этот чертов старик?! Как далеко простираются его возможности? В какой-то момент отставному сержанту сделалось не по себе. Заметив изумление на лице Джонатана, старик продолжил тем же тихим голосом: – Я не ошибся?

– Я поражен вашими возможностями и начинаю думать, что вы вообще не ошибаетесь.

– Это совсем не так, ошибаются даже боги… А что касается моих возможностей, то они действительно большие. Я нанимаю вас не для черной работы, для этого у меня есть другие. Вам не нужно будет пытать свои жертвы раскаленными утюгами или отрубать им пальцы. Вы просто будете появляться перед должниками и любезно извещать их о том, что мистер Уайт недоволен задержкой денег и желает получить их в ближайшее время. В девяноста девяти процентах из ста этого бывает вполне достаточно, чтобы должник галопом побежал отдавать долг.

– А если все же не побежит… мистер Уайт?

– В таком случае придется действовать по обстоятельствам. Но уверяю вас, я не терплю отрубленные фаланги, – брезгливо поморщился старик. – Я отыщу более эффективный способ, чтобы должник вернул деньги. Ну так что, по рукам?

– Я принимаю ваше предложение, мистер Уайт. Но хочу вас сразу предупредить, я не собираюсь работать у вас до самой пенсии. Если мне подвернется какое-нибудь стоящее предложение, я немедленно уволюсь.

– Это как вам заблагорассудится. Хотя я не знаю ни одного человека, который по собственной воле убегал бы от больших денег. И на будущее, мистер Смит, меня следует называть сэр, и никак иначе. Вы хорошо меня поняли? – Старик смерил Джонатана холодным пронизывающим взглядом, от которого на мгновение даже застыла кровь в жилах. Но уже в следующую секунду Смит браво произнес:

– Да, сэр, уверен, что вы останетесь мною довольны.

– И еще вот что, подберите профессиональную команду. Прежде у вас это получалось отменно, уверен, что не ошибетесь и в этот раз. Обо мне они ничего не должны знать. Вы для них босс!

– Сделаю все, как нужно, сэр.

Поднявшись, мистер Уайт посмотрел на стариков, сидящих за своими столиками, и негромко проговорил:

– Господа, всем спасибо.

Не сказав ни слова, старики оставили недопитые бокалы и вышли.

– Кто это? – удивленно спросил Джонатан.

– Считайте, что это статисты.

Все оказалось в точности так, как и заверял мистер Уайт. Достаточно было заявиться в офис к должнику и упомянуть имя мистера Уайта, и он тотчас, сбивая дыхание, торопился сбросить с плеч финансовое бремя. Возможно, торопливости должников в какой-то мере способствовала его колоритная фигура, от которой не следовало ждать чего-то приветливого. Глядя на Джонатана, каждый из должников прочитывал за его плечами серьезную биографию и не осмеливался что-нибудь возразить.

Дважды возникали небольшие шероховатости, когда одного его появления было недостаточно, но на этот случай у Джонатана был отработан вариант. Выбиралось подходящее время, когда строптивец оставался в одиночестве, его без излишней грубости заталкивали в машину, натянув на голову черный холщовый мешок, после чего в полном молчании отвозили за город к какому-нибудь дальнему кладбищу. Подводили к краю вырытой могилы и снимали мешок, а затем доходчиво, не особо выбирая выражения, объясняли, что свежевырытая яма может стать для него последним пристанищем. После столь обстоятельной беседы проштрафившийся готов был отдать долг немедленно, даже если для этого следовало продать обручальное кольцо.

Однако сегодняшняя ситуация значительно отличалась от всех предыдущих. Хардман Джой принадлежал к одной из самых влиятельных фамилий в Англии. Если покопаться в его родословной, можно было отыскать среди его прародителей с полдюжины пэров и с пяток министров. Поговаривали, что он имел дальнее родство с королевской фамилией. Причем влияние его семьи не ограничивалось лишь Британским королевством. Его кузены, занимаясь банковским бизнесом, перебрались в Америку и в Канаду, где многократно преумножили родовое богатство. Не следовало забывать, что, вступая в конфронтацию с Хардманом, Джонатан немедленно влипал в такую передрягу, из которой его вряд ли сумеет вытащить даже всемогущий мистер Уайт. Оставалось рассчитывать на собственные силы.

Не заезжая в центр города, Смит направился к границе района Мейфер, где располагались особняки местной знати. Всего-то пара миль по городу, и попадаешь в мир особняков и подстриженных лужаек; дорогих «Роллс-Ройсов» и строгих смокингов. В общество неулыбчивых швейцаров и мраморных лестниц с добродушными львами у входа. Но это всего лишь видимая часть достатка, то, что всегда лежит на поверхности. За каждым особняком с античными скульптурами под крышей пряталась колоссальная история с многовековой битвой за близость к королевскому престолу. Каждое последующее поколение передавало своим потомкам не только накопленное состояние, но все более укрепляющуюся власть. Деньги и влияние не даются даром, за каждый фунт стерлингов идет нешуточная борьба, и нужно быть настоящим бойцом, чтобы значительно преумножить полученное наследство. Это был узкий круг британской аристократии, выкристаллизовавшийся в жестокой борьбе за влияние на короля, в который невозможно было попасть ни при больших деньгах, ни при серьезных рекомендациях.

Хардман Джой был как раз из их числа.

Проехав по серой брусчатке, вдоль металлической высокой ограды, через которую в глубине деревьев прятался четырехэтажный дом с синим фасадом, Джонатан остановился у высоких ворот, выкрашенных в ярко-золотистый цвет. Прямо от ворот к дому шла широкая дорога, вымощенная красным гранитом, по обе стороны которой росли аккуратно подстриженные кусты. Внутри огороженной территории царили порядок и покой, а в глубине усадьбы, засаженной какими-то вечнозелеными деревьями, будто бы подсмеиваясь над суматохой мегаполиса, задорно и голосисто чирикали соловьи.

Хлопнув дверцей, Смит подошел к домофону и негромко произнес:

– Мне бы хотелось повидаться с господином Хардманом.

– По какому делу, сэр? – прозвучал сдержанный вопрос.

По ту сторону забора его изучали. Деньги и власть даются не всем, тем более по рождению. А чтобы все это удержать, нужно проявлять немалые усилия. Именно для этих целей выстраиваются высокие заборы, нанимаются многочисленные привратники и сторожа. И это всего лишь дальний круг охраны. Ближний – более цепкий и всегда предельно подозрительный. Вот для него следует придумать что-нибудь пообстоятельнее.

– У меня к мистеру Хардману весьма срочное дело. Мне удалось заполучить три картины Лукаса Старшего, и я бы хотел посоветоваться с ним по этому вопросу.

– Приходите завтра в «Сотбис». Он будет на месте в десять часов утра.

– Вы меня неправильно поняли, я не хочу выставлять картины на аукцион. Мне бы хотелось обсудить с ним некоторые детали возможной сделки.

– Обождите минутку, – после продолжительной паузы отозвался все тот же голос.

Джонатан старался держаться естественно: глуповато пялился на потайные камеры, разок поковырялся в носу, как бы не подозревая о том, что является объектом пристального исследования: дом, в который он заявился, всегда настороженно относился к незапланированным визитам. Через несколько минут прозвучал все тот же спокойный голос:

– Проходите.

Металлическая калитка мягко и как бы сама собой распахнулась, и Смит прошел на территорию усадьбы, показавшейся ему еще более ухоженной, чем при взгляде на нее через металлические прутья. Из флигеля, выложенного красным кирпичом, вышел крепкий мужчина в черном костюме и доброжелательно произнес:

– Позвольте, я вас провожу.

Прошли по дорожке, усыпанной мелким гравием. Затем поднялись по небольшому крыльцу в дом. Здесь их встретил швейцар, столь же рослый. Судя по представительной фактуре, скорее всего, из бывших спецназовцев. После завершения военной карьеры судьба подсластила горьковатую пилюлю, прибив его к богатому дому. Судя по лоснящейся физиономии, столование в роскошном доме было отменное.

– Прошу вас, пойдемте за мной.

Пересекли холл и, поднявшись по широкой лестнице, оказались в точно таком же просторном ярко освещенном помещении.

– Постойте здесь, – предупредил швейцар.

Он подошел к широкой дубовой двери, расположенной напротив лестницы, негромко постучался и после короткого оклика вошел в комнату. Пробыл недолго, всего-то какую-то минуту, и, вернувшись в холл, бодро обратился к Джонатану:

– Прошу вас.

Смит уверенно прошел в приоткрытую дверь и сразу обратился к Хардману, сидевшему за деревянным старинным столом, со словами:

– Мистер Хардман, у меня конфиденциальный разговор, я бы хотел поговорить с вами наедине.

В глазах Хардмана, вдруг распрямившегося, плеснулось беспокойство, но любопытство, столь свойственное людям его профессии, взяло верх, и он лениво распорядился:

– Марк, побудь пока за дверью.

– Слушаюсь, сэр.

– Так что вы хотите мне сообщить? – спросил Хардман, когда дверь закрылась.

– Мне нужно знать, где сейчас Феоктистов.

– Что? – невольно приподнялся Хардман.

– И немедленно.

– А вы, оказывается, нахал. Вам не следовало сюда приходить, потому что я вынужден вышвырнуть вас вон.

– Не торопитесь с решениями, – предупредил Джонатан, – это может дорого вам обойтись. Я пришел не с пустыми руками. Если вы выставите меня за дверь, то уже завтра все ваши партнеры и клиенты получат уведомление о том, что «Сотбис» имеет секретное хранилище, в котором находятся краденые картины. Это ударит по вашей репутации и подорвет авторитет дома «Сотбис». Такого позора совет директоров вам не простит. Вашей деловой репутации придет конец, и вряд ли вы сумеете отыскать более доходное место. К тому же вы очень любите свою работу, уверен, что вам хватит благоразумия принять правильное решение.

– С чего вы решили, что такая комната существует?

– Взгляните сюда.

Джонатан подошел к столу и выложил несколько фотографий, на которых отчетливо был различим профиль Феоктистова, а рядом с ним – картина Лукаса Старшего, находящаяся в розыске. Можно было даже предположить, с какой именно точки был заснят зал – там, где стоял шкаф с античной посудой. Ирония заключалась в том, что половина шкафа была заполнена артефактами, выкопанными «черными археологами» из кургана, находящегося в национальном парке Крита. Фотографию можно было воспринимать неким намеком на то, что человеку, повесившему видеокамеру, было известно о многих тайных операциях «Сотбис».

Во всем этом присутствовала еще одна странность. Раз в неделю специально обученный персонал проходил по залу с приборами, способными уловить любое электромагнитное колебание. Однако за все это время ими не было выявлено ни одного «жучка», ни одной видеокамеры. А, судя по предоставленным снимкам, наблюдение за секретным отделом велось очень давно, и экспонаты были сняты с разных позиций.

Человек, сумевший организовать такое наблюдение, обладал немалыми возможностями. Не исключено, что он был один из членов совета. Вот только знать бы, кто именно?!

– Впечатляет, вижу, что вы очень хорошо подготовились к нашей встрече. Я могу быть уверен, что эти фотографии не уйдут дальше этих стен?

– Можете не беспокоиться, так и будет.

– И больше никакого шантажа?

– Я ручаюсь.

– Ну, хорошо… Надеюсь, что так… Он отправился к Феликсу Горбачу. Тот тоже русский, лет десять назад перебрался в Лондон из России. С Феоктистовым они старинные приятели.

– К Феликсу Горбачу? По какому именно адресу?

– Он живет на Риджент-стрит, дом не помню… Но можете посмотреть по справочнику. Феликс не делает тайны из своего местопроживания. Человек он довольно известный.

– Что ж, спасибо за разъяснения. Я вас больше не потревожу. И не вздумайте предупредить своего приятеля. Не будем осложнять наши добрые отношения. Еще вот что… не провожайте меня, я доберусь сам.

За Джонатаном никто не шел, а швейцар, видно, предупрежденный, затаился где-то в соседней комнате. Роскошь в особняке давила с каждого сантиметра стены – и это раздражало! Чистота кругом была близка к стерильной. Невольно думалось, что люди здесь не ходят, а просто парят. Возникал невероятный соблазн плюнуть на чистейший паркет и растереть тяжелыми каблуками. Но Джонатан удержался и, не ответив на добродушную улыбку плечистого привратника, вышел в зеленый, пропахший жасмином сад. Он был уверен, что за ним усиленно подсматривают из окон особняка. Остановившись под кустом сирени, достал телефон и набрал нужный номер:

– Вот что, Гарри, мне необходимо найти русского по фамилии Феоктистов. Скорее всего, он остановился у Феликса Горбача, проживающего на Риджент-стрит.

– Он тоже русский?

– Да… Не исключено, что квартир у Горбача несколько. Он довольно состоятельный человек, пробей их, узнай, кто в них проживает, и доложи!

– Сделаю, сэр!

– Все, договорились. – И Джонатан вышел через раскрытую калитку прямо в грохот многомиллионного города.

Захлопнув дверцу автомобиля, он как бы мгновенно отгородился от шума большого города и неожиданно почувствовал нахлынувший приступ тоски. Большую часть времени Джонатан бывал на людях и редко находил возможность, чтобы подумать о собственной судьбе, а подчас просто гнал от себя невеселые мысли о грядущем. А ведь значительную часть жизни он уже расплескал, неминуемо наступит день, когда на дне чаши окажутся только жалкие ее остатки. Чего же он добился к своим тридцати пяти годам? Много раз убивал, не единожды стреляли в него. Мог припомнить с пяток случаев, когда «костлявая» немилосердно морозила его своим дыханием. Сотни раз рисковал и того же требовал от других. И все свои подвиги совершал во имя Ее Величества, прекрасно осознавая, что ему не принадлежит даже собственная жизнь. И вот теперь, оставшись без службы, он с остротой понимал, как невероятно одинок: у него не было ни друзей, ни семьи, с ним оставалась только надломленная психика, которая требовала исхода, и ему едва ли не ежечасно приходилось прикладывать усилия, чтобы держать ее в узде. Особенно остро одиночество чувствовалось в плотной толпе. Вокруг не было ни одного знакомого лица, не встретить даже заинтересованного взгляда. От чувства одиночества начинали просто плавиться мозги, еще какая-то минута такого напряжения, и они просто растекутся по асфальту. Может, пришло время, чтобы хотя бы как-то подлатать свою личную жизнь?

Подняв трубку телефона, Смит произнес:

– Здравствуй, Элизабет.

– Здравствуй, Джонатан… Признаюсь, удивлена. Не думала, что ты мне позвонишь. Тебе так одиноко?

– Ты всегда понимала мое состояние… Мы вчера расстались с тобой не самым лучшим образом…

– Джонатан, ты, кажется, чего-то подзабыл. – Женщина была явно раздражена. – Ты прогнал меня ранним утром и сказал, чтобы я навсегда ушла из твоей жизни и забыла твой чертов адрес! Или я что-то путаю?

– Не буду скрывать, так оно и было, – после напряженного молчания признался Смит. Что поделаешь, он не всегда бывал с женщинами джентльменом. – Но на меня просто накатывает, не знаю, что… Прости меня, я был неправ. Ты же знаешь, я малость контуженный…

– Послушай, Джонатан, у меня для тебя тоже есть ответ – не звони мне больше! Мне не нужен контуженный. И забудь мой адрес!

В трубке прозвучали короткие гудки. Проклятье! Теперь он понимал, что эта женщина потеряна для него навсегда. Он прожил с ней три месяца, в какой-то степени, это был его личный рекорд – ни одна из девушек не оставалась рядом с ним больше двух недель, хотя почти все они стремились зацепиться за его холостяцкую койку. По-настоящему женщину начинаешь ценить только тогда, когда ее теряешь. Придется начинать все сначала, во всяком случае, сегодняшней ночью один он не останется.

Неожиданно зазвонил телефон. Элизабет!

– Слушаю, – радостно поднял трубку Джон.

– Сэр, я многое чего выяснил об этом Феликсе Горбаче. – Смит подавил вздох разочарования: уж о ком он не думал в эту минуту, так это о проклятом русском!

– Слушаю тебя, Гарри, докладывай.

– На него пока нет ничего конкретного. Ведет аристократическую жизнь. Весьма состоятелен. Феликсу Горбачу принадлежат еще три квартиры: две в Холланд Парке и одна в Челси. Две квартиры он держит…

– Меня мало сейчас интересует его личная жизнь с его недвижимостью, – перебил Джонатан, – мне нужно знать, где находится этот Феоктистов.

Скверное настроение все-таки дало о себе знать – прорвалось ядовитыми интонациями. Кто менее всего виноват в его личных злоключениях, так это Гарри, парень, отличавшийся невероятной исполнительностью, к тому же весьма неплохо соображающий. Во всяком случае, ему никогда не нужно объяснять дважды.

– Феоктистова на Риджент-стрит нет. Думаю, он находится в Челси.

– А почему не в двух других квартирах? – произнес Джонатан как можно мягче, стараясь сгладить невольную резкость.

– Одну, в Холланд Парке, он держит для деловых встреч, а в другой встречается со своей любовницей, у них там все серьезно. Полагаю, что об этой квартире не подозревает даже жена.

– Что ж, весьма интересно. Надеюсь, что ты не ошибся. Предвижу, что твоя информация нам еще понадобится. Установи видеокамеры над его кроватью, причем так, чтобы он был заснят в самых интересных ракурсах.

– Сделаю, сэр, – с готовностью отозвался Гарри.

– А с этим Феоктистовым постарайся провернуть как-то поаккуратнее, что ли… Не так, как в прошлый раз с машиной. Быстрое дело то, которое не нужно переделывать дважды.

– Я все понял, сэр, – бодро ответил Гарри, – ошибок больше не повторится.

– Доложишь, когда все сделаешь, – сказал Джонатан и отключил телефон.

Нарушив личное пространство, в окошко автомобиля неожиданно постучали. Повернувшись, он увидел женщину-полицейского. Этого еще не хватало!

Опустив стекло, Смит собрал воедино все свое обаяние и произнес:

– Я что-нибудь нарушил, мэм? Я ведь даже не двигаюсь.

– Вот именно, – с суровыми интонациями произнесла женщина. – Вы разве не знаете, что стоянка здесь запрещена?

– Знаю, мэм, но у меня что-то забарахлила машина, я пытаюсь с ней разобраться.

Теперь, когда женщина наклонилась к окошку, он увидел, что она на редкость хороша, а форма полицейского только подчеркивала ее ладную фигуру. С таким стройным телом она могла в стриптиз-баре исполнять приватные танцы и зарабатывать большие деньги. Столько мужиков вокруг, и никто даже не подскажет!

– Надолго вы здесь остановились? – Теперь голос звучал немного участливо. Весьма хороший знак. Кожа у женщины белая, какая может быть у людей, избегающих солнечных лучей, на лице – минимальное количество косметики.

– Думаю, что ненадолго… Но вот как увидел вас, так теперь даже и не знаю, – широко улыбнулся Джонатан, осознавая, что это его тип женщины. Наверняка приехала откуда-нибудь из провинции и посчитала, что служба в полиции позволит закрепиться в крупнейшем мегаполисе. Видно, она была из тех самых дисциплинированных девочек, что на каждое Рождество наведываются к своим родителям, а находясь в отдалении, не забывают поздравлять их со всеми многочисленными праздниками. Только случай мог занести такую домашнюю девочку на службу в полицию. В действительности у нее совершенно иное предназначение: провожать мужа на работу поцелуем и встречать его за накрытым столом, организовывать семейные рождественские вечера и быть заботливой матерью для многочисленных детей. Кто знает, уж не об этой ли женщине он подсознательно мечтал всю свою жизнь?

Черт возьми, что за неразбериха лезет в голову при виде хорошенького личика, даже если фигура запакована в полицейскую форму! Видимо, в его сознании действительно происходят серьезные метаморфозы.

– Если бы вы знали, сколько раз мне приходится выслушивать подобное. На какие только ухищрения ни идут водители, чтобы только не платить штраф, – вздохнула девушка.

– От всех этих штрафников я отличаюсь коренным образом, – с серьезным видом покачал головой Джонатан.

– Вот как? И каким же?

– Дело в том, что я хотел бы на всю жизнь стать вашим арестантом.

Запрокинув голову, девушка весело рассмеялась. Под формой строгого полицейского пряталось вполне милое создание, с которым можно было неплохо провести время и даже построить планы на ближайшие год-два.

– Вам это уже говорили? – с искренним сожалением проговорил Смит.

– Нет, про арестанта на всю жизнь не говорили, забавно было это услышать.

Бедняжка! С ней уже давно не знакомились подобным образом – строгая форма отбивала всех потенциальных кавалеров.

– Вы даже не представляете, как мне приятно быть первым. Если бы у меня была возможность, я бы приковал себя и свою машину к этому столбу, чтобы беседовать с вами каждый день.

– Это лишнее, – строгим голосом, в котором сквозило откровенное кокетство, произнесла девушка. И, показав жезлом вперед, добавила: – Там стоит знак. Вы будете затруднять движение.

– Понимаю, что мне нужно уезжать, хотя делать это мне очень не хочется, – вскинув руки, воскликнул Джонатан. – Может, вы скажете, как вас зовут? Мне нужно столько вам рассказать.

– Очень многообещающее начало. Вы действительно необычный нарушитель, прежде мне такие не попадались. И потом, этот ваш напор…

– Так что вы скажете?

– А моего номера вам недостаточно? – ткнула она пальцем в высокую грудь, на которой висел металлический значок.

– Мне в жизни не приходилось встречать столь понимающего и симпатичного полицейского, – усмехнулся Смит, заводя двигатель.

– Вы сбиваетесь на банальности. Я могу разочароваться.

– Это все от щенячьего восторга. Очень рассчитываю, что это не последняя наша встреча.

Вжав педаль газа, он быстро отъехал, оставив гибкого худощавого полицейского с зелеными глазами на обочине дороги.

Глава 11

Выстрел в лоб, или Русские – большие оригиналы

Повернув дважды ключ, Феоктистов толкнул дверь и вошел в квартиру. Просторная, со вкусом обставленная, но, вместе с тем, лишенная каких-то изысков, она производила весьма положительное впечатление. В такой квартире беззаботно можно прожить неделю-другую. Шторы на высоких окнах темно-синие, из какой-то дорогой и плотной ткани. Мягкая мебель телесного цвета, удачно гармонировавшая со светло-коричневым паркетом, геометрически выложенным широкими плашками.

Бар был заполнен всевозможными напитками: прохладительные газированные, красное и белое вина, но преобладали крепкие виски и скотч. Чего здесь не было, так это пива, которое после сегодняшней ходьбы по городу было бы в самый раз!

Громко и резко зазвонил домофон.

– Слушаю, – поднял трубку Потап Викторович.

– Потап, это ты? – спросил Крачка.

– А кто же, по-твоему? – невесело буркнул Феоктистов. – Проходи. Четвертый этаж.

– Понял.

Еще через несколько минут Крачковский поднялся в квартиру. За то время, что они не виделись, Семен малость поистрепался, как-то изрядно выцвел. От пышной огненно-рыжей шевелюры, приметной в любой толпе, остались только два полинявших седеньких кустика: первый неряшливой потертостью торчал на затылке, а второй редким венчиком свешивался над самым лбом. В прежние времена он слыл невероятным щеголем, гонялся за звучными этикетками и брендами, сейчас же предстал в затасканных джинсах и такой же старой куртке с сомнительными пятнами на отворотах. Похоже, что он уже который год не обращал внимания на свой внешний вид, осознавая, что лучшие годы уже позади. Большие, немного навыкате, глаза выглядели виноватыми, словно успели задолжать целому человечеству.

– Ты поселился в хорошем районе, – произнес Крачковский, чувствуя себя в роскошной квартире инородным телом.

– Да, с этим мне повезло. Хотя я не выбирал, что предложили, то и взял. Не думаю, что надолго задержусь, максимум на пару недель, за это время можно просмотреть все антикварные магазины.

– Если хочешь, составлю тебе компанию, – сказал Крачковский, уважительно глядя на итальянскую мебель. – Делать мне все равно нечего, к тому же я в этом неплохо разбираюсь.

– Было бы хорошо.

– А как там бар?

– Бар тоже хорош. В нем и водка, и джин, и скотч… Единственное, чего в нем нет, так это пива. Знаешь, я по городу так намотался, что у меня от сухоты просто горло дерет. Побудь пока здесь, а я сгоняю в магазин за пивом. Какой же задушевный разговор без пива? Да и селедочки какой-нибудь прикуплю.

– Селедочка, это хорошо. Знаешь, они тут совершенно не умеют солить селедку, все время пересаливают! Я вот вспоминаю, какую селедку продавали на базарах в Москве. – Губы Семена мечтательно разошлись в стороны. – Жирная, в меру соленая. Знаешь что, неподалеку отсюда есть русский магазин. Пройдешь за угол и направо, может, там будет. А то пить пиво без рыбки – это преступление.

Феоктистов улыбнулся. Внешне Крачковский сдал крепко, выглядел как старая потрепанная кляча после продолжительного перехода, но внутри оставался прежним добряком. Лучшего компаньона, чтобы испить пивка, даже представить трудно.

– Хорошо, посмотрю. Можешь взять что-нибудь из бара. Только не напивайся, мне бы хотелось услышать, как ты здесь поживаешь.

– Уверяю тебя, заскучать не дам, – хмыкнул Семен. – Мне есть что рассказать. В моей судьбе такие американские горки, что всю душу повытряхивали!

Прикрыв за собой дверь, Феоктистов оказался в прохладном широком подъезде и, не удержавшись, подошел к окну, из которого открывался вид на неширокую улицу. Вроде бы центр города, а улица почти безлюдная. Состоятельные люди умеют беречь свой покой. Не мешает как-нибудь прикупить небольшую квартиру в таком же вот тихом районе.

Спустившись вниз по лестнице, он вышел на пустынную улицу и зашагал в сторону русского магазина.

Гарри остановил машину за три квартала от Чейни-уок, рядом с небольшим зеленым сквером, подальше от видеорегистраторов. Свидетелями его парковки была молодая мамаша с коляской и пожилой старик, чертивший на асфальте какие-то замысловатые фигуры. Впрочем, молодая мамаша тут же позабыла о его существовании, всецело занявшись раскричавшимся малышом, а старик, окунувшийся в воспоминания, мало интересовался сегодняшним днем. Тем более ему не было никакого дела до обыкновенного неброского «Ситроена», удачно укрывшегося за густыми ветками акации. У каждого своя жизнь.

Спрятав глаза за темными большими очками, Гарри вышел из машины и, поставив ее на охрану, мерно зашагал в сторону Чейни-уок. Протопав несколько шагов, он внимательно прислушался к себе. Так он делал всегда, когда следовало исполнить нечто важное. Внутри не прозвучало ни одного тревожного сигнала, ничего такого, что могло бы насторожить. Никто не сверлил его фигуру заинтересованным взглядом, не шел за ним, не видел в нем объект.

Все было как обычно.

Гарри приблизился к нужному дому и присел на небольшую лавочку под каштаном с широкой кроной. Судя по номеру квартиры, это был второй подъезд и четвертый этаж. Без особого труда он определил нужные окна и тут же между портьерами различил нечеткий силуэт человека, державшего в руке высокий бокал. Затем подошел к входной двери и нажал на звонок одной из квартир. А когда из домофона прозвучал встревоженный голос, спокойно пояснил:

– Откройте, пожалуйста, мне нужно проверить электросвязь.

Раздался длинный звонок зуммера, и Гарри, уверенным шагом войдя в подъезд, поднялся по ступенькам. А вот и нужная дверь. Вытащив из сумки пистолет, он спрятал его под курткой и коротко нажал на входной звонок.

В коридоре послышались чьи-то неспешные шаги, потом что-то смачно стукнуло, кто-то громко чертыхнулся на русском языке, дверь отворилась, и прямо перед собой Гарри увидел невзрачного худощавого человека в поношенной одежде. В одной руке он держал бутылку виски стоимостью несколько тысяч фунтов стерлингов, а в другой – высокий бокал, в котором легко умещалась половина бутылки. Эти русские – большие оригиналы.

Гарри шагнул в квартиру и закрыл дверь.

– Кто вы? – удивленно спросил русский, слегка отступив.

– Это неважно, – спокойно ответил Гарри и, вытащив пистолет, выстрелил русскому прямо в лоб.

Что он при этом почувствовал? Ровным счетом ничего. Обыкновенная работа, за которую неплохо платят. Правда, несколько удивили глаза бедняги, вдруг сделавшиеся невероятно большими. Страха в них не наблюдалось, скорее всего, какая-то необъяснимая досада, будто он хотел произнести: «Что же это такое получается? Только жизнь началась, а тут такое!» В следующее мгновение голова его откинулась далеко назад, и мужчина, потеряв интерес к спиртному, швырнул бутылку в сторону и упал спиной на толстый персидский ковер.

Сунув пистолет в кейс, Гарри щелкнул замком и через глазок осмотрел лестничную площадку. Пустая. Невероятно просторная. Тихая, как если бы разом повымерли все соседи. Он осторожно закрыл за собой дверь и спустился по лестнице.

Пройдя где-то с квартал, Гарри достал телефон и нажал на кнопку. Соединение произошло с первым гудком, словно абонент ждал его звонка.

– Что у тебя, докладывай!

– Он зачеркнут.

– Хорошо. До связи!

Вернувшись к машине, Гарри не обнаружил молодую мамашу с коляской. Возможно, она переместилась в противоположную сторону сквера, туда, где было больше тени и поуютнее. Старичок сидел на прежнем месте, потеряв интерес к своим каракулям, и смиренно дремал. Кроме него на соседних лавочках расположились три женщины и одна молодая пара, которых прежде не было. Пожилые женщины, наслаждаясь покоем, смотрели прямо перед собой на разросшиеся кусты алых роз. Молодые люди, увлеченные собой, не замечали ничего вокруг. Устроившись в машине, Гарри бросил на них завистливый взгляд и вырулил на середину улицы. Вскоре он уже забыл о сквере со стариком, о молодой парочке и даже о покойнике, что лежал с простреленной головой в доме викторианского стиля.

В русском магазине Феоктистова встретил крепкий коренастый армянин. О том, что это русский магазин, можно было понять по продуктам с русскими этикетками да еще по полке с потертыми книгами, скромно размещенной в самом углу помещения. Центральное место занимали спиртные напитки, где водка, будто бы званый генерал, стояла в самой середке. Магазин был неплохой и по обилию ассортимента мог вполне потягаться с каким-нибудь небольшим супермаркетом. А вот с селедкой было не все в порядке – она оказалась крепкого пряного посола. Но для одного раза вполне сойдет. Прикупив две рыбки, Феоктистов зашагал обратно.

Все складывалось совершенно не так, как он ожидал, но что-то подсказывало ему, что похищенные картины следовало искать именно на аукционе «Сотбис». А эта история с машиной, что едва его не сбила… Будь он менее расторопен, ему бы уже никогда не есть селедочки пряного посола.

В размышлениях Потап Викторович подошел к двери, нажал на кнопку домофона и удивился, что Крачковский не отозвался. Может, он поддался соблазну и перебрал элитного виски?

Феоктистов открыл дверь подъезда ключом и вошел в здание. Поднялся по лестнице на свой этаж и, открыв дверь, увидел лежащего на полу Семена. Его спокойный, слегка удивленный взгляд был направлен строго в потолок. Руки разбросаны в стороны. На полу осколки разбитого бокала. Небольшое отверстие во лбу с тонкой струйкой крови, стекавшей на висок, свидетельствовало о том, что Крачковский мертв. Свою последнюю рюмку он так и не допил до конца.

Тихо, словно опасаясь разбудить спящего, Потап Викторович вышел из квартиры и закрыл за собой дверь. Проходя мимо мусорной корзины, швырнул в нее пряную селедку.

Куда теперь? В аэропорт! Кажется, в Лондоне ему совсем не рады.

Глава 12

Пачка сигарет, или Девушка в легком платье

Дело с ограблением Феоктистова застопорилось. Какое-то время у Арсения Хабакова еще оставалась надежда, что хотя бы часть из похищенных ценностей отыщется, но когда миновал месяц, стало ясно, что дело принимает затяжной характер. Раскрыть его может только случайность.

Не исключено, что за прошедшее время украденную коллекцию успели переправить за границу возможному заказчику или выжидают подходящее время, чтобы выставить пропавшие ценности на аукцион. Если это действительно так, то самое время обратиться в британскую «ART LOSS REGL STER», в задачу которой входит по каталогам аукционов обнаруживать заявленные в розыск произведения искусства. Причем их деятельность не ограничивается только одной Европой – они просматривают все каталоги мира!

Осталось только выйти с ними на связь.

Набрав телефон службы «ART LOSS…», Хабаков стал терпеливо дожидаться ответа. Через минуту трубку подняли, и приятный женский голос объявил:

– Служба «ART LOSS REGL STER», чем можем быть полезны?

– Моя фамилия Хабаков, я – майор российской полиции, – представился Арсений, тщательно выговаривая каждое слово. – Звоню вам из Москвы. Хотел бы попросить у вас помощи в одном деле.

– Из России? – прозвучал удивленный вопрос.

– Именно так, вас что-то смущает? Или вы не сотрудничаете с Москвой?

В ответ раздался задорный женский смех:

– Вы отлично говорите по-английски, хотя ваше происхождение выдает типично русский юмор. Мы сотрудничаем со всеми странами, в том числе и с Россией.

– Я польщен, просто у меня был хороший учитель английского.

– Так какое у вас дело?

– Две недели назад был ограблен российский коллекционер. Нам бы хотелось узнать, не заявлены ли его похищенные вещи на каком-нибудь аукционе. Вы сумеете это сделать?

– Мы только этим и занимаемся, господин Хабаков.

– Что я должен сделать, чтобы дело пошло как можно быстрее?

– Нужно зайти на наш сайт, оформить правильно документы…

– Сделаю…

– Выслать сопутствующую документацию, что помогла бы в поиске разыскиваемых вещей, фотографии похищенных ценностей и связаться с нашим начальством для дальнейшего сотрудничества. Надеюсь, что оно будет весьма удачным. Если у вас возникнут какие-нибудь сложности, дайте нам знать.

– Как много каталогов вам приходится смотреть?

– Они к нам поступают со всего мира. Ежедневно мы обрабатываем тысячи страниц и анализируем сотни каталогов. Но уверяю вас, если ваши вещи заявлены хотя бы в одном из аукционных домов, мы непременно их разыщем, для этого мы и созданы.

– Будем надеяться, что так оно и будет, – ответил Арсений и с некоторым облегчением положил трубку.

Вытащив из стола альбом с фотографиями украденных у Феоктистова вещей, майор еще раз аккуратно перелистал его. Надо отдать должное Потапу Викторовичу, все-таки он невероятный педант: каждый экспонат был тщательно пронумерован, сфотографирован со всех сторон при большом и малом увеличении, в отдельном столбце были записаны отличительные признаки. Единственное, чего не было на этих фотографиях, так это ценника, но Феоктистов прекрасно разбирался в искусстве и знал точную стоимость своей коллекции не только в пределах России, но и на международном уровне. Оставалось только продублировать фотографии и отправить их в «ART LOSS REGL STER».

Неожиданно ход его мыслей прервал беспокойный стук в дверь.

– Входите, – произнес майор.

Дверь широко распахнулась, и на пороге предстал Потап Феоктистов. В последнее время ему сильно досталось, и с момента их последней встречи он заметно сдал. На впалых щеках проступила седая щетина, фигура ссутулилась, словно он тащил на своих плечах собственную скорбь.

– Пожалуйста, Потап Викторович, располагайтесь. Вы уезжали? Я не мог до вас дозвониться.

– Я прямо с аэропорта… Только что прилетел из Англии и сразу к вам.

– Вы ничего мне об этом не говорили.

– Да, это так… В Лондоне у меня друзья, коллеги. Думал, что они как-то помогут отыскать следы коллекции. Но у меня ничего не вышло… Знаете, еще совсем недавно я считал, что все самое худшее в моей жизни уже произошло, но в течение одного дня меня дважды пытались убить…

– Вот как? Расскажите!

– Первый раз меня едва не сбила машина, удалось отскочить просто чудом. Тогда я подумал, что это случайность. Но во второй раз вместо меня убили моего приятеля. И я вылетел в Москву первым же рейсом.

– Говорите, вместо вас? – опешил Хабаков.

– Да, именно так.

– Как это произошло?

– А как это, по-вашему, происходит? Один из моих друзей предложил мне пожить в его пустующей квартире. Я отправился туда, устроился, а потом мне позвонил мой старинный приятель, и мы договорились встретиться по этому адресу. Когда он пришел, я выскочил буквально на несколько минут, чтобы прикупить кое-что из продуктов, а вернувшись, увидел, что мой приятель уже мертв.

– Вы уверены, что он был мертв?

– Думаете, что я в своей жизни не видел покойников? Его застрелили прямо в голову, вот сюда, – ткнул пальцем в середину лба Потап. – Я взял вещи и покинул квартиру. Всю дорогу думал, что меня пристрелят… Но вот не случилось, как видите. И теперь я не знаю, что мне делать! Может быть, вы подскажете?

Хабаков нахмурился. Дело оказалось куда сложнее, чем можно было представить. Заявившись в Лондон, Феоктистов кому-то очень сильно помешал. Если его не хотели убить, то, во всяком случае, ясно предупредили, чтобы он не занимался поиском украденной коллекции.

– Вы уверены, что покушались именно на вас?

– Абсолютно! Хотел бы ошибиться, но это не так. Вы можете выделить мне какую-нибудь охрану?

– Этот вопрос мы решим, а сейчас я бы советовал вам отправиться домой, успокоиться. Через несколько дней мы с вами переговорим.

– У вас есть что-нибудь для меня? Может, вы что-то узнали о коллекции?

– Боюсь, что ничем не могу вас порадовать, но уверяю вас, мы делаем все возможное, чтобы отыскать ее.

Джонатан сидел в машине и внимательно наблюдал за входом в полицейский участок. Усмехнувшись, подумал о том, что так же пристально еще недавно выслеживал агентов Аль-Каиды, правда, тогда он сидел в бронированном «Хаммере», и в руках у него была штурмовая винтовка. А сейчас его седан находился на платной парковке, затерявшись среди многих легковушек.

Волновался ли он в тот раз?

Пожалуй, что нет. Для него это была вполне привычная работа, которую он исполнял едва ли не ежедневно. Он привык к ней, сроднился с ней. Она стала его второй сущностью, его естеством. К войне он привык настолько, что в крови даже не повышался градус адреналина. Для того чтобы встряхнуть его нервы, нужно было действительно нечто особенное, чего он не испытывал прежде. Возможно, прогуляться по минному полю с закрытыми глазами. Вот тогда адреналин закипел бы в нем, как углекислота в жилах у водолаза, поднимающегося с глубины. Мирная жизнь казалась ему скучной, пресной, и оставалось только удивляться тому, что люди могут проживать так до старости, не осознав остроты риска и по-настоящему не испытав страха. Он считал, уже ничто не может его взволновать и, уж тем более, заставить бежать кровь быстрее обычного, но оказалось, что это не так. Стоило ему только подумать о женщине-полицейском, как прежнее волнение вернулось. Оно было не похоже на то, что порой он испытывал перед началом боя, имело другое происхождение, с приятным холодком в груди, напоминающим сладостное томление. И все-таки это был реальный адреналин, хорошо ему знакомый. Вот только причина его иная – как девушка отнесется к его появлению?

Нельзя сказать, что он не переживет отказа, в его жизни случались ситуации и похлеще. Бывало и такое, когда понравившаяся женщина в ответ на откровенное признание лишь капризно надувала губы. Но почему-то очень хотелось верить, что эта ответит ему взаимностью.

Узнать имя девушки было совсем несложно. Под затейливым номером «ХР‑725» пряталась Сюзанна Бойкович. Судя по фамилии и слегка широким скулам, она имела балканские корни, была сербкой или хорваткой. Но именно этот тип женщин ему импонировал более остальных.

Размечтавшись, Джонатан едва не пропустил Сюзанну, стремительно вышедшую из полицейского участка в сопровождении какого-то высокого парня. В груди неприятно заныло от ревности. Он стоит возле своей машины с букетом роз, выглядит при этом невероятно нелепо и невольно обращает на себя внимание случайных прохожих. Глупо как-то получается. А девушка что-то энергично рассказывала своему приятелю и весело смеялась, будто издеваясь над тайными страданиями Джонатана. Вот ведь как бывает в жизни, он все это время только о ней и думает, даже приобрел к случаю выходной костюм, купил чуть ли не целую клумбу цветов (таких случаев в его жизни можно посчитать по пальцам), а она, в обнимку со своим парнем, идет в его уютную квартиру, чтобы прекрасно провести время под одним одеялом. Ладно, хватит ему всех этих ухаживаний, наелся!

Джонатан потопал к ближайшему мусорному баку, чтобы выбросить ненавистные цветы, как вдруг услышал за спиной знакомый звонкий голос:

– Послушайте, вы не меня ли встречаете?

Повернувшись, он увидел, что Сюзанна остановилась и с улыбкой посматривает в его сторону. Ее спутник, крупный полицейский, разглядывал его с любопытством, слегка прищурившись. В более глупую ситуацию Смит в жизни не попадал. Надо было прожить тридцать пять лет, чтобы выглядеть так бестолково. За это время он научился стрелять, убивать, выслеживать, превращаться в невидимку, но то, что подвластно прыщавому юнцу, – умение ухаживать за девушкой – он так и не постиг.

Заметив его смущение, Сюзанна ободряюще улыбнулась, продолжая сверлить Джонатана темно-карими глазами, и наверняка в глубине души подсмеивалась над его нелепым видом и неповоротливостью.

– Это вам, – протянул он букет девушке.

– Боже, какие они красивые! Знаете, мне тысячу лет никто не дарил цветы. Так приятно почувствовать себя просто женщиной, а не полицейским. – Сюзанна повернулась к сопровождавшему ее парню: – Роберт, я доберусь одна.

– Тогда до завтра? – живо отозвался полицейский. Получив вместо ответа сдержанный кивок, он распрощался и заторопился к автостоянке.

Враждебность к парню как-то сама собой улетучилась: всего-то обыкновенный добряк, какие могут встречаться даже в полицейском участке.

– Знаете, а я была уверена, что мы с вами еще встретимся… – снова заговорила Сюзанна. – Просто не думала, что это произойдет таким образом. У вас хорошая память, вы запомнили номер моего значка. – Она вдохнула запах цветов: – Боже, как хорошо они пахнут!

– Чтобы не забыть, я записал ваш номер, когда отъехал, – признался Смит, чувствуя, что былая скованность, не дававшая ему возможности свободно шевелить языком, куда-то улетучилась. Теперь он обретал себя прежнего и начинал чувствовать в ее присутствии невероятно комфортно. – Хотя уже понимал, что я его никогда не забуду.

– Такие слова могут свести с ума любую неискушенную девушку, – кокетливо ответила Сюзанна. – Вы, наверное, большой сердцеед.

– Мне было не до того.

– И что же вы делали, если не секрет?

– Не секрет… Я воевал. – Джонатан в упор посмотрел на нее.

– Вы похожи на военного, – согласилась Сюзанна. – Выправка, стать, рост… Я ведь и сама не маленького роста, но рядом с вами ощущаю себя просто ребенком. А где вы сейчас работаете?

– Сейчас я больше отдыхаю.

– Может быть, вы пойдете в полицию? Там всегда нужны такие крепкие ребята, как вы.

– Спасибо за предложение, но туда я точно не пойду, – покачал он головой. – В свое время уже настрелялся. У меня такое впечатление, что этого хватит на несколько жизней.

– Так куда мы пойдем?

Эта женщина ему определенно нравилась. Она была из тех, кто инициативу берет на себя. Неужели она и вправду считает его безнадежным тюфяком, не способным пригласить девушку в ресторан?

– Я бы хотел пригласить вас поужинать.

– И куда именно?

– В ресторан «Флорида», он в трех кварталах отсюда. Там готовят великолепные рыбные блюда.

– Неужели? – оживилась Сюзанна. – Знаете, я никогда не слышала об этом ресторане.

– Я узнал о нем три месяца назад, хотя живу неподалеку от него. Особенно хорош судак в соусе. Такого вкусного блюда я не ел нигде.

– Тогда чего же мы стоим? Пойдемте! Вы даже не представляете, насколько я проголодалась. Вы ведь на машине?

– Да, конечно. Пойдемте, она там, – показал Джонатан на припаркованный седан.

Сюзанна устроилась на переднем пассажирском сиденье. Протяни руку, и она твоя, вот только что-то подсказывало Джонатану, что торопиться не стоит. Сюзанна из другой породы женщин, вряд ли она оценит его усилия, если он захочет форсировать события. Тут надо действовать последовательно и постепенно.

Его мысли прервал звонок телефона. Взглянув на экран, Джонатан невольно нахмурился.

– Слушаю.

– Ты узнал меня?

– Да, сэр.

– Догадываешься, по какому поводу я тебе звоню?

– Нет, но знаю, что вы никогда не позвоните просто так.

– Совершенно верно. Ты меня разочаровываешь, – в голосе мистера Уайта послышались сожалеющие интонации. – Мне казалось, что я взял на службу профессионала, а оказывается, что это не так.

– Что вы имеете в виду?

– Вы угробили не того человека, а тот, который нам нужен, благополучно исчез. В Лондоне его нет. Я уже проверил по всем своим каналам.

Посмотрев на Сюзанну, слегка склонившуюся в его сторону, Джонатан произнес:

– Сэр, тут очень серьезное движение, боюсь зацепить крылом какого-нибудь ротозея. Давайте я позвоню вам через минуту.

– Ты что, не один?

– Да.

– Ладно, хорошо.

Выключив телефон, Джонатан прижал машину к обочине и сказал:

– Я за пачкой сигарет… Мои закончились.

– Будьте осторожны, на этом перекрестке очень строгая полиция, – улыбнулась Сюзанна.

– Спасибо, что предупредили.

Распахнув дверцу, он вышел из машины и, свернув за угол, включил телефон. Дождавшись короткого ответа, произнес:

– Я не совсем понимаю, о чем идет речь. Мой человек исполнил все в точности. Он устранил того, кто находился в этой квартире, и немедленно доложил мне об исполнении.

– Тогда объясни своему человеку, что он устранил другого.

– Мне нужно подъехать на место и все выяснить.

– Это ни к чему, – проскрипел старик. – Сейчас там полно полиции. Кроме неприятностей, ничего не наживешь. Но заказ остается в силе. Нам не нужны лишние свидетели. Сделай вот что…

– Я само внимание, сэр, – поспешно отреагировал Джонатан.

– Подъезжай сейчас к тому месту, где мы с тобой встретились, я как раз нахожусь неподалеку, и мы с тобой обсудим, как следует поступить дальше.

– Сэр, у меня кое-какие дела…

– Дела? Я не ослышался? Хочешь сказать, что работаешь на кого-то еще? Я тебя правильно понял?

– Сэр, это совсем не то, что вы имеете в виду, – виновато протянул Джонатан. – Вы меня не так поняли…

– Или ты сейчас с барышней, с которой намерен поразвлечься? Тогда тебе нужно сделать выбор между большим заработком и барышней. Знаешь, я не навязываю тебе своего общества.

– Сэр, я немедленно выезжаю на место!

– Вот так-то оно лучше, сынок, – хмыкнул старик. – А барышни от тебя не убегут, тем более, если у тебя появятся серьезные деньги. У тебя сорок минут!

Ответить Джонатан не успел, разговор прервали короткие гудки. Сунув телефон в карман, он вернулся к машине.

– Как сигареты? – весело спросила Сюзанна.

– Я не нашел любимой марки, – буркнул Джонатан, пристегивая ремень.

– Я поняла это сразу.

– Каким образом?

– Вы слишком мрачновато выглядите.

– У меня кое-что произошло… Нужно срочно быть в другом месте. Надеюсь, вы на меня не обидетесь? Вы даже представить себе не можете, как мне жаль!

– Представляю, – улыбнулась девушка, – наверное, я испытываю нечто похожее.

– Скажу откровенно, мне бы не хотелось с вами расставаться. Если я вас потеряю, то никогда себе этого не прощу. Я ведь только нашел вас.

– Надеюсь, у нас впереди много хороших дней. А поужинать мы можем и в другой раз.

– Я вас отвезу…

– Не нужно, – выпорхнула Сюзанна из машины. – Мне недалеко, я доберусь сама.

Глава 13

«Козерог», или Украденные миниатюры

Уже пошел восьмой год, как Луана Стеварт устроилась в «ART LOSS REGL STER»: практически сразу после окончания университета, если не считать того короткого времени, когда она на несколько месяцев съездила в Новую Зеландию, чтобы отыскать на понравившемся острове местечко по специальности. Не получилось. После изнурительного мытарства по конторам она вернулась домой, где ей предложили работу в одном из подразделений «ART LOSS». В ее обязанности входило заниматься поисками похищенных артефактов, а также она отвечала за связь с правоохранительными органами.

Хотя в действительности после окончания университета будущая работа виделась совсем иначе. Ее специальность – эксперт картин. Луане представлялось, что она будет разъезжать по Европе и устанавливать подлинность приобретенных картин. Тем более что специалистов такого профиля в мире не так уж и много, а людей, закончивших Оксфордский университет, и вовсе можно пересчитать по пальцам. Как правило, они все устраивались на хорошие места, имели солидное жалованье и серьезную клиентуру. Так что будущность ей виделась только в самом благоприятном свете. В отпуск она даже съездила во Флоренцию, в галерею Уффици, где ей обещали весьма неплохое место с перспективой роста. Следовало обождать каких-то полгода, а там можно заняться любимым делом.

Так что свою деятельность в «ART LOSS» она восприняла как временное пристанище. Но, неожиданно для нее самой, работа увлекла Луану всерьез, и когда из Флоренции сообщили о том, что обещанное место уже ждет ее, она вдруг почувствовала откровенное разочарование и поняла, что не желает уходить с работы, которую успела полюбить. Кроме того, буквально с первого дня ей сопутствовала удача. Во время одной из рутинных работ по просмотру нью-йоркских каталогов она натолкнулась на римский мраморный бюст императора Марка Аврелия, год назад похищенный из музея Алжира. Ей только оставалось связаться с аукционным домом и потребовать, чтобы бюст сняли с продажи.

Возможно, именно первое удачное дело определило ее судьбу, Луана почувствовала вкус к работе. И там, где на первый взгляд присутствовала рутина, в действительности скрывались человеческие драмы.

Второе успешное дело, которое ей удалось раскрыть, была кража картины «Фрукты» Сезанна. Луана обнаружила ее в одном из каталогов небольшого аукционного дома в Панаме. Картина Сезанна была одним из полотен, украденных в Чикаго у известного банкира. Как выяснилось позже, к краже был причастен американский адвокат, попытавшийся продать картину через панамскую фирму. После того как «ART LOSS» сорвала сделку, он просто стал вымогать у жертвы деньги за украденное полотно. А еще через пару недель Интерполу, в тесном сотрудничестве с ФБР, удалось вычислить вора и вернуть шедевр хозяину.

Последним ее успешным делом стало раскрытие кражи пяти золотых монет. Один известный английский дилер приобрел их на аукционе «Сотбис» в Нью-Йорке. После продажной подготовки он поручил отправку золотых монет скорой почте «FedEx», которая отослала монеты в тот же день по указанному адресу. Каково же было удивление английского дилера, когда, вскрыв пакет, вместо желанных монет он увидел плотно набитые упаковки бумаги. О краже тут же было сообщено в полицию и в руководство почтовой службы. Вскоре выяснилось, что монеты из США не уезжали, кража произошла на складе еще до того, как коробка была запечатана зелено-белой лентой срочной почты. Похитителя обнаружить так и не удалось, хотя допрошены были все сотрудники срочной почты. И по прошествии трех лет после кражи в офис «ART LOSS» поступило заявление на поиск похищенных монет. Международные поиски вскоре дали результат. Три из пяти монет Луана вскоре обнаружила в двух аукционных домах Южно-Африканской Республики. «ART LOSS» связалась с аукционами и потребовала снять лоты с продажи. Вскоре вышли на дилера, выставившего эти лоты, по его заверениям, он купил их у другого добросовестного дилера. Монеты были возвращены в аукционный дом «Сотбис» Нью-Йорка. Встал вопрос, какой почтой переправить монеты в Лондон покупателю. Исходя из того, что снаряд дважды не попадает в одну и ту же воронку, было решено отправить посылку с монетами почтой «FedEx», и вскоре посылка с ее ценным содержимым благополучно добралась до покупателя. Правда, с задержкой на несколько месяцев…

Так что свою работу Луана Стеварт просто обожала и отказывалась от всяких выгодных предложений, которые поступали к ней в последнее время. Конечно, зачастую она выглядела монотонной и даже нудной, едва ли не ежедневно требовалось просматривать сотни каталогов, чтобы выявить пропавшие ценности, но когда все-таки удавалось установить местонахождение украденного артефакта, сразу приходило осознание того, что время было потрачено не впустую.

В этот раз предложение о сотрудничестве поступило от русских.

Как следовало из письма, был ограблен крупнейший коллекционер России, чье собрание значилось во многих европейских каталогах. Только по самым скромным подсчетам, цена его коллекции приближалась к ста миллионам долларов. Оставалось только удивляться, что он до сих пор жив. Обычно преступники, если им предоставлялась такая возможность, убивали и хозяина, как нежелательного свидетеля. Здесь же какой-то особый случай. И вообще, в этом ограблении было много непонятного.

Еще через неделю Луана Стеварт ввела данные всех украденных предметов в базу поиска. Их оказалось немало, более трехсот. Выглядело очень странно, что до сих пор ни один из предметов не был опознан. После регистрации оставалось пройтись расширенным поиском по аукционным домам, включая Африку и Южную Америку, что само по себе займет немало времени. Преступники, зная о блестящей работе «ART LOSS», старались делать все возможное, чтобы упрятать ворованное как можно подальше. В какой-то степени деятельность «ART LOSS» являлась для них серьезным сдерживающим фактором. Кроме того, в последние годы служба получила значительные полномочия – достаточно было лишь подозрения о краже или темном происхождении выставленного лота, как его тотчас снимали с аукциона и придерживали до тщательнейшего расследования. Если же выяснялось, что лот находится в незаконной собственности, его немедленно возвращали владельцу.

Устроившись за компьютером, Луана Стеварт перелистывала страницу за страницей вышедших каталогов. Тонкость работы подразумевала, что одного внешнего сходства недостаточно – художники нередко грешили тем, что наиболее удачные свои произведения копировали, и счет им переваливал за несколько десятков. Случалось и такое, что выставленная на продажу копия во многом совпадала с украденным артефактом. Важно было не ошибиться, а потому требовалось подмечать у похищенных артефактов мельчайшие детали, что помогут в дальнейшем поиске.

В последнее время украденные вещи редко выставляли на центральных аукционах, пользовавшихся большой популярностью. Чаще всего продажи происходили в странах, расположенных за тысячи километров от места преступления: в аукционных домах, не имеющих столь большого авторитета и популярности, как «Сотбис» или «Кристи», например, в Южной Африке. Выручка от продажи произведения искусства, естественно, значительно меньше, зато появлялась вероятность, что выставленный лот пройдет незамеченным от всевидящего ока «ART LOSS».

Луана Стеварт взяла на себя правило особенно внимательно следить за каталогами менее известных аукционных домов, находящихся в Африке, в Азии, в Южной Америке. Особенно неблагополучной в этом отношении считалась Боливия, где едва ли не ежедневно аукционные дома выставляли похищенные ценности, и, как правило, с возвращением украденных предметов искусства всегда возникали значительные сложности. Придирчиво, до боли в глазах, она всматривалась в каталоги, надеясь отыскать пропавшие предметы. Выбрав одну страну, просматривала все имеющиеся материалы, все каталоги и не успокаивалась до тех пор, пока не была изучена и сверена последняя страница. После чего бралась за следующую страну. Следующий континент…

Удача улыбнулась только на шестой день, когда Луана стала просматривать аукционные дома Британского королевства. Только за последние годы число их возросло в несколько раз, и следовало быть настоящим специалистом, чтобы разобраться в каждом из них. На окраине Лондона, в районе Хакни, функционировал аукционный дом под названием «Козерог», открывшийся два года назад. В этом сравнительно небольшом аукционном доме продавали произведения искусства и разного рода артефакты, которым порой мог позавидовать знаменитый «Сотбис». Его клиентами были исключительно состоятельные люди, и оставалось удивляться, какая именно нужда заставляет их обращаться в малоизвестный «Козерог», пренебрегая авторитетом и репутацией ведущих аукционных домов. Правда выяснилась с год назад, когда «Козерог» был уличен в продаже двух краденых картин. Стало понятно, что на этом аукционе продавали вещи весьма сомнительного происхождения. Но все еще оставалось неясным, кто именно стоит за этим домом, а то, что владелец подставная фигура, не вызывало сомнений.

Продажных каталогов они не выпускали, имелся лишь скромный сайт, обновлявшийся раз в месяц, на котором можно было посмотреть вещи, подготовленные к продаже. Безо всякой надежды на успех Луана пролистывала страницу за страницей, пока вдруг не наткнулась на французскую эмалевую портретную миниатюру восемнадцатого века, на которой была запечатлена герцогиня Луиза де Лавальер, одна из фавориток Людовика XIV. Ей и прежде приходилось встречать подобные миниатюры, выполненные французскими ювелирами, в значительном количестве. Очевидно, король просто раздаривал их дворянам в знак особого расположения. Нередко они продавались на многих аукционах Европы. Но эта миниатюра отличалась тем, что герцогиня держала в правой руке наливное красное яблоко. Некоторое время Луана пыталась вспомнить, где именно видела эту фаянсовую миниатюру, а потом открыла папку с пропавшей коллекцией Феоктистова. Под тридцать первым номером значилась точно такая же миниатюра. Увеличив изображение, Луана увидела, что миниатюры всецело совпадают, вплоть до небольших царапинок на нежно-белой фаянсовой поверхности.

Что ж, теперь нужно смотреть дальше, – опыт подсказывал ей, что там, где находится одна украденная вещь, нередко отыскивается и вторая. Так и произошло. Через несколько минут поисков она натолкнулась на скульптурную миниатюру – древнерусский витязь, поднявший на дыбы жеребца. Конь был сделан из серебра, а всадник в боевом облачении – из золота. Луана почувствовала, как ее охватило волнение, подобное состояние она испытывала всегда, когда отыскивала похищенную вещь. Девушка менялась даже внешне: на щеках проступал тревожный румянец, в глазах появился лихорадочный блеск, а дыхание становилось прерывистым. От прежней флегматичности, какая нередко сопутствовала ей во время работы, не оставалось и следа. Скорее всего, она напоминала гончую, идущую по заячьему следу. Именно из-за этих острых моментов Луана и любила свою работу.

Пролистав сообщения за прошедшие дни, она обнаружила еще две миниатюры – одну живописную, работы Андриана ван Остаде, и другую графическую, неизвестного мастера, явно принадлежавшего к фламандской школе, – на ней была запечатлена сидящая обнаженная женщина, спрятавшая лицо в узких ладонях. По сгорбленной спине и по опущенным плечам было видно, что она невероятно страдает. На миниатюре, кроме черного цвета, в виде штрихов, пятен и точек, имелись и вспомогательные линии, подчеркивающие ее грацию. Что же должно было произойти с бедняжкой, чтобы она так убивалась? Для такой миниатюры вполне подошло бы название «Скорбь».

Засмотревшись на нее, Луана в какой-то момент даже позабыла о времени, всецело окунувшись в творение художника. А потом подняла трубку и сообщила начальнику отдела:

– Мистер Крофтон, кажется, у меня есть для вас новости. В аукционном доме «Козерог» я обнаружила три миниатюры коллекционера господина Феоктистова из России.

– Вот как? – прозвучал удивленный голос. – Честно говоря, я думал, что это насквозь гиблое дело. Надо сообщить русским. На какое время намечены торги?

– Через месяц, на середину июля.

– Принесите мне документы, я хочу ознакомиться с ними поосновательнее.

– Хорошо, мистер Крофтон.

Настроение было не самое рабочее, а все потому, что уже который день в городе все живое изнывало от невыносимой жары. Даже птицы, нашедшие себе укрытие в скверах и прежде радовавшие своим многоголосьем, теперь щебетали не так задорно и весело, а с какими-то хриплыми интонациями, словно у них пересыхали языки.

Арсений Хабаков открыл холодильник. Вместо желанного пива оставалась недопитая бутылка кефира и пакет сметаны. Видно, был крепко не в себе, если вместо слабоалкогольного напитка взял молочные продукты. Вероятно, на него накатил очередной период борьбы за трезвый образ жизни.

Из состояния удивленной задумчивости Арсения вывел назойливый телефонный звонок.

– Слушаю, – привычно ответил он.

– Это вас беспокоят из «ART LOSS REGL STER», – произнес мужской голос на великолепном английском.

– Слушаю вас, – мгновенно включился в разговор Хабаков, осознавая, что сейчас услышит нечто важное.

– С кем я разговариваю? Мне нужен господин Хабаков, – сказал англичанин.

– Хабаков – это я, с кем имею честь общаться?

– Руководитель отдела сертификации и утраченных ценностей господин Крофтон. Мне бы хотелось сообщить вам, что мы обнаружили несколько миниатюр из коллекции господина Феоктистова.

Новость прозвучала ошеломляюще, по-иному не скажешь. И пришла она в тот самый момент, когда от первоначальной надежды оставалась лишь невесомая дымка.

– Где? В аукционном доме «Сотбис»? – неожиданно хриплым голосом спросил Хабаков.

– Помимо «Сотбис» в Лондоне имеется немало аукционных домов, где можно встретить похищенные ценности, – рассмеялся мистер Крофтон. – Например, аукционный дом «Козерог».

– Кажется, я о нем кое-что слышал.

– Возможно… Он открылся совсем недавно, но уже прославился скандальными сделками. Несколько раз название этого дома связывали с продажей краденых произведений искусств. У него очень незавидная репутация. Я даже не знаю, как они будут существовать дальше. Скорее всего, их просто закроют.

– Не думаю, – возразил Арсений. – Его создали не случайно. Кому-то нужен этот аукционный дом, и за ним, скорее всего, стоят серьезные люди. Ведь где-то должны складироваться и продаваться ворованные артефакты.

– Возможно, вы правы. Этот бизнес всегда соседствовал с криминалом. Основные сделки часто заключаются на теневой стороне.

– Вы можете сказать, какие именно миниатюры обнаружили? – Хабаков устроился за столом, пододвинул к себе лист бумаги с карандашом и приготовился записывать.

– Одна французская эмалевая портретная миниатюра восемнадцатого века с изображением герцогини Луизы де Лавальер. В коллекции господина Феоктистова она значится под тридцать первым номером. Затем живописная миниатюра работы Андриана де Остаде под названием «Холмы Франции»…

– Помню эти вещи.

– Далее идет миниатюра под сорок вторым номером…

– На ней изображены цветы.

– Точно так, а еще графическая гравюра неизвестного мастера под номером шестьдесят семь…

– Знаю эту работу, – отложил в сторону карандаш Арсений. – На фаянсовой поверхности нарисован всадник.

– Именно так. У вас великолепная память, – похвалил мистер Крофтон. – Может, вам следует перейти в нашу службу? Уверен, вы принесли бы немало пользы. А потом, карьера…

– Я подумаю над вашим предложением, – улыбнулся Хабаков. – Когда вы вышлите документы?

– Вам не стоит беспокоиться, документы уже в пути, со всем сопроводительным материалом. И еще вот что хочу сказать в качестве неофициального источника, у нас была возможность заглянуть в запасники «Козерога»…

– Вот даже как… У вас большие возможности.

– Не удивляйтесь, у нас есть своя разведка и контрразведка, нам это вполне под силу. В мире бизнеса без этого просто не обойтись… Так вот, нам стало известно, что в запасниках «Козерога» находится еще несколько картин из коллекции Феоктистова, и если вы не подключитесь в самое ближайшее время, все эти вещи могут разойтись по частным коллекциям и станут тогда для господина Феоктистова и для России в целом безвозвратными.

– Я вас понял, господин Крофтон.

– Держите меня в курсе. Может, еще потребуется какая-то помощь.

– Непременно.

Майор положил трубку. В горле пересохло. Открыв холодильник, достал бутылку кефира и допил до донышка, швырнув пустую тару в корзину с бумагами.

Счет шел на минуты. Он поднялся на второй этаж, где располагался кабинет Приходько. Варвара, тонкая, изящная, выпрямив спину, словно пантера, приготовившаяся к броску, как всегда что-то печатала на компьютере. Увидев вошедшего Арсения, улыбнулась одними губами:

– К Семену Ивановичу?

– Очень хочется ответить, что к тебе, Варенька, но вынужден сказать, что к Семену Ивановичу.

– Я сейчас ему сообщу, – подняла она трубку. – Семен Иванович, к вам майор Хабаков… – Выслушав ответ, повернулась к Арсению: – Проходите, Семен Иванович ждет вас.

– Разрешите? – открыл дверь Хабаков.

– Садись… Давай говори, у тебя есть пять минут. Мне нужно ехать в управление.

– Я вас надолго не задержу, – начал Арсений. – Из «ART LOSS» пришел ответ.

– Так… И что там? – заинтересованно спросил полковник.

– Нашлось несколько миниатюр из коллекции Феоктистова, они оказались в аукционном доме «Козерог».

– Вот так новость! – выдохнул Приходько. – Я что-то слышал об этом доме.

– В последнее время о нем немало пишут в западной прессе. С этого аукциона ушло несколько криминальных полотен.

– Значит, они не успокоились? И закрывать его не собираются. Ладно, это уже не наше дело. Пускай с этим англичане разбираются. Наши действия?

– Нужно передать информацию в отдел Интерпола. Пусть снимают лоты с продажи и опечатывают миниатюры.

– Хорошо. Займись этим. Все, что нужно, подпишу. Потом доложишь о результатах.

Глава 14

Международный контрабандист, или Милый старик

Заместитель начальника Национального центрального бюро Интерпола генерал-майор Полуянов открыл папку и углубился в подготовленный доклад. За прошедшие три месяца у Национального бюро наблюдались определенные успехи. По запросу Интерпола в Россию было экстрадировано около пятидесяти преступников, половина из которых занималась угонами автомобилей, с десяток аферистов международного масштаба, умудрившихся обчистить государственную казну на десятки миллионов долларов, еще четыре человека принадлежали к организованной преступности (в местах своего проживания они вжились настолько, что выучили язык, женились, нарожали детей, обзавелись приличными связями, так что их экстрадиция для домочадцев стала неожиданным и весьма неприятным сюрпризом). И все же полсотня уголовников была всего лишь каплей в море. Всего по инициативе России по каналам Интерпола разыскивалось около полторы тысячи преступников, виновных в самых разных правонарушениях. Палитра их криминальной деятельности была весьма разнообразна, начиная от мошенников и компьютерных воров и заканчивая серийными убийцами, пожелавшими после кровавой жатвы перебраться в центр сытой Европы.

Так что работы хватало…

Следовало признать, что отношения Национального центрального бюро с Международной организацией уголовной полиции никогда не были безоблачными. И дело тут не только в разных законодательствах, нередко основным мотивом являлся политический подтекст. Буквально месяц назад во Франции по израильскому паспорту попался бельгийский гражданин, который, как выяснилось, оказался россиянином. И не просто российским гражданином, а высоким чиновником из Приморской области, попавшимся на банальной взятке.

Благодаря своре адвокатов ему удалось избежать ареста, но, едва оказавшись на свободе, он тотчас укатил в Бельгию. Национальное бюро потребовало его экстрадиции в Россию, но, по странному стечению обстоятельств, Интерпол отчего-то затягивал переговоры. Иначе говоря, вел какую-то свою хитрую игру. У Полуянова имелись серьезные основания подозревать, что у бывшего чиновника были весьма дружеские отношения со спецслужбами Израиля, которые всячески оттягивали его выдачу. Переговоры велись медленно и могли затянуться на долгие месяцы. Через свои оперативные источники генерал-майор Полуянов узнал, что чиновником средней руки неожиданно заинтересовалось ЦРУ. Дело в том, что когда-то тот был ближайшим приятелем нынешнего приморского губернатора. Молодой губернатор считался весьма перспективным политиком, и у него имелись все предпосылки продвинуться далее по карьерной лестнице. Американцам не терпелось узнать не только о сильных сторонах регионального лидера, но и о его слабостях (темные пятна и компрометирующие поступки, которые можно использовать в качестве орудия шантажа). Задержанного конечно же передадут России, но все дело в сроках, а, значит, давление с российской стороны не должно ослабевать. Пусть поторопятся!

Впрочем, в последние годы больше всего генерал-майора интересовал другой типаж, некто Дорбик Игнат Макарович. И ему несказанно повезло: на таможне был задержан семидесятипятилетний старик, у которого изъяли сразу два паспорта: французский и российский. Французская полиция направила по нему запрос, и по материалам дела, что было заведено на него лет десять назад, Дорбик являлся одним из крупнейших контрабандистов произведений искусства. В уголовной среде он был известен под прозвищем «Старый». Его деятельность по праву вызывала восхищение: он сумел создать на территории Европы целую империю, куда со всего света вагонами вывозились артефакты. Эта была по-настоящему крупная фигура, какая попадает в сети не каждое десятилетие.

Впервые Полуянов узнал о Дорбике десять лет назад. Тогда в музей искусства Нагасаки из зала Эрмитажа была продана картина Рембрандта «Незваные гости», как выяснила последующая экспертиза, оказавшаяся искусной подделкой. Репутации российского музея был нанесен значительный ущерб. Именно после этого случая удалось выйти на Игната Дорбика, организовавшего кражу подлинника.

Впоследствии его имя неоднократно фигурировало среди заказчиков кражи и организаторов. Вот только никак не удавалось установить, как он выглядит. И вот четыре года назад один из покупателей заснял человека, представившегося экспертом раннефламандской живописи, – седого мужчину лет семидесяти пяти. Как позже выяснилось, этим человеком и был знаменитый Дорбик Игнат Макарович, организатор резонансных ограблений и удачливый контрабандист.

Вот с такими преступниками постоянно выходили сложности. Интерпол всякий раз находил какие-то доводы, чтобы оттянуть экстрадицию, а то и вовсе отказать в требовании выдачи. Впрочем, в отказе не было ничего удивительного, документы Интерпола всегда носили исключительно рекомендательный характер, руководство обычно действовало исходя из собственных интересов: могло удовлетворить просьбу, а могло проигнорировать.

Но тот случай был особенным, и генерал-майор во что бы то ни стало хотел добиться его экстрадиции, хотя бы потому, что ущерб государству был нанесен на десятки миллионов долларов.

Как только Дорбик был обнаружен во Франции, генерал-майор тут же подготовил документы на его экстрадицию.

Французская полиция уже готова была арестовать международного преступника, за которым числилось немало блистательных краж, но самым неожиданным образом вмешался Интерпол, заявив, что хорошо бы сначала проследить за ним и установить все его контакты. Однако Дорбик трижды уходил от слежки, в какой-то момент даже казалось, что его следы затерялись навсегда, но французская полиция, проявляя невероятное упорство, его находила. Именно в этом деле произошло серьезное противоречие между местной полицией и Интерполом, без конца вмешивающимся в расследование. Французская полиция забрасывала министерство жалобами, но ни один из отправленных рапортов не достиг своей цели – они вязли где-то в верхних этажах власти.

Дорбик попался с поличным, когда принимал краденый груз от одного из внедренных агентов. Тогда его, пренебрегая рекомендациями Интерпола, посадили в крепость, как думалось, на ближайшие десять лет. Однако дело развернулось совсем иначе – вновь вмешался Интерпол, причем на самом верхнем уровне, и в камеру к Дорбику зачастили адвокаты. Интерпол вел какую-то свою сложную игру, не желая выдавать старика российской стороне, и ссылался на то, что для экстрадиции недостаточно доказательств, хотя их набралось на двадцать шесть томов (причем только по самым громким делам).

Несколько месяцев назад генерал-майор Полуянов решил, не поставив в известность Интерпол, вести переговоры о его выдаче напрямую с Парижем. Уже был согласован срок, цель и час, когда полицейские привезут Дорбика в Шереметьево, но в самый последний момент из Парижа позвонил комиссар и сообщил о том, что тот бежал. Причем комиссар был не на шутку раздосадован и наотрез отказался делиться подробностями, сославшись на служебное расследование.

Генерал-майор Полуянов лишь покачал головой. Трудно было представить Дорбика перелезающим через забор. Скорее всего, внутри тюрьмы ему помогли всесильные «доброжелатели». В этом деле было много непонятных страниц. Не исключено, что Интерпол просто пошел с ним на сделку, предоставив свободу в обмен на картины, которые были им украдены. Такое тоже происходит нередко.

Полуянов стал думать о том, что Дорбик, сделав пластическую операцию, отошел от дел, а то и просто где-то тихо скончался в окружении многочисленных родственников (все-таки возраст у него был почтенный), но бессмертный старик неожиданно вновь проявил себя в Италии, где организовал кражи полотен Граначчи Франческо и Филиппино Липпи.

Он появился так же неожиданно, как и пропал, но генерал-майор всерьез надеялся, что итальянская полиция не собьется со следа.

Полуянов внимательно рассматривал фотографию Дорбика. Седой. Худой. С глубоким пронизывающим взглядом. Ну, что еще? Весьма интеллигентная внешность, какая подошла бы профессору университета. По его виду никак не скажешь, что это – один из главных контрабандистов Европы по произведениям искусства. И следовало отдать ему должное – разбирался он в произведениях искусства как настоящий специалист. Особенно был силен в итальянской живописи позднего Ренессанса. Его интересовала Флоренция, где только в одних запасниках хранились такие впечатляющие шедевры, каких не отыщешь во всех знаменитых музеях, вместе взятых.

Правда, в последнее время о Дорбике совершенно ничего не слышно. Ведь он старый прожженный лис, побывавший во многих переделках, чувствующий опасность за версту, затаился в какой-то норе и даже хвост наружу не показывает. Имелась неподтвержденная информация, что человек, очень похожий на него, был встречен в Лондоне под именем Уайт, но эту информацию следовало перепроверить.

Вошедший секретарь, двадцатишестилетний старший лейтенант со старинным именем Кузьма, заставил его оторваться от бумаг.

– Товарищ генерал-майор, к вам Хабаков из следственного отдела.

– Пусть заходит, – произнес Полуянов, закрывая папку.

Арсений вошел, как всегда прямой, с расправленными плечами. Застыл у дверей, дожидаясь приглашения, и, получив его, четким шагом устремился к предложенному стулу.

– Ты по поводу Феоктистова? – спросил генерал.

– Так точно!

– Секретарь уже доложил мне… Значит, часть коллекции обнаружилась в Лондоне?

– Именно так. Здесь все бумаги, – пододвинул Хабаков подготовленную папку. – Все сопроводительные документы, указывающие на то, что миниатюры принадлежат именно ему. На одну сохранилась даже квитанция из антикварного магазина.

– Феоктистов аккуратен.

– Да, этого у него не отнять! Остальные его миниатюры неоднократно экспонировались на международных выставках. Никаких вопросов, кому принадлежат миниатюры, возникнуть не должно.

Полуянов открыл пододвинутую папку и внимательно ознакомился с содержимым. Оформлено грамотно, со всеми требованиями. Документы снабжены фотографиями, где улыбающийся Феоктистов позирует на фоне украденных миниатюр (как знал!). Многочисленные упоминания в прессе о его коллекции с цветными снимками, копии заключения экспертов…

Отложив папку в сторону, генерал сказал:

– Сегодня же передаю материал в работу. Хочу тебе честно признаться, в последнее время у нас с Интерполом не самые безоблачные отношения. В первую очередь они работают на собственные интересы и свой имидж, и нам приходится все это учитывать… Ладно, это уже моя забота. Официальное заявление написано, а там пусть они сами решают… Со своей стороны я сделаю все возможное, чтобы дело не тормознули. Только учти, материальные ценности здесь очень большие, кроме того, есть еще такое понятие, как международная мафия, именно она занимается кражей произведений искусства, поэтому операцию мы будем проводить в режиме строжайшей секретности. Договорились?

– Так будет даже лучше, – охотно согласился Хабаков.

– А теперь иди, майор, мне еще нужно работать.

Глава 15

Бывшая жена, или Пуля в голову

Пошел уже пятнадцатый год, как майор Жак Шатильон служил в Интерполе, сюда он пришел практически сразу после окончания исторического факультета Парижского университета. Жак прекрасно разбирался в искусстве, неудивительно, что его профессиональные знания и должное прилежание были замечены. В прошлом году, в тридцативосьмилетнем возрасте, он вошел в Генеральный секретариат Интерпола, где стал курировать преступления в сфере культуры и искусства, и с большим энтузиазмом взялся за новую работу.

Служба была его страстью, хобби и в какой-то степени заменяла семью. Именно о таких, как он, говорят: «Женат на работе». Хотя с семьей тоже было все в порядке. Женился он по любви на однокурснице, которая подарила ему двух чудных мальчиков-погодков. И в свой небольшой домик на окраине Леона он всегда возвращался с работы как в тихую надежную гавань, не знающую штормов. Единственное, что портило нервы, так это совещательный орган Интерпола – Исполнительный комитет, собиравшийся трижды в год.

Главные функции исполкома – это, в первую очередь, строжайший контроль за деятельностью генерального секретаря и исполнением решений ассамблеи. Именно в этот период генеральный секретарь (американец с итальянскими корнями) становился на редкость раздраженным, выглядел мрачновато, бывал придирчив. И сотрудники завели себе за правило – за неделю до собрания Исполнительного комитета стараться встречаться с ним как можно реже.

Так что в последние несколько дней, позабыв про текущую работу, Жак Шатильон был занят тем, что готовил материал для шефа к предстоящему собранию.

В этот раз было решено обсудить преступления в сфере высоких технологий и в области искусства. За последние два года их число выросло на двадцать процентов, так что было над чем поразмышлять. А если говорить о живописи, то у Шатильона складывалось представление, что едва ли не каждая вторая картина в мире имеет криминальное происхождение. Но если по преступлениям в сфере высоких технологий подбирались весьма профессиональные коллективы, то в области искусства оставались большие проблемы, разрешить которые было весьма сложно. Преступники имели единую международную сеть, являвшуюся неким орденом для посвященных, в него невозможно было проникнуть со стороны, хотя бы потому, что опирался он на выращенных им же людей. И это не говоря об экспертах и директорах музеев, зачастую вовлеченных в международное преступное сообщество. Пропавшие произведения искусства ежегодно обнаруживались сотнями, постоянно раскрывались преступные группы, перекрывались каналы сбыта и трансферные коридоры, но преступления в этой сфере не уменьшались и даже заметно выросли за последние месяцы. А все потому, что у них имелись покровители на самых высоких уровнях, включая серьезные международные политические организации.

Все дела хранились в огромных папках, раскрашенных в разные обложки, они занимали целые стеллажи и выглядели немым упреком к предстоящему совещанию Исполнительного комитета. От папок следовало освободиться в кратчайшие сроки, чем Шатильон и занимался весь последний месяц. Более никаких задержек! Прочитать официальное заявление и без проволочек составить поручение. А уж дальнейшим пускай занимаются национальные отделы, Интерполу останется лишь координировать усилия по борьбе с уголовной преступностью.

Сегодня утром пришел еще один пакет из России. Весьма объемный. Эти русские страшные бюрократы, там, где можно обойтись одной страницей, они непременно пишут десять! Видно, в каждом русском живет Достоевский с его «преступлением и наказанием».

Распечатав конверт, Жак Шатильон вытащил из него объемную папку. Фамилия пострадавшего показалась ему знакомой. Оформлены документы были должным образом: заявление, печати, подписи, все как положено. Даже предоставлялось уголовное дело, с имеющимися материалами дознания и предварительного следствия. Весьма любопытное дело… А этот русский господин Феоктистов весьма состоятельный человек, если имеет столь впечатляющую коллекцию, хотя по его внешнему виду этого никак не скажешь: выглядит весьма простовато, да и одет обыкновенно. Впрочем, люди искусства зачастую большие оригиналы: они могут носить залатанные джинсы, а в то же самое время их коллекция оценивается во многие миллионы долларов.

Жак Шатильон внимательно всмотрелся в лицо мужчины. Уже немолод, немногим около пятидесяти, с тяжеловатым взглядом. Собственно, в нем присутствовало все то, что состоятельного человека отличает от простого смертного. Интересно, каково это однажды проснуться и осознать, что не можешь расплатиться даже за чашку кофе, хотя еще вчера мог позволить себе не только дорогой обед, но и ресторан, в котором он приготовлен.

В какой-то момент Шатильон почувствовал даже некоторое торжество – пусть немного побудет таким, как все! В определенные периоды жизни это полезно. Вот только нужно иметь недюжинное здоровье, чтобы вынести свалившиеся на голову неприятности. Но, судя по лоснящемуся и холеному лицу господина Феоктистова, оно у него в полном порядке.

Итак, в этом деле все ясно. Нужно будет составить поручение британскому бюро, а оно пускай свяжется со Скотланд-Ярдом и проверит этот подозрительный аукционный дом «Козерог».

Составив поручение, Шатильон тщательно его перечитал. Получилось весьма неплохо. С тоской подумал о том, что встречи с генеральным секретарем, пребывавшим с самого утра в каком-то тревожном состоянии, не избежать. Впрочем, его неудовольствие следует воспринимать как издержки любимой профессии.

Шатильон подошел к зеркалу, слепил нечто похожее на улыбку и, подхватив папку с бумагами, уверенно вышел в коридор.

Уилсон Райни подошел к окну и посмотрел на набережную Виктории. По его представлению, лучшего места в Лондоне отыскать было трудно. Ради такого вида он прослужил двадцать пять лет в Скотланд-Ярде и, уже будучи начальником отдела, занял просторный кабинет с видом на Темзу. Уилсон глубоко вздохнул: так бы и простоял у окна до самого утра, любуясь на красоту, если бы не служба.

Нередко Райни покидал здание, чтобы выкурить сигарету рядом с древнеегипетским обелиском, почему-то названным местными жителями «Иглой Клеопатры», в окружении сфинксов, смиренно сложивших впереди лапы, будто цепные псы. В таком соседстве невольно начинаешь ощущать себя настоящим фараоном.

Неожиданно дверь распахнулась, и в комнату вошла секретарша, желчная женщина сорока пяти лет.

– Вам пришел пакет, сэр, из британского Интерпола.

– Положите на стол, Элен, – произнес Уилсон и вновь уставился в окно.

– Вы не желаете взглянуть сейчас? – настойчиво поинтересовалась Элен, что было на нее весьма похоже, ведь она считала себя его правой рукой.

– Что в нем? – с любопытством взглянул на секретаршу Райни.

Что же ему так не везет? У всех его приятелей секретарши молодые, привлекательные, зачастую они проводят с ними не только служебные часы, но и досуг. А ему досталась старая дева с высохшей желтой кожей, на которую без сочувствия и не взглянешь. Его давние приятели, забегая к нему на службу, остроумно подначивали, что он склонен к геронтофилии, а потому оставил при себе бабку, что работает в Скотланд-Ярде с самого его основания. Строя сочувственные физиономии, говорили о том, что могут посодействовать в смене секретарши, благо, что молодые жещины в Лондоне еще не перевелись. Но Уилсон чаще всего отмалчивался или воспринимал шутки с веселым смехом. Наиболее дальновидные говорили о том, что он специально не меняет старую секретаршу на привлекательную блондинку, чтобы не отвлекаться во время работы.

Хм, в чем-то они были правы…

Но если быть более откровенным, старую Элен он не променяет ни на какую другую. Даже если ему предложат девушку месяца. Элен обладала массой деловых качеств, была невероятно умна, имела редкую память, и для нее не существовало работы, с которой бы она не справилась: будь то составление отчета или написание доклада. Так что такую секретаршу еще поискать! Прочие начальники отделов ему всерьез завидовали. А свое продвижение по службе он напрямую связывал с многими ее талантами.

– Это задание от британского бюро Интерпола, – пояснила Элен.

– Эти ребята неплохо устроились, – невольно хмыкнул Райни. – Главное их умение – отдавать поручения. Всем же остальным следует только брать под козырек. Ладно, я сейчас посмотрю.

– Хорошо, сэр. – Гордо вскинув высохшую голову, женщина удалилась.

Почему-то в ее присутствии Уилсон ощущал некоторую неловкость. Нечто подобное ощущает проказник, натолкнувшись на строгий взгляд классной дамы.

Уилсон Райни вернулся к столу и открыл принесенную папку. Еще одно ограбление, и опять фигурируют полотна, культурные ценности, стоимость которых составляет десятки миллионов долларов. И вновь аукционный дом «Козерог» – да, у него действительно весьма скверная репутация.

Первый раз он натолкнулся на этот аукционный дом три года назад, практически сразу же после его открытия. Тогда в одном из лотов заезжий американец узнал свою картину, похищенную несколько месяцев назад. Доказательство на право владения картиной он не представил – не иначе как сам приобрел ее не вполне законным путем, – а потому оснований для снятия лота с аукциона не нашлось, и она ушла за рекордную для художника сумму в пять миллионов фунтов стерлингов.

Были еще три памятных случая, связанных с аукционным домом «Козерог», продававшим артефакты, однако директору удалось замять скандалы. Причем в последний раз, когда выставлялся бюст Александра Великого, украденного прямо из запасников афинского музея искусств, шумиха был столь значительной, что думалось, дело закончится отстранением директора от должности. Но вопреки ожиданию, этого не произошло. Самым неожиданным образом пресса вдруг умолкла, будто получила чей-то строгий приказ. Сам директор, Мэйсон Томас – худенький тщедушный человечек, с бегающими глазками и беспрестанно улыбающийся, – уважения не внушал. Вряд ли ему под силу уговорить газеты умолкнуть. Следовательно, где-то за его спиной стоял некто влиятельный, способный в считаные часы прекратить воинствующую газетную истерию.

Уилсон Райни знал, что в ближайшее время ему представится возможность побеседовать с директором «Козерога» и, в конечном итоге, предъявить ему обвинение, а потому собирал о нем любую информацию: служебные и личные связи, пагубные пристрастия, привычки. Он знал даже марку пива, которую тот предпочитает, и название футбольного клуба, за который он болел. И вот сейчас, глядя на папку с документами, привезенную из Лиона, Райни понимал, что его час настал.

У него была еще одна причина, по которой он хотел повстречаться с директором. Виной тому его бывшая жена Луиза, которая ушла от него два с половиной года назад. Трудно было поверить, что после пятнадцати лет совместной жизни она тайком уложит в чемоданы свои вещи и, объяснившись короткой запиской: «Прости, я разлюбила, ухожу к другому», исчезнет навсегда из его жизни. Поразительно, но о существовании этого другого он даже не догадывался, и прошедшие пятнадцать лет совместной жизни для него пролетели как один счастливый день. Не было ни скандалов, ни какого-то раздражения в общении. Они невероятно подходили друг другу. Все это время он наслаждался близостью с любимой женщиной, а у нее, оказывается, существовала тайна, которая просто расколотила вдребезги последующий отрезок его жизни.

А вскоре он встретил свою бывшую жену в Центральном парке в обществе другого, которым оказался не кто иной, как директор аукционного дома «Козерог». Они прошли совсем рядом, так и не заметив его, и выглядели вполне счастливой парой – во всяком случае, Луиза так громко хохотала над шутками Мэйсона, что на нее невольно оборачивались прохожие.

Так что к директору аукционного дома «Козерог» у Райни были свои личные счеты, и он не собирался прощать его за расколоченное в склянки счастье.

Ну, что ж, теперь приступим…

Открыв папку, Уилсон Райни с особой тщательностью принялся изучать материалы, внимательно вчитывался в пояснительные записи, длинные сноски. Картины, украденные в разных частях света, какими-то неведомыми путями оказывались в небольшом аукционном доме под мифическим названием «Козерог». Выходит, что этот дом был специально создан для того, чтобы продавать краденые картины. Ведь желающих купить шедевр значительно больше, чем самих картин.

Подняв телефонную трубку, он позвонил заместителю:

– Вот что, Макс, давай собирай людей. Выдвигаемся в «Козерог», кажется, у меня есть против него нечто стоящее.

– Вы все-таки его достали, шеф? – обрадованно произнес заместитель.

– Я кое-что для него приготовил. И еще, позвони в технический отдел, пусть высылают к «Козерогу» машину, нужно записать их разговоры, – довольно произнес Райни и положил трубку.

Через сорок минут Уилсон Райни с небольшой группой в количестве пяти человек был в аукционном доме «Козерог». За прошедшие полтора года интерьер заведения изменился в лучшую сторону. С каждого угла попахивало серьезными деньгами. У входа, подпирая широкие балконы, высятся колонны. Здание до второго этажа облицовано лабродоритом, сверкающим фиолетовым светом. Внутреннее убранство тоже впечатляло – полы выложены роскошным итальянским мрамором глубокого черного цвета, лестницы сделаны из красного гранита.

Бегло брошенного взгляда было достаточно, чтобы понять – дела у дома шли великолепно.

– Позвольте узнать, вам куда? – шагнул навстречу инспектору охранник, одетый в черный костюм.

– Скотланд-Ярд. – Сунув руку в карман, Райни достал небольшой кожаный футляр, в котором хранились фотография и значок, и, раскрыв его, продемонстрировал.

– Понимаю, – отступил охранник. – Может, вам чем-то помочь, офицер?

– Не беспокойся, сынок, – великодушно отозвался Райни, – сами разберемся. – И повернулся к заместителю: – А я все думал, чего это мне кричащие вороны снились? Вот и накаркали кому-то беду! Потопали, чего стоим? Время дорого!

Узнав от дежурного о неожиданных гостях, директор выскочил из кабинета и устремился навстречу полицейским – губы растянуты в широкой улыбке, в хитрых глазах радушие, не хватало лишь широко раскрытых объятий.

– Я не ожидал… Такая честь! – смущенно залепетал он. – Кто бы мог подумать…

– Мы к вам по делу, господин Мэйсон, – оборвал его инспектор.

– У нашего заведения безупречная репутация, – остановился директор в двух шагах от Райни, надвигавшегося на него как природная стихия.

– А я вот знал, что наша встреча состоится.

– Ах, да, вы все не можете простить мне уход Луизы… Где-то я вас даже понимаю, – смущенно улыбнулся директор и, слегка отстранившись от вошедших, спросил: – Так чем обязан?

Открыв каталог на заложенной странице, Райни холодно поинтересовался:

– Что вы на это скажете?

– А что? – пожал плечами директор. – Не вижу ничего необычного. Может быть, стартовая цена небольшая, но мы рассчитываем выручить за нее значительно больше.

– Ну да, конечно, – торжествующе хмыкнул Райни. – А теперь посмотрите сюда. Макс, где этот чертов альбом? – повернулся он к заместителю. – Покажи господину директору.

– Охотно, господин инспектор, – живо отозвался заместитель, раскрыв альбом Феоктистова.

– Вам это ни о чем не говорит?

– Ну-у… Даже не знаю, что вам сказать.

– А я вам напомню… Эти картины были украдены в России у господина Феоктистова. Каким-то неведомым образом они оказались в вашем аукционном доме и были заявлены на торги. Что вы на это скажете?

– Мне нечего вам сказать, – развел руками директор. – Документы были в порядке. Может быть, мы с вами пройдем в мой кабинет и все основательно обсудим?

– Как-нибудь в следующий раз, а сейчас снимите эти лоты с продажи.

– Хорошо, как скажете. Может, у вас есть еще какие-нибудь пожелания? – льстиво заглянул в лицо инспектору директор.

– Пожелания? – постарался скрыть насмешку Райни. – Это не пожелание, а требование! Пройдемте в ваши запасники, мне не терпится узнать, что там творится.

– Хорошо, как вам будет угодно. Подождите меня здесь, я сейчас отдам распоряжение, чтобы вас впустили… Знаете, несмотря на то, что вы полицейские, у нас существуют некоторые бюрократические формальности. Я потом спущусь вместе с вами.

– Только давайте побыстрее, я не люблю долго ждать.

Директор скорым шагом направился в свой кабинет, а Райни поднес телефон к уху и произнес:

– Что он там делает?

– С кем-то разговаривает по телефону.

– Записывай все, я не хочу пропустить ни слова!

– Можете не сомневаться, господин инспектор.

Сунув трубку в карман, Райни посмотрел на полицейских:

– Проверяйте каждую картину, каждую гравюру, каждую скульптуру! Этот подонок не должен уйти от правосудия!

– Не беспокойтесь, господин инспектор, не в первый раз. Справимся!

Еще через две минуты дверь кабинета распахнулась, и в коридор шагнул директор.

– Я вас не задержал?

– У меня прорва времени!

– Прекрасно! Тогда давайте пройдем в хранилище.

Запасное хранилище размещалось на втором этаже в огромном помещении, больше напоминающем зал. Оно было разбито на несколько отсеков, в одном из которых хранились полотна, аккуратно развешанные по стенам, в другом рядком стояли шкафы со стеклянными дверцами, на полках которых аккуратно расставлены вазы, шкатулки, предметы обихода и много чего такого, что могло бы представлять интерес для настоящего коллекционера.

– Можете смотреть, все это в вашем распоряжении.

– Вы очень любезны.

Полицейские и эксперты, прихватив альбомы, разошлись по залу.

– Я бы хотел остаться здесь, – сказал директор.

– Вас никто не выгоняет, – ухмыльнулся Райни.

– Вас не интересует, как поживает Луиза?

– Совершенно не интересует. У нее своя жизнь, а у меня своя. Для меня она уже давно чужая женщина. Все в прошлом!

– Ах, вот как… А знаете, для меня тоже.

– Вы с ней расстались? – Райни поднял удивленный взгляд на соперника.

– Увы, это так.

– И как давно?

– Полгода назад… Так бывает. Как выяснилось, у нас оказалось мало общего, так что, если вы хотите мне как-то досадить… то ваш удар мимо цели, она теперь не моя!

Неожиданно для себя Райни испытал чувство облегчения, даже некоторую жалость к своему некогда более удачливому сопернику. Теперь он тоже в полной мере почувствовал, что значит остаться без любимой женщины, когда твой привычный дом, прежде наполненный ее теплом, становится чужим и опостылевшим.

– Послушайте, вам нечем заняться? Если вы будете мешать мне исполнять свои обязанности, вас просто выведут из зала.

– Хорошо, я больше не стану вам надоедать, – замкнулся директор.

Эксперты, под присмотром служащих аукционного дома, открывали шкафы и рассматривали картины, сравнивая их с фотографиями в альбоме.

Пошел третий час поисков, но результатов пока не было.

– Мистер Райни, – подошел самый опытный полицейский, прослуживший в Скотланд-Ярде почти четверть века.

– Что у тебя, Курт?

– Я тут простучал одну стену, и мне кажется, что в ней есть какая-то небольшая полость. Что прикажете делать?

– Где это?

– В самом конце зала, под окном.

– Пойдем посмотрим.

Подошли к окну, подле которого уже стояли двое полицейских и аккуратно простукивали подозрительные места. Потом один из них, удовлетворенно кивнув, обвел мелом предполагаемые границы пустоты.

– Что у вас здесь? – спросил Райни у подошедшего директора.

– А что там может быть? – спокойно выдержал тот строгий взгляд инспектора. – Стена как стена… Недавно у нас был ремонт. Даже не знаю, чем она вам не понравилась.

– Эта часть стены полая и прикрыта каким-то картоном.

– Я не дизайнер, может быть, так и нужно, – пожал плечами директор.

– Вы не станете возражать, если мы посмотрим, что там такое?

– Мне нечего вам сказать, делайте, как считаете нужным.

– Вот что… У запасного входа я приметил пожарный щит с инструментами, – сказал Райни, обратившись к одному из полицейских. – Принеси что-нибудь подходящее.

– Слушаюсь, господин инспектор, – с готовностью отозвался полицейский и тотчас удалился в указанном направлении.

Подошел заместитель, в руках у него была небольшая картина.

– Вам нужно посмотреть, господин инспектор, – торжественно произнес он. – Это то, что мы искали, картина Джованни Беллини «Мадонна с младенцем». – И, открыв альбом на нужной странице, добавил: – Совпадение стопроцентное!

– Что ж, отлично!.. Вы что-нибудь хотите сказать, господин директор? – повернулся к побледневшему Мэйсону Райни. – Дайте нам вразумительный ответ, как к вам попала украденная картина, и проваливайте на все четыре стороны!

– Так же, как и остальные. Мы не несем ответственности за все проданные картины. Можете поинтересоваться у продавца.

– Не беспокойтесь, поинтересуемся у всех, у кого нужно. Но с вами тоже будет разговор… особый.

Подошел полицейский, который нес в руках небольшой топорик и короткий инструмент, похожий на средневековую алебарду.

– Вскройте по границам полости, только поаккуратнее, – предупредил Райни, – еще неизвестно, какой сюрприз нас там ожидает.

Полицейский приладил орудие к начерченной карандашом рамке и сильно надавил. Острое металлическое жало с хрустом провалилось вовнутрь. Потом еще разок – опять такой же хруст. Вцепившись руками в край полотна, он, что есть силы, потянул его на себя. Некоторое время материал усиленно противился насилию, лишь слегка предупреждающе потрескивал, а потом, окончательно сдавшись, лопнул, показав спрятанные рулоны.

– Весьма любопытно, – произнес Райни, взяв одно из свернутых полотен. – Как по-вашему, что это может быть?

– Не знаю… – сдавленно сглотнул директор. – Я же вам сказал, что ремонт производился в мое отсутствие.

Аккуратно развернув холст, Уилсон Райни одобрительно хмыкнул:

– Я, конечно, не специалист по итальянской живописи, но могу вам совершенно точно сказать, что эта картина называется «Спящая Венера» и принадлежит она перу Джорджо Барбарелли, представителю венецианской школы. А вам интересно знать, откуда у меня такие глубокие познания? – Директор продолжал хранить угрюмое молчание. – Могу удовлетворить ваше любопытство… Именно эта картина пропала из коллекции господина Феоктистова. Подозреваю, что среди припрятанных вещей, – инспектор показал на скрученные рулоны, – нас ожидает немало интересных сюрпризов. Вы мне ничего не хотите рассказать? Тогда я у вас спрошу: кому принадлежат все эти предметы искусства?

– Я не знаю, – глухо обронил директор.

– Картину «Мадонна с младенцем» вы рассчитывали продать официально?

– Мы все делаем официально, – выжал из себя директор.

– Тогда почему вы их здесь прятали?

– Я уже вам сказал: когда был ремонт, я отсутствовал. Все произошло без моего ведома.

– Я бы этого не сказал, если судить по тому, что я сегодня здесь увидел… Значит, на каждый предмет у вас имеется квитанция?

– Именно так.

– В том числе и на картину Джованни Беллини?

– И на нее… Она ничем не отличается от других.

– В таком случае покажите мне эти квитанции.

– Хорошо. А что делать с картинами? – показал директор на несколько рулонов, аккуратно сложенных в нише под окном.

– Вам не стоит беспокоиться, мы разберемся.

Директор ушел, протестующе постукивая по мраморному полу тяжелыми каблуками.

– Ну, чего стоим? – повернулся Райни к экспертам. – Забираем полотна и описываем.

Эксперты бережно забрали шесть рулонов, лежащих стопкой, и положили их на большой стол, стоящий в самом центре зала.

– Бог ты мой! – неожиданно воскликнул один из них. На его молодом краснощеком лице отразилось неподдельное изумление, граничащее со страхом. – Это эскиз к барельефу «Мадонна на лестнице» Микеланджело!

В кармане у Райни завибрировал телефон.

– Слушаю, – ответил он.

– Директор опять с кем-то связался по телефону, – сказали в трубку.

– И что он говорит?

– Что нашли эскизы Микеланджело.

– Мэйсон называл этого человека по имени?

– Нет, он обращался к нему «сэр».

– Продолжай слушать дальше.

Райни подошел к столу, на котором эксперты уже разворачивали второе полотно. Эскиз был нарисован красными и черными красками схематически, но сильными уверенными мазками, в полной мере раскрывающими чувства молодой женщины, державшей на коленях младенца. Ее лицо выглядело грустным, может, потому, что ей была ведома главная тайна его рождения – она переживет сына.

Вошел директор, держа в правой руке небольшую папку в коричневой обложке.

– Пожалуйста. Все здесь, – едва ли не торжественно объявил он. – Вся документация, квитанции, сопроводительные справки.

– Кто владелец этого полотна?

– Сейчас я вам точно скажу. – Положив папку на стол, Мэйсон расшнуровал завязки, потом нацепил на крупный нос тяжелые черные очки и объявил: – Полотно принадлежит Лиони Хофер, гражданке Германии, проживающей в Мюнхене. Эту картину она сдала нам месяц назад. Мы собирались ее выставить… До нее дошла очередь.

– Вы уверены, что это ее подлинные данные?

– Абсолютно! Здесь указаны все паспортные данные, место проживания. К тому же она наша постоянная клиентка, и мы вправе ей доверять.

К ним приблизился круглолицый эксперт.

– Мы просмотрели каждую вещь в запасниках, нашли еще одну картину, принадлежащую господину Феоктистову. Что прикажете делать?

– Сделаем вот что… Все предметы, включая то, что мы нашли под окном, немедленно опечатать и поместить в архив. Пусть пока побудут под нашим присмотром до приезда господина Феоктистова. Он должен подтвердить подлинность своей коллекции. Ну, а с вами, господин директор, у нас еще будет обстоятельный разговор… правда, в Скотланд-Ярде, и, уверяю вас, он быстро не закончится, так что советую запастись терпением и позаботиться об адвокатах.

– И когда вы планируете этот разговор? – глухо спросил Мэйсон.

– Прямо сейчас… Или вас что-то смущает?

– Дело в том, что у меня еще много срочной работы, – залепетал директор. – И вообще, все это так неожиданно… Что подумают мои коллеги?

– Полагаю, вы бы не хотели, чтобы мы препроводили вас до полицейской машины силой? – источал любезность Райни. Теперь он чувствовал себя по-настоящему отомщенным, и ему было даже где-то жаль бедного директора.

– Нет.

– Вот видите! Тогда прошу на выход! Уверен, что у нас с вами получится весьма содержательная беседа.

Вчетвером – директор в сопровождении двух полицейских и начальник отдела Скотланд-Ярда – вышли из аукционного дома и зашагали к машине, стоявшей на противоположной стороне шоссе.

Несмотря на взволнованность, Мэйсон старался держаться хладнокровно, лишь крепко стиснутые губы и немного раскрасневшиеся щеки выдавали его напряжение.

– Нам через дорогу.

Водители, заприметив полицейских, благоразумно сбрасывали скорость, пропуская их к припаркованному автомобилю. Когда до машины оставалось всего лишь несколько метров, неожиданно из-за поворота выехал внедорожник и, не сбавляя скорости, двинулся прямо на оторопевших полицейских. В какой-то момент показалось, что передние колеса подомнут под себя всех четверых. Но за секунду до столкновения один из полицейских, ухватив директора за плечи, повалился в сторону, а другой отпрыгнул, ощутив на своем лице лишь порыв ветра от промчавшейся машины. Разметав полицейских на дороге, джип исчез за поворотом столь же стремительно, как и появился.

– Что это было?! Черт бы его возьми! – произнес Райни, отряхивая с брючин налипший сор. Следовало бы, конечно, запомнить номер, но разве до того, когда на тебя на полной скорости несутся тонны железа. Тут бы самому уцелеть! – Ну, чего лежишь? – притронулся он к плечу Мэйсона. – Вставай! Проезжая часть – не самое лучшее место для отдыха.

Потревоженное тело плавно переместилось на спину, и Райни увидел в центре лба директора кровоточащее отверстие. Глаза его были широко открыты и смотрели спокойно, будто покойный заполучил, наконец, желанное умиротворение.

Отшатнувшись, Райни посмотрел по сторонам. О промчавшемся лихаче уже позабыли. Автомобилисты дисциплинированно объезжали на малой скорости мужчин, оставшихся на проезжей части, лишь порой бросая быстрые взгляды в их сторону.

– Кто стрелял?! – прокричал он.

Обескураженные полицейские подошли к неподвижному телу. Вряд ли они думали о том, что заурядный обыск обернется на их глазах убийством. Был конец рабочего дня – самое время, чтобы через какой-то час расходиться по домам, а вместо этого придется организовывать оцепление, прочесывать местность, опрашивать свидетелей убийства…

– В него стреляли из толпы, – произнес молодой полицейский, – джип был всего лишь отвлекающим маневром. Кажется, киллером был мужчина в зеленой куртке.

– Проклятье! – покачал головой Райни, ругая себя за то, что не удосужился допросить директора прямо на рабочем месте. Некстати подумалось о том, что о смерти Мэйсона придется сообщить своей бывшей супруге.

Полицейские в ожидании смотрели на шефа, заметно удивленные его нерешительностью. Создавалось впечатление, что он скорбел над телом бедняги так, словно потерял лучшего друга.

– Макс, позвони в отдел убийств, наше дело крайне осложняется.

– Хорошо, господин инспектор. Я могу позвонить жене погибшего, – сказал заместитель.

– Не надо, – качнул головой Райни. – Я сделаю это сам. Все-таки она – моя бывшая жена… – Заметив удивленный взгляд молодого полицейского, стоявшего рядом, он прикрикнул: – Ну, чего глазеете? Оцепите место преступления! Я скоро подъеду.

– Господин инспектор, понадобится ваше содействие, ведь…

– Я вам отчитываться должен, куда еду? – прикрикнул на заместителя Уилсон.

– Нет, но… – обескураженно пробормотал Макс.

– Выполняйте, что вам приказано!

Сев в полицейскую машину, Райни направился к дому бывшей супруги.

Все получилось гораздо легче, чем он предполагал. Луиза за это время много поняла, стала другой, даже выглядела несколько иначе. Возникло смутное ощущение, что она стала к нему несколько ближе. Во всяком случае, такая Луиза ему нравилась куда больше прежней. Выслушав скорбную весть, женщина не заплакала, как предполагал Райни, а лишь сильнее сомкнула губы, сделавшись на несколько лет старше и строже. Потом произнесла спокойно и холодно:

– Хорошо, что о… случившемся сообщил именно ты… Я понимаю, что тебе тоже нелегко. Будь другой на твоем месте… Я хочу посмотреть, где это произошло.

Посадив бывшую жену в машину, Уилсон отвез ее на место преступления, где уже находились детективы из отдела убийств. Так что в Скотланд-Ярд он вернулся только поздно вечером, понимая, что день для него еще не закончен.

Последнее, что он должен сделать сегодня, так это составить сопроводительное письмо в криминальную полицию Мюнхена.

Глава 16

Комиссар полиции, или Прекрасная блондинка

Гельмуту Пельцу исполнилось уже тридцать четыре, а он все еще не был женат. Высокий, атлетично сложенный, с манерами, сделавшими бы честь даже потомственному аристократу, женщинам он нравился. Сложность ситуации заключалась в том, что он не мог похвастаться длительностью отношений. Его личное достижение – полгода проживания с одной женщиной. Но то был особый случай, Гельмута пленили длинные золотистые волосы высокой шведки, раскрепощенной в постели и свободной в суждениях, покинувшей его столь же неожиданно, как и возникла в его жизни. Наградив на прощание трогательным поцелуем, она разбила ему сердце. С год он ходил как неприкаянный, не решаясь заводить новых серьезных отношений, а потом ему повстречалась черноокая итальянка. С ней он пробыл три месяца, после чего она укатила в Неаполь, известив о разрыве отношений трогательной телеграммой.

Возможно, череда непродолжительных отношений наложила на его характер некоторый отпечаток. Стабильность не являлась его сильной стороной, где-то она даже пугала его. Куда проще необременительная связь на пару ночей, после которых можно мило распрощаться с женщиной, а в качестве компенсации сделать какой-нибудь милый подарок.

А еще, опасаясь отказа, Гельмут стал избегать ярких женщин, независимых, обращавших на себя внимание. Просто провожал их ленивым взглядом, когда они проходили мимо. Хотя осознавал, что в случае взаимной симпатии мог бы завязаться прекрасный роман, который доставил бы удовольствие обоим, а возможно, счастливо протянулся бы на ближайшие двадцать лет.

В последнее время Гельмут Пельц встречался с девушками, у которых не хватало духу отказать ему в знаках внимания. К ним не было ни серьезных чувств, ни обязательств, ни слезных признаний, что его вполне устраивало.

Десять дней назад он вернулся из Ибицы, где познакомился с симпатичной мулаткой из Великобритании. Целую неделю они провели вместе, но сейчас он с трудом вспоминал ее лицо, зато прекрасно помнил ее высокую упругую грудь и широкие бедра. Еще у нее была родинка с правой стороны шеи, которую он любил целовать. Вот, собственно, и все впечатления от непродолжительного отдыха.

Вернувшись из отпуска в Мюнхен, Гельмут сразу включился в работу, отдавая ей все личное время, возвращался домой только для того, чтобы как следует выспаться да побриться. Благо, что преступлений после его отъезда не уменьшилось. Кажется, начальство криминальной полиции оценило подобное рвение и вчера предложило ему возглавить отдел искусства и антиквариата.

Окончание первого дня в новой должности Гельмут Пельц решил провести в клубе, расположенном напротив дома. Он нередко заходил сюда после работы, а потому считался одним из завсегдатаев, оставляя хорошие чаевые официантам, так что обслуживающий персонал относился к нему с некоторым почтением. Кроме того, полицейский статус давал еще некоторые преимущества: если он хотел отдохнуть от грохота музыки или просто желал уединиться с друзьями, в его распоряжении всегда была приватная комната, где его обслуживали по высшему разряду.

В этот раз Гельмут хотел отпраздновать небольшую ступеньку в карьерной лестнице в обществе одной из сумасбродных простушек, шнырявших в заведении между столиками в поисках богатых кавалеров и дармового шампанского. Так что его задача заключалась в том, чтобы оказаться порасторопнее прочих и выбрать наиболее привлекательную особу.

А что для этого нужно? Наверное, немного обаяния и желание красиво провести вечер. Настроение после назначения на новую должность держалось на достаточно высоком тонусе. Посмотревшись в зеркало, Гельмут убедился, что неотразим. Во всяком случае, для тех девушек, что ошиваются в клубе в поисках веселья и легкомысленного приключения. Он вышел из дома и направился в сторону клуба.

Неоновая афиша над дверьми бросала мерцающий свет на дома, стоящие по обе стороны улицы, а музыка, вырывающаяся через окна, была слышна в соседних кварталах, но в этот день она совершенно его не раздражала.

В центре зала была огромная танцевальная площадка, напоминающая ангар для самолетов. На противоположной стороне от входа, на высоком подиуме стояли трое состарившихся мальчишек с длинными слипшимися волосами, они с силой рвали струны гитары и надтреснутыми голосами тянули на английском старую песню о любви. Получалось проникновенно: собравшиеся, обезумев от счастья, встречали каждый аккорд громкими криками.

Лет двадцать назад эта группа, вылезшая из рабочего квартала Лондона, была известна всей Европе. Но сейчас самое большее, на что они могли рассчитывать, так это на такой клуб, где можно встретить своих поклонников, столь же состарившихся, как и исполняемая музыка.

Гельмут Пельц расположился за барной стойкой, откуда хорошо было видно музыкантов, работавших на полную катушку, как когда-то, в лучшие свои времена. Они яростно размахивали длинными поредевшими гривами, кричали прокуренными голосами в микрофон, обливались потом и, кажется, от невероятных и титанических усилий получали куда большее удовольствие, чем собравшиеся зрители.

В метре от него сидела блондинка лет двадцати пяти, попивая коктейль через длинную соломку. Она посматривала на колоритных старичков, задававших перца всем присутствующим. Действо, происходящее на сцене, ей нравилось, что было заметно по ее губам, размыкающимся в довольной улыбке. Иногда она даже с чувством подпевала отдельные куплеты. Женщина ему понравилась, причем сразу. Так бывает. Вроде бы ничего такого не делает, просто смотрит себе вперед, а ты вдруг невольно ощущаешь, что это именно твоя женщина, и о большем мечтать не имеет смысла (во всяком случае, на ближайший вечер). Вот она слегка повернулась к сцене, показав свой безукоризненный профиль с прямым аккуратным носиком. Где же он видел такие черты? Клеопатра? А может быть, царица Нефертити явилась в зал из дремучих веков, чтобы сразить его своим изяществом.

Почувствовав мужской интерес, молодая женщина посмотрела на Гельмута и, встретившись с ним взглядом, тут же повернулась к сцене. Ее глаза не выражали ничего, словно она смотрела на неодушевленный предмет, куда интереснее для нее было то, что творилось в зале – ликующая толпа, размахивающая руками, и трое постаревших юношей.

Незнакомка была из той породы женщин, которых Гельмут опасался. И ровно из тех, что могли осчастливить его на всю жизнь. Сам же он давно привык идти по пути наименьшего сопротивления – встречался с теми девушками, от которых не ждал отказа. Благо, что за последний час он уловил взгляды с пяток таких красотулек, оставалось только выбрать попривлекательнее. Но в этот раз какой-то чертенок, сидевший у него внутри, без конца подначивал и требовал приподнять планку. После пятиминутного противоборства Гельмут наконец поддался искушению.

– Извините… можно у вас спросить?

Девушка повернулась к нему, не выражая никакого удивления.

– Спрашивайте.

– Вы из Мюнхена?

– Да.

– Вы очень похожи на царицу Нефертити. Вы явились через тысячи лет, чтобы разбивать мужские сердца?

– Однако… – слегка улыбнулась девушка. – Интересное начало. Прежде со мной не знакомились таким образом.

– Приятно ощущать себя первым.

– Возможно…

– Это не каждому дано. Так в чем ваша загадка?

– Я – современная женщина, и сходство с Нефертити, если таковое имеется, всего-то случайность. Но отдаю вам должное, комплимент удался. Возможно, иная девушка, – кивнула она в зал, – была бы от него просто без ума. Но только не я. Мне пришлось немало увидеть и немало услышать, удивить меня трудно.

– Вы не выглядите старой.

– Это вам только кажется, в душе я значительно старше.

– А что вы скажете на то, чтобы провести как-нибудь вместе вечер? Например, сходить в какой-нибудь ресторан, где будет не так шумно.

– Вы даже не спросили, как меня зовут… Забавно. Неужели вы так уверены в своей неотразимости?

– Как раз наоборот. Я очень опасаюсь, что вы меня отошьете, но все-таки решил рискнуть.

– Знаете, вы не вызываете у меня какое-то чувство симпатии. Поймите правильно, если бы я с вами повстречалась раньше, у нас, возможно, кое-что и заладилось бы. Но не сейчас, увы! А потому не могу вам ответить на ваше признание.

– Мне жаль.

– Ничего не поделаешь.

– Но почему?

– Потому что я не одна. Я живу с другим мужчиной.

Гельмуту показалось, что в мягких интонациях прозвучало сожаление.

– Что же мне так не везет в любви, – в отчаянии покачал он головой. – Стоит мне познакомиться с девушкой, которая мне очень понравилась, так она обязательно окажется несвободной. Почему же меня не было рядом, когда вы были одна?

– Значит, не судьба… Вы не расстраивайтесь, я не единственная женщина. У вас еще будет девушка, которая вам понравится и которая вас полюбит.

– Очень на это надеюсь. Но как вы здесь оказались, если не для того, чтобы познакомиться с мужчиной?

– Я пришла в этот клуб, чтобы послушать эту группу. Ее обожал мой отец. Тогда я не понимала почему, и вот когда подросла, мне стало все понятно.

– И почему же?

– Потому что они проживают свою жизнь на сцене. А это дано далеко не каждому. И потом, у них все песни про любовь. Пусть даже некоторые из них про несчастную.

– Да, это так, – охотно согласился Гельмут.

– Рада была знакомству, но мне надо идти, – посмотрев на часы, сказала девушка.

– Так скоро?

– Представьте себе, мой мужчина не ревнив, но ему очень не нравится, когда я задерживаюсь. Тем более в обществе незнакомого мужчины…

– Он знает, что вы невероятно хорошенькая и с вами будут пытаться познакомиться?

– Конечно. Это происходит всякий раз, как только я отправляюсь в клуб, чтобы послушать музыку. Но он так же знает, что ни у одного из них нет ни малейшего шанса.

– Значит, вы не предоставите мне даже шанса хоть как-то заслужить ваше расположение?

– Увы, это так.

– Жаль.

– Уверена, что вы не останетесь в одиночестве. С вашим напором и умением разговаривать с девушками вы просто обречены на победу!

– Спасибо, что оценили, но я никогда не замечал за собой подобных талантов. У меня такое впечатление, что мы с вами еще встретимся.

– Не думаю. В этом клубе я бываю крайне редко.

Девушка зашагала к выходу, слегка покачивая бедрами, и на какое-то мгновение Гельмут почувствовал опустошение, а щемящая музыка только обострила возникшее одиночество. Рядом с ним присела полноватая брюнетка с распущенными длинными волосами и заказала бокал белого вина. Гельмут внимательно всмотрелся в соседку – совсем не то, к чему он стремился в этот вечер. Но бегать по клубам, чтобы отыскать нечто подходящее, не пожелал.

– Девушка, можно вас угостить? – произнес он, надеясь спасти вечер.

– Мне показалось, что вы заняты девушкой, что сидела рядом с вами. Или она вас бросила, и вы решили переключиться на другую?

– У нас с ней все кончено. Она оказалась невероятно ревнивой, закатила мне сцену… Сегодня она просто превзошла себя.

– И что же она такого сделала?

– Она заметила, что я посматриваю в вашу сторону, и решила порвать со мной окончательно. И я очень надеюсь, что вы спасете меня от одиночества.

– Только в том случае, если вы угостите меня фужером шампанского, – кокетливо произнесла брюнетка.

– Такую девушку, как вы, я готов не только угостить шампанским, но даже искупать в нем.

Она весело рассмеялась, показав аккуратные ровные зубы, делавшие ее невероятно симпатичной.

– А вы забавный!

Появилась уверенность, что последующие несколько часов она просто не даст сомкнуть ему глаз. Вот только откуда взялась эта чертова печаль, терзающая душу, будто он расстался с лучшим другом…

– Мы непременно сегодня напьемся!

…Проснулся Гельмут от назойливого телефонного звонка, заполнившего своим перезвоном не только все помещение комнаты, но, кажется, и всю вселенную. С этим наваждением следовало что-то делать. Повернувшись, он увидел полноватые женские плечи, на которые неровной волной спадали длинные черные волосы. А это еще откуда принесло? Напрягшись, он вспомнил, что вчерашним вечером малость перебрал. Кажется, он заснул не один… Припомнились полузакрытые карие глаза и полноватые губы, накрашенные ярко-красной помадой. Потом он ухнул куда-то в черную дыру, где блуждал в лабиринтах галактик, пока в действительность его не вернул чей-то продолжительный звонок.

На правом плече девушки Гельмут рассмотрел черную родинку, напоминавшую по форме майского жука, и поймал себя на том, что хочет смахнуть его с атласной смуглой кожи, но потом, справившись с наваждением, потянулся за рассерженной телефонной трубкой.

– Слушаю, – произнес Гельмут, почувствовав во рту невероятную сухоту. Самое время порадовать себя бутылочкой пива.

– Гельмут, – узнал он голос начальника криминальной полиции, – собирайся быстрее и выезжай на работу.

– Что-то серьезное?

– Работаем по заданию Интерпола. Твой профиль, искусство! Украдены картины и еще куча всякого антиквариата. Все это незаконно выставлено на торги. Хозяин картин, предположительно, из Мюнхена.

– Питер, у меня есть время хотя бы надеть трусы? – хмуро спросил Пельц.

С начальником криминальной полиции Гельмут учился на одном курсе в мюнхенском университете, одно время они даже считались приятелями, где объединяющим началом были незакомплексованные студентки и путешествия по Европе. Немного позже, когда Питер стал его начальником, отношения между ними изрядно охладели. Так что в разговоре с ним он мог позволить себе некоторые вольности.

– Ха-ха! Вижу, ты не теряешься, оно и правильно. Знаешь, как только я женился, так сразу потерял форму, а ты все такой же заводной. Ладно, одевайся, брейся, делай там все, что положено… И торопись на работу!

Не прощаясь, Питер положил трубку. Он всегда в телефонном разговоре не здоровался и не прощался.

Девушка продолжала посапывать. Проклятье! Он никак не мог припомнить ее имя. Гретхен? Нет, не то… Может быть, Марта? Тоже не подходит, как-то иначе… Кажется, имя у нее было какое-то короткое и певучее. Точно, Элен!

Положив ладонь на крупную родинку, Гельмут произнес:

– Послушай, Элен, мне нужно идти… Знаешь, работа.

– Уже, милый? Так скоро? – потянувшись, проговорила девушка.

– Ты должна собраться и уйти.

– Ах, вот оно как… Все-таки у мужиков очень короткая память. Ты всю ночь плакался, что несчастен и одинок, просил выйти за тебя замуж. Оставил здесь на правах хозяйки…

– Хм… Кажется, я действительно был крепко не в себе, если решил предложить подобное.

– Я одного никак не могу понять, зачем нужно было бежать за мной с голой задницей на лестницу и уговаривать остаться? – Гельмут скромно промолчал. Этот эпизод ночи оставался в памяти белым пятном. – Знаешь, я и в самом деле подумала, что нравлюсь тебе. Мне даже показалось, что мы подходим друг другу. Во всяком случае, такого мужчины у меня прежде не было… А ты забавный! – дотронулась она пальцем до его кончика носа.

В словах Элен была правда, точнее часть ее. В приступах одиночества на него накатывало невероятное желание любить. И он не отпускал из объятий женщину до тех самых пор, пока она, наконец, не вымаливала у него пощады.

– Возможно, я неправ… Давай встретимся с тобой позже, а сейчас мне нужно идти.

– Почему бы тебе не сказать откровенно, как есть… Выметайся к черту, милая, из моего дома! Ты мне опостылела за прошедшую ночь. Ох, уж эти мужские деликатности. Больше ты меня не увидишь.

Пожав плечами, Гельмут направился в ванную комнату, ощущая спиной ненавистный женский взгляд и слыша шорох одежд, поднимаемых со стула. Чего он не терпел, так это выяснения отношений, а едва ли не каждая женщина, с которыми сводил его случай, выматывала ему душу необоснованными подозрениями. Собственно, эта была одна из причин, почему он до сих пор оставался неженатым.

Гельмут принялся внимательно изучать в зеркале свою физиономию, потрепанную в ночных баталиях. На него смотрел совершенно незнакомый человек: опухший, с заплывшими красноватыми и очень злыми глазами. Впрочем, другим после двух литров шнапса оно и не могло быть. Надо придать ему хотя бы немного божеский вид.

И вперед!

Гельмут даже не успел побриться, как дверь захлопнулась. Девушка-то с характером, едва косяки не отвалились от хлопка. Он вылил на лицо полфлакона одеколона и, внушив себе, что под глазами от вчерашнего возлияния не осталось и следа, оделся и вышел на улицу.

До места работы добрался за пятнадцать минут и, поставив машину на служебную стоянку, поднялся в кабинет начальника.

Питер сидел за большим черным столом, который, как сказывали злые языки, привез откуда-то из Нигерии, где нередко проводил сезон охоты. В принципе, работать он умел: раньше всех приходил на службу, позже всех уходил. Однако столь жесткий режим никак не отражался на его аскетичной внешности – он всегда выглядел безукоризненно.

– Явился, – констатировал Питер, взглянув на вошедшего Гельмута, и неодобрительно покачал головой: – Слушай, у тебя такой вид, будто ты полночи провел в баре, а вторую половину в обществе какой-нибудь сексапильной брюнетки.

– Так оно и было, – не стал оправдываться Пельц. – Знаешь, что-то в последнее время у меня не ладится с личной жизнью. Как ты догадался про брюнетку?

– Они тебе всегда нравились, еще со студенчества.

– У тебя талант настоящего детектива. Не удивлюсь, если когда-нибудь ты возглавишь департамент.

– Ладно, оставим пустые разговоры. – Питер пододвинул к Гельмуту папку: – Этот документ сегодня утром мне принесли из Интерпола. Будь с этим материалом поаккуратнее, некоторые документы в единственном экземпляре. Есть только копии… Изучишь самым тщательнейшим образом и приступишь к расследованию.

Гельмут развязал папку. Не вчитываясь, просмотрел фотографии краденых картин, миниатюр, старинных гравюр. Внушительно!

– В двух словах можешь рассказать, в чем тут дело?

– В Москве был ограблен один крупный коллекционер по фамилии Феоктистов. Из его квартиры вынесли картины, миниатюры, гравюры, старинное оружие, иконы… Полистаешь дело, там много чего интересного, полный перечень… Пара картин и кое-какие миниатюры объявились в лондонском аукционном доме «Козерог». Так вот, по квитанции хозяйка этого дома проживает в Мюнхене, некая Лиони Хофер. Там написан ее адрес, займись ею!

Гельмут кивнул, взял папку и вышел из кабинета.

Вернувшись в отдел, он немедленно взялся за дело. На изучение материалов ушла половина дня. Когда он наконец оторвался от разложенных на столе документов, то осознал, что вник в материал до последней запятой. Теперь Гельмут помнил все украденные вещи, словно собирал их лично. В этом криминальном деле было много непонятных мест и значительных пробелов, которые следовало прояснить. Но сначала нужно установить личность женщины, отдавшей краденые вещи в аукционный дом, если, конечно, она не является подставным лицом.

Дом Лиони Хофер находился недалеко от управления, а потому он решил прогуляться пешком. Рядом с ним находился небольшой скверик, огороженный плетеной темно-зеленой оградой, в котором под присмотром молодых мамаш на детской площадке копошилась суетливая малышня.

На скамеечке еще несколько пар, но уже постарше, среди которых вполне могла быть хозяйка квартиры. Вполне уютный дом с небольшим внутренним двориком, где проживали люди с хорошим достатком.

Отыскав у подъезда в списке жильцов нужную квартиру, Гельмут позвонил, но на его звонок никто не отозвался. Он позвонил еще раз – опять никого.

– Вы к кому, молодой человек? – услышал Гельмут за спиной чей-то осторожный вопрос.

Повернувшись, он увидел мужчину около пятидесяти лет, аккуратного, гладко выбритого, в дорогом и легком, как раз по погоде, светло-сером костюме.

– Я к госпоже Хофер, – с готовностью откликнулся Гельмут, – вот только никто не открывает. Вы не подскажете, где она может быть?

– В этой квартире она появляется редко. Простите, а вы ей кто будете? – подозрительно поинтересовался мужчина.

Вытащив полицейский значок, Гельмут представился:

– Я из криминальной полиции, инспектор Пельц.

– А в чем дело, господин Пельц? Госпожа Хофер что-то нарушила?

– А вы кто будете?

– Я – управляющий этого дома, господин Хюбнер.

– Ах, вот оно что… Нет, госпожа Хофер ничего не нарушила. Просто… просто у нас имеется информация, что ее двоюродная бабушка, весьма состоятельная особа, скончалась, и мы сейчас занимаемся поисками родственников.

– Вы здесь из-за наследства? – недоверчиво поинтересовался мужчина.

– Из-за него. Информация конфиденциальная. Надеюсь, вы умеете хранить тайны.

– Разумеется!.. Интересная история. Почему-то мне никогда не везет. Ни в лотерею, ни в карты, и состоятельных родственников у меня не имеется, – буркнул мужчина. – Состояние, небось, на миллион?

– Почти на полтора, – выжал из себя улыбку Гельмут.

– Вот только вы чего-то не договариваете, господин инспектор, – сузил хитрые глазенки управляющий. – Ведь криминальная полиция не будет заниматься такой мелочью. Верно?

– Вы проницательны, господин Хюбнер… Все немного сложнее, это дело с наследством не совсем чистое. У нас есть подозрения, что старушка не всегда платила налоги, так что часть наследства, скорее всего, отойдет государству. Возможно, что часть средств, не обремененных налогом, она переправила госпоже Хофер.

– Да что вы говорите! – невольно воскликнул управляющий.

– Мы должны во всем разобраться. У меня к вам будет еще одна небольшая просьба…

– Пожалуйста, все, что угодно, – воодушевился Хюбнер. – Если в моих силах, помогу обязательно.

– Вы говорите, она здесь редко бывает?

– Именно так.

– Где она еще может быть? Нам нужно с ней как можно скорее встретиться.

– Нет ничего проще. Я могу ей позвонить.

– Хорошо, только надо выбрать благовидную причину, чтобы она ни о чем не догадалась.

– Я понимаю. – Задумавшись на секунду, управляющий произнес: – Недавно мы красили фасад здания, и произошел перерасчет. С госпожи Хофер полагается еще семьсот восемьдесят евро. Мы выслали ей квитанцию, но ответа пока не получили. Может, самое время напомнить ей об этом?

– Идея неплохая.

Вытащив телефон, управляющий набрал номер:

– Госпожа Хофер?..

– Именно так. Это господин управляющий?

– Да. Это господин Хюбнер вас беспокоит…

– Что-нибудь с квартирой?

– Нет, с квартирой все в полном порядке. Просто я хотел бы вам еще раз напомнить, что в связи с ремонтом дома произошел перерасчет, и вы должны были внести на счет семьсот восемьдесят евро, но перечислений так и не поступило…

– Набежали пени?

– Да, кое-что набежало. Но дело не в этом, вы должны еще расписаться в квитанции.

– Это срочно?

– Дело очень срочное. Нас проверяют, идет отчетность. Когда вы сможете подойти?

– Могу завтра.

– Лучше всего, прямо сейчас.

– Хорошо, буду. Я как раз нахожусь неподалеку от дома и подъеду к вам минут через десять.

– Я буду вас ждать. – Управляющий отключил телефон и сообщил: – Госпожа Хофер скоро будет.

– Что ж, прекрасно. Вы очень помогли нам. Встретьте ее около подъезда, чтобы я смог ее увидеть. Я постою немного в стороне и понаблюдаю за ней.

– Ладно. Только я сбегаю за квитанциями.

Управляющий ушел, а Гельмут Пельц расположился на лавке, откуда хорошо просматривался подъезд.

Едва управляющий спустился, держа в руке небольшую тетрадку, как к дому подкатил темно-синий седан «Вольво», за рулем которого сидела женщина. Когда она вышла из салона, Гельмут невольно обомлел – эта была та самая блондинка, с которой он познакомился в клубе. Вот как бывает! Правда, сейчас она выглядела чуть постарше, что, впрочем, никак не отражалось на ее природной привлекательности.

Женщина уверенно подошла к управляющему, стоявшему около двери, и что-то быстро произнесла. Тот одобрительно закивал, а потом, стрельнув глазами в Гельмута, расположившегося на лавочке, открыл заготовленную тетрадку, и она тут же расписалась на указанной странице. Перебросилась с управляющим несколькими фразами и столь же поспешно юркнула в салон.

Стараясь не привлекать к себе внимания, Гельмут подошел к своей машине, снял ее с сигнализации и привычно устроился на водительском месте. Через опущенное стекло он видел, как госпожа Хофер с кем-то оживленно разговаривает по телефону, потом она положила мобильник в небольшую белую кожаную сумочку и взялась за руль. Машина плавно тронулась и неспешно выехала со двора. Стараясь держаться на дистанции, следом покатил Гельмут.

Поездка не затянулась, проехав три квартала, женщина припарковалась у небольшого здания старинной постройки, легко выпорхнула из салона и направилась к входной двери. Подняв фотоаппарат, Гельмут приблизил объективом красивое женское лицо и сделал несколько снимков. Получилось весьма художественно: густые светлые волосы на ветру растрепались, и узкая ладонь приподнялась к лицу, чтобы поправить сбившуюся прическу. Пожалуй, такой снимок способен украсить любой журнал мод. Вот только судьба этого снимка – покоиться среди сданных в архив дел.

Женщина достала ключи и, открыв входную дверь, скрылась в здании.

Гельмут вышел из машины и подошел к подъезду. Десять фамилий, не так уж и много, на каждом этаже всего-то по две квартиры. Позвонив через домофон в одну из квартир, стал ждать. Тихо. Никого. Хозяев не оказалось. Нажал на следующую кнопку, в квартиру номер шесть. В ответ раздался старушечий голос с характерными дребезжащими интонациями:

– Слушаю.

– Простите, кажется, я ошибся, – быстро отозвался Гельмут.

Опять мимо!

Надавил на следующий звонок и услышал характерный звук поднимаемой трубки.

– Да, – прозвучал уверенный женский голос, в котором Пельц тотчас узнал свою вчерашнюю собеседницу.

– Простите, я ошибся, – проговорил Гельмут и положил трубку.

Значит, госпожа Хофер проживает в квартире номер семь. Вернувшись в автомобиль, он закурил – вполне заслуженное удовольствие. Странно все это: прописана в одном месте, проживает в другом. Ладно бы, сдавала свою квартиру, так ведь она стоит совершенно пустая. Есть, над чем подумать…

Выбросив окурок в приоткрытое окно, Гельмут достал телефон и позвонил детективу:

– Отто… Вот что сделай. Сейчас подъедешь на Вальтерштрассе, дом четыре. В седьмой квартире проживает некая мадам Лиони Хофер, мне нужно знать о ней все! Чем она занимается, с кем встречается, где работает, распорядок ее дня… Выявить все возможные контакты.

– Как она выглядит?

– Я сброшу на твой адрес ее фото.

– Буду ждать. Когда это нужно?

– Даю тебе сутки, чтобы получить ответы на все вопросы. Получится раньше, еще лучше. Встречаемся с тобой завтра в девять часов в моем кабинете.

– Хорошо. Понял.

Отключив телефон, Гельмут положил его в карман. Некоторое время он еще сидел в машине, рассчитывая, что недавняя знакомая снова появится. Безуспешно прождав минут сорок, он завел двигатель и отправился на службу.

Отто Цайнер не подвел, без пятнадцати девять он перешагнул порог кабинета и торжественно положил на стол небольшую стопку фотографий.

– Эта Лиони Хофер не такая простая дама, шеф.

– Если бы она была простая, я бы тебя не привлекал, – буркнул Гельмут.

Цайнер умел раздражать, воспринимая службу в полиции как игру в детективов. Ему следовало бы уже давно повзрослеть. Однако дело свое парень знал и вгрызался в него, как экскаваторный ковш в перегной. А за это можно простить некоторые шероховатости его характера, в том числе и некоторое пренебрежение субординацией – порой он держался с начальством едва ли не запанибрата.

– Понимаю, – многозначительно протянул Цайнер. – Настоящее имя этой дамы Коваленко, зовут Наталья. Вышла замуж за австрийца, уехала в Зальцбург. Однако вскоре они развелись, и она перебралась в Германию, в Мюнхен. Немногим позже сошлась с одним немцем, так же приехавшим в Германию из России.

– Поволжский немец?

– Да. Зовут его Шрайбер Александр. Несколько лет он проживал в Берлине, у него там свой антикварный магазин. Дела пошли в гору, он расширился и открыл в Мюнхене еще один магазинчик.

– Они не расписаны?

– Живут в гражданском браке. У него есть еще отдельная квартира в двух шагах от их совместного гнездышка. Адрес я записал… Вот этот дом, – приподнял он одну из фотографий. – Как сказали соседи, туда он наведывается не часто.

– Где находится его магазин?

– На Карлштрассе.

Инспектор Пельц понимающе кивнул. Бывать в этом магазине, расположенном на одной из центральных улиц, едва ли не в одном из престижных районов города, ему приходилось. Просторное помещение было заставлено роскошью минувших эпох, представляющей интерес и для ныне живущих. От богатства просто рябило в глазах: там была старинная мебель, вывезенная не иначе из покоев королевских особ, шифоньеры, секретеры времен Бурбонов, предметы быта аристократов позапрошлого столетия, начиная от заколок, украшенных драгоценными камнями, и заканчивая канделябрами.

Жилье в этом районе стоило крайне дорого, а серьезный бизнес требовал дополнительных вложений. Так что Шрайбер был человеком весьма состоятельным.

– Я знаю этот магазин. И что там делает эта дамочка?

– Госпожа Хофер у него чем-то вроде помощницы. Вчера я покрутился немного вокруг магазина… К ним приезжала какая-то грузовая машина со старинной мебелью. Настольные часы, секретер… Еще какие-то папки, их выгружали особенно аккуратно. Я подозреваю, что в них были картины. В антикварный магазин их относил сам господин Шрайбер.

– Весьма любопытно. Значит, у них существует некое разделение труда. Он достает краденые раритеты, а она пристраивает их на аукционах. Возможно, что эта схема работает еще каким-то образом, но ясно одно, наша госпожа Хофер далеко не столь невинная овечка, как кажется поначалу.

– Все так, шеф.

– Продолжай наблюдать за ними. Для усиления можешь взять Маурера и Платцера. Ребята они толковые, не подведут.

– Понял, шеф, – с готовностью отозвался Цайнер. – Только у меня к вам одно предложение…

– Выкладывай…

Гельмут посмотрел в окно: небосвод затягивало темно-серыми тяжелыми тучами. Наверняка пойдет дождь. Может быть, прольет даже сильный ливень, жаль, что не прихватил с собой зонта. Впрочем, незадача нисколько не повлияла на общее приподнятое настроение. Откуда-то появилась уверенность, что следующий день заладится.

– Возможно, стоит как-то незаметно проникнуть к нему в дом и посмотреть поближе, чем они занимаются? – предложил Цайнер.

Гельмут поморщился, как от зубной боли, у Отто была еще одна нехорошая черта – он заигрывался, и его постоянно следовало придерживать за уздцы, как скаковую лошадь, вышедшую на манеж. Не делай этого, он таких дров наломает, что потом целым отделом не разгребешь!

– А если он узнает и пожалуется, тогда что? Хочешь потерять работу?

– Нет.

– Я тоже не хочу. Нужно действовать наверняка. Пока ведем наблюдение и собираем доказательную базу, а там будем ставить вопрос об их задержании. Для начала поставим их телефон на прослушку и установим в его магазине факсовый перехват сообщений. Разрешение постараюсь получить сегодня же… А ты подумай, где лучше установить машину с подслушивающим оборудованием, чтобы не бросалась в глаза.

– Понял, шеф.

Средства наружного наблюдения были установлены в ближайший вечер, сразу же после ухода Шрайбера из квартиры. Всего-то три «жучка», встроенных в телефонные трубки. Еще два видеоглазка были вмонтированы в комнатах. Один, работавший при обычном освещении, был встроен в зале на высокую хрустальную люстру таким образом, что контролировал практически каждый угол помещения, а другой, прилаженный над дверью спальни, с инфракрасной системой, использовался в условиях ограниченной видимости.

Так что уже через пару дней в распоряжении Гельмута Пельца были не только телефонные разговоры, но и видеозаписи спальни. В общении с прекрасным полом Шрайбер поступал прямолинейно: он не пел соловьем, как нередко случается с мужчинами, чтобы расположить женщину к себе, не совершал для нее каких-то приятностей (в виде букетов цветов и бутылки красного вина с хорошей закуской), а просто наваливался тучным телом на ее гибкую тонкую фигуру, буквально вжимая в ложе, несколько раз дрыгался короткими ногами и, тяжело дыша, откатывался в сторону.

В какой-то момент Гельмут поймал себя на ревности. Откуда взялось это неприятное щемящее чувство? Ведь об этой девушке он узнал всего лишь несколько дней назад.

Более странную пару трудно было себе представить: он был немолод, изрядно плешив, к тому же располнел раньше срока, она – молодая, изящная, гибкая как лесная ласка. Столь непохожих людей может связывать если не любовь (а судя по тому, что он увидел, здесь не пахло даже простой привязанностью), то очень серьезное дело, и этим делом был антикварный бизнес.

Телефонные звонки оставляли немало вопросов. Круг общения Шрайбера оказался невероятно широким: какие-то срочные дела у него имелись в Америке, где клиенты спрашивали о товаре, были звонки из России, но особенно часто Александр связывался с Грецией. Разговор проходил по-русски, человек с грузинским акцентом интересовался какими-то «покрывалами». За этим таинственным словом могло прятаться все, что угодно: картина, икона или же какой-нибудь редкий гобелен. Но то, что в него вкладывалось криминальное содержание, Гельмут ни на минуту не сомневался.

Был еще один странный звонок из Лондона. Неведомый абонент, говоривший по-русски, но с характерными старческими интонациями, спрашивал, готов ли Шрайбер принять груз. На что тот энергично отвечал, что уже давно готов и что для посылки у него даже заготовлено весьма подходящее место. Отследить точный адрес звонка не удалось, он был снабжен какими-то чувствительными блокирующими устройствами, о которые ломалась хитроумная полицейская аппаратура, но то, что исходил он из самого центра Лондона, не вызывало сомнений.

За несколько дней наблюдений на адрес Шрайбера было отправлено несколько факсов. В большей части они касались его непосредственной работы: спрашивали о поступивших полотнах, интересовались ценой, совершали заказы, сообщали о намерениях заключить контракт. Но два факса, пришедших из Греции, насторожили всерьез. В них сообщалось о том, что прибыл «серьезный и долгожданный груз», и неведомый корреспондент предупреждал, чтобы о нем позаботились должным образом. Выяснилось, что факс был отправлен с антикварного магазина некоего Нестора Олкимоса, весьма влиятельного греческого бизнесмена.

На четвертый день наблюдения за домом Шрайбера из Греции пришел еще один факс: «Принимай груз и будь к нему повнимательнее». Однако в факсе не сообщалось, в какое именно место должен прибыть груз, но то, что эта была реальная зацепка, Пельц не сомневался. Оставалось ждать, как будет действовать господин Шрайбер.

Ровно в половине девятого следующего дня тот выехал из своего дома на черной «Тойоте» и направился в сторону антикварного магазина. Стараясь держаться на почтительном расстоянии, но так, чтобы не упустить Шрайбера из виду, Гельмут поехал за ним. Неожиданно за два квартала от магазина объект свернул в узкий переулок, и, прежде чем Пельц сумел приблизиться, Шрайбер затерялся в лабиринте улиц.

– Проклятье! – невольно выругался Гельмут, посмотрев на Отто Цайнера, равнодушно глазевшего по сторонам. – Ушел… Может, он понял, что за ним следят?

– Не думаю, иначе выдал бы себя пораньше. Просто случайность. Эту часть города он знает лучше нас.

– Если он поехал встречать груз, то мог отправиться в аэропорт или на вокзал.

– Но мы даже не знаем, что это за груз, – возразил Отто. – Это вполне могла быть какая-то небольшая коробочка, которую можно спрятать в кармане. Например, какие-нибудь древнегреческие украшения.

– Тоже верно… Вряд ли он уедет куда-нибудь из города, так или иначе вернется домой. Сделаем вот что, давай повернем к его дому и подождем его там.

Ожидание затянулось на два с половиной часа. За это время Гельмут успел сходить в ближайший ресторан и отведать венского шницеля с жареной картошкой, а Цайнер выкурить полпачки сигарет.

Черная длинная «Тойота» выехала из соседнего переулка и припарковалась у самого подъезда. Алекс Шрайбер в этот раз был не один: на переднем пассажирском кресле сидела Лиони.

– Когда она успела к нему подсесть?

– Где-то с час назад. Я тут звонил на ее домашний телефон, она была у себя.

– За ней тоже стоило бы установить наблюдение.

Дверь седана отворилась, и из салона поспешно вышел Шрайбер, за ним, немного поотстав, вышла Лиони, слегка покачивая ярко-красной небольшой сумочкой. Подождав подругу, Алекс подхватил ее под руку, после чего они энергично направились к дому, о чем-то оживленно переговариваясь. Мягко освободившись от женской руки, Шрайбер достал из кармана ключ и отомкнул дверь, пропустив вперед себя женщину.

Подождав несколько минут, Гельмут произнес:

– Выходим. Посмотрим, что у них там в салоне. Ты сканировал сигнал охраны?

– Да, – довольно ответил Отто, – я уже снял машину с сигнализации.

– Отлично. Постоишь у подъездной двери, мало ли чего.

Открыв разблокированную дверь, Гельмут юркнул в салон. На переднем сиденье ничего такого, что могло бы вызвать интерес: распечатанная пачка сигарет, зажигалка, три газеты, лежавшие аккуратной стопкой. В отсеке для перчаток хранился кожаный футляр из-под очков, небольшая книжка в мягком переплете…

Ничего стоящего!

Заглянув на задние сиденья, он увидел на полу рамы, завернутые в плотную темную бумагу. Вытащив нож, аккуратно разрезал бумагу и невольно сглотнул: с полотна, нарисованного потемневшими масляными красками, на него смотрели грустные глаза старика. На самой макушке небольшая черная шапочка, какую в Италии в эпоху раннего Возрождения носили служащие. Этот человек мог быть нотариусом или служить во дворце герцога. Печальный взгляд устремлен не вперед, где его ожидает зритель грядущих столетий, а назад, во времена его молодости, когда он был полон самых честолюбивых планов. Вот только грусть, застывшая в глазах, свидетельствовала о том, что этим замыслам не суждено было исполниться.

Полотно было из коллекции Феоктистова и принадлежало кисти Боттичелли, под незамысловатым названием «Портрет старика».

Вынырнув из салона, Гельмут снова поставил машину на сигнализацию и неторопливо, стараясь не привлекать к себе внимания, зашагал к своему автомобилю.

– Что там? – нетерпеливо спросил Цайнер, когда напарник разместился на водительском кресле.

– Все так, как мы и предполагали. В салоне две картины, одна из них принадлежит Боттичелли. Та самая, что была украдена у Феоктистова. Сегодня же получу ордер, и проведем тщательный обыск в квартирах этой парочки. – Покачав головой, Гельмут добавил: – А вообще, с их стороны крайне легкомысленно держать в автомобиле картины стоимостью десять миллионов долларов. Поехали! – завел он двигатель. – У нас еще масса дел.

Глава 17

Важная встреча, или Клиент из Греции

Прокурор, немолодой человек с благородной сединой, оказался невероятно любезным. Выслушав короткий рассказ о подозрительной паре, немедленно выписал ордер, предупредив:

– Только вы там как-нибудь поаккуратнее, чтобы не возникло жалоб. Не хотелось бы мне разбираться еще и с этим.

Через сорок минут в сопровождении группы из трех человек Гельмут Пельц позвонил в квартиру Шрайбера. Дверь открылась практически сразу, как будто хозяин дожидался визита полиции. Он был одет в нарядный синий костюм, из нагрудного кармашка пиджака кокетливо выглядывал белый платок. Увидев на пороге мужчин с мрачноватыми лицами, удивленно спросил:

– Господа, вы к кому?

– К вам, господин Шрайбер. Мы из криминальной полиции, – показал Пельц заготовленный значок. – А вот это постановление на обыск в вашей квартире, – развернул он лист бумаги. – Ознакомьтесь.

– Господа, это просто какое-то недоразумение, – опешил Шрайбер.

– Позвольте пройти, – настойчиво проговорил Гельмут.

– К чему все это? – невольно отступил в глубину коридора Алекс под строгим взглядом инспектора. – Тут определенно какая-то ошибка. Я законопослушный гражданин, это вам подтвердит кто угодно!

– Вот мы и разберемся. Если вы ни в чем не виноваты, то вам нечего беспокоиться.

– Знаете, у меня сейчас очень важная встреча, мне бы не хотелось опаздывать…

Полицейские, стуча каблуками, уже прошли в комнату и принялись по-хозяйски осматривать полотна, развешанные на стенах. Процедура для них вполне обычная. У каждого за плечами были десятки проведенных обысков, а потому сегодняшний день воспринимался как рутина. Они мысленно разбивали комнаты на квадраты и определяли объем возможной работы. Получалось немало. Отто Цайнер, позвонив в соседнюю дверь, уговорил молодого мужчину и пожилую женщину быть понятыми, проводил их в квартиру и любезно рассадил на стулья.

Гельмут Пельц зашагал в зал, следом покорно двигался хозяин квартиры. Неожиданно остановившись, инспектор повернулся к изрядно перепуганному Шрайберу:

– Значит, говорите, торопитесь?

– Конечно, даже очень! – с воодушевлением ответил хозяин дома, цепляясь за последнюю надежду.

– Что ж, могу вам посодействовать, если для вас эта встреча очень важна. – На лице Пельца отразилось неподдельное участие.

– Разумеется, важна, вы даже не представляете насколько! – воскликнул Алекс. – Я буду вам очень благодарен. – И уже тише, с некоторым значением, добавил: – У меня весьма влиятельные клиенты.

Полицейские разбрелись по комнатам. В зале громко стукнула дверца застекленного шкафа, кто-то осматривал его содержание. Из спальни донесся какой-то скрежет – это Отто Цайнер отодвигал тяжелую кровать из орехового дерева. Хозяин квартиры лишь неприязненно морщился при всяком издаваемом звуке, словно каждый из них доставлял ему физическое страдание.

– Среди них имеются весьма высокопоставленные особы, – заговорщицким тоном продолжал Шрайбер. – Даже из министерства внутренних дел.

– Весьма любопытно… Пожалуйста, покажите мне все антикварные вещи и произведения искусства, попавшие к вам преступным путем.

– Я не понимаю, о чем вы говорите, – побелел Алекс.

– Я говорю о картине Боттичелли «Портрет старика».

– Я не знаю такой картины.

– Она была украдена у русского коллекционера Феоктистова. Ответьте мне сразу: у вас много криминальных картин?

– Я – бизнесмен! У меня солидная репутация, я работаю с серьезными клиентами. Вряд ли они стали бы обращаться ко мне, если бы я имел дело с уголовными элементами.

– Тогда ответьте мне: кто ваши поставщики?

– Эти люди не имеют к криминалу никакого отношения. Я не могу их назвать.

– Вижу, наша беседа не получается… Придется поговорить с вами в другом месте. Продолжайте обыск! – обратился Гельмут к полицейским.

Подошел Отто Цайбер, в руках он держал картину Боттичелли «Портрет старика».

– Где вы ее нашли?

– В спальной комнате, под кроватью. Под полом был тайник, вот она в нем и лежала. Там есть еще несколько картин.

– Что вы на это скажете?

– Мне нечего добавить, я уже все сказал. Уверяю, у вас будут серьезные неприятности.

– Вы даже не представляете, сколько раз мне приходилось это слышать, – усмехнулся Пельц.

– Делайте что хотите! – в сердцах воскликнул Шрайбер и, устроившись за столом, принялся наблюдать за тем, как полицейские открывают шкафы, снимают с полок предметы, сверяют антикварные вещи с альбомами, простукивают стены и полы…

– Осторожнее! – в отчаянии крикнул он полицейскому, небрежно ухватившему фарфоровую вазу. – Этой посуде четыреста лет! Вашей зарплаты за пять лет жизни не хватит, чтобы купить даже осколок от нее!

Усмехнувшись, молодой полицейский поставил вазу на место.

– Постарайтесь ничего не разбить. Мы ищет только то, что пропало из коллекции, – еще раз напомнил Пельц.

Открыв шкаф со стеклянными дверцами, он сразу наткнулся на медную голландскую миниатюру восемнадцатого века, на которой был нарисован полуразрушенный замок. Весьма тонкая и запоминающаяся работа. Эту гравюру невозможно было спутать ни с какой другой работой, потому что похожих миниатюр просто не существовало. В коллекции Феоктистова она значилась под двадцать пятым номером.

– Прошу вас засвидетельствовать, – повернулся Гельмут к двум понятым, немолодой женщине лет пятидесяти, тихонько сидевшей на стуле, и тридцатилетнему мужчине, без конца порывавшемуся закурить и всякий раз прячущему распечатанную пачку в карман. Выглядел он взволнованным, словно обыск проходил в его собственной квартире. – Гравюра, предположительно восемнадцатого века, была обнаружена в квартире господина Шрайбера, вот в этом деревянном шкафу… Именно такая гравюра была украдена из коллекции господина Феоктистова.

– Бред какой-то! – вскочил со своего места Шрайбер. – Эту гравюру я вообще получил не из России. Она не имеет никакого отношения к коллекционерам.

– Сидеть! – негромко, но властно приказал инспектор. И уже мягче добавил: – Если не хотите неприятностей.

– Боже мой, – покачал головой Шрайбер, – за что же такое наказание! Видимо, встреча сорвется, – ослабил он галстук.

– У меня ощущение, что вы еще долго ни с кем не встретитесь. Вот разве только в присутствии надзирателя и адвоката, – хмыкнул Гельмут и продолжил изучать стоящие на полке миниатюры.

– Еще одна картина… В коллекции Потапа Феоктистова она числится под тридцать четвертым номером, – торжественно объявил Цайнер, демонстрируя полотно.

– Подними повыше, – попросил Пельц, заметно волнуясь. – Поднеси к свету… Да, под этим углом.

Гельмут тотчас узнал картину «Адам и Ева», принадлежащую художнику Маттиасу Стому. Судя по одухотворенным лицам первых людей, они находились в Эдеме и, видно, еще не осознавали своего счастья. Впереди у них было грехопадение, давшее начало человеческому роду, и изгнание из Рая, после которого они превратятся в простых смертных. Краски на картине были сочными, яркими, точно передававшими настроение.

– А что вы скажете про эту картину, господин Шрайбер? – спросил инспектор.

– Мне нечего добавить к тому, что я уже сказал, – угрюмо ответил антиквар.

– Где вы взяли эту картину? – повернулся Гельмут к Цайнеру.

– Вот за этим шкафом, – показал тот на громоздкую мебель, стоящую в углу комнаты, – там лежат еще четыре полотна.

– Что же вы, господин Шрайбер, так плохо прячете ворованные картины? Наверняка думали, что вам ничего не грозит?

Отвернувшись, Алекс промолчал.

Инспектор переходил из одной заставленной дорогими антикварными вещами комнаты в другую. На стенах висели картины с натурщиками канувших столетий… Красивые женщины и ладные мужчины, молодые, полные жизни юноши и девушки и совсем немощные старики, чьи лица были разбиты дряхлостью. Но здесь не было случайных лиц, и каждое из полотен являлось шедевром.

Квартира напоминала запасники богатого музея, который может позволить себе роскошь не выставлять на обозрение картины Боттичелли, Джорджо Вазари, Альбрехта Дюрера… Многие полотна просто были свалены на пол, через них приходилось перешагивать, чтобы не наступить, другие стояли в рамках, прислоненные к стене. На тумбочках лежали шкатулки, в которых хранились антикварные ожерелья, старинные кольца и серьги. Два больших шкафа из красного дерева, видно пережившие на своем веку не один десяток хозяев, были заставлены нарядными кубками, покрытыми позолотой, и хрупкими вазами. В прежние века столь изысканная посуда являлась мерилом достатка богатого дома, и вот теперь, пережив столетия, она обрела покой в пыльной квартире антиквара.

Вот только надолго ли?

Обыск занял шесть часов. Понятые, истомленные долгим ожиданием, лишь покрякивали, глядя на ценности, и спешно кивали, когда им предлагали лицезреть очередную вещицу из коллекции господина Феоктистова.

Удалось выявить двадцать три украденных предмета: среди них десять картин фламандской школы, шесть гравюр семнадцатого века из знаменитых венецианских мастерских, четыре старинных кремниевых немецких пистолета, один итальянский стилет тонкой работы и две турецкие сабли, чьи рукояти украшали драгоценные камни.

Понятые расписались в бумагах и ушли.

– Вы забрали все, что нужно. Теперь я могу уйти? – спросил Шрайбер.

По собственному опыту Гельмут Пельц знал, что после обыска наступает самое удачное время для допроса: в какой-то степени подозреваемый деморализован, ожидает от судьбы лишь наихудшего и накатившим раскаянием рассчитывает как-то смягчить свою незавидную участь. Такое состояние не бесконечно. Через час-другой он уже свыкнется с этим новым состоянием, и говорить с ним будет куда сложнее.

– Вы плохо представляете свою ситуацию. – Пельц повернулся к Цайнеру, стоявшему рядом, и распорядился: – Наденьте на арестованного наручники.

– Слушаюсь.

– Это произвол! – невольно сглотнул Шрайбер, ощутив на запястьях крепость пластиковых браслетов.

– Сейчас я для вас подготовлю самую грязную камеру с самыми отпетыми насильниками и убийцами, которые не станут с вами разговаривать на предмет искусства так вежливо, как мы, и вот тогда вы действительно поймете, что такое произвол.

Еще утром Шрайбер чувствовал себя почти счастливым человеком, а все потому, что должен был встречать груз, увеличивший бы его личное состояние раза в три. Но вместо созерцания богатств ему придется ночевать в каталажке в обществе малокультурных и совершенно несимпатичных людей.

– Что вы от меня хотите?

– Я могу помочь вам избежать тюрьмы. Но вы должны рассказать, откуда у вас взялись похищенные вещи.

– Поверьте мне, я очень мало знаю об этом человеке, – взмолился Шрайбер, – он мне показался очень порядочным… Иначе я бы не стал с ним связываться.

– Как его зовут?

– Он из Греции, зовут Нестор Олкимос. Но сам он – выходец из России. Собственно, на этой почве мы с ним и познакомились, – торопливо стал объяснять Шрайбер. – Ведь я тоже из России…

– Как давно вы с ним знакомы?

– Года три… Как-то он просто пришел ко мне в лавку и купил кое-что из вещей. Так состоялось наше знакомство. Нестор сказал, что тоже интересуется антиквариатом и что у него в Греции, в Афинах, имеется собственный магазин. Правда, не такой большой, как у меня, но зато в самом центре города. Потом он еще как-то появился через полгода и принес несколько старинных монет, попросив выставить их на продажу. Я не отказал, товар ушел очень быстро. Мы оба остались довольны нашей сделкой.

– Что было потом?

– Потом он принес старинную вазу, она тоже ушла за приличные деньги. Так понемногу у нас и завязался совместный бизнес. Но поверьте мне, – прижал Шрайбер ладони к груди, – я никак не думал, что это краденые предметы. Нестор уверял, что может достать практически любую вещь, но чтобы такое… Кто бы мог подумать, – в отчаянии покачал он головой.

– Что он еще говорил?

– Что у него серьезные связи. Что занимается антиквариатом очень давно. Что в Греции антиквариата невероятно много, им забиты все лавки на базарах! Ну, как мне было не поддаться на такое выгодное предложение? Тем более что условия, которые он мне предлагал, были весьма подходящими. Но самое главное – он заявлял, что все совершенно законно.

– И у вас ни разу даже не возникло тени сомнения в законности выставляемых вещей?

– Ни разу! Он мне казался таким интеллигентным, таким воспитанным человеком. Ну, кто бы мог подумать!

– Что именно он вам приносил?

– Много чего. И старинные ружья, и картины, и иконы, и античные монеты. Всего и не упомнишь.

– Хорошо… Теперь еще один вопрос: куда вы направлялись на этот раз?

– У меня должна была состояться встреча с человеком…

– Что за человек?

– Он приехал от Нестора.

– О чем вы должны были говорить?

– Нестор хотел выставить греческий антиквариат в моем магазине, и мы должны были обговорить детали.

– Видимо, вам не скоро придется с ним встретиться. Что это за фотографии? – положил Пельц два снимка перед Шрайбером. – Их нашли в вашем письменном столе. Что это за женщина?

На фотографии была заснята худощавая миловидная женщина лет сорока, державшая в руках картину с изображением молодого мужчины и привлекательной девушки, нарисованных на доске на фоне морского пейзажа. На другой фотографии она показывала эту же картину с противоположной стороны, где было видно потемневшее от времени дерево.

– Это жена Нестора.

– Хм… Вот оно как. Оказывается, ваш друг использует свою супругу в качестве модели для краденых вещей. Забавно! Когда вам передали эти фотографии?

– Неделю назад.

– С какой целью?

– Ко мне в лавку зашел один человек и сказал, что хотел бы приобрести серьезную картину итальянской школы времен Ренессанса. Он меня заранее предупредил, что с деньгами проблем не будет, главное, чтобы вещь была стоящая. Я сообщил об этом заказе Нестору. Тот ответил, что у него как раз есть такая картина, доставшаяся ему по случаю. Но раз такое дело, он готов ее переслать. Я ему ответил, что клиент очень серьезный, настроен на покупку решительно и ему нужно будет представить доказательство, что это не «новодел». Нестор и выслал мне вот эти фотографии.

– Вы знаете, что это за картина?

– Какого-то неизвестного итальянского художника…

– Верно, итальянского. Но здесь нужно сделать одну небольшую оговорку – очень известного. Это картина Якопо Беллини «Даная и Ангел», и она тоже из коллекции господина Феоктистова.

– Боже мой, кто бы мог подумать!

– В каких отношениях вы с госпожой Лиони Хофер?

– Мы… мы живем вместе, так сказать, ведем совместное хозяйство.

– У меня сложилось впечатление, что вы ведете не только совместное хозяйство, но и общий бизнес. А схема проста… Нестор Олкимос передает вам краденые вещи, часть из которых, не столь значимые, вы сбываете в своем магазине, а другие, что приносят вам существенную прибыль, вы через Лиони Хофер выставляете на аукционах в Европе.

– О чем вы таком говорите?! – вскочил Шрайбер.

– Сидеть, – зло процедил Гельмут Пельц. – Несколько картин, что вы передали госпоже Хофер, тоже оказались из коллекции Феоктистова. Она пыталась продать их в аукционном доме «Козерог».

– Поверьте, она ничего не знала, так же, как и я… – убежденно заверил Шрайбер. – Уверяю вас, Лиони – честнейшая женщина!

– Что ж, у нас будет возможность в этом убедиться. Где вы продавали картины?

– Во многих аукционных домах Европы… И у меня никогда не было конфликтов с законом. Я – законопослушный гражданин.

– У вас есть фотография вашего друга Нестора Олкимоса?

– О чем вы таком говорите? Он не мой друг! – яростно запротестовал Александр. – У меня с ним были просто некоторые деловые отношения. Я даже представить не мог, что они закончатся таким образом.

– У вас есть его фотография? – повторил Гельмут.

– Фотографии нет… Как-то я предлагал ему сфотографироваться вдвоем на память, но он отказался под предлогом, что это плохая примета. Теперь я понимаю, что он имел в виду.

– Вы должны будете помочь составить его фоторобот.

– Со всей охотой! – энергично отозвался Шрайбер. – А что будет со мной?

– Ничего страшного. Посидите в камере, подумаете обо всем, а там, может, еще что-нибудь вспомните.

– Как долго придется сидеть?

– Насколько искренни будут ваши показания.

Глава 18

Знакомая блондинка, или Вас ожидает тюрьма

Гельмут Пельц в сопровождении трех инспекторов и двух полицейских подъехал к дому Лиони Хофер. Район, в котором она проживала, входил в число престижных. Рядом, едва ли не на расстоянии вытянутой руки, было разбито два зеленых сквера, где росли высокие каштаны. Под окнами услаждал взор высокий фонтан. Струи, уходящие далеко в небо, разбивались в водяную пыль, образовывая радугу. Наверняка Лиони часами любуется красотой, раскинувшейся под ее окнами.

Небольшой фургон, в котором размещалась подслушивающая аппаратура, пристроился на противоположной стороне улицы. Затонированные окна ревностно охраняли содержание салона от любопытных глаз.

Поднявшись в фургон, Гельмут поинтересовался:

– Она с кем-нибудь созванивалась?

– Было два звонка.

– От кого?

– Первый звонок был от женщины, приглашала на пикник. А второй – от мужчины, интересовался выставленными картинами.

– И что же госпожа Хофер?

– Сообщила, что торги назначены на следующую неделю.

– Значит, она сейчас дома?

– Да.

– Самое время нанести ей визит. Отто, ты давай к ней, – обратился он к помощнику, – а я поеду в управление.

Отто Цайнер вместе с двумя полицейскими подошел к дому. Отыскав на щитке нужную фамилию, нажал на кнопку домофона.

– Слушаю, – отозвался через несколько секунд приятный женский голос.

– Госпожа Хофер?

– Да, – удивленно прозвучало в ответ. – А кто спрашивает?

– Мы из криминальной полиции, хотели задать вам несколько вопросов, откройте, пожалуйста.

– А в чем дело?

– Мы вам все объясним.

После продолжительного зуммера дверь с негромким щелчком отворилась, и полицейские поднялись лифтом на четвертый этаж, где проживала госпожа Хофер.

Их встретила молодая женщина приятной наружности. Правда, на фотографии она выглядела несколько моложе, что, впрочем, нисколько не умаляло ее привлекательности. Она относилась к тому типу женщин, которые с возрастом становятся только краше.

– Прошу вас, – спокойно произнесла Лиони и отошла в сторону.

– Госпожа Хофер, я – инспектор криминальной полиции Цайнер. Вот это – постановление на обыск в вашей квартире.

– Меня подозревают в чем-то противозаконном? – искренне удивилась женщина.

Прихожая была небольшой, но весьма уютной. Из мужской одежды только широкополая шляпа, небрежно висевшая на вешалке, да еще кожаный ремень, свернувшийся в клубок, будто уснувшая змея.

Сейчас она сделалась совсем тесной, и Цайнер стал невольно осматриваться вокруг, чтобы не зацепить плечом развешанные на стенах небольшие картины и репродукции.

– Вы сдавали картины на продажу в аукционный дом «Козерог»? – с ходу начал он.

– Да, конечно, – не стала отпираться женщина, слегка смутившись под его немигающим взором. – Вы на меня смотрите так, как будто изобличаете преступницу. В чем дело, господа? Объясните. Разве это противозаконно отдавать свои картины на продажу? Они меня больше не устраивают, вот и все.

– Конечно, это не противозаконно, – мягко парировал Отто, – тем более если они ваши, но все дело в том, что картины, которые вы передали в аукционный дом, краденые!

– Что вы такое говорите? Этого не может быть!

– Эти картины были похищены из собрания одного русского коллекционера.

– Но я получила их от моего хорошего знакомого, который не мог так меня подвести, – попыталась защищаться хозяйка.

– Давайте мы все-таки разберемся с вами и проведем обыск. – Повернувшись к сопровождавшим полицейским, Отто приказал: – Приступайте к обыску!

Прошли в большую светлую комнату. Все картины находились в шкафу, укрытые плотной черной материей. Подняв первую картину, Цайнер сразу узнал полотно голландского художника Ханса Мемлинга, на котором была изображена полная женщина, лежащая на тахте. Ее большой живот со складками и объемную грудь скрывало легкое полупрозрачное покрывало, неровно свешивавшееся на пол.

Было на чем задержать взгляд…

Прямо на столе Отто увидел родонитовую шкатулку с золотыми вставками. В коллекции Феоктистова она значилась под двадцать третьим номером и была изготовлена знаменитым итальянским мастером Боризани.

– Откуда у вас эта шкатулка?

– Эту шкатулку подарил мне мой… близкий друг, – растерянно проговорила Лиони.

– Уж не Шрайбер ли?

– Вы его знаете? – удивилась она.

– Конечно, он уже дает нам показания. Собирайтесь.

– Куда?

– В управление криминальной полиции. Думаю, нам есть о чем поговорить.

Чего не любил Пельц, так это наблюдать за составлением фотороботов. Глядя на художника, сосредоточенно уткнувшегося в компьютер, и на свидетеля, внимающего каждому его слову, ему казалось, что они просто заняты какой-то неведомой игрой, у которой отсутствовали всякие правила. Через полтора часа усердного общения вырисовывалось нечто похожее на фоторобот, но это было лишь самое начало. Художник будто выкручивал у свидетеля руки и все допытывался:

– Вы уверены, что лоб был именно такой высоты?

Александр Шрайбер, раскрасневшийся, взволнованный, потерявший веру в себя еще в тот самый момент, когда присел на стул перед компьютером, продолжал все тем же нетвердым голосом:

– Кажется, он был немного повыше. Морщина на нем глубокая, проходит через середину лба.

Порывшись в базе данных, художник среди сотен лбов с морщинами отыскал, по его усмотрению, подходящий. Лицо вдруг сразу как-то значимо поменялось, заполучив еще большую индивидуальность. Наверняка физиономист отметил бы в нарисованном портрете повышенный темперамент, неуступчивость в споре, волевой характер. Но как оно в действительности, предположить трудно. Все эти умозаключения где-то на уровне высокой теории. Вообще фоторобот по внутренним качествам редко соответствует человеку, с которого пишется.

– Подходит?

– Ну-у… Что-то отдаленно похоже.

– Что еще можете добавить? – заинтересованно спросил художник-эксперт.

– Вроде нос был пошире, – нерешительно предположил Шрайбер.

Откуда-то из глубины экрана художник притащил нос с раздутыми ноздрями.

– Вот так подходит?

– На нем была небольшая горбинка, – виновато проговорил задержанный, как будто лично был повинен в его деформации.

– Сейчас исправим, – охотно отозвался художник. Нажав на кнопку мышки, он соорудил на переносице небольшую горбинку, придав портрету некий зловещий облик. – А вот так?

– Сейчас больше похоже.

– Борода? Усы? Они такие же, как здесь?

– Те же самые! Можете не сомневаться. Очень даже похоже.

Еще через сорок минут художник повернулся к Пельцу, сидевшему в сторонке, и объявил:

– Портрет готов.

Поднявшись, инспектор подошел к монитору и принялся внимательно рассматривать нарисованный облик. Спокойное мужественное лицо, способное на поступок. Такой человек может быть военным, землепашцем, лавочником…

Хм, вполне может быть и контрабандистом.

Гельмут нахмурился. Возникло ощущение, что ему приходилось уже встречать этого человека, вот только он никак не мог припомнить, при каких именно обстоятельствах. Может, однажды видел его на ориентировках полиции, а может, сидел с ним за одним столиком в кафе?

– Вышли фоторобот на мой компьютер, – попросил он.

– Сделаю, шеф.

Вернувшись в свой кабинет, Гельмут распечатал изображение и положил его в папку под номером «274 В», где на обложке большими буквами было написано: «Коллекция Феоктистова». Он считал себя инспектором старой школы, с устоявшимися методами работы, менять которые не собирался. Одна из них состояла в том, что все свои документы он дублировал на бумаге. Конечно, прекрасно, что досье находятся в памяти компьютера, – достаточно всего лишь нажатия кнопки, и можно отыскать любую строчку. Но ни один даже самый полный файл не заменит папку с собранным материалом, в которой можно не только полистать страницы, но и почувствовать на вес проделанный труд. А с каждым днем дело «коллекционера Феоктистова» пухло на глазах. Если таким образом пойдет и дальше, придется заводить второй том.

Открыв электронную почту, Пельц написал в Интерпол короткое сообщение:

«По делу г. П. Феоктистова произошли существенные подвижки. Обнаружился первый подозреваемый кражи коллекции. Себя он выдает за Нестора Олкимоса, но большая вероятность, что фамилия и имя вымышленные. Высылаю вам его фоторобот, возможно, в вашей базе данных имеется фотография этого человека. Хотелось бы знать его настоящее имя и более подробную о нем информацию.

Заведующий отделом искусства и антиквариата

Гельмут Пельц».

Отправив письмо, он облегченно вздохнул, теперь остается ждать результатов. Так как время было уже позднее, Гельмут поднял портфель и отправился домой.

В этот день почты было особенно много. Хорошее начало для понедельника. Пять писем были связаны с ежедневной текучкой, без которой невозможно работать даже в Интерполе: следовало подвести предварительные итоги по раскрываемости за прошедший квартал. Два письма из Сан-Франциско и Хьюстона – федералы подавали в розыск на четырех торговцев оружием. Еще три человека должны были давать показания против неаполитанской мафии и проходили по программе о защите свидетелей…

И одно-единственное письмо было из Германии, в котором инспектор из Мюнхена просил по базе данных отыскать информацию на человека с именем Нестор Олкимос.

Взглянув на присланный фоторобот, Жак Шатильон невольно усмехнулся: «Хм, весьма примечательная внешность. Все эти бородачи так похожи друг на друга, будто однояйцевые близнецы».

В розыске такая фамилия не значилась. Требовалось провести фотопортретную экспертизу, чтобы установить его личность. База данных включала десятки тысяч фотографий. Процесс идентификации непрост: базируется на данных анатомии, индивидуальной антропологии, а также на математическом анализе. Если ввести снимок в программу, то, основываясь на антропологических данных, можно отыскать в базе данных наиболее подходящий снимок. Пусть даже разница в снимках будет составлять несколько десятков лет.

Запустив программу по идентификации, Жак Шатильон с волнением принялся ждать ответа. Менее чем через минуту появились два изображения, максимально подходящие к предложенному портрету. На первой фотографии из закоулков своей памяти компьютер выдернул изображение молодого человека, почти юноши, имевшего отдаленное сходство с фотороботом. Красными линиями компьютер отметил общие черты – широкий лоб, перегородка носа, уголки глаз… Нажав на кнопку, Шатильон увеличил возраст человека на тридцать лет. Программа легко справилась с задачей. Весьма похоже. Но все-таки возникало ощущение, что чего-то не хватает. Попытавшись совместить между собой два снимка, Жак Шатильон увидел, что полное совпадение отсутствует. Скорее всего, это просто похожий человек, каких в жизни встречается немало.

Нужно искать другого.

На следующей фотографии был запечатлен мужчина двадцати двух – двадцати пяти лет. Взгляд был открытый и одновременно дерзкий, что так характерно для молодости.

Шатильон убрал с фоторобота Нестора Олкимоса усы и бороду, после чего попытался совместить его с фотографией молодого человека. Он даже не удивился, когда фоторобот и фотография совпали между собой по ряду признаков. Цветовая гамма указывала сходство более чем на девяносто процентов. Но разница между фотороботом и снимком составляла почти двадцать лет – а что будет, если фотографию состарить? Инспектор ввел данные, и тотчас на мониторе появилась возможная фотография постаревшего юноши.

Жак Шатильон принялся сравнивать оба изображения. Теперь у снимка слегка изменился контур лица, ставший не столь четким, кожа пообветшала и заметно оттянулась книзу, уши стали несколько больших размеров, но компьютер негромко пискнул, определив их идентичность.

Интересно, что это за личность, оказавшаяся в базе Интерпола почти в двадцатилетнем возрасте? Шатильон нажал на фотографию. Он даже не удивился, прочитав настоящее имя преступника, – Николай Геладзе, выходец из Грузии, переехавший на постоянное местожительство в Грецию, где сменил не только имя и фамилию, но и гражданство. Его второе имя – Нестор Олкимос.

По данным Интерпола, Николай Геладзе входил в крупнейшую группу контрабандистов, базирующуюся в Афинах и имеющую весьма серьезные международные связи. В своей среде новоявленный понтиец был известен под именем Коля Грек и контролировал поток контрабанды в страны Западной Европы, будучи весьма серьезным игроком на международном рынке. Кроме чисто организационных работ по прокладыванию контрабандных маршрутов в западные страны, он нередко занимался и практической работой: шантажировал нужных людей, лично участвовал в переброске незаконного груза.

Олкимоса искали почти в сорока странах Западной Европы, где он успел наследить, продавая краденые шедевры. Однако до недавнего времени место его нахождения определить не удавалось. По одним источникам, он уехал в Канаду, по другим – обосновался в Мексике, третьи утверждали, что Коля Грек был зарезан во время рабочего визита в Никарагуа. А выходит, в его жизни, по большому счету, почти ничего не изменилось, как и в годы разгульной молодости, он продолжал доставлять картины и артефакты в чемоданах.

«Интересно было бы с ним пообщаться», – усмехнулся Жак Шатильон.

Открыв электронный адрес, он тотчас принялся набирать ответ.

«Господин Пельц! По данным Интерпола, на высланном вами фотороботе запечатлен международный контрабандист, выходец из Грузии Николай Геладзе, по прозвищу «Коля Грек», скрывающийся под фамилией Нестор Олкимос. Не исключено, что это не единственное его имя. Геладзе является одним из крупнейших контрабандистов Малой Азии. Сфера его деятельности: произведения искусства. Находится в розыске около двадцати лет.

Руководитель отдела, майор Жак Шатильон».

Перечитав письмо, Шатильон щелкнул кнопкой мышки и отправил сообщение.

Гельмут Пельц трижды перечитал полученное сообщение.

О Николае Геладзе он слышал не однажды. В какой-то степени тот считался чуть ли не легендой криминального мира. Все о нем слышали, но никто не видел. И вот сейчас перед ним был его снимок, пусть в молодости, но зато с высокой степенью разрешения, запечатлевший каждую пору лица (заметна была даже крошечная родинка в центре лба). Трудно поверить, но произведения искусства он перевозил через границу сотнями килограммов. Когда Гельмут учился на последнем курсе университета, один из преподавателей, некогда занимавшийся делом Коли Грека, рассказал о том, что с центральной площади Афин была украдена античная статуя бога Зевса весом десять тонн, после чего она была продана какому-то американскому толстосуму. Ее, как особо ценный груз, доставили под предлогом реставрации в Чикаго, откуда она так и не вернулась.

В какой-то степени именно «подвиги» Коли Грека повлияли на его окончательный выбор и сподвигли пойти служить в отдел искусства и антиквариата.

Теперь оставалось сообщить о Геладзе русским коллегам.

В деле с похищением коллекции Феоктистова произошел существенный прорыв. Еще вчера все выглядело тухло – казалось, дело так и останется нераскрытым и будет отправлено в архив. Но уже сегодняшним утром появились обнадеживающие результаты.

Едва майор Хабаков заявился на службу, как в кабинет негромко постучали.

– Товарищ майор, прибыл срочный пакет из Германии, – произнес дежурный.

– Давай его сюда, – нетерпеливо проговорил Арсений. Дежурный торжественно принес пакет, и Хабаков, попробовав его на вес, одобрительно крякнул: – Ого! Интересно, что в нем может быть?

Оставшись один, он расторопно отрезал край пакета ножницами и вытряхнул содержимое. Там оказались два больших конверта: в первом были фотографии, а во втором, таком же увесистом, сопроводительные документы.

Гельмут Пельц с пунктуальностью, на которую способны разве что немцы, рассказал о расследовании со всеми причитающимися деталями. Из документов следовало, что ему удалось выйти на похитителей коллекции Феоктистова. Отыскалось более десяти картин, среди которых полотна Боттичелли и Джорджо Вазари, гравюры Альбрехта Дюрера, несколько старинных оружий, итальянские и голландские гравюры. Но радоваться преждевременно, это всего лишь десятая часть из разыскиваемого.

На присланных фотографиях были запечатлены обнаруженные артефакты и полотна, которые господин Пельц, выступая в роли ассистента, держал в руках. По его торжествующему виду легко было догадаться о распирающих Гельмута чувствах – его просто переполняла гордость от хорошо проделанной работы.

В письме инспектор сдержанно сообщал о том, что это всего лишь начало пути предстоящего большого расследования, и он рассчитывает, что майор Хабаков в ближайшее время прибудет в Мюнхен для координации дальнейших действий. А вместе с ним прибудет также господин Феоктистов, который должен опознать украденные раритеты.

Перечитав письмо, Арсений взялся за телефон.

– Потап Викторович?

– Он самый, – послышался усталый голос. – С кем, простите, имею честь общаться?

– Это вас майор Хабаков беспокоит. – Подумав, Арсений решил сообщить о радостной новости при личной встрече. – В течение часа вы будете дома?

– Арсений Юрьевич, мы с женой уже собрались уходить, но если нужно… – неуверенно проговорил Феоктистов.

– У меня для вас хорошие новости, хотелось бы сообщить о них не по телефону.

– Хорошо. Я еще побуду некоторое время.

Положив трубку, Хабаков вышел на улицу, изрядно потемневшую от набежавших туч, и сел в машину, собираясь отправиться к Феоктистову. Тот проживал в нескольких кварталах от управления. Вскоре Арсений был на месте и, позвонив в домофон, вошел в подъезд. Хозяин квартиры встречал его у входа, широко распахнув дверь. Стараясь скрыть волнение, он сдержанно спросил:

– Так там что у вас? Рассказывайте!

– Может, сначала пройдем в квартиру, Потап Викторович, чего ж мы будем на лестнице разговаривать, – улыбнулся Хабаков.

– Да, конечно! Проходите, – отступил в сторону Феоктистов. – Знаете, все это время я хожу сам не свой.

– Понимаю, – кивнул Арсений, проходя в комнату. Вытащив несколько фотографий, он протянул их слегка растерянному Феоктистову. – Взгляните на эти снимки. Узнаете свои вещи?

Потап Викторович нерешительно вытянул фотографии, внимательно изучил их и произнес глухим голосом:

– Все это из моей коллекции… Вы ее нашли?

– Отчасти. Только то, что на фотографиях. Сейчас часть вашей коллекции находится в криминальной полиции Мюнхена.

– Боже мой! Боже мой! – закрыл лицо ладонями Феоктистов. – Неужели это правда? Простите меня, простите… Какие же тут могут быть сомнения! Я знал, что именно вы сумеете найти коллекцию. Когда мы можем ее забрать?

– Все не так просто, Потап Викторович, существуют некоторые процессуальные вопросы. Собственно, для этого я и пришел. Вы должны узнать похищенные у вас предметы: иконы, гравюры, карты, старинное оружие… А потом мы с вами полетим в Мюнхен, где они на данный момент находятся. И только после решения суда вы получите их обратно. То же самое я могу сказать о вещах из аукционного дома «Козерог».

– Когда мы можем отправиться? – по-деловому спросил Феоктистов.

– Как только оформим документы. Думаю, дня через два-три… Где-нибудь после обеда.

В Мюнхен прилетели через три дня. Не заезжая в гостиницу, прямо из аэропорта направились в криминальную полицию, размещавшуюся в старинном особняке с узорчатой лепниной на фасаде. Едва Хабаков назвал дежурному свою фамилию, как тот, понимающе кивнув, позвонил по телефону. Их уже ждали.

В холл быстро спустился спортивного вида человек с пятидневной седоватой щетиной на сухощавых скулах. Тот случай, когда небритость не делала его старше, а лишь придавала ему моложавость. Увидев вошедших, он коротко представился по-английски:

– Инспектор Гельмут Пельц… Вы, кажется, говорите по-английски, я ничего не напутал?

Арсений крепко пожал протянутую ладонь и, посмотрев на Потапа Викторовича, подтвердил:

– Да, говорим оба… Это господин Феоктистов, тот самый пострадавший коллекционер.

– Я вас узнал по фотографии. Английский облегчит проблему с переводчиком. Вы только что с дороги, у вас имеются какие-то пожелания?

– Сначала мы хотели бы посмотреть коллекцию, – ответил Хабаков.

– Возможно, вы правы, еще будет время отдохнуть. Что ж, давайте пройдем в хранилище. Все предметы находятся там. Прошу вас. – Толкнув перед собой дверь, Пельц пропустил Хабакова с Феоктистовым вперед, после чего уверенно зашагал по широкому гулкому тесноватому коридору.

Остановившись перед металлической дверью с небольшим окошечком в середине, нажал на звонок, встроенный в узкий косяк. Некоторое время было тихо, очевидно, с той стороны двери их тщательно изучали через оптику. Убедившись в благонадежности прибывших, приняли решение: с пронзительным зуммером сработал электронно-механический прибор, и дверь приоткрылась, впустив гостей.

– Я уже все подготовил, господин инспектор, – вышел навстречу кругленький человек в полицейской форме.

– Показывай, Ганц.

– Прошу сюда, господа, – покатился маленький человечек в сторону служебного помещения. Остановившись перед столом, на котором были разложены предметы, произнес: – Пожалуйста!

– Взгляните, Потап Викторович, – попросил Хабаков, – узнаете какие-то вещи из своей коллекции?

Феоктистов осторожно приблизился:

– Бог ты мой! Неужели я этого дождался? А я уж думал… – взволнованно произнес он, подняв со стола медную немецкую гравюру, на которой был нарисован старинный город. – Это Дюрер! А это, – указал он на фаянсовую фигурку в виде какого-то сказочного героя, – это лесной тролль. Мои вещи! Все до единой! Они из моей коллекции!

– Вы уверены? – спросил Пельц.

– Абсолютно! Я помню, когда, у кого именно и при каких обстоятельствах покупал их. Можете не сомневаться… Все это у меня отмечено, если нужны доказательства, я вам их предоставлю. У меня имеются фотографии, где я запечатлен со своей коллекцией. Этот альбом на всякий случай я прихватил с собой.

– Любопытно было бы взглянуть.

Открыв портфель, Потап Викторович достал небольшой по размеру, но весьма объемный альбом с фотографиями.

– Взгляните, – открыл он нужную страницу, на которой были две фотографии.

На первой запечатлен молодой Потап Феоктистов, державший в руках фаянсовую статуэтку, а на второй эта же фигурка была в увеличенном виде, с высоким разрешением, что позволяло увидеть каждую царапинку на гладкой фаянсовой поверхности. Когда Потап Викторович приблизил фотографию к статуэтке, все убедились, что она совпала в точности, вплоть до мельчайших линий и крохотных царапин.

Рядом лежала серебряная гравюра с изображением благородного оленя. Весьма тонкая работа средневекового голландского мастера. Олень, высоко вскинув гордую красивую голову, выглядел почти живым. Еще мгновение, и он затрубит, вызывая на бой затаившегося в чаще соперника. Отыскав в альбоме нужную фотографию, Пельц сличил ее с оригиналом. Она тоже совпадала полностью.

Третьей была миниатюра из меди с изображением рыцарского поединка. Рисунок настолько точно передавал эмоции зрителей, сидевших на трибунах, что каждому, кто на него взирал, невольно казалось, что художник был свидетелем состоявшейся дуэли. И этот рисунок совпадал с фотографией до мельчайших подробностей…

Сравнив все выставленные вещи, Пельц удовлетворенно кивнул:

– Все так, а еще я хотел показать вам полотна… Знаете, здесь нельзя ошибиться, я должен быть уверен, что они ваши.

– Я понимаю, – несколько взволнованно произнес Феоктистов. – Вы даже не представляете, как мне хочется вернуть свою коллекцию.

– Не стоит беспокоиться, мы вам передадим все в сохранности, нужно лишь немного подождать. А теперь подойдите сюда, – зашагал он в сторону большого стола, на котором были разложены полотна. – Эти картины из вашей коллекции?

– Да, – ответил Феоктистов. – Первая картина – «Адам и Ева». Я приобрел ее два года назад. И сфотографировал обратную сторону картины, мы, коллекционеры, называем ее «задник»… Вот, взгляните. Опытный копиист может подделать практически любую картину, вот только задник – никогда!

– Да, действительно, обратная сторона совпадает полностью.

– Вы можете сказать, где находится остальная часть моей коллекции?

– Мы сейчас занимаемся этим вопросом, – уклончиво произнес Пельц, посмотрев на Хабакова.

– Умоляю вас, ответьте! – воскликнул Потап Викторович, сцепив у лица ладони.

– Ну, хорошо… – Открыв альбом, который он принес с собой, Гельмут продолжил: – Все эти вещи находятся сейчас в Греции. Скажем так, у одного человека. У нас есть основания подозревать, что именно он причастен к ограблению вашей коллекции.

Взяв альбом, Феоктистов в волнении принялся просматривать страницы. Некоторое время он стоял молча, лишь покусывал губы, стараясь перебороть горький комок, подступивший к самому горлу. А потом хрипло проговорил:

– У него осталась лучшая часть моей коллекции. На первой фотографии «Апостол Павел» Боттичелли. На второй – «Вакханка» Караваджо. А следующая картина – «Оплакивание Христа» Паоло Веронезе. Это одни из самых значимых картин в моей коллекции. По самым скромным подсчетам, каждая из них стоит не менее десяти миллионов долларов. Этот человек весьма серьезный делец. Посмотрите, он фотографирует даже задники картин. Умоляю вас, не дайте им пропасть!

– Мы делаем все возможное.

– Но почему они оказались именно в Греции?

– Мы тоже хотели бы это знать. Вы знакомы с кем-нибудь из Греции?

– Абсолютно ни с кем!

Пельц вытащил фотографию Нестора Олкимоса и показал ее Феоктистову:

– Вам знаком этот человек?

Потап Викторович взял снимок и, морща лоб, принялся изучать его. А затем уверенно ответил:

– Хочется хоть как-то вам помочь… Но этого человека я вижу впервые.

– Вы уже нам помогли тем, что узнали коллекцию. У нас имеются договоренности с Интерполом и греческой полицией о задержании этого человека. Не хотелось бы забегать вперед и открывать некоторые секреты нашей оперативной работы, но, думаю, в ближайшее время вы получите свою коллекцию.

– Вы даже не представляете, как я рад… – растроганно произнес Феоктистов. – Ведь коллекция – это моя жизнь.

– Мы понимаем… – кивнул Арсений и обратился к Пельцу: – Мне бы хотелось поговорить с Алексом Шрайбером.

– Вы хотите допросить его прямо сейчас? – удивился Гельмут.

– Да. Хотелось бы прояснить кое-какие моменты, к тому же у нас мало времени, скоро надо возвращаться в Россию.

– Тогда давайте я провожу вас к нему. Он находится в другом крыле здания.

Выйдя из комнаты, они двинулись по длинному освещенному коридору, разделенному стальной решеткой на две половины. По другую сторону, заложив руки за спину, размеренно прохаживался полицейский.

– Курт, мне нужно в тридцать четвертую камеру, – сказал Пельц.

– А кто с вами, господин инспектор?

– Это наши коллеги из России. Разрешение получено, – показал тот бумагу с печатями.

– Слушаюсь, господин инспектор, – охотно отозвался полицейский и, отомкнув решетку, произнес: – Прошу вас.

Тяжелая решетка, разок скрипнув, повернулась, и Пельц, по-хозяйски перешагнув невысокий порожек, остановился перед тридцать четвертой камерой. Дверь была тяжелая, с неровной черной поверхностью, в которой угадывался какой-то замысловатый, затертый временем рисунок. Видно, она сохранилась со времен алхимиков, когда кучка фанатиков в профессорских мантиях пыталась найти философский камень или из кучи серы добыть высокопробное золото. Наверняка старинная дверь знала немало тайн и в какой-то степени сама являлась артефактом, так что присутствие в камере хозяина антикварного магазина можно было бы воспринимать как некий символизм.

Быстро отомкнув дверь, полицейский впустил гостей в камеру – весьма тесную, с низким потолком, невольно создавалось ощущение, что можно удариться макушкой о каменный свод. Откуда-то возникло чувство безысходности. Вот сейчас обвалится каменная плита и раздавит в лепешку. Ужасно было думать, что может ощущать человек, проживающий в каменном мешке несколько дней. А если счет идет на месяцы, а то и годы, что тогда?..

В углу камеры стояла металлическая узкая кровать, выкрашенная в темно-серый цвет, отчего она тоже казалась каменной. На кровати, вжавшись в самый угол, сидел немолодой мужчина, опасливо посматривая на вошедших.

– Меня зовут Хабаков, я – следователь Следственного комитета, – произнес Арсений Юрьевич по-русски, присаживаясь рядом. – Я приехал специально для того, чтобы поговорить с вами.

– Что за честь такая? Не ожидал. И что же вы от меня хотите?

– Вам известно, что вас ждет серьезный срок?

Шрайбер промолчал.

– Я могу вам помочь. У нас с немецкой стороной есть определенные договоренности. Вы сумеете избежать суда, если поможете нам.

Камера продолжала мучить тело неприятным колючим холодом. Шрайбер невольно поежился и опустил голову, его равнодушный взгляд цеплялся за неровную поверхность пола, что помнила каждого своего узника. За прошедшие сутки Алекс много передумал о собственной участи и теперь готов был ухватиться за предоставленный шанс.

– Что вы от меня хотите? – поднял он потухший взор.

– Когда вы должны были созвониться с Колей Греком?

– Хм… Как только продам первую партию товара. Потом мне надо было подобрать покупателей для следующей партии. Там у него очень солидные вещи, начиная от немецких миниатюр и заканчивая фламандской и итальянской живописью. Это уже серьезные деньги.

– Сделаем вот что… Каким образом вы передаете ему деньги?

– Деньги я пересылаю на счет его фирмы, – несколько растерянно ответил Шрайбер.

– Вы все время так делали?

– Да. Почти все свои дела он проводит через фирму, так удобно. Официально он – бизнесмен, занимающийся антиквариатом.

– Сколько вы ему должны отправить?

– Два с половиной миллиона долларов.

– Немало… Работаете по-крупному. Он вам доверяет.

– Антикварный бизнес во многом основан на доверии. Прежде нареканий не возникало.

– Сейчас мы поднимемся в кабинет к господину Пельцу, вы позвоните Нестору Олкимосу и сообщите, что уже продали первую часть вещей, так что пусть он готовит вторую партию. Вам все понятно?

– Он наверняка спросит, когда я перечислю деньги, – что ему ответить?

– Скажете, что на днях.

– Я сделаю все, как надо. В свою очередь, могу я рассчитывать на то, что не заночую сегодня в этой камере? Этот потолок меня скоро раздавит! Тут от одних только стен можно с ума сойти. Не понимаю, как здесь люди сидели годами!

Гельмут Пельц стоял рядом и внимательно вслушивался в русскую речь. Казалось, что он улавливает смысл сказанного. Повернувшись к инспектору, майор Хабаков сказал по-английски:

– Господин инспектор, Шрайбер согласен поговорить с Колей Греком по телефону, но взамен он хотел бы заночевать дома.

– Мы можем это устроить, – кивнул инспектор. – Пусть считает, что находится под домашним арестом.

Алекс Шрайбер расслабленно улыбнулся.

– Ваше освобождение будет зависеть от вашего благоразумия, – напомнил ему Хабаков.

– Я понимаю, господин инспектор. Я сделаю все, что от меня требуется.

– В таком случае, на выход, – поднялся Хабаков.

Все дружно вышли из камеры. Позади громыхнула железом закрываемая дверь. И опять навалилась какая-то гнетущая тишина. Оказавшись в коридоре, Шрайбер распрямил плечи. Сейчас он выглядел значительно выше, чем в камере, – вот что значит надежда!

По каменной мраморной лестнице поднялись в кабинет Пельца. Вне всякого сомнения, когда-то это здание принадлежало какому-то крупному вельможе, любившему роскошь, что продолжала проглядывать с потолков в виде амуров, натягивающих лук, а из углов смотрелась в виде резвящихся нимф. По всему видать, прежний хозяин обладал не только состоянием, но и значительной властью. Не каждому суждено переделать глубокие винные подвалы в личную тюрьму. Наверху задышалось вольготнее, полной грудью, через распахнутые окна шел поток свежего воздуха, слышался шелест разволновавшихся на ветру крон.

Открыв дверцу застекленного шкафа, Пельц поднял с полки телефон в черном футляре:

– Это ваш?

– Да.

– Звоните! – протянул он телефон Шрайберу.

Набрав номер, Александр с напряжением вслушивался в длинные гудки. Наконец раздался щелчок, и низкий густой голос произнес по-русски:

– Слушаю.

– Привет, Нестор, как там наши дела? – спросил Шрайбер бодрым голосом.

– Привет… Я тебе звонил, но тебя не было. С тобой все в порядке?

– Я в полнейшем порядке, – столь же энергично ответил Алекс. – Просто выезжал за город с приятелями на шашлыки. Решил отключить телефон, чтобы никто не беспокоил. Если бы я знал, что ты позвонишь, обязательно держал бы телефон включенным. Тут такое дело, товар ушел просто великолепно! Просят еще…

– Так-ак, весьма интересно, значит, все прошло так, как мы спланировали?

– Мне даже не пришлось его выставлять, все ушло по моим постоянным клиентам. Ты сказал, что готов поставить вторую партию.

– Когда мне ждать перечисления за первую партию?

– Деньги подойдут в ближайшее время.

– Хорошие новости. Сколько тебе нужно предметов?

Шрайбер с надеждой посмотрел на Хабакова, явно рассчитывая на подсказку.

– По максимуму, – прошептал Арсений.

– Я вот что подумал, – столь же вдохновенно продолжал Шрайбер, уже всецело входя в роль. – Я заинтересовал очень состоятельных людей. Они согласны купить самые стоящие вещи, так что рассчитываю на самый высокий уровень. Короче, нужно отправить все, что имеется!

– Я тебя понял, – ответил Коля Грек. – Товар подойдет очень серьезный. Но мне придется малость поднапрячься. Они действительно могут осилить его?

– Нестор, мы с тобой работаем не первый день. Скажи, я тебя когда-нибудь подводил?

– Все, понял. Именно это я и хотел услышать. Тогда тебе нужно будет приехать ко мне в самое ближайшее время. Когда сможешь?

Шрайбер вновь посмотрел на Хабакова, с напряжением вслушивающегося в разговор. Тот одобрительно кивнул.

– Прилечу на этой неделе. – Всего-то непродолжительная пауза, совершенно незаметная в телефонном диалоге. – Нужно только разгрести кое-какие дела.

– Хорошо, буду ждать. Обещаю угостить самым хорошим вином, какое только есть в Афинах! – обрадованно отозвался Коля Грек.

– Где находится товар?

– Товар находится в двух местах. Один – рядом с моим домом, а другой, наиболее ценный, подальше. Но как только ты подъедешь, я сразу тебе его покажу. А заодно прикинем, сколько мы заработаем. Жду твоего звонка.

– Договорились, – ответил Шрайбер и с облегчением отключил телефон. – Теперь я могу отправиться домой? – спросил он по-немецки, обращаясь к Гельмуту Пельцу.

– Можете… Но все это время с вами будет находиться наш человек. Ваше полное освобождение зависит от вашего сотрудничества. Вы понимаете, о чем я говорю?

– Понимаю. Мне могут позвонить, что я им скажу?

– Не беспокойтесь, ведите себя естественно. Просто вы должны помнить о том, что все ваши встречи и контакты будут осуществляться под нашим контролем, а разговоры будут записываться. Карл! – позвал Гельмут полицейского и, когда тот появился в дверях, сказал: – Вот что, Карл, проводи господина Шрайбера до его дома. Ближе к вечеру тебя сменят.

– Слушаюсь, господин инспектор.

– Давайте попробуем распределить наши обязанности, – продолжил Хабаков, когда полицейский с задержанным вышли. – Вы постарайтесь выявить все контакты Шрайбера в Германии. У меня такое впечатление, что он много чего не договаривает. Не исключено, что именно у них находятся пропавшие полотна. А мы, в свою очередь, займемся его контактами в Греции, а также свяжемся с греческой полицией и выйдем на этого Нестора Олкимоса.

– Да, это будет правильно.

– Еще попробуем установить, каким образом коллекция добралась до Германии. Возможно, что это один из устойчивых контрабандных коридоров.

– Еще один момент. – Гельмут Пельц подошел к столу, открыл папку и протянул несколько распечатанных листков Хабакову. – Это номера факсов, которые Олкимос отправлял Шрайберу. Мы установили адреса, с которых он отправлял сообщения. Они все здесь!

Майор Хабаков внимательно просмотрел листы и, одобрительно кивнув, положил их в портфель.

– Очень кстати.

– Что вы сейчас намерены делать?

– Есть одно желание. Отправиться в гостиницу и как следует выспаться.

– А у вас нет желания отметить начало нашего сотрудничества? Тем более что здесь неподалеку имеется очень приличный ресторан.

– Сдаюсь! – поднял руки Арсений. – А как вы, Потап Викторович?

– Я тоже не против. Не в моих правилах отказываться от хорошего ужина.

Content

Евгений Сухов
Воровской дозор

Глава 1 Двадцать пять лет назад, или Следственный изолятор

Глава 2 Ограбление, или Разбитая ваза

Глава 3 Один волосок, или Важная улика

Глава 4 Преступный синдикат, или Кто следующий?

Глава 5 Неизвестный хромой, или Кто украл вазу

Глава 6 Не узнал, богатым будете, или Я вам соболезную

Глава 7 Двадцать пять лет назад, или Вор Елисеич

Глава 8 Тайная комната, или Набросок Рембрандта

Глава 9 Это мой муж, или Район Челси

Глава 10 Понимающий полицейский, или Щенячий восторг

Глава 11 Выстрел в лоб, или Русские – большие оригиналы

Глава 12 Пачка сигарет, или Девушка в легком платье

Глава 13 «Козерог», или Украденные миниатюры

Глава 14 Международный контрабандист, или Милый старик

Глава 15 Бывшая жена, или Пуля в голову

Глава 16 Комиссар полиции, или Прекрасная блондинка

Глава 17 Важная встреча, или Клиент из Греции

Глава 18 Знакомая блондинка, или Вас ожидает тюрьма