Ирэн Роздобудько

Пуговица. Утренний уборщик. Шестая дверь (сборник)

© И. В. Роздобудько, 2005

* * *

Пуговица

Книга первая

Последний день августа, 2005 год

…Я уж и не припомню, когда приходил домой, не будучи слегка «подшофе». А может быть, и не слегка… Но со вчерашнего дня появилось ощущение, будто мне под лопатку вшили «торпеду» и я умру от одного вида рюмки с водкой или коньяком. Погасить возбуждение мне было совершенно нечем. Оставалось только как-то дотянуть до конца рабочего дня. С другой стороны, мне хотелось, чтобы день этот тянулся бесконечно. Я боялся вернуться домой, боялся сесть за компьютер.

Поэтому после двух необременительных лекций в институте кинематографии я вернулся в офис. Делать мне там было совершенно нечего, я мог работать и дома, сочиняя бесконечные сюжеты для рекламных роликов, но, как уже сказал, идти домой я боялся. Поэтому тупо просидел в своем кабинете, закинув ноги на стол, то и дело заставляя нашего офис-менеджера Татьяну Николаевну готовить мне крепчайший кофе. Я смотрел в окно. И зрение мое было настолько обостренным и сконцентрированным, что я видел мельчайшие переплетения и бороздки на коре дерева на противоположной стороне улицы. Я не отрывал взгляд от этих бороздок, забитых седой паутиной, и они напоминали мне морщины на лице старика.

Лето подходило к концу. Заканчивался год. Не знаю, как у других, а для меня год всегда заканчивается с последним днем августа. Возможно, потому, что все в моей жизни начиналось осенью…

Я старался ни о чем не думать. Но в мыслях я уже раз сто побывал дома и совершил несколько привычных действий: открыл дверь, сбросил пиджак, сел за компьютер в глубокое черное кресло и щелкнул «мышкой».

Почему я так боюсь сделать это на самом деле? Что мне стоит сбросить сейчас ноги со стола, подхватить кейс, выскочить на улицу, сесть за руль и через десять минут действительно распахнуть дверь своей квартиры? Что за гири повисли на моих ногах?

Потом я понял, что эти «гири» – страх ровным счетом ничего не найти на экране монитора. НИЧЕГО.

Но с не меньшим страхом я думал о том, что в углу экрана может высветиться маленький желтый конверт. И я не знал, что лучше: это НИЧЕГО или конверт…

Около восьми часов Татьяна Николаевна начала деликатно покашливать за дверью. А потом, слегка приоткрыв ее, спросила:

– Еще кофе?

Я понял, что пора уходить. Вышел на улицу и впервые не заглянул в свой любимый ресторанчик «Суок», хотя мог бы… Меня вдруг одолел гон, я ощутил его лихорадку и едва дождался, пока домчусь до своего подъезда. Потом я боялся, что лифт застрянет и мне придется провести в нем несколько томительных часов, гадая, есть конверт или нет его.

Слава Богу, этого не случилось, и я ворвался в квартиру, на ходу снимая пиджак, разбрасывая во все стороны туфли, галстук. В черное кресло я упал, имея довольно растрепанный вид. Интересно, что сказали бы студенты, которые привыкли к моей полной «застегнутости»?

Я перевел дыхание…

…Тогда тоже был сентябрь. На балконе лежали арбузы. Сейчас там лишь толстый слой уличной пыли…

Я щелкнул клавишей, и в углу высветился желтый конверт. Все так, как я себе представлял, – я не верил своим глазам. Неужели? Еще раз щелкнул «мышкой». Закрыл глаза. Открыл.

«Я умерла 25‑го сентября 1997‑го года…» – высветилась первая строка на синем фоне монитора.

Я снова закрыл глаза. Холод и мрак охватили меня…

Часть первая

Денис

1

Это случилось в конце августа 1977‑го… Тогда мне исполнилось восемнадцать. Я мечтал о славе. И знал, что она придет. Речь шла не о временном восхождении на некий пьедестал в ограниченном пространстве, в котором я тогда жил. Не об аплодисментах публики, которая забывает о тебе на следующий же день. Нет. Я чувствовал, что у меня есть предназначение, тайну которого еще предстоит разгадать. А пока оно только зарождалось во мне, как во влажной марле набухает фасолина, – такой опыт мы проделывали в школе на уроках биологии. Все тридцать пять учеников дома на подоконнике проращивали фасоль, а через пару недель приносили результат в школу. Я очень хорошо помню, что мой побег был больше, чем у других. Это было давно, классе в шестом. Но именно после этих опытов я понял, что и как развивается внутри меня самого. И терпеливо ждал. Настолько терпеливо, что старался лишний раз не привлекать к себе внимания – мне это было ни к чему. Пока. Я окончил школу, очень легко поступил на кинофакультет, на сценарное отделение (мой экзаменационный сценарий оказался лучшим, чем опусы уже опытных и старших по возрасту абитуриентов, его потом еще долго хранили на кафедре как пример удачной работы). Узнав о результате, я выбрался немного отдохнуть в горы, на турбазу у подножья Карпат. Собственно говоря, это была «кинематографическая» турбаза, на которую поехали почти все мои будущие однокурсники – объявление о «горящих» студенческих путевках висело в фойе института. Мы еще не были хорошо знакомы друг с другом. Нас объединял общий дух недавних экзаменов, во время которых все дружно толпились у дверей аудиторий и шумно приветствовали каждого счастливчика.

Все это было уже позади. Мы съезжались на турбазу постепенно, не сговариваясь, и бурно радовались каждому знакомому лицу. Нас расселили в небольшие деревянные коттеджи, и мы тут же принялись изучать территорию, выясняя, где находятся столовая, бассейн, кинозал и ближайшее «сельпо», в котором можно купить дешевый портвейн «777».

Мы чувствовали себя взрослыми и бывалыми. Старались общаться как можно непринужденнее и произносили имена своих кумиров «через губу». Называли друг друга «по-западному», поэтому меня сразу же окрестили Дэном. Соседа по комнате, соответственно, назвали Максом.

Дэн и Макс – два крутых парня, будущие гении – быстренько сбегали в сельпо и затарились несколькими бутылками крепленых «чернил». Пили мы по-черному и… по-детски еще со школы – ничего дороже портвейна. Откровенно говоря, в скором времени я пожалел, что приехал именно сюда…

Горы синели вдали и, казалось, мерцали, окутанные рваным белым шелком вечерней дымки. А я вынужден был сидеть на жесткой койке, дуть портвейн и слушать болтовню своих приятелей. Когда нас всех стало мутить (виду, естественно, никто не подавал), мы по очереди начали выходить «подышать воздухом». Мне, наконец, удалось вырваться из прокуренной комнаты и уже без спешки пройтись по территории базы.

Это было довольно спокойное место. Или казалось таким на исходе лета. За занавесками коттеджиков горел тусклый свет, кое-где на верандах сидели отдыхающие, из открытого – «зеленого» – кинотеатра доносились звуки музыки какого-то фильма. Кажется, это была «Есения»… А вообще – беспорядок и запустение. Только за белым старомодным забором в стиле псевдобарокко заманчиво шумел мохнатый черный лес, и от него на меня покатилась мощная волна свежести и тревоги. Было уже довольно темно.

Нелепые скульптуры девушек с веслами и прочих культуристов белели вдоль аллей, словно призраки. Почти все скамейки были «беззубыми», а все фонари – «слепыми». Я дошел до конца аллеи, опустился на скамью, достал сигареты. И почти сразу же заметил, как напротив вспыхнул красный огонек…

Если бы я тогда не был пьян, если бы не бродило во мне, как вино, искристое состояние эйфории из-за вступления в новую жизнь – ничего бы не произошло и не потянуло за собой цепь событий, преследующих меня всю жизнь.

Но я был пьян. И поэтому увидел нечто… Очерченный лунным светом силуэт, который в кромешной темноте казался пустым, бестелесным контуром. Женщина курила сигаретку, вставленную в длинный мундштук. Она медленно подносила к невидимым губам красный огонек, вдыхала, и серебристый дым на какое-то мгновение заполнял весь ее прозрачный контур, словно изнутри обрисовывая тело. А потом, с последним облачком дыма, оно, это тело, медленно таяло в темноте.

Чертовщина какая-то!

Я напряг зрение и комично помахал рукой перед своим носом, отгоняя видение.

– Что, испугался?

Голос был хриплым, но таким чувственным, что у меня по всему телу побежали мурашки, как будто женщина произнесла что-то непристойное (я и потом не мог привыкнуть к звуку ее голоса: о чем бы она ни говорила – о погоде, книгах, кинофильмах, еде, – все звучало сладко-непристойно, как откровение).

– Да нет… Нормально… – пробормотал я.

Влажная ночь и вершины гор, чернеющие вдали, и этот красный огонек, подмигивающий в темноте, и сам воздух – такой насыщенный и свежий – отрезвили меня. Я попытался разглядеть сидящую напротив женщину. Бесполезно. Наверное, уже тогда у меня совершенно «замылился» глаз в отношении нее. Такое бывает, например, с мамашами, которые неспособны реально оценить красоту своего ребенка или с художником, которому его последнее полотно кажется гениальным.

– Вы тоже живете в этом пансионате?

Ничего более идиотского я не мог придумать! Это было все равно что спросить у попутчицы после взлета: «Вы тоже летите в этом самолете?» Но мне очень хотелось снова услышать ее голос.

– Вам здесь нравится? – продолжал я.

Огонек загорелся ярче (она сделала затяжку) и скользнул вниз (она опустила руку).

– Знаешь, где мне нравится? – услышал я (мурашки! мурашки!) после довольно-таки долгой паузы. – Там…

Огонек взлетел вверх и откинулся в сторону леса.

– Я там еще не был… – сказал я. – Только сегодня приехал…

– Чудак! – Огонек резко полетел в кусты и там погас. – Идем! Тут в заборе есть дыра.

По шелесту ее одежды я понял, что она встала и шагнула в мою сторону.

– Давай руку!

Я протянул руку в темноту и наткнулся на прохладную ладонь. И снова по телу побежали мурашки. Ее рука была энергичной, не мягкой.

– Э-э, да ты же совсем пьяненький! – засмеялась она.

Я встал, стараясь держаться ровно. Мы были одного роста. Мне удалось разглядеть что-то более определенное – тонкую фигуру, темную, возможно черную, шаль, которая окутывала плечи… И больше – ничего. А еще я ощутил запах. Тогда я еще не знал запаха дорогих духов – их доставали «из-под полы», мои знакомые девушки большей частью пользовались удушающей «Шахерезадой» или концентрированным «Ландышем». А тут на меня накатилась волна аромата – терпкого и дурманящего. Я стиснул зубы и крепче сжал ее руку. Повинуясь ей, я стремительно двинулся в глухой угол забора. В нем действительно чернела большая дыра, которую я сразу не заметил. Не выпуская ее ладонь, ступая за ней, я резко пригнул голову, и мы оказались по ту сторону турбазы, на широкой равнине, заросшей буйным разнотравьем. Мы шли по колено в траве. Я снова попытался рассмотреть ее, властно ведущую меня за руку, как малого ребенка. Черная шаль окутывала ее с головы до ног, длину волос я определить не мог, они сливались с шалью и, видимо, были такими же черными и длинными. Она ни разу не обернулась ко мне. Казалось, ей было совершенно безразлично, кого она тащит за собой.

Я старался не упасть и не отстать, поэтому большей частью смотрел себе под ноги, и дикая растительность напоминала мне море, катящее мощные ароматные волны. Вот-вот оно затянет на глубину, из которой не выплыть.

Голова шла кругом. Ночь, тонкий серп луны над облаками, горы, мурашки по телу, хмель, незнакомка… Все казалось какой-то фантасмагорией. Я обожал такие приключения. И не представлял, что может случиться дальше. Может быть, сумасшедший секс на лесной опушке? Что это за женщина? Зачем и куда она ведет меня? Сколько ей лет, как она выглядит? Чего хочет?

Мы подошли к склону горы, покрытому деревьями, которые возвышались над поляной, словно колонны у входа в языческий храм. Мрак снова поглотил ее, а из леса повеяло особенным густым запахом живицы. Женщина завела меня за ограду из первого ряда больших сосен, с которых начинался лес, и прислонилась спиной к одному из деревьев.

– Здорово, правда?

Я с трудом отдышался. И огляделся. Было действительно здорово! Будто мы попали в нутро большого живого организма какой-нибудь сказочной рыбы. Деревья были ее напряженными мышцами, кронами она дышала, а где-то внутри, в глубине, пульсировало сердце. Я даже услышал этот ритмичный тревожный звук.

– Он – живой. Чувствуешь? Днем здесь все не так…

Она щелкнула зажигалкой, и на мгновение я увидел полукруг щеки и блеск черного зрачка. А потом передо мной вновь заплясал красный огонек.

– Как тебя зовут? – спросил я, напряженно думая о том, чем может закончиться такое вот удивительное приключение.

– Какое это имеет значение? Особенно сейчас…

Огонек очертил дугу и исчез. Я снова почувствовал, как меня взяли за руку и потащили куда-то вверх. Мы шли так быстро, будто за нами кто-то гнался. Я слышал ее прерывистое дыхание. В какой-то момент я почувствовал себя неуютно. Ветки деревьев, которые я не успевал отводить в сторону, хлестали меня по лицу.

Наконец мы забрались еще выше и остановились. Все повторилось вновь – ее слияние с деревом, огонек.

Но на этот раз я с удивлением смотрел вниз: мы вышли из пасти зверя, вдали прорисовывались неясные огни ближайшей деревни, перечеркнутой золотой полоской реки. Густые кроны деревьев, росших внизу, казались отсюда скучившимися грозовыми облаками, по которым можно было идти, как по суше. Я пришел в себя и жадно дышал, наслаждаясь чудесным вкусом воздуха, который смог оценить только теперь. Вместе с этим воздухом меня переполнял восторг. Как хорошо, что я вырвался из душной комнаты, наткнулся на эту удивительную женщину и она подарила мне такую замечательную прогулку! Я понял, что две недели отдыха будут чудесными. Оглянулся, хотел поблагодарить…

Огонек исчез. Я подошел к дереву, где она только что стояла, и даже дотронулся до него рукой. Никого!

– Эй!.. – тихонько позвал я. – Ты где?

Мой голос в темноте звучал непривычно. Где-то неподалеку захлопала крыльями ночная птица. Я обошел каждое дерево, каждый куст. Мне в голову пришла бредовая мысль, что она где-то расстелила свою черную шаль, легла и ждет, чтобы я поскорее наткнулся на нее.

Потом я разозлился: что за дурацкие шутки! Потом заволновался, смогу ли найти дорогу назад. А еще позже некстати вспомнил, что эти края просто кишат легендами о русалках, леших, водяных, оборотнях и ведьмах.

Спускаться вниз одному было неприятно. Я все время прислушивался, не раздастся ли где-нибудь рядом звук ее шагов. Но лес только глубоко дышал и цеплялся за меня своими крючковатыми пальцами. Два раза я даже упал.

Выйдя на равнину, я перевел дыхание и оглянулся на лес. Мне показалось, что наверху снова дышит красный огонек ее сигареты. Он наблюдал за мной, как глаз. И, наверное, смеялся…

2

Растерянный и грязный, я вернулся в комнату, где уже громко храпел мой напарник, и свалился на кровать поверх одеяла. Разделся и укрылся только под утро, когда за окном уже розовели облака. Мельком взглянул на гору. Теперь она казалась пестрой, словно лоскутное одеяло.

К завтраку мы опоздали. Я долго чистил брюки, Макс никак не мог прийти в себя после вчерашней попойки.

– Ты куда исчез вчера? – спросил он.

– Так, решил пройтись, – неопределенно махнул рукой я. Мне совсем не хотелось рассказывать кому бы то ни было о своем вечернем приключении на горе.

Я решил разыскать свою вчерашнюю спутницу. Правда, я мало что помнил: темные волосы, развевающуюся шаль, контур смуглой щеки в свете зажигалки, красный огонек… Но был еще запах – особенный запах ее духов!

В столовой я пристально рассматривал присутствующих. Половина отпускников уже разошлась по своим делам – кто-то потащился в лес за грибами, кто-то осматривал местные музеи и достопримечательности. Она, скорее всего, тоже уже позавтракала.

– Кто здесь еще из наших? – спросил я Макса.

– Ты же всех видел! – удивился тот.

– Я имею в виду – вообще, из киношников? – пояснил я. Мне почему-то казалось, что она могла быть студенткой с актерского факультета.

Макс назвал несколько более-менее известных мне фамилий. Но все это было не то. Мы лениво ковырялись в своих тарелках: вермишель с заплесневелым соленым огурцом, творог, политый жидкой сметаной. Полупустая столовая с запахом известки и синими стенами не вызывала аппетита. За двумя соседними столиками сидело несколько человек. Я узнал седовласого кинодокументалиста в потертой джинсовой куртке (как мы тогда мечтали о таких заграничных тряпках!). Он был с женой и дочкой. Немного поодаль сидели три дамы. Они громко переговаривались, хохотали, поглядывая то на нас с Максом, то на грустного кинодокументалиста. Одна из женщин курила. Но она была довольно полной и стриженой.

– Кажется, мы тут сдохнем от тоски! – сказал Макс. – Хотя… можно ходить в трехдневные походы в горы. Я видел объявление на доске. Ты как?

– Еще не знаю.

Мы поковыряли вермишель, не без удовольствия выпили по два стакана холодного кефира и вышли на солнышко. Я еще недостаточно хорошо знал Макса, и мне захотелось отделаться от него, побродить одному.

– Ну, ты куда? – нехотя спросил я.

– Пойду еще покемарю, – ответил тот. – А ты?

– Пройдусь…

Утром территория турбазы имела непривлекательный вид. Скульптуры были ужасны, беседки поломаны. Только нестриженные кусты, высокие деревья вдоль аллей и клумбы в разноцветных шапках роз были естественными и не вызывали раздражения. Несмотря ни на что, мне нравилось это запустение. Я вышел к бассейну. Возле него прогуливались несколько человек, но никто не осмеливался нырнуть в зеленоватую, покрытую ряской воду. Скорее всего, она была дождевой и простояла в этом бетонном корыте все лето. По темной мутной поверхности, как парусники, скользили кленовые листья.

Я сразу увидел ее. Напрасно волновался, что не узнаю! Она лежала на полосатом полотенце и читала книгу. Ее волосы – действительно очень темные и очень густые, были подобраны в высокий «конский хвост». Она была в открытом купальнике… Ничего общего с тем вчерашним ночным образом. Но я был уверен, что это она. Я сел на противоположном конце бассейна и принялся ее разглядывать. Напрасно! Я снова ощутил странную «замыленность» глаза – сколько ни всматривался, не мог собрать образ воедино. Он рассыпáлся, как детские кубики. Хороша ли ее фигура? Я смотрел на ее розовые, сияющие на солнце пятки, и они казались мне райскими яблочками. Возможно, она была такой же, как все. Но смысл отношений между людьми, наверное, в том, что в какой-то момент «один из многих» попадает в пересечение небесных лучей и становится первым, единственным из всех… Я видел ее именно в таком ракурсе – будто она была самолетом, который «ведут» два прожектора. Все остальное пространство стало для меня темным и неинтересным. Больше не было смысла так пристально разглядывать ее. Я подошел. Примостился рядом на траву и сразу же ощутил тот терпкий нездешний аромат, только утром он был гораздо слабее, нежнее. Она оторвала взгляд от книги и перевела его на меня. Я не был уверен, что она меня узнала, но уже понял, что обычный вариант знакомства здесь не пройдет. Можно было спросить, какую книгу она читает или верит ли в любовь с первого взгляда… Нет, банально… Процитировать пару строк из Бодлера? Глупо… Заговорить о погоде? Еще чего…

– Не напрягайся, – вдруг сказала она, – меня зовут Лиза. Ведь ты это хотел узнать?

Ее голос раздел меня донага! Она перевернулась на бок, подперла подбородок рукой, посмотрела мне прямо в глаза. Солнце блестело на ее смуглом плече, ослепляло меня.

– Куда ты исчезла? – спросил я.

– Я вообще люблю исчезать, – ответила она и снова сосредоточилась на чтении. Но я уже не мог жить без ее голоса!

– Может, поднимемся на гору? – предложил я. – Или съездим в город, посидим в кафе?

– Это ни к чему. Всяких кафе мне хватает и дома. А на горе сейчас жарко.

Я просидел рядом с ней до самого обеда. Меня сто раз звали ребята: то на волейбольную площадку, то в лес, кое-кто из «стариков» издали здоровался и с ней. Время от времени мы перебрасывались ничего не значащими фразами. В общем, ничего особенного. Но держалась она по-королевски. Когда ей надоело читать, она сказала:

– Ну все, хватит. Иди к своим. Что ты томишься рядом со мной?

– Увидимся вечером? – с надеждой спросил я.

– А куда же мы здесь денемся…

Она меня не поняла! Если бы я снимал фильм, с удовольствием вырезал бы несколько дней из этой ленты, чтобы сразу перейти к главному. Я уже понимал, что буду добиваться ее внимания, что мы обязательно еще раз поднимемся на гору и что я попробую обнять ее. А что будет делать она? Этого в моем сценарии не было…

3

– Знаешь, кого ты опекал все утро? – спросил Макс, когда мы встретились в комнате перед обедом.

Мне стало не по себе. Я не хотел говорить о ней. То есть – вообще.

– Это же Елизавета Тенецкая.

Фамилия была мне знакома, но я не мог вспомнить, где ее слышал.

– Ну как же! – оживился Макс. – Помнишь прошлогодний молодежный фестиваль «Ночь кино»? Она там заняла первое место за короткометражку «Безумие»!

Так вот оно что! Конечно же, я с девятого класса бегал на эту всенощную, прорывался без пригласительных всеми правдами и неправдами, пока после поступления на подготовительные курсы не получил наконец удостоверение и возможность без проблем ходить туда. Тогда с этим было строго: на входе проверяли карманы, выискивая бутылки со спиртным (мы проносили портвейн в термосах), кроме того, с собой нужно было иметь комсомольский билет.

Фестиваль длился с утра до полуночи с короткими перерывами для совещаний жюри, во время которых утомленные зрители могли съесть черствые бутерброды в буфете Дворца культуры и хлебнуть из термосов «живительной влаги».

Фильм мне действительно понравился. Даже потряс. Он был снят очень просто, без пафоса. Без малейшего намека на какую-либо идеологию. Это было странно, непривычно. Его обсуждение затянулось часа на два-три. Никто не расходился до тех пор, пока разгоряченные спорами члены жюри не объявили его победителем, а представители райкомов, обкомов и прочих наблюдающих за всей этой «вакханалией» не покинули поле боя, пригрозив разобраться позже.

Вряд ли я смог бы точно пересказать сюжет. Это была небольшая киноновелла об одиночестве. День женщины – с утра до вечера, – которая бесцельно бродит по большому городу. И конец: машина «скорой помощи», люди в синих халатах, заломленные руки, отчаянные глаза героини. Оказывается, она сбежала из психиатрической лечебницы… Вот, собственно, и все. Как такой фильм вообще мог попасть на этот комсомольский фестиваль, непонятно. Потом я долго вспоминал об этом фильме, но никогда не идентифицировал эту ленту с женским именем автора, не пытался выяснить, кто она. И вот сейчас был взволнован, потрясен. Неужели это она?! Эти терракотовые оттенки, намеренные царапины на пленке, эти съемки в манере подглядывания в «замочную скважину»… Мне стало страшно. Нет, меня не пугало то, что она старше и талантливей – все это только возбуждало мое воображение. Просто я чувствовал, что на меня надвигается девятый вал и самое разумное, что следовало бы сделать, – никогда к ней не приближаться. Но для такого решения я был слишком молод.

У меня был опыт общения с женщинами. Отец работал главным инженером на одном из крупных предприятий города, деньги у меня водились. Чтобы «познать жизнь», мы с приятелями частенько засиживались в ресторанах, играли на ипподроме, пускаясь порой во все тяжкие. Естественно, без женщин не обходилось. Но серьезных увлечений у меня до сих пор не было. Хотя уверен – я многим подпортил впечатление от того чувства, которое называется первой любовью: старался не встречаться с одной и той же девушкой дольше месяца, а чаще всего – и одной недели. Мне хотелось всего, много и сразу. Ощущение устоявшихся отношений наводило на меня тоску. Ни разу я не почувствовал раскаяния.

Правда, один случай заставил меня немного остепениться…

Я и двое моих друзей сидели в ресторане «Лесной» и подыскивали достойные объекты для продолжения вечера «на хате» у Мишки. Это был парень из обеспеченной семьи, жил в четырехкомнатной квартире в центре города и часто оставался один, пока родители инспектировали «загнивающий» капитализм западных стран. Приятели уже выбрали себе по девчонке и ждали, когда ВИА (вокально-инструментальный ансамбль – так это тогда называлось) настроит свои гитары, чтобы пригласить девочек на танец, а позже – домой. Я же, как всегда, выискивал для себя «нечто».

Меня не привлекали откровенно красивые телки «модельной внешности», как сказали бы сейчас. Волоокие длинноногие блондинки никогда мне не нравились – это все равно, считал я, что переспать с резиновой куклой. Хотя с такими было намного проще договориться. Объекты же моего внимания, как правило, по ресторанам не ходили (хотя это и стоило копейки по тем меркам).

– Ну ты как? – нетерпеливо спрашивали меня приятели.

Я отмахивался и озирался по сторонам. А когда уже совсем потерял надежду и обратил свой взор на перезревшую матрону за соседним столиком, в зал вошли три девушки.

– Все о’кей! – доложил я друзьям тоном рыбака, у которого «клюнуло».

На одной из девушек было черное платье. Это поразило меня. Летом, когда все ходят в светлом, она вырядилась как ворона, и этим очень выделялась среди остальных. Кроме того, у нее были волосы удивительного медного оттенка – пушистые, с «искринкой». Словом, очень красивые волосы.

Я подозвал официанта и велел отнести девчонкам бутылку шампанского. Я любил погусарить, а особенно – понаблюдать за впечатлением, которое производят подобные поступки, ведь наши женщины тогда еще не были приучены не то что к «бесплатному сыру», но и к вещам более элементарным. Вот и эти – тут же склонили головы и принялись возбужденно перешептываться, стреляя взглядами по залу. Вначале даже хотели вернуть бутылку. Официант что-то долго объяснял им, а потом (вот сволочь!) кивнул на наш стол. Все три, как по команде, посмотрели в нашу сторону, потом так же резко отвернулись, делая вид, что им на нас наплевать. Я пытался угадать, о чем они могут сейчас говорить. Во-первых, решают, кому прислан подарок (судя по тому, как вспыхнуло лицо рыжеволосой, обе подружки убеждали, что именно ей). Во-вторых, мучаются вопросом: что делать дальше? В-третьих, обсуждают нас и теряются в догадках, кто из троих сделал такой королевский жест. Начались танцы, и я развеял их сомнения: подошел и пригласил рыжую.

А потом мы все вместе сидели за одним столом до закрытия ресторана. Мы щедро оплачивали девичьи капризы – шоколадку, салат из крабов, бутылку «Медвежьей крови». То, что вечер закончится на квартире у Мишки, ни у кого не вызывало сомнения. Девушку в черном звали Сашей. Но это имя ей катастрофически не подходило, еще глупее звучало «Шурочка». Платье на ней при ближайшем рассмотрении оказалось дешевеньким, туфли – детскими. Она только что окончила школу, ее подруги работали на швейном комбинате. Фабричные дамочки оказались бойчее и сговорчивее, «моя» старалась от них не отставать. И как только мы оказались в Мишкиной квартире, она не раздумывая улеглась со мной в постель. Когда позже я спросил – почему, Саша удивленно вскинула брови: «Ну ты же угощал нас!» Ха! Как порядочная девушка, она поспешила расплатиться!

Эту я помнил дольше других. И не только потому, что меня поразило ее платье и рыжие волосы (все остальное поглотил туман), – она была из какого-то иного мира. И это испугало меня. Тогда я не мог и представить, что он существует! Мы встретились несколько раз. Но как-то вяло: меня влекли новые впечатления, а она была слишком аморфной в своем отношении ко многим вещам, которые меня приводили в восторг, – последняя премьера в театре, новый сборник Евтушенко, бардовские фестивали.

Закончились отношения так же быстро, как и начались, после одного случая. Мы шли по улице и смотрели, как рабочие поднимают на фасад дома огромный плакат с фотографиями членов Политбюро.

– Куча свиней, – неожиданно сказала Саша, – а мы – их кормушка…

Я, сынок главного инженера прославленного завода, возмутился – как она может так говорить?

– Конечно… бывают перегибы, но в общем… – промямлил я, – нужно быть патриотом страны, в которой живешь…

– Все патриоты сейчас – сидят, – отрезала она.

– Как это – «сидят»? – не понял я. – Сидят – преступники.

– Ага, преступники! – язвительно сказала она. – Бродский, Стус, Солженицын… Все – преступники!

– Ну, положим, Бродский сел за тунеядство, – не сдавался я, хотя чувствовал, что не так все просто. Об остальных я вообще ничего не мог сказать.

– Ага, – еще ехиднее повторила она, – поэт должен вкалывать!

– А разве нет?..

Тут она прикусила язычок. Ее щеки пылали. Потом, вернувшись домой и проанализировав этот разговор, я решил, что девочка наслушалась лишнего от родителей. И испугался. Жизнь казалась мне прекрасной, и я не хотел, чтобы в нее вошли смута, беспорядок, неразбериха. Все хорошее, талантливое, думал я, должно преодолевать препятствия. Иначе не интересно! А она твердила, как попугай: «Свобода не может быть дозированной!» И я не понимал, что она имеет в виду. Да и понимала ли это она сама своим полудетским умишком? Вряд ли. Скорее всего, повторяла слова взрослых… Предателей родины и штрейкбрехеров! Наши встречи прекратились.

А потом я вспоминал Сашу все чаще. И начинал понимать, О ЧЕМ она говорила, и чувствовал себя законченным негодяем и идиотом. Удивительно, но именно эту девушку я вспомнил, когда смотрел «Безумие», снятое Елизаветой Тенецкой…

Вспомнил и сейчас. Возможно, потому, что меня охватило чувство, слегка похожее на то, что было тогда, только в этот раз более сильное и острое: я НЕ ВИДЕЛ мою новую знакомую. Мне было все равно, какая она: фигура, цвет глаз, ноги, руки, волосы, в конце концов – возраст. Важным было одно: она есть.

Мой сосед по комнате уверял, что «Тенецкая – супер». Но даже если бы это было и не так – мне было все равно. Она существовала, как небо, в котором я побрел, спотыкаясь и падая, ничего не замечая ни под, ни над собой…

4

Потом мы часто виделись то в столовой, то в кинозале, то у бассейна. Она приветливо кивала мне и проходила мимо. Словом, дней пять из моего сценария можно спокойно выбросить. Я искал случая. И вот увидел ее имя в списке инструктора, который набирал группу для похода в горы. Я сбегал за деньгами – двухдневный маршрут стоил что-то около пятнадцати целковых.

– Опоздали, – безапелляционно сказал мне мужичок в мятых спортивных штанах, – группа уже укомплектована.

– Ну какая вам разница, вы что, не можете записать еще одного человека?!

– По инструкции положено двенадцать! – отрезал тот. – Пойдете в следующий раз. Долго думали!

– Что за дурацкая инструкция? – не унимался я. – Вам что, не хочется заработать?

– Ха! Это тебе не частная лавочка, я здесь на государственной службе. Двенадцать – цифра, которая утверждается там… – он поднял палец к небу.

– Богом, что ли? – попытался пошутить я.

– Не юродствуйте, юноша. Зачем мне отвечать за большее количество народа? Вот если бы я не набрал группу – тогда пожалуйста! А так мне лишняя морока ни к чему, мне за вас премию не дадут!

Тогда я смотался в коттедж и к уже предложенным пятнадцати добавил еще двадцатку.

– Так сойдет?

Мужичок оживился, достал список и с важным видом вписал в него мою фамилию.

– Собираемся завтра в шесть часов утра, у столовой! Завтрак получите «сухим пайком». Смотрите не опаздывайте! – строго сказал он.

…Утро выдалось прохладным, с привкусом подступающей осени. Этот привкус особенно ощутим в ранние часы. Я побрился, надел новую футболку и чистый свитер, потер щеки одеколоном «Шипр» и сунул в рюкзак бутылку домашнего красного вина, которую вечером купил у какой-то местной тетки.

На что я надеялся? Не знаю. Может, вечером, когда мы разобьем палатки, мне удастся прогуляться с ней?..

Еще я сунул в карманы брюк все деньги, которые у меня были, несколько коробок со спичками, нож, блокнот. Пришел к столовой первым. Мне предстояло полчаса мучиться вопросом: придет ли она? Я уже догадывался, что ее поступки могут быть непредвиденными Когда нас было уже двенадцать, инструктор начал нервно поглядывать на часы. Наконец в глубине аллеи появилась она.

– Наша звезда в своем репертуаре! – прокомментировал кто-то.

В группе, кроме меня и ее, были две семейные пары с детьми подросткового возраста – всего семь человек, две дамы бальзаковского возраста и кинодокументалист с дочкой. Скука смертная! Но я понял, что у меня нет конкурентов, а у нее – выбора. Поэтому, как только она приблизилась, я взял ее котомку и забросил себе на плечо.

– Вот что, товарищи, – обратился к нам инструктор. – Поведу вас кратчайшим путем: чтобы не обходить всю территорию, пойдем через аллею – там в заборе есть дыра… Это, конечно, непорядок, но не будем терять время!

Я посмотрел на Лизу. Она улыбалась.

И мы пошли уже знакомой мне дорогой – через луг, к подножию горы.

– Не знаю, зачем мне все это нужно… – словно продолжая разговор, сказала Лиза. – Не люблю коллективных мероприятий. Но здесь так скучно…

– Ты же сама отказалась развлечься. Я же приглашал… – ответил я, напрочь забыв, переходили мы на «ты» или нет.

Она странно посмотрела на меня.

– …и мы бы говорили про кино?..

Тут я понял, как с ней нужно разговаривать. Понял, но не мог вымолвить ни слова, как иностранец, который только начинает изучать чужой язык.

– Мы могли бы просто молчать… – ответил я.

Когда группа стала подниматься в гору, разговорчики в наших нестройных рядах поутихли, женщины пыхтели, мужчины, как истинные джентльмены, забрали у них рюкзаки и пыхтели еще сильнее. Все сбросили свитера. Солнце начинало прогревать влажный лес, из него испарялась ночь. Мы прошли то место, где Лиза оставила меня. Я снова ощутил тревогу. Понимал, что в любую минуту она может развернуться и уйти. Но было уже слишком поздно: мы забрались слишком далеко и вышли на полонину – горное пастбище. Большая поляна была окружена дикими черешнями. Ягоды были красными, мелкими.

Мы задержались у одного из деревьев. Я наклонил ветви, и мы почти одновременно поймали губами несколько ягод… (Я уже любил ее! Боялся лишний раз взглянуть на нее – от этого у меня резало в глазах, как от вспышки лампы, а изнутри пожирал огонь бешеного желания, я покрывался потом, краснел, трясся, как осиновый лист. И ненавидел себя за несдержанность.)

– А пошли они все к черту! – вдруг сказала Лиза, глядя на группу, которая уже пересекала полонину. – Идем строем, как пионеры. А вокруг такая красота…

Ничего лучше нельзя было и представить.

– Давай спрячемся, пока они не уйдут подальше! – предложил я.

Она задумалась.

– Наверное, испортим им весь праздник. Искать будут…

– Тогда предлагаю просто заблудиться. Случайно. Бывает же такое?

– Ага. А утром в местной газете появится заметка «Случай в горах»… Кстати, ты же только что поступил в институт. Могут отчислить! Это мне терять нечего. Фильмы мне уже смывали…

– Как это? – не понял я.

– Очень просто: берут пленку и опускают в химический раствор…

– И «Безумие» смыли?

– А как же! – недобро улыбнулась она. – Разве могло быть иначе… Как принудительный аборт на восьмом месяце.

Она вытащила из пачки сигарету, медленно выпустила струйку дыма и посмотрела на меня прищурившись:

– А ты красивый. Тебе кто-нибудь говорил об этом?

Прежде чем ответить, я справился со шквалом разных эмоций, а главное, с глухотой, которая на мгновение охватила меня (сердце стучало прямо в голове!).

– Не помню… – ответил я как можно равнодушнее.

– Ладно, пойдем! – скомандовала она. – А то и правда потеряемся.

Но мы все-таки потерялись! Пройдя полонину, не могли сообразить, в какую сторону направилась группа. Сердце мое ликовало. Чтобы скрыть радость, пришлось немного побегать и покричать, но мне никто не ответил.

– Теперь это выглядит натурально? – спросил я.

– Вполне. Может, вернемся?

– Зачем?! Я думаю, к вечеру мы их догоним. Найдем по дыму костра.

Потом мы шли, то поднимаясь в гору, то спускаясь в долину, останавливались, молчали, зачарованные природой, падали в высокую траву и пили воду из горного ручейка. Вечер упал быстро, словно камень. Мы как раз подходили к очередному пригорку. Пришлось снова побегать и покричать, разыскивая палаточный лагерь. Я мысленно молился, чтобы никто не откликнулся. Так оно и случилось.

– Что ж, – сказала Лиза, – придется развести огонь и переждать тут до утра. Может быть, они найдут нас на обратном пути.

– Тебе страшно? – заволновался я.

– Мне? – Она рассмеялась. – Все самое страшное со мной уже произошло. А теперь будет только… прекрасное. Разве здесь не здорово?!

Синие сумерки, выплывающие из леса, накрыли нас густой волной по самое горло. А потом незнакомые ночные запахи и таинственные звуки, которые утром не были слышны, окутали нас с головой.

Я собрал сухие ветки и порадовался, что захватил спички. Роясь в рюкзаке, обнаружил бутылку вина, о которой совершенно забыл.

– Мы спасены! – объявил я, как только костер разгорелся, а мне удалось протолкнуть пробку внутрь бутылки. Мы нагребли целую гору сухой травы и уселись на нее перед костром.

– Только я не взял стаканы… – сказал я.

– Значит, придется узнать о твоих мыслях, – улыбнулась она. – Если люди пьют из одной посуды, они могут прочитать мысли друг друга.

Хорошо, что было темно и отблески костра не давали полного представления о цвете моего лица в тот момент.

Лиза сделала глоток, и ее губы почернели – это было местное ежевичное вино, которого я не видел в продаже ни в сельпо, ни в городских магазинах.

– Какое вкусное! Настоящее, – сказала она, – я такого еще никогда не пила.

Я готов был завилять хвостиком и встать на задние лапки.

– Знаешь, мне всегда хотелось попробовать именно такое вино, – продолжала Лиза, глядя в огонь, – но мне казалось, что такие вина – в черных граненых бутылках – сохранились только в каютах затонувших пиратских кораблей… Просто чудо! – Она сделала еще один глоток и протянула бутылку мне. – Ладно, угадывай!

Я выпил и начал «угадывать»:

– Ты приехала сюда, потому что… не можешь поехать в Испанию!

– Именно – в Испанию! – весело подтвердила она и снова воскликнула: – Волшебное вино! Давай дальше!

Я сделал еще один глоток.

– Тебе ужасно хочется съесть огромную отбивную с кровью, зажаренную на углях!

– С луком и крупной солью!!!

Я отхлебнул еще:

– Ты – ведьма! Ты здесь – у себя дома!

Она громко засмеялась, и лес отозвался похожим звуком. Взяла у меня бутылку:

– Хватит! Теперь моя очередь!

Глоток:

– Ты в меня влюбился.

Глоток:

– Тебе страшно…

Глоток:

– Ты весь дрожишь, потому что…

Я отобрал у нее бутылку и неожиданно забросил в кусты. Лиза снова расхохоталась. Проклятое вино! Где я его купил? У какой-то деревенской тетки, у магазина…

– Хватит, – сказала Лиза, – давай попробуем заснуть, пока костер не догорел.

Она вытащила из своей котомки свитер, натянула его и легла на кучу сена, свернувшись калачиком. Я взял свою куртку, укрыл ее ноги и примостился рядом, так, чтобы не дай бог не прикоснуться к ней. Но разве я смог заснуть?! Я наблюдал за ней сквозь ресницы и спустя какое-то время с удивлением обнаружил, что она в самом деле заснула. Будто в теплой постели у себя дома. Огонь в костре еще немного потрещал остатками хвороста, который тлел в нем, и окончательно умер. Я утонул в темноте и начал прислушиваться к звукам: а вдруг на нас выйдет медведь или волк? Я должен быть начеку! А еще… мне было ужасно обидно лежать рядом с этой удивительной девушкой, которая так быстро и просто уснула… Она совсем не принимала меня всерьез. Наверное, я весь день вел себя как дурак. Но я думал еще и о другом: я все равно не посмел бы к ней прикоснуться! По крайней мере, сейчас…

5

К утру мы уже лежали, тесно прижавшись друг к другу. Это вышло случайно. Холод разбудил меня, и я увидел, что ее руки, трогательно сжатые в кулачки, прижались к моей груди. Я замер, притворился, что сплю. А потом и в самом деле снова уснул (чего позже не мог себе простить!). Проснулся от какого-то движения рядом с собой. Лиза сидела ко мне спиной и расчесывала волосы, потом медленно начала заплетать их в косу. И у меня сжалось сердце: казалось, мы жили посреди этого леса целую вечность! Мы давно уже были вместе, и этот утренний ритуал плетения косы я наблюдал всегда. Оставалось только непринужденным привычным движением привлечь ее к себе… Почему жизнь – не кино, которое можно смонтировать по своему усмотрению?! Ведь так будет, скажем, через год, думал я, зачем же терять драгоценное время?! Что бы сделал на моем месте Мишка, мой старый приятель? Он бы сейчас просто схватил ее за плечи, прижал к себе и произнес что-то типа: «Замерзла, крошка?» Ужас! И… получил бы оплеуху. Или – не получил, если бы это была не она, не Елизавета Тенецкая.

Мне же оставалось только наблюдать, как ее проворные пальцы скользят между прядями волос. Потом она обернулась.

– Проснулся? Замерз?

– Немного. А ты?

– Ну ты же меня так хорошо согревал всю ночь! – улыбнулась она, – Давай-ка сбегай за той бутылкой. Согреемся. Не бойся, утром чары рассеиваются!

Мне пришлось полезть в кусты и отыскать колдовской напиток. Лиза достала из своей котомки печенье, и мы заморили червячка.

Когда мы уже полностью собрались и привели себя в порядок, в последний раз взглянули на наше ночное пристанище.

– Никогда этого не забуду, – сказал я.

– Забудешь… – возразила Лиза и добавила: – А вообще-то было здорово. Но сейчас уж точно нужно как-то выбираться отсюда. И поскорее. Нас уже наверняка ищут.

Но «поскорее» все же не получилось. Мы шли еще полдня. На этот раз она действительно устала, и я взял ее за руку. Мы снова спускались и поднимались по высоким склонам. Но лес кружил нас, как карусель.

Часам к пяти небо заволокло темными грозовыми облаками, воздух напитался влагой, как тряпка, которую вот-вот должны отжать, земля под ногами стала вязкой.

– Сейчас начнется ливень, – сказала Лиза, – нужно спуститься в долину.

Мы ускорили шаг. Спуск был крутым, но сквозь густые заросли мы к своей радости увидели какой-то хутор и быстро зашагали к нему. Во дворе суетился хозяин – мрачного вида мужик в закатанных до колен холщовых штанах. Он быстро сгребал сено и накрывал скирды брезентом. Ему, конечно, было не до нас. Черное небо уже приблизилось к самой земле, и из него охапками серебряных змеек вырывались молнии.

– Пустите нас переждать грозу? – спросил я.

– Эта гроза – на всю ночь, – буркнул мужик, – а у меня в хате одна кровать…

– Тогда пустите хоть на чердак! – я кивнул в сторону деревянной постройки – то ли хлева, то ли курятника.

– Там внизу куры…

– А наверху? – с надеждой спросила Лиза.

– Наверху – сено… Еще подожжете…

Небо уже прогнулось и висело низко, словно целлофановый пакет, наполненный водой. Хватило бы самой малой прорехи, чтобы на наши головы обрушился водопад. Лиза дрожала, она, наверное, простудилась. Я вытащил из карманов все деньги, которые у меня были, снял часы с руки и золотую цепочку – мамин подарок – с шеи. Все это сунул хозяину. Он недоверчиво взглянул на меня, взвешивая на ладони эти сокровища. Тогда я сбросил с себя куртку – она была совсем новой. Мужик сунул ее себе под мышку, махнул рукой в сторону сарая и, бросив грабли, побежал к хате.

– Захотите молока или хлеба – зайдите утром! – крикнул нам уже из окна.

Едва мы переступили порог нашего убежища, как у нас за спиной разразился вселенский потоп. Куры уже спали и недовольно закудахтали во сне, теснее прижимаясь друг к другу. Они были похожи на белые привидения.

Я помог Лизе забраться на чердак. Он был почти доверху завален душистым сеном. Мы провалились в него, как в облако. Слышали, как по крыше барабанят тяжелые, словно булыжники, капли дождя. Лиза лежала на спине, дыхание ее было тяжелым. Я осторожно прикоснулся к ее ладони. Она была холодной. Лиза не отдернула ее… Я осмелел и поднес ладонь к губам…

Потом меня просто захлестнула волна нежности – удивительной, незнакомой мне нежности, смешанной с отчаянием.

– Ты не исчезнешь? – спросил я.

Она повернулась на бок, и мы какое-то мгновение смотрели друг на друга, ее глаза плавали передо мной, как две влажные синие рыбины. Я привлек ее к себе. Но она отстранилась:

– Послушай-ка, я бы не хотела морочить тебе голову… Вряд ли все это можно будет считать случайностью. Уж я-то в этом кое-что понимаю…

– Конечно, это не случайность. Это не может быть случайностью… – Я задыхался, целуя ее руку все выше и выше. – Я мечтал о тебе с первого же дня!

– Подожди! – Она резко поднялась и села напротив меня по-турецки. – Мне все это совершенно ни к чему. Понимаешь? Да и тебе тоже. Тебе сколько – восемнадцать? Значит, я на десяток лет старше!

– Какое это имеет значение? – не понимал я.

– Для сегодняшней ночи, конечно, никакого, – согласилась она. – Но тебе же, я уверена, этого будет мало. Я правильно понимаю?

– Да. Скорее всего, я однолюб…

– Вот видишь… Зачем же мне портить тебе жизнь? У тебя еще все впереди…

– С тобой!

– Нет. Во-первых, у меня – ребенок…

– Замечательно!

– Во-вторых – своя жизнь, к которой я привыкла и которую никоим образом не собираюсь менять. Этот миг пройдет, а потом ты будешь преследовать меня, чего-то требовать… А я от этого так устала. Мне это не нужно. Понимаешь?

Но я уже ничего не понимал…

Потом обрывочными вспышками, как и в первый вечер, я видел только ее легкий, прозрачный контур, который парил надо мной. Все смешалось. Дождь и ветер раскачивали сарай, как лодку, шуршало сено, и я обнимал ее вместе с охапками сухой душистой травы. Она и сама была травой – дурманящей, исцарапавшей меня с ног до головы. До крови, выступившей на спине и локтях…

Я сказал ей, что – однолюб. Но тогда я еще не знал, что это была правда.

Елизавета Тенецкая

1

Она вернулась в город раньше положенного путевкой срока. Уставшая, простуженная и раздраженная. Ведь если не любишь ничего коллективного, зачем нужно было тащиться в тот поход? Кости еще ныли от путешествия на телеге, в которой хозяин того сарая довез ее и студента до турбазы. Как оказалось, забрели они довольно далеко – телега тряслась по лесу и горам часа два! На турбазе это приключение замяли. Слишком молчаливой оказалась и странная парочка: студент пребывал в состоянии непонятной эйфории, дамочка лишь отмахнулась от медсестры, подступающей к ней с термометром…

Хороша же она была в тот момент! И зачем вообще нужен такой отдых? Поддалась на уговоры подруги, и вот результат: та же скука. Только к ней добавился романтический инцидент. Нет, нужно что-то с собой делать!

С сентября она начнет работать на кафедре, что-то там преподавать, распинаться перед зелеными первокурсниками, зная, что каждое ее слово будет пронизано ложью. А этим мальчикам и девочкам при нынешнем положении вещей никогда не снять своего «Андрея Рублева». Тогда – о чем может идти речь? И еще ее беспокоила мысль, что, скорее всего, среди студентов, будет этот. Пошлее ситуации не придумаешь!

Лиза поднялась на третий этаж, достала из кармана ключ от общей двери. В длинном коридоре было темно и тихо, соседи еще не вернулись с работы. Лиза толкнула дверь своей комнаты – она ее не запирала, бросила чемодан у порога и подошла к кровати. Села. В комнате пахло пылью, как это всегда бывает, когда хозяев долго нет дома. Нужно было позвонить маме, чтобы она привезла Лику ближе к вечеру, а пока она уберет, сходит в магазин, купит молока и хлеба, приготовит что-нибудь вкусненькое…

Лето закончилось… Оно было коротким и промелькнуло почти незаметно. Лиза вспомнила, какие надежды на него возлагала. Целый год шли переговоры о включении ее в делегацию, которая ехала на конференцию в Мадрид. Ей пришлось собрать немыслимое количество справок, включая медицинские, обойти сотни мерзопакостных кабинетов, где каждый клерк окидывал ее скептическим взглядом и, как правило, спрашивал: «А вы не собираетесь остаться за границей?»

Некоторые предлагали обсудить этот вопрос «за рюмкой кофе» где-нибудь в уютном валютном баре – особом месте, доступном лишь избранным. И вот, наконец, когда все вроде бы получилось, ее вызвал завкафедрой и, блуждая взглядом по обоям собственного кабинета, объяснил, что там, «наверху», вдруг выяснилось, что у нее ребенок от неблагонадежного лица, отбывающего срок за антигосударственные высказывания.

– Деточка, – сказал он, – вам следовало бы сразу сообщить об этом. А так получилось, что вы намеренно скрыли этот факт. Теперь уж ничего не поделаешь. Вот если бы ребенка не было… Вы же не регистрировали свой брак?

Это была правда. Когда дома узнали, что Лиза общается с сомнительными личностями и ее уже вызывали для беседы «в органы», мама сказала: «Добегалась!» А когда выяснилось, что дочь еще и беременна, добавила сурово: «Догулялась…» Что-то объяснять не было смысла. Для этого нужно было слишком много слов и усилий, а она предпочитала молчание.

После выпускных экзаменов в институте ее любимая преподавательница, заметив кругленький животик, сказала, когда они остались наедине:

– Тебе будет трудно. Но даже не из-за ребенка. То, что ты решила его оставить, – хорошо. Запомни: ты очень талантлива. И должна выстоять – переждать, перетерпеть. Оставайся пока что в аспирантуре, а там будет видно. Времена меняются. Занимайся ребенком, устраивай быт – это тоже очень важно. И – жди. Возможно, уже не долго осталось…

Сейчас маленькой Лике два года. Времени прошло не так уж много. А терпение лопнуло. Это стало абсолютно ясно после отказа в поездке. Не говоря уже об уничтожении «Безумия» и еще нескольких работ, которые видели только однокурсники. И она, прежде всего, занималась Ликой.

Она всегда знала, что у нее будет девочка именно с таким именем!

Когда-то очень давно Лиза с бабушкой отдыхали в пансионате на берегу Азовского моря. Ей было тогда, кажется, одиннадцать, а вокруг – ни одной ровесницы. Тогда она познакомилась на пляже с четырехлетней девчушкой. Вернее, малышка сама подошла к ней. Вначале Лиза недовольно отмахивалась от ее настойчивых вопросов, а потом ей стало интересно. А со временем и вовсе произошло чудо: эта кроха оказалась умницей и к тому же большой фантазеркой. Девочку звали Лика.

– Анжелика? – добивалась Лиза. – Ангелина?

– Нет, Лика! – настаивала малышка.

О чем они говорили, вспомнить трудно, но у Лизы осталось впечатление, будто она повстречала маленького ангела, умеющего говорить просто о сложном. Лиза, забавляясь, задавала ей самые каверзные вопросы, о которых задумывалась сама, – «Есть ли Бог?», «Как на земле появился первый человек?» и даже об устройстве Вселенной, – и девочка выдавала такие «шедевры», что их стоило бы записывать. Не записала. А теперь забыла окончательно. Осталось имя – Лика.

Лика – девочка, дитя такой краткой и жгучей любви, ее надежный якорь, удерживающий у берега. Она появилась на свет под мелодию Моцарта, лившуюся из больничного репродуктора – так же легко, как и эта мелодия несколько столетий назад. И Лизе казалось, что на ней не застиранная больничная сорочка с огромной прорехой на животе, а венецианские кружева. Несколько дней, проведенных в роддоме, были самыми счастливыми в ее жизни. Ощущению счастья не мешало ничто – ни тараканы, снующие по стенам, ни лопнувший в глазу сосуд, ни болтовня трех соседок по палате, которые без устали ругали собственных мужей. Она хотела, чтобы ее девочка была похожа на Лику из детства. Когда медсестра внесла младенцев – по двое на каждой руке – Лиза сразу же узнала своего: из-под казенного чепчика выбивались каштановые кудряшки…

– Ух, какая ядреная девка получилась! – сказала медсестра. – И спокойная какая! Видно, будет профессоршей…

Теперь вся ее жизнь посвящена Лике и… ожиданию. И в ней нет места никому другому! Тем более – какому-то студенту!

В последнее время она стала замечать, что ее совершенно не интересует все внешнее. Она, словно губка, вбирала в себя все соки окружающего мира, и этот мир – в лучшей, модифицированной форме – совершенный и справедливый, существовал внутри нее. Все, что происходило извне, включая немногочисленные романы, Лиза воспринимала, как каплю йода в стакане с чистой водой. Мир, который она выстраивала внутри («Будь терпелива! Времена меняются…»), не был воздушным. Он ждал своего часа…

2

…Проблемы начались с первого же дня занятий. Она вошла в аудиторию и сразу же наткнулась на глаза. Его глаза. Студент сидел в первом ряду и не сводил с нее внимательного взгляда. Это было невыносимо. Тем более что ей впервые пришлось предстать перед студентами в новом качестве – куратора курса. Вначале ей показалось, что эти глаза смотрят довольно нагло и двусмысленно. Но с каждой минутой это впечатление улетучивалось. Как человек, умеющий различать малейшие оттенки чувств, Лиза ощутила, что в них нет агрессии или вульгарного намека на августовское приключение. Взгляд студента словно обволакивал защитной аурой, оберегал ее. И она успокоилась.

В конце пары, на которой она дала первокурсникам расписание, пояснила правила внутреннего распорядка, он подошел к ней в числе других – в основном девчонок – и, выждав, пока затихнет их восторженный щебет и они разойдутся, сказал:

– Я бы хотел пригласить вас… тебя… к себе в гости. Это возможно?

Она строго нахмурила брови:

– Нет. Надеюсь, вам это понятно? Или будут проблемы?

Он почти что покрылся изморозью, как от дыхания ледяного океана, на лбу выступили бисеринки пота.

– И прошу вас, – добавила Лиза, – называйте меня, как все – по имени-отчеству. Иначе… Иначе мне придется завтра же уволиться. Договорились?

Он кивнул.

– Хорошо. Я буду ждать. Сколько будет нужно…

– Напрасно! – Она захлопнула журнал и быстро пошла к двери, на пороге оглянулась. – Не бери дурного в голову, мальчик! У тебя все еще впереди.

Вот, в общем-то, и все. Лиза посидела на кафедре до двух, потом отправилась домой.

Шла по городу, словно в тумане, с трудом продираясь сквозь ватную пелену, наплывающую на нее большими мутными клубами. Можно было зайти в Дом кино, выпить кофе, встретиться со знакомыми, засесть в их обществе до семи (в семь мама приводила домой Лику), но тогда голова будет забита несметным количеством чужих забот и проблем, вечер будет испорчен. Но что делать до семи?

Лиза почувствовала себя одинокой лодкой, бессмысленно бьющейся о чужой берег. Жажда жизни шевелилась в ней, как… как камни в почках. Если бы их можно было растворить, перемолоть в себе. Тогда бы все ее существо наполнилось веселыми воздушными шариками, и она бы взлетела вместе с ними туда, где… «Где – что?» – подумала Лиза. Где царит радость, искренняя радость от того, что живешь, наслаждаешься воздухом, вином, запахом леса… «Так и будет!» – сказала себе Лиза. Но не сейчас, не теперь. Таинственный лес – свежий и веселый, с прозрачными родниками и мелкими дикими черешенками – еще примет ее в свои объятия. Нужно только подождать. Она вдруг задохнулась от воспоминания о запахе сена там, на чердаке, в сарае-курятнике. Мальчик-студент обещал ждать. Ждать – чего? Какая разница! Она ведь ждет. Пусть и он подождет.

Лиза решила зайти в кафе – свое любимое, расположенное на первом этаже городской бани. Кофе здесь готовили не растворимый, а настоящий – по-восточному, на горячем песке в керамических турках, и тут всегда было мало народу. Только те, кто знал о существовании этой необычной забегаловки для любителей попариться.

Лиза осторожно взяла чашечку с кофе, поддерживая ладонью под дно – здесь специально отбивали ручки от чашек (чтобы не унесли!) – и села за самый дальний столик. Кафе было почти пустым. Время было неопределенное: для вечерних посиделок – слишком рано, для утреннего ритуала – слишком поздно. Лиза с удовольствием сделала первый глоток и непроизвольно оглянулась на дверь – здесь несколько лет назад собиралась ее «сомнительная» компания. Теперь неизвестно, кто где… Стоп! Лиза напрягла зрение, стараясь в полумраке разглядеть силуэт входящей в этот момент женщины.

Она не ошиблась. Это действительно была главная героиня ее уничтоженного фильма, талантливая актриса, которая после многих триумфов канула в безвестность. До Лизы доходили слухи о ее бурном романе с известным режиссером, о его трагической гибели, в которой обвинили ее и даже продержали три года в колонии строгого режима, и о том, что она начала довольно серьезно выпивать.

Три года дали о себе знать, наложили отпечаток на внешность, походку и манеру поведения, но жест, которым женщина поправила прическу, остался тем же – элегантным, будто не было в ее жизни ни синей казарменной униформы, ни кирзовых сапог.

Актриса (Лиза называла ее уважительно – Анастасией Юрьевной) оглядела небольшой зал и безошибочно направилась к ее столику. Лиза поднялась, они молча обнялись, постояли так с минуту к удивлению других посетителей, пока щемящий миг встречи не сменился неловкой паузой. Сели за столик.

– Ты совсем не изменилась, дорогуша! – воскликнула актриса. – Что двадцать пять, что двадцать восемь – разницы не чувствуется. В эти годы женщина может и не меняться, может даже помолодеть. А в мои годы… Но – ради бога! – без комплиментов! Мне сейчас все делают комплименты, будто я не из тюряги, а из косметического салона вышла.

Она говорила, как обычно, много, почти не слушая собеседника. Лизу это поразило еще на съемках: другие были напряжены, повторяли роль, вживались в образ или сосредоточенно молчали, а эта вела себя так, словно выплеснула из себя все лишнее. Лиза с детства знала ее по фильмам и театральным ролям – играла она в основном принцесс в детских сказках, нежных «тургеневских» девушек и «арбузовских» максималисток. Милая курносость, аккуратное кругленькое личико, брови-стрелочки и – грация в каждом движении… Когда Лиза поступила в театральный, афиши с портретами этой звезды были расклеены по всему городу. В студенческие времена Лиза подрабатывала в театре костюмером. Иногда, в выходные, когда актрис не было, она надевала их платья и вертелась перед зеркалом. В один из таких моментов вошла она, примадонна. Правда, тогда она уже не была нежным ангелом и, как поговаривали, тихо спивалась после смерти трехлетнего сына, оставаясь при этом личностью трагедийно-романтичной, объектом сплетен и ухаживаний. Она вошла неслышно и остановилась перед Лизой:

– Какое золото тускнеет в костюмерных! Надо же… – сказала она, бесцеремонно пожирая Лизу своими большими глазами, – Ты именно такая, какой я всегда мечтала быть – «в угль все обращающая»!

– А вы – такая, какой мечтаю быть я! – отважилась Лиза на ответный комплимент.

– Ты меня знаешь?

– В кино видела, и на сцене… – Лиза вдруг растерялась: женщина, стоящая перед ней, была необычайно красива, недосягаема. Она слышала, что некоторые называют ее «гениальной стервой»…

А потом было «Безумие». То, что играть будет именно Анастасия, Лиза знала наперед. Эта роль стала лучшей работой Анастасии в кино. Лучшей и… последней.

– Ты пьешь или – праведница? – прервала ее воспоминания актриса. – Может, угостишь?

Лиза подошла к стойке и заказала коньяк. На лице актрисы проступил румянец. Она выпила залпом. Лизе стало грустно.

– Ты сейчас над чем-то работаешь? – спросила ее Анастасия.

– Нет. Я осталась на кафедре. Преподаю.

– Ну и молодец, – почему-то обрадовалась собеседница, – целее будешь… Таким, как ты, лучше сидеть тихо, как мышь… – Актриса неуверенным движением поднесла палец к губам, и Лиза с ужасом поняла, что ей хватило бы и наперстка, чтобы опьянеть. – Съедят тебя, ох, съедят. Не завистники, так мужики. Но, знаешь, что я тебе скажу, – не давай себя сломать. Гнуться – можешь, а вот так, чтобы надвое, да еще и с треском – нет! Не те времена для таких, как мы, не те… Я вот – родилась Настасьей Филипповной, а что вижу: мелочевку, дрязги, потные ладошки… Ты когда-нибудь сними что-то по Достоевскому, а? Не сейчас, а когда-нибудь потом… Я у тебя хоть стол кухонный готова сыграть. Обещаешь?

– Конечно, Анастасия Юрьевна. Только когда это будет…

– Ну вот когда будет, тогда и позовешь… – тон ее вдруг стал агрессивным, – а не будет – туда тебе и дорога! Значит, родилась ты костюмершей – костюмершей и умрешь! Давай еще выпьем, если денег не жалко…

Лиза снова заказала коньяк.

– Теперь уходи! – сказала актриса, склонившись над рюмкой.

– Простите…

– За что? – вскинула на нее глаза Анастасия. – Я, может, у тебя только и сыграла по-настоящему. За это и сдохнуть не жалко. Но я не сдохну. Ну все, иди, иди… Я злая становлюсь, когда выпью…

Лиза поднялась. На пороге оглянулась. Актриса сидела, низко склонив голову, скрестив еще стройные ноги в грубых чулках. По одному из них побежала «стрелка». И эта «стрелка» как будто разрезала надвое сердце Лизы.

3

Мама привела Лику немного раньше. Девочка сидела на ковре и рисовала что-то на листке бумаги, приговаривая при этом что-то вроде «пля-пля». Лиза знала, что в переводе это означает – «писáть». Лиза тихонько остановилась на пороге. Она смотрела на круглую пушистую головку с мягкими, как у птички, волосиками. Они топорщились во все стороны, обнажая тонкую шейку с темной ложбинкой посредине. Голова девочки наклонилась, и из-за пухлой щечки почти не был виден курносый носик. Длинные, как у куклы, ресницы были прелестны. Девочка сосредоточенно водила карандашом по бумаге и изредка вздыхала от напряжения. Лиза окликнула ее. Девочка мгновенно обернулась, и лицо ее расплылось в безмятежной улыбке. Лиза не могла для себя решить – хороша ли дочь? Черты лица слишком мелкие: крохотный нос, четко очерченный маленький ротик, зеленовато-голубые глаза… Высокий лоб, обрамленный рыжеватыми кудряшками, делал это лицо непропорционально большим.

С минуту они разглядывали друг друга. Наконец Лика наморщила лоб и пояснила: «Пля-пля!» Она «писáла».

Лиза понимающе кивнула и прикрыла двери…

Денис

1

Я не мог дождаться начала занятий. Вдруг все стало казаться мелким и второстепенным – и поступление в институт, и мечты о славе…

Она так неожиданно уехала, раньше положенного срока, практически сбежала. Когда я узнал об этом, на меня навалилась пустота. Было такое ощущение, что я лишился какого-то важного органа. Я казался себе бабочкой-капустницей с оторванным крылом: трепыхался, пытаясь взлететь, но только смешно и тщетно барахтался в пыли. Неужели так будет всегда, в отчаянии думал я. Лес больше не привлекал меня. Я стал неинтересен своим приятелям и старался держаться от них подальше. Еле дождался конца срока и первым утренним автобусом отправился в райцентр, чтобы поскорее сесть в поезд.

Надеялся, что она позвонит мне (я оставил ей номер своего телефона, так как своего она не дала), и всю неделю до начала занятий тупо просидел дома. По ночам я смотрел на луну – такую круглую и ровную, как поверхность зеркала. Наблюдал, как она поднимается над верхушками деревьев и крышами домов, плывет по небу и медленно растворяется в серой пелене утра. Сколько таких лун пройдет по небу, пока мои надежды оправдаются? Ответа не было. Искать Лизу в институте я боялся.

…Когда она вошла в аудиторию и мельком равнодушно взглянула на меня, я понял, что больше ничего не будет. И когда она сказала, чтобы я не «брал дурного в голову», решил ждать. Ждать, сколько понадобится. Я знал, что это будет нелегко. Но интуитивно понимал: торопиться нельзя.

Сначала мне даже нравилось культивировать в себе страдания «юного Вертера». В конце концов, я был романтичным, увлекался Блоком и ничего не имел против того, чтобы в моей жизни появилась Прекрасная Дама. И не мифический собирательный образ, а вот такая – реальная и достижимая. На несколько недель мне хватило возбуждающих воспоминаний о ее достижимости. Я только то и делал, что восстанавливал в памяти каждую минуту той ночи и ловил себя на мысли, что делаю это как… киномонтажер, а не как любовник. Мне важно было восстановить пленку, но не ощущения. Вот когда я восстановлю ее с точностью до секунды и надежно зафиксирую в своем воображении – тогда, рассуждал я, предамся чувственному восприятию. Очевидно, уже тогда во мне проснулся тот, кто, по словам Блока, «отнимает запах у цветка»… Я даже злился на себя, когда, восстанавливая очередной обрывок (вот молния прорезает небо и в ее вспышке возникает бронзовый изгиб бедра!), покрывался испариной и упускал нить воспоминаний. Приходилось прокручивать все заново.

Я просыпался совершенно разбитым, нехотя завтракал и брел в институт без всякого энтузиазма.

– Ты ведь так мечтал об этом институте! Чего тебе не хватает? – не выдержала однажды мама. – Вспомни, скольких усилий стоило тебе поступление! К тому же, если ты будешь нормально учиться, у отца будет больше оснований договориться насчет освобождения от службы в армии.

Услышав последнюю реплику, отец недовольно фыркнул, мать переключилась на него:

– Да, да! И не нужно фыркать – у нас единственный сын! Вспомни, что случилось с Верочкиным мальчиком! Дениска пойдет в армию только через мой труп!

Они принялись спорить, и я выскользнул из квартиры…

2

Пленку с воспоминаниями я так и не восстановил. Мешали запахи, звуки, сладкие минуты беспамятства, когда я вообще ничего не соображал. И, соответственно, не мог ничего нарисовать в своем воображении. Я оставил это бесполезное и выматывающее занятие. Вернулся в реальность, в которой она сидела за столом в столовой, выходила из института, шла по городу, заходила в магазины и кафе. Я начал следить за ней. Шел на большом расстоянии, чтобы – не дай бог! – она меня не заметила. Я изучил распорядок ее дня, видел, как по субботам она гуляет с дочкой – рыжим лягушонком, знал, что ее любимое кафе – в помещении городской бани. Однажды, когда она вышла оттуда, я, оставив слежку, зашел туда и попытался угадать, за каким столиком она сидела. И угадал безошибочно – по марке недокуренной сигареты, которую… сунул в карман.

Следующей стадией моего безумия стал цинизм. То есть я попытался выработать его в себе, как змея вырабатывает яд. Это был своего рода психологический тренинг. Думаю, меня поздравил бы сам Фрейд. Я снова прокручивал в памяти эпизоды своего августовского приключения, но на этот раз в совершенно другом ракурсе. Это было совсем не просто. Ну что, собственно, произошло? – размышлял я. Обычный курортный роман, нет – романчик, хуже – банальная интрижка, еще точнее – единоразовое спаривание, секс… Каприз скучающей дамы, одна проигрышная партия в пинг-понг. Когда дело доходило до разных скользких словечек, которыми называют все, что произошло между нами на чердаке, – я грыз зубами подушку. Чтобы окончательно все разрушить, нужно было бы сделать следующий шаг: поведать о приключении двум-трем друзьям-сокурсникам. При этом быть в стельку пьяным, перемежать речь матом, описывая во всех подробностях ее тело и то, как она дрожала в моих объятиях, и то, как просила встречаться тайно у нее на квартире… Может быть, этот кислотный дождь уничтожил бы мою хворь навсегда. Но так поступить я не мог – пришлось бы уничтожить и себя.

Как избавиться от навязчивой идеи и обрести равновесие, я не знал. Несколько раз я встречался со своими бывшими подружками. Но это повергло меня в еще больший шок: я ничего не чувствовал! То есть в физиологическом плане все было нормально, технику не утратил. Но я с ужасом открыл в себе какой-то новый вид импотенции: все происходило автоматически. Я был роботом, вырабатывающим гормоны, – не более того. После таких свиданий я пытался проникнуться к своей партнерше хотя бы нежностью, вспоминая ее руки, ноги, бедра и розовые колени, но нежность не возникала. В голову лезло что-то совершенно лишнее: вспоминал пятно на обоях, жужжание мухи, рисунок на ковре.

Я вспомнил о вине, о проклятом теткином вине, которое Лиза назвала «колдовским». Я ненавидел все, что связано с предрассудками, но сейчас испугался почти по-женски: а что если тетка, которая продала из-под полы ту бутылку, – действительно ведьма? А ее вино – какое-то приворотное зелье, которым она пытается свести со свету весь род мужской?

…Через месяц, когда все остальные старательно конспектировали скучные лекции, казавшиеся мне полной абракадаброй, я почувствовал некоторое облегчение: на смену цинизму и беспорядочным связям пришли более действенные ощущения – ненависть и жажда любой деятельности. Я бродил по улицам и размышлял, что бы мне совершить? Бить витрины? Писать на стенах политические лозунги, типа: «Свободу такому-то»? Выкрикивать стихи на перекрестке или нарваться на нож в темной подворотне? Точно помню, что хотел, чтобы меня скрутили санитары, чтобы у меня изо рта шла розовая пена вместе с бессвязными словами, чтобы мне вкололи транквилизаторы и заперли в палату, где я смог бы свободно биться головой о стену… Другая жизнь была мне не нужна, она потеряла смысл. Слава, о которой я мечтал, превратилась в комок грязи, плюхнувшийся мне в лицо. Для чего и ради чего она нужна, рассуждал я, впервые задумавшись об этом. Вспомнил сказку «Руслан и Людмила» – трогательную детскую ностальгию с голосом мамы, которая склонилась надо мной, больным ангиной, и увлеченно декламирует пушкинские строки. Удивительно, но мне больше всего запомнился второстепенный герой, который совершил кучу подвигов и, уже превратившись в старика, слышит от Наины одно и то же: «Я не люблю тебя!»

Я не был стариком, я был молод, полон сил и планов, но эти четыре слова полностью выбили меня из седла.

3

…Весной моих одногодков начали забирать в армию. Многие мои однокурсники уже отслужили (преимущество при поступлении на наш факультет предоставляли именно таким), настал и мой черед. Я видел, как помрачнели родители, как они закрываются от меня на кухне и подолгу о чем-то шепчутся, мама рыдает, отец возвращается домой поздно и навеселе, а мать даже не ругает его. Наоборот – достает через свою подругу (ту самую, у которой в прошлом году погиб сын) импортное спиртное и утром кладет его отцу в портфель. И он снова идет куда-то «в бой».

Но меня это не волновало до того самого момента, когда они торжественно сообщили, что от службы в армии я освобожден! Вот тут мое безумие и отступило…

Армия! Вот где выход. Я должен буду вставать по звонку (или – трубе, черт его знает, как это происходит), бегать по плацу, падать лицом в грязь, вставать и снова падать, отжиматься от пола, отдаться чьей-то воле – подтверждая тем самым свое превращение в робота, в механизм, в объект для официально дозволенных издевательств.

Утром я помчался в военкомат. А вечером выдержал нелегкий разговор с родителями, который закончился вызовом «неотложки» для мамы…

Я мужественно вынес бессмысленный ритуал под названием «проводы», не усадив рядом ни одну из своих поклонниц. Выслушав торжественные напутствия отца, соседей, однокурсников – напился, целовался неизвестно с кем… Я хотел поскорее избавиться от всего этого.

Потом я ехал в вагоне, смотрел на стриженые затылки вчерашних школьников, своих новых товарищей, и улыбался. Я уезжал от нее. Я был почти счастливым – оглушенным и ослепленным куском биомассы, лишенным чувств, желающим одного – быть убитым. Или… убивать.

Когда после быстрой подготовки недалеко от Бишкека нам объявили, что часть направляют в Афганистан, – покой наконец снизошел на меня.

Это было то, что нужно…

Часть вторая

Денис

Декабрь, 1994 год

1

За неделю до Нового года я получил приглашение работать в столице. Переговоры о переводе «талантливого сценариста и клипмейкера» велись с продюсерским телевизионным агентством уже давно. Но вначале меня не устраивало то, что придется жить вместе с родителями. Только когда работодатели сообщили, что готовы купить мне квартиру неподалеку от центра, я согласился.

И вот теперь я провожал этот год в своей однокомнатной «гостинке», в которой жил после распределения в этот не такой уж и маленький, но все же провинциальный городок.

Мне нужно было собраться с мыслями и вообще – собраться, поэтому я ограничил всяческие контакты с внешним миром. Только заходил на прежнюю работу, подписывал какие-то бумажки и скрывался от телефонных звонков своих временных приятелей. Друзей у меня не было. В этом городе оставалась женщина, на которой я так и не решился жениться и испытывал из-за этого нестерпимое чувство вины. Все в моей голове смешалось, превратилось в кашу, и теперь мне нужно было осмыслить, подвести черту под этими почти бесцельно прожитыми годами…

За окном медленно разворачивались и свисали до земли длинные спирали метели, они были похожи на бинты. Казалось, что там, высоко в небе, лежит огромный раненый великан. Мне исполнилось тридцать пять… Немалый – если не больший – кусок жизни остался позади. Что в ней было? Можно с уверенностью сказать – я везунчик. Таких обычно ненавидят, к таким тянутся лишь для того, чтобы почерпнуть энергии и идти дальше…

…В Афгане меня не шлепнули, и я попросился на второй срок, а когда благополучно оттрубил и его, остался на третий. На меня смотрели как на идиота или – законченного убийцу. Честно говоря, я и сам чувствовал себя не совсем нормальным. В моей голове словно крутилась бесконечная бобина с кинопленкой, на которой я отстраненно фиксировал события. Единственное, что меня не привлекало, – валяться с развороченным животом на чужой площади, как Серега из Шепетовки. Вернее, на площади – это еще туда-сюда, но развороченный живот… Снесенный череп, как у Кольки из Луганска, меня тоже не устраивал. Вообще, самым страшным была не сама смерть, а мысль о том, что с тобой будут делать потом – поволокут в брезенте в глинобитную мазанку, называющуюся «моргом», присыплют дустом или еще каким-нибудь дезинфицирующим средством… Но это – в лучшем случае, если подберут свои. Понимая, что я попал в глобальную пертурбацию, почти в Средневековье, я, как и прежде, обращал внимание в основном на детали, полагая, что только они имеют хоть какой-то смысл. Поэтому память зафиксировала множество разных вещей, которые мучают меня по ночам до сих пор: разрезанная пополам крыса (она пробежала по краю импровизированного стола как раз в тот момент, когда мы глушили спирт, поминая Серегу, и наш старлей ударил ее тесаком, как будто в ней воплотилась смерть нашего товарища), розовый сосок, виднеющийся в прорехе бесформенного вороха тряпья, прикрывающего то, что некогда было человеческим существом, испуганные черные глаза Зульфики (полоумной пуштунки, следующей за нами) в тот момент, когда Тимохин делал к ней свой «четвертый подход»… Три своих краткосрочных отпуска я провел неподалеку от Бишкека. Я не мечтал увидеть чистую постель и набережную Днепра из окна своей спальни. Я не видел себя в той жизни.

Родители забросали меня письмами. И лишь когда они неожиданно замолчали, я решил, что пора возвращаться. Отказался от направления в военную академию, чем несказанно удивил руководство, и отправился домой.

По дороге я читал Хэмингуэя, покуривал «травку» в туалетах поездов и думал, что я – типичный представитель «потерянного поколения»…

2

Я вернулся весной, а летом, по настоянию родителей, восстановился в институте. Это не потребовало таких усилий, как шесть лет назад, – я просто надел форму. Меня окружали желторотые юнцы, в которых я узнавал себя прежнего… Конечно, попытался разузнать о Елизавете Тенецкой. В первый день занятий, идя по коридору, я мечтал встретить ее. Хотя всего за день до этого был уверен, что выбросил тот период из своей жизни навсегда. Ничего подобного! Я все так же мечтал увидеть ее. Проклятье! И все же я знал, что теперь все может быть по-другому. Я уже не был изнеженным глупым мальчишкой, выглядел намного старше своих лет. Был уверен, что смогу взять ее за руку, даже если она этого не захочет. Но мои надежды оказались напрасными – на кафедре сказали, что Тенецкая уже давно тут не работает. А где она – неизвестно. По старому адресу она уже не жила. В бане у площади больше не было того кафе. Да и самой бани – тоже. В этом здании расположился филиал какого-то банка.

В то время я был переполнен ненавистью. Я с отвращением замечал, что жизнь здесь не изменилась, что тот островок крови и грязи, на котором я находился все эти годы, – для здешних обитателей не более чем «мифы и легенды народов мира». К тому же я кожей чувствовал нездоровое любопытство окружающих меня людей. «Тебе приходилось убивать?» – спрашивали меня однокурсники и жаждали подробностей. Однажды мне пришла в голову мысль, что она, Лиза, тоже спросила бы об этом. Словом, «Герой, я не люблю тебя»!..

Я отучился положенные пять лет. Не могу сказать, что не искал ее. Искал. До тех пор, пока не пришел к выводу: в конце концов, всем хочется только одного – любви, а иначе говоря – признания. Поиски любви могут довести до чего угодно – до терроризма, феминизма, фашизма, еще чего-нибудь. Кто не хочет кануть в Лету и при этом не имеет никаких талантов, стремится любым способом заявить о себе. Если бы Гитлера признали настоящим художником, а Иосифа Джугашвили не турнули из духовной семинарии, захотели бы они оставить миру память о себе таким ужасным способом? А чего не хватало этим грязным свиньям, которые послали на верную смерть Кольку из Луганска! Может, любви? По крайне мере, к родине…

Нелюбовь превращает человека в прокаженного с колокольчиком на шее: его слышно повсюду, и этот звон – сигнал к бегству для остальных. Ибо любовь нужна такому прокаженному только как цель, к которой он должен идти в полном одиночестве. Идти долго, бесконечно и никогда не останавливаться. Думаю, на мне тоже висел такой колокольчик с предостережением: «Не подходи – убьет!». Я был лишь искателем, путником, не мог задержаться ни в одном жилище, которое встречалось на моем пути.

Я уже не мечтал о славе. Эти юношеские бредни выветрились из моей головы. Я увлекся другим – взялся за учебу, завел кучу записных книжек и папок, куда складывал интересные вырезки из единственной иностранной газеты «Times», которая продавалась в киосках. Перечитал гору книг, на которые раньше не хватало времени…

…И вот теперь, собираясь покинуть городок, приютивший меня, я открыл свой дневник и, прежде чем сжечь его, решил кое-что перечитать…

«Нужно свыкнуться с жизнью на вершине горы – чтобы жалкая болтовня о политике, об эгоизме народов звучала далеко внизу. Необходима предопределенность к тому, чтобы существовать в лабиринте. И… семикратный опыт одиночества…» – и дальше уже мое: «Ницше достоин уважения хотя бы за то, что с его антигуманистическими и антихристианскими идеями согласится лишь меньшинство. Зная это, он все равно остался самим собой!»

«Сострадание разносит заразу страдания – при определенных обстоятельствах сострадание может привести к потере жизненной энергии… Даже если у Бога есть свой ад: это любовь к людям!»

И снова мое: «Попробую записать то, о чем думал сегодня ночью… Ницше… Его философию могут понять люди, привыкшие жить «на вершине горы», отрешенные, по его же словам, от «болтовни и эгоизма». А сам он, как сапожник, ругает Канта, стремясь к первенству. Каждый смертный, если он по природе не философ и не способен обобщить действительность, ищет СВОЕГО философа. Сначала мне казалось, что мне нравится Ницше. Он и в самом деле нравится мне до определенной степени – с его идеей аристократов духа и рабов, осуждением святош. Ницше приветствует буддизм, потому что это – радостная религия, направленная на собственное тело, здоровье. Мне это претит. Мне не интересно среди радостных людей. Я давно уже прожил самое главное, и поэтому мне трудно изображать какие-то эмоции, кривляться, словно клоун». Снова цитата: «Любовь – единственный, последний шанс выжить…»

Я: «Лиза, я не помню тебя…» Библия: «…Не клянитесь! Ваше слово пусть будет «да» либо «нет». Все, что больше этого, – от лукавого…

…Не судите, да не судимы будете. Ибо каким судом судить будете – таким осудят и вас…

…тесны ворота и узка дорога, которая ведет к жизни, и мало тех, кто находит ее!»

Мне стало грустно. Записи красноречиво свидетельствовали о хаосе, царящем в моей голове. Все это должно остаться здесь. Я нашел под ванной медный тазик, положил в него дневник и осторожно поджег с четырех сторон.

3

Я приехал в этот город «по распределению» на должность помощника режиссера. Оказалось, что такой должности не существует – штат был слишком маленьким, да и чего-то более масштабного, чем выпуски новостей и репортажи с открытия новых строительных объектов, местное телевидение не снимало. Директор сжалился надо мной и устроил на работу в кинотеатр.

– Ты ведь разбираешься в кино? – спросил он. – Вот и посиди там. А как только появятся вакансии – я тебе свистну. Ты же все-таки из столицы – пригодишься!

Его свиста пришлось ждать два года. Я снял квартиру неподалеку от кинотеатра, который назывался «Знамя Октября», и получил должность «старшего методиста». В мои обязанности входил подбор фильмов для четырех залов кинотеатра. Каждый вторник к восьми утра все методисты города собирались в здании горсовета и парились там до позднего вечера, отбирая для своих заведений новые ленты. После заказа фильмов я должен был составить анонсы и начитать их на автоответчик кинотеатра. Я до сих пор запросто могу произнести имена всех индийских актеров… «Сегодня и всю неделю в нашем кинотеатре смотрите…» – четко произносил я, зная, что сотни киноманов каждый день будут слушать весь этот вздор, который я нес в телефонную трубку.

Компания в кинотеатре подобралась довольно странная – в основном женщины с массивными золотыми серьгами в ушах и неустроенной личной жизнью. Все они были словно на одно лицо – перманент, пережженные белые волосы, ярко-красная помада. Они требовали мелодрам, бурно обсуждали «Зиту и Гиту», рыдали над «Есенией» и отчаянно ухаживали за мной.

Я просматривал фильмы, начитывал анонсы, проверял работу художников, рисовавших афиши (нечто в духе Кисы Воробьянинова), и часами бродил по городу, отыскивая наиболее привлекательные его уголки. Но не находил – их просто не было.

Платили мне не много. Рестораны больше не интересовали меня. Судя по всему, следующим шагом и логичным завершением карьеры «известного режиссера» должна была стать женитьба. В какой-то момент я даже всерьез подумывал об этом. Но это был момент отчаянного голода и нежелания самому стирать свой уже изрядно замусоленный свитер. Хотел ли я вернуться? Мне было все равно.

Ужас от бессмысленного пребывания здесь вряд ли можно было бы сравнить с моей конкретной жизнью в Афгане. Целыми днями, кроме тех, когда проходил просмотр, я просиживал на втором этаже кинотеатра в кафе, и мои «дюймовочки» (так я окрестил трех своих подчиненных, «младших методисток» – старожила кинотеатра бабушку Валю, бывшего искусствоведа Веронику Платоновну и похожую на цыганку сорокалетнюю красавицу Риту) не беспокоили меня. Я был «человеком из столицы», к тому же – с высшим кинематографическим образованием, плюс еще и неженатым! Одним словом, священная корова.

Через полгода трудного привыкания к городу у меня появилась первая женщина. Говорю «первая», потому что остановился только на восьмой, которую теперь так подло бросаю. Здесь я прочитал гору книг – романтического мусора (с книгами тогда еще было туго, а сидеть в библиотеке мне надоело) и сделал открытие: все авторы четко вырисовывали внешность героинь – фигуру, цвет глаз и прочие привлекательные части тела, от которых главный герой был без ума. Даже перечитывая Флобера, Чехова или Бальзака, не мог понять, нормален ли я. Ведь женщина, которая могла бы мне понравиться, должна была быть как вода… Как только мне удавалось четко описать все достоинства какой-то новой знакомой, мой интерес к ней угасал. Понимал: не то! Если же после первого свидания не мог двух слов сказать о ее внешности – это уже было близко. Очень близко к тому чувству, которое называется симпатией. И… так бесконечно далеко от моей ослепленности Лизой…

4

…Наконец, это было в 89‑м, меня разыскал директор (теперь это называется – «продюсер») телевизионной компании. Сеть вещания расширялась, и он вспомнил о «молодом специалисте», прозябающем в кинотеатре. Мне предложили должность режиссера в программе «Культура N-ска».

Нужно сказать, что все жители города были большими его патриотами. Здесь даже существовали понятия «N-ская ментальность», «N-ская духовность», «N-ский говор», в каждой библиотеке кучковались разные культурные и религиозные общества – от «рериховских» до «детей Кришны», в выставочных залах и «красных уголках» учреждений выставлялись картины местных художников исключительно на рабочую тематику – «Клятва сталевара» (интересно, какую клятву дают сталевары перед тем, как варить сталь?), «Мать» (привет Горькому!), «Шахтеры, пьющие кефир» (подходящий напиток для работяг!), «Будущий горняк» (а куда еще податься подростку из рабочей слободки?). Обо всем этом мы должны были ровно тридцать минут вещать с экрана. Девушка-ведущая захлебывалась соплями восторга, и бороться с этим у меня не было ни малейшего желания. Я думал, что так будет всегда, пока меня не похоронят здесь, в этом городе Зеро, или же пока он сам не уйдет под землю вместе со своей ментальностью и рериховскими старушками.

Все началось неожиданно. В первую очередь для директора компании, когда сюда донесся легкий ветерок перемен. Появилась реклама. Робкие частные предприниматели местного разлива захотели, чтобы граждане узнали об их изделиях и выложили за них денежки. После многочасовых планерок, на которых директор, старый, закаленный в словесных баталиях партиец, хватался за сердце и бил копытом, мы все-таки последовали по новому пути. И ответственным за все «антисоветские действия» назначили меня. Я начал сочинять и снимать рекламные ролики. Это, кстати, дало мне возможность выпустить весь яд, накопившийся во мне в этом городке. Первый свой «шедевр» не забуду никогда! Мебельный комбинат захотел прорекламировать свои жуткие кресла. Ролик был примерно следующего содержания. Возле кресла стоял затравленного вида гражданин. Затем рядом появлялся вмонтированный в кадр Жеглов в исполнении Высоцкого и орал: «Будет сидеть, я сказал!», и гражданин плюхался в кресло. После этого эпизода заказчики пожелали лирики, и поэтому, как только мужик удобно устраивался в чудесном кресле, на экране начинали порхать бабочки, а над головой героя возникала надпись: «Сядешь – не встанешь! Покупайте кресла и стулья мебельного комбината…» Это был хулиганский поступок, вызов. Но директору комбината моя работа понравилась, и я получил от него из рук в руки белый конверт. Потом таких конвертов было много.

Я купил себе длинный кожаный плащ и в один из дней устроил роскошный ужин для своих сотрудниц-«дюймовочек». Бабушка Валя промокала платочком покрасневшие глаза, Платоновна наслаждалась импортным ликером, а Ритуся теребила под столом мою ногу своей разгоряченной ступней. Словом, жизнь начинала налаживаться, загнивающий капитализм постепенно побеждал, а я с головой окунулся в новую игру, и она начинала мне нравиться. Когда горемычного шефа отправили на заслуженный отдых, наш рекламный отдел уже цвел махровым цветом, а всю съемочную группу накрыла волна-цунами цинизма. Последующие три года мы были нарасхват, а у меня появились заказчики из соседних областей… Настоящий успех пришел после того, как я снял (все придумывал и снимал сам) музыкальный клип с участием дочери местного авторитета. Его крутили несколько месяцев по всем каналам, а мне начали позванивать из столицы.

Я снова начал функционировать как… на войне. Тихое болото кинотеатра, по крайней мере, давало возможность чувствовать себя свободным.

Я больше не был представителем «потерянного поколения», жизненная дистанция ежедневно увеличивалась, и мне нужно было тренировать легкие.

Проснулся ли во мне вкус к жизни? К обеспеченной жизни – точно! А главное, я понял, что эту жизнь могу создать сам, своей головой. Это было приятное ощущение. Раньше и представить себе такое было трудно!

Я мечтал, что вскоре смогу вознестись так высоко, что у меня хватит сил, средств и нужных связей, чтобы наконец сделать что-то стоящее. И я знал, что именно: снять фильм «Безумие»… А вернее – восстановить его. Бред! Все – не так! Почему я до сих пор не мог сказать правду?

Я найду Елизавету Тенецкую и предложу ей снять этот фильм. Это будет деловая встреча и деловое предложение.

…В декабре 1994 года я собирался переезжать в город своего детства.

Я возвращался туда победителем. Мне предлагали огромные по тем временам деньги, и предполагалось, что их сумма будет расти пропорционально моим успехами. Я был нужен. Меня ждали. У меня было множество планов и свежих идей. Только к одному я не был готов – услышать: «Богач, я не люблю тебя!»…

Денис

1996 год

1

…Я жил в просторной двухкомнатной квартире неподалеку от телецентра. Два раза в неделю заезжал к родителям, загружал им всегда полупустой холодильник разной вкуснятиной. Все это я мог достать в специализированных магазинах, а чаще – у своих заказчиков.

Здесь я окунулся в совершенно иную жизнь. Время бурных митингов, которое обошло меня в провинции (там было тихо, как в оазисе), уже закончилось. Началось время пустых прилавков, будоражащих ток-шоу, «купонов», миллионных купюр накануне денежной реформы и… сериалов. Благодаря этому последнему фактору работы у меня было хоть отбавляй – каждая тридцатиминутная серия отбивалась рекламным блоком…

У меня были причины ненавидеть себя. Я был не таким, каким должен был быть, если бы жизнь сложилась иначе. Я не хватал брусочки сливочного масла, едва его вывозили в торговый зал универсама, не варил гороховый суп и не обсуждал безумные цены. Из заплесневелого «совка» сразу перешел в махровый капитализм. Как способный ученик, я будто перепрыгнул через несколько классов, и многое прошло мимо меня. Когда я выковыривал из-под ногтей кровь и грязь в Афгане, мои ровесники читали «Огонек», смотрели «Покаяние» и ссорились со старшими. В «уездном городе N», в этой тихой заводи, я практически ничего не знал о митингах, акциях неповиновения, студенческих голодовках… Я стал обывателем, которому подвернулась возможность сытно есть и подниматься вверх даже не своими ногами, а на эскалаторе. Чтобы окончательно не утратить уважения к себе, в первые два года пребывания в столице я написал и защитил диссертацию по теме «Манипулятивные технологии в системе массовых коммуникаций». И снова попал в яблочко! Это было практически новым словом в рекламном бизнесе, который развивался бешеными темпами. Помимо своей основной работы я два раза в неделю читал лекции студентам на сценарном отделении кинофакультета. В меня влюблялись студентки, самых лучших я водил в «Националь», угощал суши… Мимо, все мимо!

Из моих старых приятелей на плаву остался только Макс, тот самый, с которым мы отдыхали на турбазе после вступительных экзаменов сто лет назад. Он сам нашел меня после того, как диссертация стала притчей во языцех среди телевизионщиков. Я пригласил его поужинать в «Националь».

Когда мы встретились у входа в ресторан, я его не сразу узнал. Макс изменился, как-то округлился. Он неловко топтался на пороге у стеклянных дверей и, едва завидев меня, произнес:

– Ну ты, старик, крутой! Да здесь же безумные цены!

Меня передернуло. Со времени своей службы в кинотеатре терпеть не могу разговоров о ценах и воспоминаний о том, как мне приходилось по несколько месяцев сидеть на жареных кабачках по 30 копеек за килограмм.

– Не волнуйся, я угощаю! – буркнул я и толкнул дверь.

Швейцар (кстати, бывший «афганец», с которым я однажды разговорился, а потом давал щедрые чаевые) улыбнулся и вежливо придержал дверь, отчего Максово и без того красное лицо пошло пунцовыми пятнами.

Я заказал множество вкусных вещей, водку и коньяк. Пока услужливые официанты выставляли все это на столик, понял, что нам почти не о чем говорить. Моя голова была занята кучей новых проектов, недоступных Максовому пониманию, он же, скорее всего, считал меня снобом, недорезанным буржуем. Мы выпили по первой.

– О чем твой диссер, Дэн? – спросил Макс.

Я вкратце изложил суть, с каждым словом убеждаясь, что зря трачу время – классовая ненависть так и перла из глаз приятеля.

– Что слышно о наших? – решил я сменить тему и тут же пожалел об этом. Потому что услышал малоприятные вещи: кто-то спился, так и не сняв ни одного кадра, кто-то уехал из страны, кто-то перебивается в бюро ритуальных услуг, снимая похороны и свадьбы… Многие с головой ушли в политику. Оказалось, что после моего добровольного решения пойти в армию я прослыл на курсе настоящим героем, обо мне говорили, были уверены, что я погиб…

– Кстати, – как можно непринужденнее сказал я, – а как поживает наша кураторша? Не помню, как ее звали – кажется, Елизавета Тенецкая?..

– Она давно уже не Тенецкая, – ухмыльнулся Макс, – разве ты не знаешь? Она… – Макс назвал известную фамилию лидера одной из партий.

– Вот как… – произнес я.

– Да-да. Он ведь тогда, оказывается, сидел. А теперь – шишка!

Видя, что я ничего не знаю об этой стороне жизни, Макс пустился в длинный политический экскурс.

– Да у тебя, кажется, была история с его женой, – вдруг хлопнул себя по колену Макс. – Ну, да! Помнишь? Вы еще потерялись во время экскурсии. Неужели забыл?

– Что-то припоминаю, – сказал я, – но смутно… Значит, она теперь домохозяйка?

– Ну, ты темный! – возмутился приятель. – Да она же сейчас известная личность. Особенно много о ней говорили года три-четыре назад, когда ты в своей Хацапетовке коров доил. Она ездила в Литву, когда там осадили телецентр. К Белому дому в Москву тоже ездила. Классные, кстати, фильмы там сняла. Талант не пропьешь!

– А что, она пила? – не понял я.

– Да нет, это выражение есть такое, темный ты человек! Дождалась бабенка своего звездного часа. А бабенка, скажу тебе, была что надо… Но никто за ней и ухлестнуть не успел: как только тебя в армию забрали, ее и турнули с кафедры. Наши девчонки говорили, что работала она где придется… Чуть ли не подъезды мыла. Вот такие дела.

Мне стало грустно. Я отвернулся от Макса и оглядел зал. Здесь в основном сидели постояльцы гостиницы – иностранцы из диаспоры, начинающие «дельцы» (тогда их еще можно было отличить по ярким пиджакам и толстым золотым цепям на бычьих шеях) с девицами, которые всегда дежурили в холле. Иностранцы веселились, обнажая безукоризненные фарфоровые зубы, «дельцы» ржали, тыча китайскими палочками в рисово-рыбные рулетики, девицы хохотали. Я подумал, что ненавижу все это, что для любви во мне осталось слишком мало места…

– Хорошо тебе, – донесся до меня голос Макса, – можешь ходить по таким шикарным местам…

Я кивнул. Пытался представить себе Елизавету Тенецкую – сейчас. Наверное, солидная дама, известный режиссер, сценарист… Значит, рано или поздно наши дорожки могут пересечься. Но, увы, мне нечего будет ей предложить. Да и вряд ли я осмелюсь подойти к ней.

…Я вернулся домой за полночь. Долго не мог заснуть. Оказалось, воспоминания не оставили меня. Я помнил все то, что некоторые счастливчики просто вычеркивают из своей жизни. Моя же память не была подобна губке, которую можно отжать и накапливать новые впечатления. Я помнил все. Каждое воспоминание имело свою кнопку: нажмешь – и пошло-поехало! Мысленно я нажал кнопку с надписью – «Август. 1977‑й. Лес».

…Перед глазами возник красный огонек сигареты, мигающий в ночи, как око дьявола. Даже почувствовал во рту привкус дешевого портвейна! И – сладкую дрожь от звука хрипловатого голоса. Потом увидел бассейн с синим облупившимся кафелем, смуглое плечо, волну волос…

Дальше: запах сена, дождь… Стоп, хватит! Я вскочил с кровати и пошел на кухню, закурил в темноте. Глядя в окно, увидел, как в темной воде стекла вспыхивает мой красный огонек, и включил свет…

Вот, оказывается, в чем было дело! Она кого-то ждала. Дождалась. Времена переменились, и она – на коне. А мое ожидание было напрасным, смешным, безнадежным: «Мудрец, я не люблю тебя!»…

Но почему моя жизнь пошла наперекосяк в том августе? Я тихо и спокойно парил над лесами, полями и пустынями и мог бы приземлиться там, где меня действительно ждали, но я неожиданно самопроизвольно катапультировался в неизвестной местности, в другую жизнь и побрел по ней, увязая то в крови, то в болоте, то в купонах, то в купюрах. А ведь я был мальчиком из образцовой семьи! Таким обычно не о чем жалеть, у них все идет по плану до самой старости…

2

Нас было пятеро. В команду я подобрал (почти в буквальном смысле этого слова – на улице) талантливого оператора, которого знал еще по институту, звукорежиссером была моя студентка-старшекурсница (дородная, в больших очках, но на удивление милая и серьезная девушка, целиком отдавшая себя работе) и – два водителя. Я же исполнял обязанности и режиссера, и сценариста, и редактора, а кроме того, еще и духовного наставника. Работали мы, как негры на плантации, зарабатывали хорошо, а наши ролики имели успех и побеждали на разных конкурсах. Я пытался помочь всем старым приятелям, которых встречал на своем пути. И меня приняли. Я это чувствовал. Однако все же старался держаться особняком, поменьше тусоваться в обществе коллег. Разговоры меня утомляли, мешали продуцировать идеи. Обедал в «Национале», ужинал там же или дома тем, что готовила моя домработница, – она приходила два раза в неделю. Однажды, поддавшись на уговоры оператора, решил пообедать в Доме кино. Это произошло 4 ноября. Погода и настроение были отвратительными: на улице плотной студенистой массой висел густой туман и такой же вязкий смог-сплин забивал легкие изнутри – наверное, я простудился.

Я давно не был в Доме кино. Наверное, лет пятнадцать, а то и больше. Его убогий интерьер и меню в ресторане сразу же навеяли на меня еще бóльшую тоску. Полумрак подчеркивал нищету и запустение, а безыскусные восковые свечи на столах скорее говорили о нехватке электроэнергии, нежели создавали романтическую атмосферу. Но, как ни странно, жизнь здесь кипела. За каждым столиком сидели люди, оживленно беседовали, выпивали и вообще чувствовали себя непринужденно, и мое настроение потихоньку улучшилось. И вот здесь, именно в тот день – хмурый и тоскливый – я увидел Лизу…

Это было, как… Даже не знаю, с чем сравнить то мгновение! Так бывает в триллере, когда в кадре практически ничего не происходит – показывают интерьер комнаты, камера медленно скользит по картине, висящей на стене, по узорам на обоях, спускается ниже, ниже… И зритель уже понимает, что на полу, посреди всей этой роскоши, сейчас обнаружится труп, лежащий в море крови. Потому что замедленность кадров – невыносимая, музыка – жуткая… Не знаю, почему мне пришло в голову именно это сравнение. Итак, сначала я заметил сережку-капельку, блеснувшую в мочке уха женщины, которая сидела неподалеку от моего столика. Этот нестерпимо резкий мгновенный лучик сам прыгнул мне в глаза. Странно… Она и тогда началась для меня с красного огонька. То есть вначале был отблеск, ослепивший меня.

Женщина сидела вполоборота ко мне, на ней было элегантное темное платье, туфли на высоких каблуках, волосы собраны и стянуты на затылке, длинная шея. Почему я сразу же понял, что это – она? Вот вопрос, на который я не могу найти ответа. Не буду врать, будто я сохранил спокойствие. Да, мне хотелось оставаться спокойным. Но от меня это не зависело. Не зря я вспомнил триллер – меня охватил настоящий ужас. Оттого, что наконец сбылась моя мечта – встретить ее, но еще больше – оттого, что все, что я считал прошедшим, пережитым и по-юношески глупым, оказалось таким же мучительным, как будто к груди приложили раскаленный кусок железа. Мог ли я подойти, непринужденно поздороваться? Оказалось, что это невозможно: сердце колотилось, ноги ослабли, я просто прирос к стулу. Две рюмки водки не спасли положения.

Раньше я думал, что она должна очень измениться – растолстеть или усохнуть, – и тогда бы я смотрел на нее с сожалением. Но даже в полумраке было видно, что эта женщина – прекрасна, элегантна и так же недоступна. Может быть, черты ее лица заострились, а паутинка легких морщинок легла на лицо – не знаю. Я видел другое. То есть, как и тогда, много лет назад, не мог адекватно воспринимать ее внешность. Вокруг нее все так же существовала некая аура, которая ослепляла меня, как и прежде.

Более того, разглядывая ее издали, я вдруг понял, что во всех женщинах, которые встречались на моем пути, искал подобные черты. Собирал их по крупицам. У одной был хрипловатый голос – и я шел за ним, другая – курила, третья – напоминала Лизу ростом и резковатыми движениями… О Господи, да я же был банальным, как мальчишка, выбирающий невесту, похожую на собственную мать!

Я попытался успокоиться и наконец заметил, что она не одна. Ее спутница сидела лицом ко мне. Они оживленно беседовали. Чтобы отвлечься, я стал рассматривать ту, другую. Она была моложе, с рыжеватыми волосами и светлыми, почти прозрачными серо-зелеными глазами – такими ясными, что напоминали глаза ангелов с полотен иконописцев. Слишком большой рот царевны-лягушки, тонкий нос, острый подбородок. В общем, все не очень пропорциональное, но довольно милое.

«Царевна‑лягушка» была в обычных синих джинсах и темном свитере. Единственная деталь, привлекавшая внимание, – браслеты на запястье, они мелодично позвякивали при малейшем движении, словно китайские подвески на ветру. В ауре Лизы девушка показалась мне такой же прекрасной, почти красавицей. Впрочем, меня это не волновало.

К их столу подошел официант, Лиза положила в кожаный переплет купюру, и обе встали. Прошли мимо меня.

Я выждал несколько секунд, поднялся и пошел за ними.

Возле гардероба спрятался, переждал, пока они оденутся…

Вышел вслед за ними. На улице Лиза села в машину, махнула рукой спутнице и… все. Я остался стоять на обочине, смотрел, как черный «опель» завернул за угол…

А потом пошел за «царевной-лягушкой». Не знаю почему… Тогда я об этом не думал. «Царевна‑лягушка» показалась мне единственной ниточкой, способной привести к клубку неосуществленных надежд.

У девушки была странная походка – слишком стремительная, и это придавало ей шарм. Сумочка на длинной цепочке раскачивалась, как маятник. Постепенно и я втянулся в этот ритм и уже не следил, куда мы идем, – просто шел за ней, стараясь попасть в такт ее шагов.

3

…Она шла.

Я шагал за ней.

Я догонял ее, но она не убегала.

Она просто еще не знала о моем существовании. Если бы знала, села бы в первую попавшуюся маршрутку и уехала.

И я бы никогда не догнал ее…

Но мы шли – затылок в затылок, и меня уже охватил охотничий азарт. Что я делал в подобных случаях лет десять назад? Я порылся в карманах, нашел там связку ключей от квартиры и офиса и… швырнул ей под ноги. Она вздрогнула от неожиданности, растерянно посмотрела вниз. Я успел нагнуться раньше:

– Девушка, это вы выронили ключи? – И протянул ей связку.

– Спасибо. Извините. – Она быстрым движением схватила ключи с моей ладони, они мгновенно исчезли в кармане ее куртки. Быстрый взгляд строгих зеленоватых глаз… Разворот на сто восемьдесят. И вновь перед моими глазами запрыгали ее рыжие кудряшки. Вот это да! Что же дальше?

Я растерянно смотрел ей вслед. У перекрестка ее походка замедлилась, а еще через пару шагов она остановилась. Открыла сумочку, встряхнула ее. Похлопала себя по карману, достала ключи…

Девушка стояла ко мне спиной, но я понимал, что она внимательно рассматривает связку. Затем она стала озабоченно оглядываться по сторонам. Увидела меня, начала медленно приближаться.

В ее глазах отображались самые разнообразные эмоции. Когда она поравнялась со мной, ее лицо наконец-то приобрело верное выражение: оно улыбалось.

– Это вы нарочно? – спросила девушка и протянула мне ключи.

– Да, – не стал отрицать я.

– И что это означает?

Я пожал плечами. «Царевна‑лягушка» улыбалась, в ее глазах прыгали солнечные зайчики, хотя на улице было пасмурно. Но я мог бы дать голову на отсечение, что зеленоватая радужная оболочка ее глаз поблескивала, как стеклышко в лесном ручье.

– Я хочу пригласить вас на чашку кофе.

– Я только что пообедала, – просто сказала она. – И кофе пила…

– Что же мне делать? – Я изобразил отчаяние.

– Я не знаю. А что вы обычно делаете в таких случаях?

– То есть?..

– Ну вы же – большой выдумщик. Должен же быть еще какой-то вариант!

– Конечно! – спохватился я. – Еще есть чай, мороженое, кино, цирк, боулинг, бильярд…

– Я выбираю бильярд! – воскликнула она.

– Отлично. – Я взял ее за руку, а свободной проголосовал проезжающему мимо такси.

Едва мы уселись на заднее сиденье, как дождь забарабанил в лобовое стекло. Она засмеялась и пожала мою руку:

– Да вы меня просто спасли!

Она была откровенна и непосредственна, как веселый щенок.

Я видел ее насквозь. Она была цельная и настоящая, будто… яблоко, переполненное жизненными соками и круглой детской радостью. А еще я подумал, что Лиза навсегда останется для меня сотканной из молекул-знаков и никогда не станет чем-то более весомым, чем капля воды, отблеск огня или запах листвы…

Я повез свою новую знакомую в клуб, где кроме обычного ресторана был зал с бильярдными столами. Я наблюдал, как азартно она играет, как неуемно прыгает вокруг стола, как смешно высовывает кончик языка, когда целится в шар. Через пару часов даже я устал, а она все не унималась, пока не научилась забивать шары в лузу. Тогда я предложил ей поужинать. Я знал, что в этом ресторане готовят потрясающий стейк по-ирландски, и заказал две порции с овощами. Все было так, будто мы знакомы очень давно. Это немного беспокоило меня, но она держалась совершенно естественно – не кокетничала, вела себя ровно, по-дружески. А когда принесли стейк, активно принялась за дело. Мне было приятно смотреть, как она ест – с аппетитом, с выражением неподдельного блаженства на лице. Мы пили вино. И я вдруг отметил, что мы очень мало говорили друг с другом, удивился тому, что это совсем не мешает нам. А еще – мы так и не познакомились, не назвали своих имен, будто это не имело никакого значения! И мне это тоже нравилось, казалось необычным. В конце концов, какая разница? Прекрасный вечер, мягкий свет, зеленый бархат скатертей, чудесная безымянная девушка напротив… Необременительное общение без обсуждения дальнейших действий. Я узнал, что она учится «на художника», хорошо рисует, любит шоколад. Она все больше нравилась мне. Вопрос о ее спутнице я отложил на потом, сейчас это было бы не к месту.

В конце вечера я уже понимал, что мне не стоит использовать эту девушку, нужно идти к Тенецкой другим путем.

Когда я довел ее до подъезда, произошло самое удивительное. Она сама потянулась ко мне и поцеловала в щеку…

– Спасибо. Мне было очень хорошо. Когда у меня под ногами зазвенели твои ключи, я подумала – ты только не смейся! – что это звон небесный… – Она немного помолчала, а потом решительно произнесла совершенно неожиданное: – Если бы ты на мне женился, я бы почувствовала себя самой счастливой на свете!

Странно, но эти простые слова навели меня на мысль – а почему бы и нет?.. Чего еще я жду от жизни? Для чего работаю, сочиняю всю эту телемуть? Кому я нужен? И, в конце концов, если этому всему когда-нибудь суждено закончиться, весело ли мне будет смотреть на одинокие стены своего дома? И еще: ни одна из женщин не говорила со мной вот так – все ждали инициативы от меня, капризничали, кокетничали, требовали, иногда – угрожали. Тоска…

– Ты не подумай, что я кретинка, – продолжала она, – я просто ЗНАЮ, что так должно быть. А откуда знаю – не знаю… – Она улыбнулась. – Со мной такое бывает. Вот, к примеру, я знаю, что у тебя в карманах две зажигалки и… – она задумалась, внимательно глядя мне в глаза, – и носовой платок – вчерашний, с табачными крошками…

Я, словно зачарованный, порылся в карманах. Одна фирменная зажигалка была в джинсах, это я знал наверняка. Из внутреннего же кармана пиджака извлек еще одну – старую-престарую, поломанную. О платке нечего было и говорить. Все было так, как она сказала.

– Вот видишь! – обрадовалась она.

– Деваться некуда, – засмеялся я. – Как порядочный человек, должен жениться!

– А ты – порядочный человек?

Загнала меня в глухой угол. Я задумался:

– Честно говоря, не знаю…

Она была странной. Я даже испугался за ее будущее: неужели она была такой прямой и простой со всеми?

– Значит, порядочный… – Она поковыряла носком кроссовки, как это делают дети. – Ну все, спасибо. Я пойду…

Но я уже не мог отпустить ее просто так! Интерес к ней затмил мой разум:

– Нет, стоп! У тебя еще есть время?

– Конечно!!!

– Тогда – поехали!

Я снова схватил ее за руку, мы выскочили на шоссе и поймали машину. Она ни о чем не спрашивала.

Что было потом, вспоминаю как сон. Мы поехали к одному художнику, моему давнему приятелю. На крыше его мастерской пили шампанское, водку и ситро «Буратино». Потом все вместе отправились еще в одну мастерскую и попали (мне это не казалось удивительным) на грандиозное застолье с шашлыками, которые жарили прямо во дворе посреди города. Моя чудесная «царевна‑лягушка» произвела неизгладимое впечатление на старых акул пера и кисти.

– Тебе, старик, всегда достается все лучшее, – без конца твердил хозяин мастерской, бросая взгляды в сторону моей прекрасной незнакомки. – Посмотри, у нее лицо, как у Богородицы. А кожа! Ты посмотри на виски – китайский фарфор. Аж светится!

Я тоже пристально рассматривал «лягушку» и видел ее слишком большие глаза на слишком бледном лице и чувственный рот, который все время смеялся, ведь ей угождали все по очереди. Это действительно выглядело смешно. Я сидел в уголке и наблюдал за всем этим. Я не находил в ней ничего, кроме привлекательной естественности.

Мы пели, пили, а под утро стреляли во влажное небо из духового ружья, пока соседи не вызвали милицию. Пришлось потрясти своим удостоверением и быстренько раствориться в молочно-розовом рассвете.

– Ты не устала? – спросил я ее по дороге домой.

– Конечно, нет! – Она была возбуждена и свежа, как и днем, когда я впервые увидел ее.

– И тебе понравилось все это безобразие?

– Очень!

Я пожал ее руку:

– Тогда я действительно должен жениться…

Мы вышли из машины у ее дома.

– Когда? – серьезно спросила она.

– Хоть завтра! Готовься – пойдем подавать заявление! – выпалил я.

– Тогда – до завтра?

– До завтра!

Она уже была на пороге подъезда, когда до меня дошло, что я так и не знаю ее имени – представлял всем как «Царевну» (мысленно добавляя – «лягушка»)…

– Как тебя зовут, невеста? – крикнул ей вслед.

Она обернулась.

– Лика.

– Анжелика? – уточнил я, едва не добавив – «маркиза ангелов».

– Ни в коем случае! Просто – Лика. И никак иначе!

Елизавета Тенецкая

1

…В последнее время ей все чаще приходила на ум песня Высоцкого: «Нет, ребята, все не так!» Почему «не так», когда вот оно, счастье – признание, исполнение желаний, дом, семья? Она дождалась. Вот едет в серебристо-сером «опеле» в трехкомнатную квартиру в центре города… А когда входит в какой-нибудь зал, всегда слышит шепот за своей спиной – восторженный или завистливый, не имеет значения. Почему же все чаще преследует этот запах плесени? Он исходит от флакончиков с дорогими духами, от авторских полотен, висящих в квартире на стене, от подарков, присылаемых отовсюду… От себя самой. Она уже не знает, нужна ли кому-то на самом деле, или все дружеские связи основаны на взаимовыгодных условиях: «ты – мне, я – тебе». Она не знает, действительно ли не утратила своих способностей или же признание ее таланта – дань высокой должности ее мужа. Когда-то она решила проверить это, тайком уехала в Литву, скрытой камерой отсняла уникальные кадры штурма телецентра, взяла кучу интервью. Но делала это не ради славы. Там, в Вильнюсе, у костров, она снова была по-настоящему счастлива. Потому что здесь, дома, было что-то «не так». Она боялась себе признаться, что обманулась, что ее ожидания оказались напрасными. Еще страшнее было думать о том, что муж – не герой, а просто почти случайно попал «под горячую руку» властей…

Когда он вернется, думала она, и будет лежать один, всеми покинутый, покрытый коростой, посреди ледяной пустыни – она подойдет и ляжет рядом, отдавая ему все свое тепло. Она готова была замерзнуть рядом – молча и преданно, как собака. Но этого не понадобилось. Он вернулся, удивленным и вместе с тем равнодушным взглядом смерил дочку, свозил Лизу к своим родственникам, быстро, по-деловому «оформил отношения» и окунулся в политику. И, как подозревала Лиза, только потому, что другого пути у него не было – так же, как не было его и у комсомольских работников, которые ринулись в бизнес.

Года три-четыре он приходил домой под утро, чаще всего от него пахло алкоголем. Вначале – дешевым, потом дорогим. Он учился профессионально произносить речи. Его статьи, фотографии, биографические справки все чаще появлялись на страницах прессы. И Лиза замечала, что это доставляет ему удовольствие. Если на протяжении двух-трех недель о нем не было ни слова на телевидении или в газетах, он тускнел, как медная копейка в воде. И придумывал способы напомнить о своем существовании. Лизу удивляло и то, что он не пошел в оппозицию, а, как писали в прессе, «отличался толерантностью», которая Лизе больше напоминала приспособленчество. В юности она заслушивалась его «кухонными» речами, была уверена, что он – пассионарий, а теперь ее раздражали его репетиции перед зеркалом, походы к имиджмейкеру, охранники. Но ужаснее всего было то, что и она пользовалась всеми благами, неожиданно свалившимися с неба. Хотя теперь, когда муж мог спонсировать ее проекты, они стали ей неинтересны…

Все, что вначале вызывало восторженность и эйфорию, теперь угнетало ее. Постепенно смолкали самые честные голоса, а СИСТЕМА продолжала существовать. Она напоминала Лизе песочные часы: перевернешь – и снова сыплется, только в другую сторону… И Лиза решила плыть по течению. Теперь она хотела лишь одного – обеспечить нормальное существование своему ребенку.

Лика росла немного странной – слишком молчаливой, слишком погруженной в себя. В семь лет она нарисовала и повесила в своей комнате плакат: рисунок и подпись, сделанная смешным детским почерком: «Люди – вы свободны!», и довольный отец часто заводил в детскую своих соратников, пока девочка не сорвала плакат со стены. Она могла рисовать часами, и Лиза отдала ее в художественную школу, затем – в институт, где она сразу же стала «белой вороной»…

Слава Богу, на наркотики не подсела и по дискотекам не шаталась. Но чего от нее ждать в будущем, Лиза не знала.

2

Новость огорошила: Лика выходит замуж. Лиза была уверена, что женихов у дочери нет, и вдруг такая неожиданность! Причем, как выяснилось, она даже не знает фамилии будущего мужа – только имя и место работы. Лизе пришлось срочно сесть за телефон. Вздохнула с облегчением только тогда, когда от знакомых узнала, что Денис Владимирович Северин – человек обеспеченный, достойный, перспективный, к тому же – коллега, закончил тот же институт, что и она сама, а сейчас успешно работает в рекламном бизнесе. Значит, не охотник за деньгами или авторитетом отца невесты.

– Ты хоть понимаешь, что так не делается? – спросила Лиза.

– Ты все увидишь сама, – прошептала Лика, – ты не сможешь не понять… Я знала, что ОН будет именно таким!

– Когда же мы его увидим?

– Не знаю. Сама об этом думаю. Но мне кажется, он не захочет сразу же идти на смотрины. Он серьезный и взрослый. Я бы вообще просто ушла к нему, да и все…

– Так мы тебе надоели?

– Нет, но я не хочу никакой свадьбы. Мне это не нужно. Я даже не думала, что так может быть: раз – и все круто меняется! Мне не важно, где мы будем жить. Я готова уехать за ним куда угодно – в любую глушь.

– Я уверена, что в глушь он тебя не повезет, – улыбнулась Лиза. – Но показать его папе ты все же должна.

– Он папе не понравится…

– Почему ты так думаешь?

– А он совсем другой. Он – «барабанщик».

– То есть? Он что, играет в ансамбле?

– Нет, «барабанщик» – это тот, кому все по барабану… Он сам сказал.

– Сомневаюсь. Мне говорили, что он человек деловой…

– Ненавижу это слово! Понимаешь, можно работать и даже чего-то достичь, но при этом оставаться «барабанщиком»… Это – высший пилотаж.

– Нет, не понимаю. Значит, и ты ему – «по барабану»?

– Может быть, – совершенно спокойно согласилась Лика. – Но это только – пока. Я знаю, он будет меня любить. Долго-долго. Вот увидишь…

– Дай Бог!.. Посмотрим…

Знакомство состоялось вечером следующего дня. Утром было подано заявление в загс, а после занятий Лика позвонила и сообщила, что ведет «жениха» домой…

3

Муж задерживался, как всегда. Лиза звонила ему на мобильный телефон и всякий раз слышала одно и то же: «Я буду через десять минут».

Встречать гостя пришлось одной. Он вошел вслед за Ликой, и Елизавета окинула его строгим взглядом. Ее волновало несколько важных вопросов: не наркоман ли, не «голубой» (этого добра на телевидении хватало), не бабник ли?

Но с первого же взгляда было понятно: ничего подобного, такой действительно мог понравиться. Гость был высоким, подтянутым, с довольно красивым лицом, со светлыми волосами, собранными на затылке в аккуратный «хвост», и с модной трехдневной щетиной на подбородке. Джинсы, свитер… У него был вид моряка, недавно сошедшего на берег. Взгляд у него был диковатый и слегка мрачный.

Лизу слегка передернуло от внезапной мысли, что этот чужой человек будет прикасаться к ее ребенку.

– Это Денис, – сказала дочь, помогая гостю повесить куртку.

Лиза официально улыбнулась и протянула руку, на ее пальце в полумраке прихожей, как вспышка фотоаппарата, сверкнул бриллиант. Он неловко склонился над протянутой к нему рукой. Его движения были неуверенными.

В гостиной Лиза накрыла стол. Правда, по настоянию Лики, все было просто: бутылка французского коньяка из отцовских запасов, печенье, виноград. Разговор не клеился. Раньше Лизу это огорчило бы, но только не теперь. Она не хотела походить на мамашу-квочку, которая расспрашивает зятя о его доходах, прошлой жизни и наличии квартиры. Лиза включила бра – в уютном полумраке она чувствовала себя увереннее – и пока гость разливал коньяк, придвинула к себе большую хрустальную пепельницу, закурила и откинулась на высокую спинку кресла.

– Ну вот, – улыбнулась Лика. – Теперь – берегись! Когда к нам приходят гости и мама вот так садится – это значит, что «рентген заработал»… Мама у меня – колдунья!

– Ну что ты такое несешь! Давайте выпьем за знакомство! – Лиза взяла протянутую гостем рюмку.

Они посидели совсем недолго. Потом Лика проводила гостя до лифта.

4

– Ты думаешь, что это самая большая глупость в твоей жизни? – спросила Лика, когда они уже стояли на лестничной площадке.

В ответ он притянул ее к себе и поцеловал в нос – как ребенка.

– Что-то не так? – продолжала допытываться она. – Ты передумал?

– Нет, – ответил он после паузы, – нет…

– Ты испугался мамы? Не волнуйся, она всегда такая, ее многие побаиваются, особенно папочкины гости. Но ты ей понравился. Я это сразу поняла.

Он растерянно пожал плечами и нажал на кнопку вызова.

Когда он уже вошел в кабину лифта и двери мягко закрылись, Лика прижалась к ним лицом:

– Ты будешь любить меня долго… – прошептала она в замкнутое гудящее пространство, – я знаю…

Денис

1

В то утро я хотел надеть костюм, но вспомнил, что вчера вылил на брюки кофе, другой же костюм – слишком официальный. Поэтому влез в джинсы и свитер. О том, что я собираюсь сделать, старался не думать. Даже родителям не сообщил о своем «судьбоносном» решении, хотя знаю, мама обрадовалась бы.

Ничего, потом скажу. Ведь неизвестно, шутила ли моя «царевна‑лягушка», или мы оба просто сошли с ума. Будь как будет. Может быть, это знак судьбы: благодаря Лизе ко мне пришла странная милая девушка, которая неожиданно решила стать моей женой. Бедняжка, она еще не знает, какой я эгоист и циник. Но с ее появлением все должно измениться – уйдут в прошлое и эти томительные видения, и мое тупое зарабатывание денег, и приступы хандры, и легкость в отношениях с женщинами.

Я не пошел на работу, ждал Лику в кафе, пил кофе и машинально листал газеты. Потом пришла она. Издали я даже не узнал ее – она была в коротком пушистом полушубке, с новой прической. В руках – букет розовых роз. Мне стало неловко, что сам, болван, не додумался купить хотя бы один цветок! Мы поехали в загс (бр-р-р), а потом – к ней. Я жутко стеснялся. Я так ей об этом и сказал. Не люблю никаких официозов, уж лучше бы мы обошлись без всего этого. Мне было все равно, кто ее родители, как они отреагируют на внезапное замужество дочери. Меня это не касалось. Она согласилась и готова была сразу же ехать ко мне, но я посмотрел на ее нежный профиль и широко распахнутые зеленоватые глаза и решил, что должен пройти эту неприятную процедуру до конца. Потому что, как подсказывала интуиция, девочка была из состоятельной семьи, а в состоятельных семьях все решается за обеденным столом…

…А потом я уже не мог не то что рассказывать о своих достижениях и перспективах – о чем, собственно, и собирался поболтать с ее предками, – я не мог дышать. Я моментально словно покрылся изнутри деревянной коростой, и каждая колючка впилась в легкие. Это был… ужас, бред, гримаса судьбы, удар обухом, чертовщина, абсурд, маразм, лажа, конец всему, смерть: из полумрака прихожей навстречу мне вышла Лиза.

Только было я собрался решительно уйти от своих навязчивых воспоминаний, а оказалось – шагнул им навстречу! Да еще как! Стоит ли говорить о том, что я вновь был ослеплен и оглушен? Увидел, как передо мной блеснул перстень, склонился над узкой белой рукой и неловко попал губами в холодный камешек. Это совсем выбило меня из колеи. Я опять превратился в восемнадцатилетнего дебила, дрожащего от желания, нетерпения и безысходности. Я не помню, как отбыл эти «смотрины», все мои усилия сводились к тому, чтобы унять дрожь, говорить ровным голосом и… чтобы она меня не узнала. В какой-то момент этой жуткой помолвки я отчетливо понял, что никакой свадьбы не будет, что мне нужно немедленно встать и уйти. Я почти что был готов к этому. Но что-то удержало меня.

Посидели мы недолго. Сославшись на срочную деловую встречу, я быстро ретировался. Мне нужно было обдумать, как сделать так, чтобы не обидеть Лику. Она вышла со мной к лифту. Удивительное дело: когда мы оказались наедине, ко мне вновь будто вернулось зрение. Лика стояла передо мной как олицетворение праздника – глаза ее лучились. Что я должен был сказать? – «Спасибо, малышка, розыгрыш удался?»… Но, глядя на нее, я понимал, что она просто погибнет. Не знаю, почему у меня возникла такая уверенность. Она погибнет. Или… или ее постигнет та же участь, что и меня. А уж я-то хорошо знал, что это такое. Я поцеловал ее, мечтая о том, чтобы скорее пришел лифт.

2

Конечно, ни на какую встречу я не пошел. Зашел в «Суок» – маленький ресторанчик, который вызывал у меня трепетные детские воспоминания. Он был оформлен под цирковую кибитку, стены украшали рисунки из первого иллюстрированного издания «Трех толстяков» – гимнаст Тибул, доктор Гаспар Арнери с ретортой в руках, смешной учитель танцев Расдватрис с нежно-розовой фарфоровой куклой под мышкой. И, конечно же, девочка со странным именем Суок, балансирующая на шаре. Я сел, заказал себе водки и уставился на голубовато-серый рисунок. После третьей рюмки (я не закусывал), девочка на шаре показалась мне объемной, а выражение лица – живым. У нее были рыжие локоны и зеленые глаза, она смеялась. После пятой рюмки я понял, кого она мне напоминает. Лику…

Я вдруг подумал, что в любом случае любил бы ее! Она мне выпала, как карта – тогда и теперь. Я уже любил ее, когда узнал, что у Лизы есть ребенок. Конечно! От этого никуда, видно, не деться. Значит, так тому и быть! Я буду ее любить и беречь. И уж если Лиза присутствовала в моей жизни до сих пор как фантом – теперь я приблизился к ней в реальности. А это совсем не то что фантазировать. Возможно, это поможет мне победить прошлое, успокоиться. Кроме того, я понял, что она меня не узнала…

А потом я думал только о Лизе. Она мало изменилась. Более того, она относилась к тем женщинам, которым возраст лишь прибавляет шарма. Да, ее черты заострились, и из-за этого еще ярче проступила на лице сущность натуры – яркой, неповторимой, достаточно жесткой и бесконечно притягательной. Такое лицо могло быть у Медеи, у Медузы Горгоны, у Суламифи. Ей подходила каждая строчка «Песни песней», я силился вспомнить, что там было о «меде и молоке под языком», и меня охватывала все та же дрожь. Да, она не узнала меня. Я был всего лишь эпизодом в ее жизни. Обидно, что для меня все было иначе.

…Суок сошла со стены и уселась напротив, она двоилась в моих глазах, и от этого ее губы казались размытыми, а глаза – раскосыми и лукавыми.

– Скучаем или грустим? – спросила Суок.

– Пьем, – ответил я, подвигая к ней вторую рюмку и наполняя ее до краев.

Суок выпила почти залпом и откинулась на стуле, выставляя напоказ ноги в черных сетчатых чулках. Я протянул ей сигареты и щелкнул зажигалкой.

– Будем дружить? – спросила Суок. – Ты с деньгами?

Я похлопал себя по карману.

– Отлично! – обрадовалась Суок. – Я тебе нравлюсь?

– Не знаю… Какая разница?..

– И правда, никакой! – еще больше обрадовалась Суок. – А вот ты мне нравишься. Сразу видно – приличный человек. Только больше не пей, а то ничего не получится.

– Да и так ничего не получается, – отмахнулся я.

– Ты что, импотент? – всплеснула руками Суок.

– Это еще почему? – не понял я.

– А-а… Тогда все в порядке! У кого сейчас получается? Фигня одна! Вот ты, такой классный мужик, а сидишь один-одинешенек, грустишь, водку глушишь… Тоска! А чего тебе не хватает?

Да, мне всего хватало. У меня была интересная работа, хорошая квартира, здоровые родители, студенты, которые меня обожали, женщины, готовые прийти по первому моему зову, необременительное одиночество, насыщенное прошлое. Теперь жизнь могла стать более разнообразной – у меня появятся жена, дети, и я, скорее всего, заведу рыбок и собаку. Я посмотрел на Суок.

– У меня все есть. И все это вроде бы – не мое…

– Не поняла! – Суок придвинулась ближе, положила локти на стол и уставилась на меня своими раздвоенными глазами.

– Ну… Так бывает: жизнь дала сбой в самом начале. Это как в компьютере – нажал не на ту клавишу, и все свернулось, пошли непонятные значки…

– Кажется, я тебя понимаю, – задумалась Суок, – у меня тоже так было. Я это называю «если бы не…»

– То есть?

– Господи! Ну, вот тебе пример: если бы меня не трахнули в восьмом классе, я бы сейчас… скажем, сидела в твоем офисе и пудрила бы мозги бизнесменам. Есть у тебя такая должность?..

– Ну, примерно…

– Вот видишь! А сколько таких «если бы» есть у каждого из нас! Так что ж теперь – помирать?!

Она была права. Ее размытые губы изрекали истину, она казалась мне доброй феей, сошедшей со своего облупленного шара. Из ресторанчика мы вышли вместе. Я не хотел вести ее к себе, снял номер в гостинице. Среди ночи, когда она спала, я потихоньку ушел, оставив на постели деньги. Это была не Суок.

Я понимал, что судьба подбросила мне еще одно «если бы», но оно, скорее всего, больше имело отношение к Лике, чем ко мне: если бы позавчера я не побрел за ней…

Лика

Первый монолог Лики

– Свадьба и похороны – вот два спектакля, в которых главные «виновники событий» не играют никакой роли! Это – коллективный труд, ритуал, во время которого нет возможности подумать об истинном назначении обряда. Какое дело возбужденной толпе до парочки, сидящей за столом на почетном месте и периодически подскакивающей по сигналу: «Горько!»? Это всего лишь сигнал выпить… Как хорошо, что мы избежали этого.

– Похороны? Представь себе, как это тяжело, когда на тебя смотрят, будто на куклу… А ты не можешь пошелохнуться и выразить протест против этого созерцания. Разве в этот момент приходит осознание утраты? Похороны – это тоже коллективный труд, когда накрывают столы, сообща чистят картошку – ведрами(!) и лепят пирожки. Кто все это придумал? Смерть и любовь – два таинства, в которых нет места посторонним!

– …!

– Конечно, любимый! А ты думал, что я – маленькая девочка, которая не читала ничего посерьезнее сказок Шарля Перро? Ты даже не представляешь себе, какие миры вращаются в моей голове. Иногда мне даже страшно становится. Поэтому я так счастлива, что ты – со мной, что я нашла тебя и ты меня спасешь…

– …?

– От всего, от страшного… Знаешь, есть люди, над которыми – неизвестно почему и за какие заслуги – в какой-то момент открывается небо. Не понимаешь? Попробую объяснить – я об этом еще ни с кем не говорила. Тебя ждала. Так вот, однажды – тогда мне было два года – я сидела на полу в нашей маленькой комнате (мы жили в коммуналке) и пыталась что-то нарисовать. Свет падал так, что все казалось мне слишком ярким, как на картинах импрессионистов (конечно, тогда я не знала об их существовании!): красный дощатый пол (тогда он был свежевыкрашенным и блестел на солнце, как лед), оранжевые цветы на шторах, светлые стены (мама всегда любила чистые цвета). В широком прямом луче предзакатного солнца плясали золотые балерины… Я пыталась нарисовать все это, как вдруг в комнате потемнело, я оглянулась… В дверном проеме стояла мама и смотрела на меня. Я не могла как следует разглядеть ее, потому что она стояла против света – видела только серебристый контур удлиненного тела… Что с тобой, любимый? Конечно же, кури!.. Так вот. Это была бытовая картинка. Но именно тогда я вдруг будто услышала музыку. Не смейся! Так бывает в детстве. Передо мной до сих пор стоит эта картина! Именно тогда я почувствовала, как на меня посыпался невидимый пух и окутал теплом… Я до сих пор удивляюсь тому, как ярко и просто может почувствовать ребенок прикосновение Бога. В ту минуту, когда мы смотрели друг на друга, во мне родилось ощущение того, что время – быстротечно. Сейчас я могу облечь это чувство в слова, а тогда мне было тепло и страшно. Я явственно почувствовала, что все вокруг и я сама с каждой минутой превращаемся в… воспоминание. Просто – чье-то воспоминание.

– …?

– Люди с самого рождения и до того момента, когда начинают осознавать неотвратимость ухода, постепенно превращаются в кокон воспоминаний для других людей. Те, у кого этот кокон большой, – счастливые люди, их не так уж много. Я смотрела на маму и физически ощущала, как она становится для меня воспоминанием, ведь минуты шли и каждая следующая была не похожа не предыдущие. С возрастом мы впитываем друг друга все отчаяннее, как жаждущие, ведь мы начинаем понимать, что ни одно мгновение не повторится. Знаешь, с таким же чувством я целовала бабушкины руки… Я всегда целовала ее – просто чмокала в щеку, а однажды взяла ее руки в свои – они были теплые, в голубых жилках, с тонкой пергаментной кожей – и целовала только потому, что вдруг поняла: скоро их не будет! Мне было так страшно. Если бы все могли понимать это – разве бы они обижали друг друга? Разве говорили бы так много, так сложно и так… ненужно? Слова подобно табачному дыму застилают воспоминания…

Второй монолог Лики

– Если бы люди могли видеть – как в кино! – движения души, они могли бы лучше понимать события, происходящие в их собственной жизни!

– …?

– Сейчас я расскажу тебе один из рассказов Чехова…

– …!!!

– Ну, не смейся, я не так выразилась. Я его перескажу, будто расскажу заново. Понимаешь? Он такой, как вся эта жизнь. Я читала его давно, уж не помню точно, как он назывался… В общем, так. У доктора умер маленький сын. Доктор безутешен, ему кажется, что вместе с сыном ушла и его жизнь. Вдруг – звонок в дверь. Приходит человек и умоляет доктора срочно поехать к его тяжелобольной жене, которую он безумно любит. Доктор сначала отказывается – он не в силах двинуться с места. Но в конце концов чувство долга берет верх и он едет в ночь к пациентке. Входят в квартиру. И тут выясняется, что болезнь жены – это только ее выдумка. Жене нужно было отослать из дому мужа-рогоносца, чтобы сбежать с каким-то там военным. Муж в отчаянии. Забыв о докторе, он мечется по комнатам, натыкаясь на разбросанные вещи, он не может ничего понять, он оскорблен, растоптан, угнетен. Доктор тоже ничего не может понять: у него такое горе, он все бросил, приехал бог знает куда – и вдруг перед ним мечется какой-то человек, взывая к справедливости. Вот тут-то бы им поплакать вместе, пожать друг другу руку, посочувствовать – ведь им обоим больно! Ан нет! Они затевают ссору, обвиняют в чем-то друг друга. И в каждом из них кричит собственная обида. Мне кажется, что в этом рассказе – модель всех человеческих отношений.

– …?

– Ну вот, например, эта продавщица, у которой мы сегодня покупали дыню… Помнишь, ты еще рассердился, когда я с ней заговорила. Но разве она виновата, что мы – счастливы, а она – в грязном фартуке?! Для нее было невыносимым наше счастье – и она нас обсчитала. А мне ее стало жаль, потому что каждый вечер дома ее ждет пьяный муж – и ни одного поцелуя!

– …

– Есть очень простые истины – о них не часто говорят, а если и говорят, то обычно с иронией. Или же они звучат банально. И все же они существуют. Вот попробуй произнести их вслух – и почувствуешь, как на глаза навернутся слезы: нужно любить своих друзей, защищать родину, уважать стариков и не унижать тех, кто слабее тебя, не лгать, ничего не бояться, ничего не просить… Говорить об этом, может быть, и смешно. Но ведь… не смеемся же мы, читая Библию…

Третий монолог Лики

– До встречи с тобой меня угнетала собственная беспомощность. Мне говорили, что я хорошо рисую, и я почти верила в это. Но потом я поняла, если не быть ВЕЛИКИМ художником – лучше не быть им вообще. Можно утешиться тем, что делаешь что-то – «для себя». Но по-моему – это смешно!

Для себя я рисую всегда и везде, где бы ни была. И на какое-то мгновение написанная картина приносит мне облегчение. Разве это не эгоизм? Тем более – сейчас.

– …

– Нет, я не брошу рисовать. Это невозможно. Я чувствую над собой некую субстанцию, которая хочет выразить себя – через меня. Не знаю только, почему именно через меня… Наверное, это МОЯ субстанция, что-то вроде близкого мне духа, витающего в ноосфере. Как мучительно чувствовать ее и не иметь возможности чем-то помочь! Это выглядит приблизительно так: нечто сверху обращается ко мне будто через толстый слой ваты – я пытаюсь понять, услышать, но слова теряются, доносятся лишь окончания, неясные звуки, и я не могу трансформировать их в рисунок! А ТАМ ждут именно моего слова, а я – молчу… Ужас. И от этого моего молчания прежде всего страдает преданная мной субстанция. Наверное, для того, чтобы высказаться – нужно быть свободной. Свободной от всего. Но это невозможно…

– …?

– Свобода – это возможность быть собой, везде и всегда. И когда в тебя верят, независимо от доходов, статуса и одежды. Всего внешнего. Свобода – это брать на себя как можно больше – в десятки раз больше, чем можешь вынести. Будешь задыхаться, гнуться, но в какой-то момент вдруг почувствуешь – груза нет: он «снят», ты свободен: в словах, в быту, в любви… Ты научился понимать больше, чем другие.

Четвертый монолог Лики

– Только человек способен лгать. В природе лжи нет. Разве лгут деревья, птицы, вода? Всегда чувствую ложь, как зверь – всей кожей, всем, что есть внутри меня, – от желудка до души. Можно жить бедно, бездумно, безалаберно, легкомысленно, трудно, но при этом жить честно – необходимо! Иначе – мрак, ночь, смерть… Самое страшное – утратить веру. Ее теряют раз – и навсегда… А потом ищут. И находят оправдание себе. Делают вид, что все в порядке, улыбаются. Но заноза в сердце остается. С ней можно как-то жить.

Но разве это жизнь?

Денис

1

…Я искренне завидую людям, которые смотрят на мир широко раскрытыми глазами. Их все удивляет, все вызывает бурю восторга. У меня уже давно нет доверия к миру. Вымытые специальным шампунем исторические улочки Европы нравились бы мне больше в своем первоначальном виде – с запахом выливаемых из окон нечистот и испарениями продуктов человеческой жизнедеятельности.

Мир вообще стал бутафорским. «Потемкинские деревни» – ничто по сравнению с масштабами этой бутафории. В Египте – этой загадочной стране, которую поглотили волны времени, – предприимчивые «бедуины», отсидев положенное время у своих лавок, к вечеру напяливают лохмотья, повязывают головы «арафатками» и на собственных джипах мчатся в сердце пустыни, чтобы разыграть перед ошеломленными туристами спектакль из жизни своих предков. В Финляндии седовласые старушки, празднуя юбилей Сибелиуса, одеваются в трогательные пышные юбки из шелестящей тафты и полосатые чулки, чтобы исполнить у памятника композитору хоралы – все для тех же туристов…

В последние три года я много ездил и все чаще с тоской вспоминал горы и леса Западной Украины. Что там теперь? Неужели «зеленый туризм» превратил их в такой же театр и заброшенные кошары на пастбищах – только декорация?

Как бы то ни было – я любил все естественное. Силиконовые красавицы, созданные усилиями косметологической промышленности, по-прежнему не привлекали меня. Естественность сохранялась в морщинах старух и трогательных ямочках младенцев. А еще естественность была в Лике. Это больше не пугало меня, как в первый день знакомства. Огорчало лишь то, что, связавшись со мной, она совершенно забросила учебу, не дотянув до последнего курса. Я не раз уговаривал ее восстановиться в институте, на что она отвечала пожиманием плечами и неуверенной полуулыбкой. Она жила как птичка – воробышек, который то весело чирикает, то сидит, нахохлившись, которого совершенно не волнует, что он будет есть завтра. Честно говоря, меня это устраивало.

В первые месяцы нашего странного брака меня охватывал ужас от содеянного. Как оказалось, я был совершенно не приспособлен к семейной жизни. Не мог приходить домой вовремя, не умел планировать уик-энды и покупать нужные вещи, не собирался отказываться от старых привычек и терпеть не мог отчитываться о своих перемещениях по городу. В какой-то момент я даже разозлился на Лику и не мог понять, как это ей удалось накинуть на меня цепи? Первые полгода я приходил домой далеко за полночь и не всегда трезвый. Даже когда мне ХОТЕЛОСЬ туда идти, я заставлял себя свернуть то ли в «Суок», то ли в сауну, или же вообще – отправлялся ночевать к кому-то в мастерскую. Это безобразие продолжалось до тех пор, пока я вдруг не понял: а ведь это совершенно ни к чему! Ведь Лика никак не протестовала против моих проявлений свободы и независимости, не воспринимала их как бунт и, кажется, даже не понимала их скрытого смысла. Против чего же мне было бунтовать?

Она ни разу не упрекнула меня, не спросила, где и с кем я был.

Незаметно для себя я успокоился, понял, что это не игра, не сети и не ловушки…

2

Отчаянная нежность – вот как можно было бы назвать чувство, которое я испытывал к Лике. А еще точнее – отчаяние и нежность, но это звучало совсем безысходно. Мне казалось, что она допустила ошибку, запершись в четырех стенах с таким, как я. Я покупал ей множество самых разнообразных штук для рисования, доставал дорогие масляные краски, холсты, кисти, этюдники – переносной и стационарный. Мне действительно очень нравились ее картины. Но мне казалось, что она рисует лишь для того, чтобы порадовать меня – не более. Не раз я предлагал устроить выставку, но Лика повторяла свой любимый жест – неуверенно пожимала плечами. Иногда этот жест меня раздражал. Наверное, потому, что сам я не умел вот так просто отрешиться от суеты. А она могла бы точно так же весело и спокойно жить на голой ветке.

Когда она не рисовала – занималась шитьем. Вернее, у нее был редкостный дар переделывать обычные вещички в маленькие шедевры. Все ее вещи были необычными. Особенно мне запомнилась джинсовая курточка, которую она расписала специальными красками, а каждую пуговицу обшила тканью, на которой каким-то чудом вырисовала миниатюрки с изображением ангелов. На одной из вечеринок высокопоставленная мадам предлагала за это произведение искусства бешеные деньги, а потом еще долго докучала звонками, умоляя Лику сделать нечто подобное под заказ. Эта курточка почему-то особенно умиляла меня. Я любил, когда Лика надевала ее, и с особой нежностью застегивал эти чудесные пуговицы.

Но Лике не нравилось, когда я относился к ней, как к ребенку. Собственно, она и не была ребенком – иногда смотрела на меня такими глазами, что мне становилось не по себе. Я старался не замечать таких взглядов, отгонял мысль, что Лика на самом деле бездна, в которую мог бы сорваться любой мужчина. Я специально называл ее уменьшительно-ласкательными словечками, осознавая, что делаю это ради того, чтобы самому не сорваться, не дать волю чувствам, которые отличались бы от отеческих.

3

За год мы побывали у ее родственников не больше шести-семи раз, на каких-то торжествах в узком семейном кругу. Чаще пересекались на разных официальных вечеринках, вернисажах или презентациях, куда я время от времени вынужден был ходить. За день-два до предстоящего события у меня начиналась настоящая наркоманская «ломка». Я напивался до беспамятства, старался прийти домой как можно позже, когда Лика уже спала, и до утра курил на кухне, ссылаясь на «проблемы на работе». Поэтому во время каждого визита выглядел изрядно потрепанным – с синими кругами под глазами и щетиной на запавших щеках. И тогда Лика принимала от родителей сочувственные взгляды, а я – полное бойкотирование своего присутствия за патриархально-семейным столом. Впрочем, так мне было даже легче. Я будто дремал, прикрывал глаза, вел себя как настоящий нелюдим. Конечно, все это было притворным, наигранным. Так мне было проще скрыть свое жадное любопытство и унять бурю эмоций, которые бушевали во мне. Мой жадный интерес граничил с фетишизмом. В ванной я, как последний идиот, разглядывал шампуни и кремы, вертел в руках ЕЕ зубную щетку, вдыхал запах ЕЕ полотенца и едва сдерживал себя, чтобы не рыться в ящике с бельем… Я мечтал когда-нибудь увидеть ее в домашнем халате и тапочках на босу ногу, и от одной мысли об этом у меня кружилась голова. Конечно же, ко всему этому ужасу добавлялось чувство, что я – негодяй. Но, тем не менее, я продолжал наблюдать за ней. С притворным безразличием жадно вслушивался во все, о чем она говорила, пытаясь понять, чем и как она живет, о чем думает и чего хочет. Хотя от меня она хотела только одного: я должен быть достойным мужем для Лики. Но мой вид красноречиво свидетельствовал об обратном. И она, как всегда, игнорировала меня, бросая сочувственные взгляды на дочь, будто укоряя: «Ну вот, я же тебя предупреждала…»

Ее муж, мой тесть, вызывал у меня удивление, если не сказать больше – неприязнь. Когда я увидел его впервые, то смутился и растерялся. Да, он был импозантен и умел замечательно говорить, но его подтянутость и моложавость были неестественными, как и все то, что он произносил. К тому времени он окончательно переметнулся в противоположный лагерь и активно отстаивал преимущества былых времен. Стоило мне однажды небрежно заметить, что в те прекрасные времена он чистил параши, как он разразился бурной тирадой зомбированного деньгами и властью нувориша, который не замечает постыдности своего нынешнего процветания. Я же демонстративно – в два слоя! – намазывал красную икру на кусок хлеба под ироничным взглядом Лизы. После этого случая мое общение с тестем прекратилось. Он старался избегать меня, Лиза принимала нас одна. Но это было еще мучительнее. Ближе и роднее мы не становились (да этого и не могло произойти!), в ее глазах я продолжал быть плохим зятем. Это было очевидно. И только Лика, как всегда, светилась счастьем и лишь изредка фыркала в кулачок. Все, что происходило вне родительского дома, ее вполне устраивало.

4

Мы возвращались домой, проходило два-три дня, все становилось на свои места. Я ходил на работу, Лика ждала меня, красиво сервируя стол к ужину. Это мне нравилось. Я становился обывателем. А скорее всего, всегда им и был. В какой-то момент мне захотелось большего комфорта. Именно мне, а не ей. И вот в этот момент (который я до сих пор вспоминаю с ужасом и отчаянием) на глаза мне попался шкаф…

Я никогда не беспокоился об обустройстве своего быта, но однажды, когда мы с Ликой прогуливались у привокзальной площади, обратил внимание на вывеску нового мебельного салона, и мой взгляд скользнул по витрине. В ней красовалось оригинальное «сооружение» – целая комната из дуба с резными узорами и всякими шишечками.

– Смотри, – сказал я, – вот к чему я бы обратился на «вы». Помнишь, как у твоего любимого Чехова: «Многоуважаемый шкаф!..»

Лика засмеялась.

– Да это и не шкаф, – продолжал я, – это настоящее «дворянское гнездо»! В нем можно жить!

– Мы можем его купить? – спросила Лика, которая мало интересовалась финансовым положением нашей семьи.

– Мы просто обязаны это сделать! Идем!

Мы зашли в магазин, и там выяснилось, что это – экспериментальная модель, единственный экземпляр. Выставлена для изучения покупательского спроса. Лика огорчилась.

– А когда же вы изучите этот самый спрос?

– Месяца через два. Не раньше, – ответил продавец. – Вот тогда и начнем принимать заказы.

– Ой, как жалко! – всплеснула руками Лика.

Всю дорогу я успокаивал ее.

– Но это же единственная вещь, которую тебе захотелось прибрести за все это время! – не унималась она. – Я хочу, чтобы твои желания всегда исполнялись!

– Да черт с ней, с этой деревянной коробкой!

Я уже жалел, что потащил ее в магазин, – она воспринимала все слишком серьезно. Мне пришлось срочно придумывать что-то, и в следующем магазине я «положил глаз» на роскошный, но довольно пошлый комплект постельного белья. Потом мы купили торшер и антикварный письменный прибор. Все это было совершенно бессмысленно. Но создавало атмосферу общего семейного дела.

– Тебе правда все это нравится? – допытывалась Лика, с сомнением разглядывая дома наши покупки.

– Не очень…

– Тогда раздадим все это людям…

– Каким людям?

– Все равно каким. Тем, кому это действительно нужно!

– Отлично! Если учесть, что самое дешевое из этого хлама стоит не меньше сотни зеленых! – не выдержал я. И дальше уже не мог сдержаться. – Тебе интересно так жить? Быть комнатным котенком, при твоем уме и таланте?! Я иногда чувствую себя полным кретином, когда ты обслуживаешь меня, как в гостинице! Тебе это интересно? Нет, конечно, меня, как нормального мужика, все устраивает – «хороший дом и жена рядом. Что еще нужно, чтобы достойно встретить старость?..». Но я чувствую себя каким-то тираном. Разве такой жизни ты хотела?! Тебе все это интересно?

Я толкнул торшер ногой. Она сжалась. Я испугался.

– Послушай, – сказал я уже спокойнее, – я не хотел тебя обидеть. Мне просто жаль, что ты понапрасну тратишь свое время и… жизнь.

– Любовь не бывает напрасной. Я тебя не понимаю.

Она, похоже, и в самом деле не понимала. И я прекратил любые попытки воздействовать на ее самолюбие.

Месяца через полтора ей позвонили из института и предложили принять участие в биенале, которое проходило в живописном уголке Карпат. Я обрадовался, что о ней не забыли.

Лике не очень хотелось уезжать, но когда в нашу кухню набилось полгруппы бывших однокурсников во главе с преподавателем, ее глаза заблестели. Все они, шумные и веселые, с опаской поглядывали в мою сторону. Напрасно! Я излучал благодушие, разливал вино и всем своим видом показывал, что не собираюсь становиться на пути молодого таланта. Это действительно так и было.

– Хорошо. Я поеду, – сказала Лика, когда гости разошлись, – если вы все так этого хотите…

– Ну вот, ты опять делаешь это ради кого-то! А ведь ты – талантливая художница, это – твой мир, твое окружение. В конце концов, ты сможешь там продать свои картины и… О! Я придумал! Ты продашь свои картины и подаришь мне шкаф!

Ей нужен был толчок, идея, ради которой она могла бы оторваться от уютного домашнего мирка. И моя идея ей понравилась. Она даже захлопала в ладоши и тут же начала собирать свои прибамбасы для рисования, хотя до начала биенале оставалась еще неделя.

Выглядело это творческое мероприятие приблизительно так: где-то у подножия гор разбивался «художественный городок». Ставились палатки для участников, возводился импровизированный вернисаж под огромным брезентовым тентом. Две недели молодые дарования работали на пленэре, выставляя свои старые и новые работы на продажу. Сюда же на автобусах время от времени привозили журналистов, телевизионщиков, искусствоведов и даже иностранцев-коллекционеров.

– Это будет дурдом, – пояснила мне Лика, – застолья до утра. Какое там рисование? Так, профанация…

– Не преувеличивай. А если будет плохо – то хоть побудешь на природе, подышишь свежим воздухом, отдохнешь от меня, дурака… А я приеду тебя проведать. И мы будем будем гулять в горах!

Тут меня передернуло, и я замолчал…

5

Люблю сентябрь. В этом году он был особенно теплым и каким-то вкусным – воздух, пропитанный запахом кофе, под вечер приобретал еще и густой лиственный аромат с привкусом хризантем. Лика уезжала рано утром, с последней группой. Накануне я договорился с ребятами, что они возьмут ее принадлежности с собой, у меня в день отъезда была уйма важных дел, и я не мог ее проводить. А так Лике не пришлось тащить на себе тяжелый этюдник.

Утром мы пили кофе, и я пытался втолкнуть в нее хотя бы кусочек бутерброда, но она категорически отказывалась.

– Ну что, собственно, происходит? – спрашивал я. – Пару недель отдохнешь от дома, от меня… Другая бы радовалась…

– Никогда не говори так – «другая». Я не знаю, что делали бы другие, но мне без тебя плохо. Как будто потеряла какой-то важный орган – руку, например, или ногу. Ты бы смог ходить с одной ногой?!

– Купил бы костыли! – улыбнулся я.

– Ты шутишь, а я – серьезно…

Я вызвал такси. В прихожей осторожно застегнул мои любимые пуговицы на ее курточке.

– Этот ангел тебя обожает, этот – защитит, этот – сохранит, а этот немного сердится, – приговаривала она, пока я возился с застежками.

Я немного волновался, будто она и правда была маленьким ребенком. Но с каждой застегнутой пуговицей во мне поднималась едва ощутимая волна радости оттого, что она уезжает, что я смогу побыть один, ПОПРОБУЮ побыть один, без нее. Конечно, я не произнес этого вслух, она бы обиделась.

Уже стоя на пороге, Лика обхватила мою шею руками и замерла.

– В конце концов, – не выдержал я, – не хочешь ехать – оставайся! А то получается, что я тебя на каторгу отправляю! Черт знает что!

Она отстранилась и улыбнулась:

– Все, все! Я побежала!

– О Господи, – спохватился я, – а деньги?!

Быстро вернулся в комнату, выгреб из ящика пачку купюр и протянул Лике.

– Зачем столько?

– Возьми на всякий случай! Вдруг тебе там что-то не понравится – поселишься в гостинице. В конце концов, вернешься на самолете.

Она сунула деньги в карман джинсов и быстро закрыла за собой дверь. Из окна я проследил, как она села в такси, а потом, как старушка, послал вдогонку крестное знамение…

6

Я остался один. Особого облегчения не почувствовал. Выпил еще одну чашку кофе и начал собираться на встречу. Действовал почти механически. Мысли работали совершенно в другом направлении. Впервые за два года я был один. Может быть, пришло время встретиться с Лизой? Но – зачем?.. Не собирался же я заняться прелюбодеянием! Но мне все больше и больше хотелось хоть как-то заявить о себе, напомнить о том, что я, в отличие от нее, никогда не забывал. Может быть, даже наказать, заставить захлебнуться всем ужасом ситуации, как им захлебнулся я в тот момент, когда она появилась в полумраке прихожей. Да, именно так. Мне стоило бы поставить жирную точку в этой истории, чтобы больше никогда не сидеть за их елейным семейным столом.

Я быстро завершил переговоры, заглянул в «Суок», заправился для храбрости двумя рюмками коньяку и набрал номер ее мобильного телефона.

Вначале я доложил, что Лика уехала, отчитался, как она была одета и что взяла с собой, ответил еще на несколько дурацких вопросов. А потом предложил встретиться для «важного разговора». Она удивилась.

– Хорошо… Приезжайте к нам. У меня есть два часа свободного времени…

Только не у них, подумал я. Приглашение в ресторан тоже выглядело бы странным.

– Что-то не так? Что случилось? Может быть, подъехать к вам? – заволновалась Лиза.

Я предложил взять такси и подхватить ее на перекрестке через полчаса. Она согласилась. Я еще успевал заскочить в ближайший супермаркет – не угощать же ее вчерашним борщом!

В моей голове творилось бог знает что… Если я собираюсь вылить на нее всю черноту моего двадцатилетнего ада – зачем я, как заправский соблазнитель, нагреб шампанского, мартини и всяких красивых консервных баночек? Если же моей целью было достижение именно этой цели – каким же негодяем я буду выглядеть в ее глазах!

Я заметил ее издали, и сердце запрыгало, как мячик на резиновой нити. Она, как всегда, выглядела элегантно. Узкое черное платье (странно, но одежды другого цвета я на ней не помнил, за исключением белого купальника, в котором она лежала у бассейна сто лет назад), туфли на шпильке, гладко зачесанные назад волосы. Она кивнула мне без малейшего намека на любезность и села на переднее сиденье. Я смотрел на тонкую прядь волос, выбившуюся из безукоризненной прически, и жадно вдыхал нежный аромат духов – тех самых: она не меняла своих вкусов.

«Лиза, неужели это – ты? – хотелось прошептать мне в этот строгий затылок. – Я думал о тебе всю жизнь. Что мне делать теперь? Скажи сама. Как ты скажешь – так и будет…»

7

В лифте мы поднимались молча. Я кожей чувствовал ее пренебрежение, ее равнодушие и нежелание погружаться в проблемы, из-за которых я осмелился отнимать у нее время.

Я долго не мог вставить ключ в замок и даже был бы рад, если бы он сломался. Я робел так, будто мне не тридцать восемь, а восемнадцать, как тогда… Она вошла в квартиру, по-хозяйски прошлась по комнатам, заглянула на кухню, наверное, оценивая, насколько уютен этот дом. После отъезда Лики здесь царил некоторый беспорядок, на столе еще стояли две чашки, валялся надкушенный бутерброд.

– Я тут кое-что купил… – виновато сказал я и зашуршал пакетами, вынимая продукты и бутылки. – Сейчас сварю кофе…

– Не стоит. У меня совсем мало времени, – сказала она, присаживаясь на стул и доставая из сумочки сигареты. – У вас здесь довольно мило. Можно я еще пройдусь?

– Конечно!

Я был рад, что она на какое-то время оставила меня одного. Быстро убрал чашки и выбросил бутерброд, протер стол, расставил на нем все, что купил, включил кофеварку.

– Хороший дом, – заметила Лиза, вернувшись. – Откровенно говоря, не ожидала… Так о чем же вы хотели со мной поговорить? О Лике?

Я вздрогнул, будто мне за шиворот вылили холодную воду.

– Нет… Может быть, мартини? – предложил я, понимая, что с каждой минутой теряю смелость и желание о чем-то говорить. А если это так, то мое приглашение будет выглядеть совершенно дурацким.

– Хорошо, – согласилась она и закурила, переплела ноги и откинулась на спинку стула. Ее любимая поза. Я разлил мартини и сел напротив.

…Сколько раз я представлял себе эту минуту! Сколько раз воскрешал в памяти тот красный огонек, сверкнувший передо мною в конце ночной аллеи! Мы сидели почти так же, только теперь между нами стояла железобетонная стена. И ее имя было почти одинаково дорого нам обоим… Только я знал об этом, а она – нет. Мне было больно, а она спокойно курила и смотрела на меня насмешливыми, слегка прищуренными глазами – темными и глубокими, как на портретах фламандских мастеров.

Согласно всем известным теориям, включая и мои исследования манипулятивных систем, по всем правилам мужской логики и в полном соответствии со здравым смыслом, я должен был испытывать усталость и равнодушие. Теоретически я мог все разложить по полочкам: восемнадцатилетний сопляк, не очень-то опытный в любовных утехах, в период гормональной активности встречает свою первую любовь и… Дальше все было ясно, если учесть и психологические особенности самого сопляка. В принципе, от этого излечиваются. Если очень захотеть…

Я смотрел на нее, пытался найти в ее лице нечто, что заставило бы меня остановиться, подумать о всей несуразности положения – и видел, что она по-прежнему загадочна и притягательна. Как назло, в памяти всплыло сегодняшнее высказывание Лики: «Ты бы смог жить с одной ногой?» Все эти годы я именно так и жил. Лиза была утраченным органом, меня мучили фантомные боли. И теперь, когда она снова оказалась рядом, я не мог просто так отпустить ее.

– Лиза, – сказал я, – Лиза, ты не узнала меня?..

8

…Потом я говорил много и бессвязно, видя перед собой только ее взволнованные глаза. Я не давал ей опомниться, потому что боялся услышать звук ее голоса. «Я любил тебя всю жизнь… – вот к чему сводился весь мой монолог, – кто из всех тех, кого ты встречала на своем пути, может сказать то же самое?! Уверен – никто! Ведь это безумие… – помнишь, так ты назвала свой фильм?.. но добровольное безумие! Потому что не мог, не хотел забыть тебя. Я всех сравнивал с тобой, и в этом сравнении проигрывали и тускнели даже очень достойные женщины. Я чувствовал, что поступаю с ними подло. И я наказан. Даже встреча с тобой, о которой я мечтал столько лет, привела меня к подлому, ужасному поступку. Но, поверь, я в этом не виноват… Лиза, я люблю тебя до сих пор…»

Потом я замолчал, и тишина длилась невыносимо долго. Так долго, что за эти несколько минут (или секунд?) я родился, вырос и умер.

– Какая мерзость… – произнесла наконец Лиза и поднялась с места, – мерзость, мерзость… Какая пошлая мыльная опера…

И снова наступила смертельная тишина.

– В общем, так, – продолжила она, – с Ликой я все улажу сама – заберу ее с вокзала домой, когда она вернется… И… и больше никогда не появляйтесь у нас.

– Да… Понимаю… – Я не узнал собственного голоса, таким он был хриплым. – Хорошо. Да. Конечно.

Она уже стояла в прихожей и нервно дергала дверь, пытаясь справиться с замком, когда я вышел из ступора и почти преградил ей дорогу:

– Ты не поняла! Я не знал, что Лика – твоя дочь! Не знал. Не интересовался. Я пошел за ней только потому, что увидел вас вместе. И… и я люблю ее, как все, что связано с тобой!

– Подумать только, какие страсти! – Губы ее задрожали, будто бы она хотела сказать совсем другое. Потом она резко повернулась, так резко, что из прически выпали шпильки и волосы мягко полоснули меня по щеке (мы стояли слишком близко). – Я не могу даже слышать о любви! – Лизино лицо исказилось, мне показалось, что она вот-вот расплачется. – Но это – не твое дело!.. Все – я ухожу!

– Лиза, – я осмелился снова произнести ее имя, – я больше не нарушу твой покой. Все будет так, как ты хочешь. Но умоляю, скажи: при других обстоятельствах, зная все, о чем я сказал тебе, ты бы смогла… если не полюбить, то хотя бы попытаться полюбить меня?

Во время паузы, которая снова повисла между нами, можно было бы умереть и родиться заново. Выражение ее лица вдруг смягчилось, я вспомнил этот взгляд – так же она посмотрела на меня в ТОМ сарае.

– Какой же ты дурачок! Неужели есть еще такие в нашем мире? Знаешь, я тебе даже завидую. И… И я тебе благодарна. Но мне давно не двадцать пять… или сколько там тогда мне было. Так что не о чем говорить. Бред какой-то…

– И все же?.. – Мне было крайне необходимо услышать ответ. – Я ведь теряю тебя навсегда…

– Может быть. Наверное. Не знаю…

Она рванула дверь и выскочила на лестничную площадку. Я побежал за ней, хотел проводить. Но Лиза быстро остановила первую попавшуюся машину и уехала.

А я пошел бродить по городу. Мне нужно было намотать несколько километров, иначе я бы не успокоился.

…Вернулся домой в невменяемом состоянии, прошел в спальню и рухнул на кровать в обуви и куртке.

Среди ночи мне показалось, что на меня наползает огромное черное чудовище. Приоткрыв глаза, я увидел странную вещь – в углу комнаты стоял… шкаф. Тот самый, «многоуважаемый», с резными шишечками. Я решил, что у меня началась «белая горячка», вскочил с кровати, включил свет. Видение не исчезло – стало еще более реальным. Этого еще не хватало! Откуда он здесь? Когда появился? Я не мог ломать себе над этим и без того раскалывающуюся голову. Может, его заказала Лика?.. Но – когда она успела? И зачем этот шкаф теперь? И зачем вообще – все?..

Часть третья

Денис

1

…Я сижу на Арбате в небольшом, но дико дорогом кафе, где, кроме меня, никого нет. Я пытаюсь полюбить Moscow, и у меня ничего не выходит. Про себя цитирую Сорокина, у которого прочел, что Москва – это огромная баба, которая разлеглась среди холмов, ее эрогенные зоны разбросаны далеко друг от друга, и нащупать их практически невозможно. Поэтому – невозможно полюбить с первого взгляда, проще возненавидеть. Девка Moscow грязна, зловонна. Восхищаться «душком» – признак гурманства.

У меня три синяка на пол-лица – один на скуле и два почти одинаковых – под глазами, эдакие бледно-голубые «очки», которые (знаю по собственному опыту) вскоре позеленеют, а потом пожелтеют. Длинная история, история не одной недели. Словом, лицо в жутком несоответствии с костюмом и галстуком, а также бокалом кампари передо мной. Официантки, которым совершенно нечего делать, шушукаются по этому поводу, усевшись за барной стойкой.

Я не был здесь лет двадцать – двадцать пять. Сюда, как и прежде, стекался сомнительного вида народ из самых разнообразных стран, превращая город в базар-вокзал в надежде стать иголкой в стогу сена. Но, как показывали мои наблюдения, количество «иголок» давно уже превысило сам «стог». С утра пораньше, едва устроившись в гостинице, я обошел много злачных мест, вокзалы, окраины. В этом не было никакого смысла, но сидеть сложа руки я не мог!

В последней «инстанции» – бункере радикальной партии – я и заработал эту мозаичную роспись на лице. Пошел туда лишь потому, что один из приятелей сообщил, будто там, в полуподвальном помещении, обитают сотни молодых бродяг, разного калибра и вероисповедания, особенно много разных «творческих личностей», среди которых есть и представители нашего Института искусств. Забежав туда по своим журналистским делам, он увидел парня, якобы участвовавшего в биенале пятилетней давности. Тот уже не первый год путешествовал по просторам вселенной и уверял, что пару лет назад видел здесь рыжую девушку-землячку. Перед тем как мне начистили фейс, я успел выяснить, что «рыжая девушка» приехала из Латвии и была законченной наркоманкой.

И вот теперь у меня оставался час до записи передачи, которую я раньше никогда не смотрел, и над которой лила слезы моя матушка, – передача называлась «Ищу тебя». Как мне сказали, она популярна чуть ли не во всех точках земного шара. Раньше я никогда бы не отважился на такой странный для себя шаг. Но сейчас я не думал о том, что меня могут увидеть мои студенты или коллеги. Пусть видят! Мне наплевать. Как и наплевать на то, что мое лицо разукрашено синяками.

На передачу я попал по большому блату, использовав все свои связи. Ждал несколько месяцев, нервничал. И вот теперь должен ехать в студию. Я допил кампари, бросил на стол деньги и пошел ловить такси.

У входа меня уже ждали менеджер и одна из младших редакторов программы – о моем визите их предупредили.

– Денис Владимирович? – вежливо переспросил менеджер, старательно скрывая свое удивление по поводу моей «боевой раскраски». – Очень приятно, проходите. Сейчас поднимемся на шестой этаж в гримерку, а потом на третий – в студию. Начало через полчаса.

На шестом было несколько гримерок, но народ толпился у одной в ожидании своей очереди припудрить нос. В основном здесь были бабушки и женщины бальзаковского возраста. Они возбужденно пересказывали друг другу свои душещипательные истории. Меня передернуло. Не хватало еще и мне стать в эту скорбную очередь! Слава Богу, меня повели в другую, свободную комнату – очевидно, для «избранных».

– Это – Леночка, наш гример, – представила мне редактор приятную молодую девушку в белом халате. – Она вас немножечко подправит, а потом, пожалуйста, спускайтесь в студию. Я провожу вас на ваше место.

Я сел в кресло перед зеркалом. Обе они смотрели на меня с удивлением и любопытством. И это тоже раздражало.

– Где это вас так?.. – сочувственно спросила Леночка.

– Шел, поскользнулся, упал. Очнулся – гипс… – ответил я.

Девушка улыбнулась, кивнула и открыла огромную коробку с гримом.

– Сейчас будете как новенький!

Потом она работала молча. Я был ей за это благодарен и даже прикрыл глаза. После утренних гонок по городу, драки в бункере и бокала кампари меня разморило. Я не представлял, как сяду перед камерой, что буду говорить. Мне хотелось подняться и потихонечку уйти. Но я не мог. Я должен был поставить точку.

Спустя несколько минут я не узнал себя: из зеркала на меня смотрела вполне пристойная физиономия импозантного мужчины с романтической синевой под глазами.

– Ну как? – с гордостью рассматривая плоды своего труда, спросила Леночка.

– Замечательно! Вы просто кудесница! – похвалил я, вставая с кресла.

– Вам – на третий, – напомнила девушка. – Удачи!

Я спустился по лестнице, выкурил в холле пару сигарет и направился в студию, которая уже гудела, словно улей. Меня быстро проводили на место – оно оказалось, как и договаривались, в первом ряду – и проинструктировали, когда я должен буду вступать в разговор. Я огляделся: почти все женщины держали в руках платочки и фотографии, – и снова поежился. Руководитель проекта вышла в центр студии и дала последние наставления – по какому сигналу аплодировать, в какие камеры смотреть, как проходить к столу ведущих…

– Все! Внимание! Камера! – скомандовала наконец она и, подняв в воздух растопыренную пятерню, начала загибать пальцы. – Пять, четыре, три, два… Начали!

Аудитория как безумная захлопала в ладоши, и под этот оглушительный звук из-за пестрого задника, оклеенного фотографиями, вышли двое ведущих – пожилой мужчина и молодая актриса, успевшая засветиться в нескольких сериалах. Говорили они душевно. Ведущий сидел за столом, девушка бегала по залу с микрофоном. Женщины поднимали вверх фотографии своих родных и близких, которых хотели разыскать, и умоляли их вернуться. Я с ужасом ждал той минуты, когда микрофон окажется перед моим носом. И это наконец произошло.

– Кого ищете вы? – тоном доктора произнесла актриса, и весь зал и кинокамеры уставились на меня. Я заставил себя достать из кармана фотографию… Текст написал заранее и выучил его наизусть. Мне не хотелось быть слишком сентиментальным, поэтому текст прозвучал довольно сухо: имя, фамилия, год рождения, дата исчезновения. И в конце – то, что говорили другие: «Если кто-то встречал или может что-то сообщить – прошу звонить по телефону…» Когда произносил все это, чувствовал себя глупым попугаем. Ужаснее всего было то, что общий настрой аудитории охватил и меня. Мое горло сжалось, голос предательски задрожал, и я, как и все другие, выдохнул в микрофон: «Лика, если ты меня слышишь – возвращайся!»

…Я вернулся в гостиницу поздно вечером. В номере было холодно. Залез с головой под одеяло, а сверху на голову положил подушку, чтобы не слышать звуков, доносившихся из коридора. У меня был обратный билет на утренний поезд, и я попытался заснуть. То, что произошло сегодня, казалось мне еще более безнадежным, чем все предшествующее. Участие в народном телешоу стало последней точкой в поисках. Я должен был ее поставить. Бессмысленную и трагикомическую…

2

Самым сложным за эти прошедшие два года было не думать, что с ней. Чтобы не рисовать в своем воображении жуткие картины, я активно занимался поисками, в то же время по уши загружал себя работой, а по вечерам – алкоголем. И если этот ритм замедлялся хоть на минуту – я терял над собой контроль. В такую минуту мог запросто раздавить стеклянный стакан. Что однажды и произошло на глазах у удивленной публики во время какого-то важного совещания в Совете по вопросам телевидения. В следующий миг я мог бы затолкать эти осколки в рот, чтобы унять другую, постоянную боль… Особенно трудно было пережить ночь, когда на меня наваливался настоящий ужас – первого года поиска, и мрачная безысходность – второго.

Если ЕЕ больше нет на свете – как это произошло? Где? Кто был рядом в эту минуту? Где она теперь, моя девочка, которая так не хотела покидать меня? А если она где-то есть… Мысли об этом были не менее жуткими. Я вспоминал тысячи случаев похищений, продажи в рабство, которое существовало даже в цивилизованном Гамбурге… Если она жива – что делает в эту минуту, когда я схожу с ума на нашем диване? Как вообще это все могло произойти?! И почему – с нами, с ней? Я анализировал каждый миг нашего прощания: как она собралась, как я застегнул ее курточку, дал денег, проследил, как она села в такси. Неясным оставался вопрос со шкафом. Я хорошо помнил, что зашел в спальню вечером в стельку пьяный и заметил его лишь ночью. Но откуда взялась эта громадина? Не тараканы же ее занесли из соседней квартиры! В магазине я выяснил, что за шкаф заплатила какая-то девушка – наверняка это была Лика. Но когда она привезла его и зачем сделала это? Есть ли какая-то связь между этой покупкой и исчезновением Лики? Я ее не видел. Ненавистный шкаф затмевал мое сознание.

То, что Лика была первую неделю на биенале, не вызывало сомнений – я (конечно же, следователи тоже прошли по этому пути) обошел всех, с кем она ездила, и они подтвердили это. Она исчезла раньше, чем закончился этот праздник искусства. Как в воду канула! Никто не мог сказать ничего определенного. О том, что она исчезла, я узнал дней через десять-пятнадцать после возвращения остальных. Ведь Лиза запретила мне даже близко подходить к их дому и сказала, что встретит Лику сама. Я был уверен, что Лика больше не хочет меня видеть (хотя это казалось мне невозможным), и все это время думал, что же мне делать? В конце концов осмелился позвонить в дом бывших родственников. Просто хотел услышать голос… Удивительно, но – голос Лики.

– Разве она не с тобой?! – истерично закричала в трубку Лиза.

Оказывается, в поезде, который она встречала, Лики не оказалось. Поездов из тех краев было много, и Лиза решила, что я ее опередил…

Таким образом, было потеряно две недели…

А потом начались изнуряющие поиски, жуткие процедуры допросов следователя, интервью и преследования кинокамер. Фотографии Лики висели на всех станциях метро. Мои коллеги и студенты смотрели на меня с сочувствием, это тоже было невыносимо, я держался из последних сил…

В первые месяцы Лиза звонила мне – я с надеждой хватал трубку, но слышал лишь проклятия. В конце концов я прекратил всяческие контакты с семьей Лики, и только изредка до меня доходили слухи, что Елизавета Тенецкая почти не выходит из дома и потихоньку спивается вместе со своей домработницей – бывшей актрисой, сыгравшей в ее первом фильме. Тем временем ее муж все силы направил на поиски дочери и прочесывает карпатские леса. Но все напрасно.

Лика исчезла…

Теперь я понимаю, что значит «пропал без вести», и знаю, насколько эта формулировка страшна. «Без вести» – это гнетущая безысходность. В Афгане я сталкивался с подобным, но тогда это не касалось меня лично. Помню, мне даже казалось, что в этом есть определенная надежда – дождаться, увидеть, верить в лучшее. Но теперь я думал совершенно иначе. Узнай я, что Лики нет в живых – это было бы тем катарсисом, после которого я смог бы дышать. А так – я просто задыхался, рисуя в воображении самые страшные картины. Лика совершенно не была приспособлена к жизни, да и не пыталась приспособиться, и поэтому с ней могло произойти все что угодно. Но что включало в себя это «все что угодно»? Все – это все. Мне было легче считать, что ее забрали инопланетяне…

Долго не давали покоя ее вещи. Я постоянно натыкался на них, мучился, пытаясь вспомнить, когда она надевала то или иное платье, зарывался в него лицом. А на исходе второго года не выдержал – все, вместе с красками и рисунками, спрятал в шкаф. Тот самый. Разве могли мы, разглядывая его в витрине, подумать, что он станет саркофагом?

О Лизе я больше не думал. Странно и дико: Лика словно бы забрала с собой навязчивую идею всей моей жизни. Но неужели за это нужно было заплатить такую цену?

3

…Я лечу в самолете. Я еще не знаю, какие новые запахи, звуки, ощущения встретят меня после приземления. Не знаю, какая комната ждет меня в отеле, какой вид откроется из окна. Море? Пальмовые рощи? Горы? Или разноцветная череда ресторанчиков на набережной? Не знаю. И люблю это ощущение новизны – селиться в незнакомых отелях, люблю момент, когда ключ от номера из рук администратора переходит в мои, люблю подниматься в лифте и брести по длинному коридору следом за коридорным, угадывая, где мое временное пристанище. Какое оно? Обожаю момент, когда вхожу в него и запираю двери изнутри… Все!

Люблю щелкать всеми выключателями одновременно, распахивать двери ванной комнаты и всех шкафов, осматривать «свои» владения. Открывать балкон и обнаруживать, что он чист и просторен, со стеклянным журнальным столиком и двумя уютными плетеными креслами. Мне нравится, что я и мое новое жилье – независимы друг от друга и поэтому между нами сохраняются пиететные отношения: временное жилье, как и случайный попутчик, не требует душевного тепла и ни к чему не обязывает. В самолете, на высоте десять тысяч метров, прохладно, в моем городе вообще отвратительная сырость – лето в этом году не удалось. Отпуск я провел, не вылезая из дому. И вот теперь этот семинар на берегу Адриатики – две скучнейшие недели в кругу коллег из всех уголков мира, доклады, просмотры программ, клипов, рекламных роликов. Все это уже давно меня не интересовало, я лишь старался держать марку. Хотел даже вместо себя отправить в командировку менеджера или еще кого-нибудь из молодых, но все как сговорились – никто не соглашался ехать. Было ясно: они хотят, чтобы я немного развеялся. Хорошо, попробую. Если получится…

Семинар проходил в крошечном городке, окруженном горами. До моря, как выяснилось, нужно было ехать около часа, но в самом городе было большое озеро – не очень чистое, но живописное, обрамленное сине-зелеными горами. Участников семинара поселили в «старом городе», в пятизвездочном отеле рядом с ратушей, внешне ничем не отличающемся от других средневековых зданий. Собственно, это и был старинный особняк XV века, который изнутри соответствовал всем требованиям разряда.

Приехал я сюда под вечер. Дорога от аэропорта была опасной – узкий горный серпантин, кое-где огороженный низким парапетом. Пару раз мне на глаза попались заржавелые обломки автомобилей, лежащих в ущельях. На подъезде к городу я назвал таксисту отель и по его реакции понял, что это – жилье для богатых. В «старый город» въезда не было – все машины останавливались на площади у высоких каменных ворот. Не успел я ступить на брусчатку этого исторического места, как ко мне тут же подскочил вышколенный служащий в униформе (как он меня распознал – одному Богу известно!), подхватил мой чемодан и повел внутрь города, окруженного высокой крепостной стеной. Вот где нужно снимать фильмы! По дороге он на чистейшем английском рассказывал мне о достопримечательностях, мимо которых мы проходили, и о том, где находятся лучшие из ресторанов, которых на узких улицах было несметное количество. Каким-то чудом кофейни, рестораны и пабы умещались на улочках, ширина которых не превышала размаха рук, и выглядели уютно и романтично. Минуты через три, в течение которых я вертел головой во все стороны, пытаясь запомнить расположение этих заведений, мы остановились у отеля. Мой номер оказался роскошным – со старинной дубовой мебелью, вытканными серебряной ниткой покрывалами и большим старинным зеркалом. Я дал коридорному чаевые и с облегчением запер за ним дверь. Распахнул дверь балкона – он выходил на площадь перед ратушей. На площади по кругу выстроились три ресторанчика. Столики были расставлены на улице, за ними сидели люди. Вкусные запахи – тонкие и ненавязчивые – витали над всем городом. Я быстро распаковал вещи, переоделся и решил побродить по улочкам, а потом поужинать в одном из ресторанов.

Заблудиться здесь было невозможно – все улицы вели на ратушную площадь. Гулял я долго, меня удивляла старина и уютность городка, который все больше напоминал мне какой-то исторический лабиринт. Этот город мог бы понравиться Лике, вдруг подумалось мне. Нет, вру – такое «вдруг» стало для меня постоянным, привычным состоянием. Теперь, сталкиваясь с любыми проявлениями жизни, я ловил себя на том, что оцениваю их с точки зрения Лики…

4

…Меня всегда удивляло, что даже иронично настроенные почтенные граждане воспринимают телевизионщиков как неких небожителей, сами рвутся на телеэкраны и на следующий же день после участия в каком-нибудь ток-шоу гордо поглядывают по сторонам: узнают ли их прохожие? Я достаточно хорошо знал этот мир, как и то, что со временем все постепенно превращается в профанацию. Для меня важным было одно: откровенно признаться в этом. Я, например, мог заявить прямо: то, чем занимаюсь все эти годы, и есть профанация – достаточно талантливая (этого у меня не отнять), но все же – профанация. Я мастерски агитировал человечество раскупать моющие средства, жевательные резинки от кариеса, йогурты, шины и прочее. Мне необходимо всучить всю эту продукцию как можно большему количеству людей – от этого зависит, смогу ли я сам покупать все это. Примерно об этом я и размышлял, готовясь принять участие в этом семинаре, и, конечно же, не собирался произносить ничего подобного вслух. Разве что за рюмкой ракии с такими же, как я. Если они, конечно, здесь найдутся. Я знаю, Лика бы поняла меня. Я и сам только теперь начинал что-то понимать: на фоне всей этой профанации у меня наконец появилось нечто, что я всегда искал, – женщина, любящая меня таким, какой я есть, со всем моим внутренним скарбом. Она любила меня – всякого. Не героя, не мудреца, не богача. Она просто любила. И не дав мне времени осознать это, неожиданно исчезла из моей жизни. Неожиданно, жутко и тихо. Так тихо, как и любила. Она жила во мне, как песчинка внутри ракушки – мозолила мое нежное эгоистичное нутро, и вот выпала наружу. И вот теперь я думаю о ней так, как она бы того хотела. Знаешь ли ты об этом, Лика?.. Ау!..

…Отсидев на торжественном открытии семинара, я решил, что делать мне здесь нечего. Тем более, что моего присутствия никто особенно и не требовал. Зато бейдж давал право на свободное посещение всех музеев. Я решил воспользоваться этим.

Каждый день в восемь утра к отелю подъезжал «рафик», в котором уже сидели две продвинутые девицы в коротеньких джинсовых шортах, наполовину обнажающих их смуглые ягодицы, и два оператора-итальянца. По дороге мы заезжали в несколько отелей, подбирали еще пару-тройку коллег и этой веселой компанией ехали в Цетин (или – Цетинье, как произносили местные). Там, в конференц-зале одного из пятизвездочных гранд-монстров, нас – человек сто – мариновали до вечера с перерывами на обед и пятнадцатиминутные «кофе-брэйк» каждый час. После двух-трех докладов и просмотра нескольких роликов я незаметно сбегал в город.

Монтенегро (мне почему-то приятней называть эту страну именно так) – маленькая страна, которая не так давно входила в состав бывшей Югославии. Несмотря на то, что официальной столицей Монтенегро считалась Подгорица, сердцем ее был Цетинье. Этот живописный городок мало отличался от других – несколько улочек, множество кафе, желтые плиты площадей, обилие ореховых деревьев и потрясающе готические здания.

Я шел куда придется, останавливаясь в кафе, чтобы выпить кружку светлого местного пива, которое пришлось мне по вкусу. Однажды набрел на монастырь, в котором хранится рука Иоанна Крестителя. Я тупо смотрел на эту темно-коричневую высохшую конечность и в который раз спрашивал себя: что сказал бы Лика? Думаю, ей бы это зрелище не пришлось по вкусу…

Возвращался в город, где был мой отель, своим ходом – автостопом. И местные жители не брали с меня ни копейки.

Так прошла неделя, к концу которой меня убаюкала эта тихая, почти растительная жизнь, с ее медленными, растянутыми во времени вечерами, пропитанными запахом кофе. Усатые смуглые аборигены сидели целыми днями в «кафанах» (так здесь назывались кафе) за рюмочкой ракии, и напоминали мне каменные статуи – такие же застывшие и древние, как горы.

Вообще, впечатление было такое, будто ты попал в табакерку турецкого паши – настолько замедленной была жизнь в этом городе. И неожиданным выглядело любое движение и удивительная музыка, очень похожая на восточную. Однажды, стоя на балконе, я наблюдал «черногорскую хору»: четверо мужчин, взявшись под руки, образовали круг, им на плечи взобрались еще четверо и столько же влезло на «третий этаж». Вся эта конструкция из людей начала медленно кружиться под музыку, доносящуюся из ресторана. И от этого танца повеяло чем-то настоящим, древним и вечным. Я представил себе, как непринужденным и привычным жестом кладу руку на плечо Лики и мы смотрим на это вместе. Глаза ее раскрыты по-детски широко. Она смеется, сжимает мою ладонь…

5

…Цин-ци-лин-цы!

Драги клинцы!

Моя главна занимация –

То е быстра цинциляция!

«Клинцы» – это барабанные палочки, «цинциляция» – что-то вроде «барабанить». Я сидел в кафане и слушал эту незатейливую песенку. Я уже исходил весь город вдоль и поперек, до отъезда оставалось три дня. И я не знал, чем бы заняться. Допил пиво, вышел из «старого города» и спустился вниз, к озеру. На набережной, как пауки в своих сетях, под плетеными навесами сидели представители частных туристических фирм. Они не навязывали своих услуг, как это бывает в Турции или Египте. Стенды за их спинами были обклеены рекламными фотографиями, под каждой – подпись: «Дайвинг», «Серфинг», «Морская прогулка», «Монастыри» и цена услуги. Я никогда не рассматривал эти стенды. Но почему-то именно сейчас мне пришло в голову, что неплохо бы напоследок понырять с аквалангом. Я подошел к хозяину стенда и сел в плетеное кресло напротив него.

– Что господин желает?

Я объяснил, что господин желает поплавать с аквалангом, но так, чтобы это было не в группе, а как-нибудь отдельно от других.

– Господин хочет персональный дайвинг?

Да, господин хотел именно этого.

– Нет проблем! – воскликнул хозяин. И начал объяснять, какой будет моя поездка, сколько это будет стоить и в какую бухту меня могут отвезти хоть сейчас.

– О, это очень красивое место! Вот посмотрите…

Он развернул передо мной альбом с фотографиями, на которых были запечатлены счастливые туристы (главным образом – женщины), позирующие под водой в окружении рыб. Очевидно, хозяин покупал у фотографа дубликаты наиболее удачных снимков, экономя на художественной съемке. Я лениво полистал альбом, непроизвольно возвращаясь все время к одной фотографии: блондинка с длинными волосами, вздымающимися над головой, сквозь стекло маски глаза смотрели в объектив слишком серьезно, трубка, зажатая губами, искривляла нижнюю часть лица, у протянутой ладони – маленькая желтая рыбешка…

– Господин берет поездку? – Голос хозяина вывел меня из ступора (со мной такое случалось довольно часто).

– Что? Да… Я подумаю…

Я встал и пошел вдоль набережной.

Дошел до поворота. Закурил. Оперся спиной об ограду и огляделся. Каждая вторая или, по крайней мере, пятая девушка в этом крошечном чужом городке казалась мне похожей на Лику. Когда я находил схожесть, мысленно радовался, мне казалось, что Лика точно жива – дышит, ходит, смеется так же, как и эти беззаботные незнакомки…

Я быстрым шагом вернулся к палатке хозяина дайвинга.

– Могу ли я еще раз взглянуть на фотографии?

– Конечно! – И он протянул мне несколько альбомов. Я безошибочно выбрал тот, где была блондинка, которая привлекла мое внимание, – сразу же раскрыл на этом снимке и впился в него глазами. Как она была похожа на Лику! Смущал только цвет волос. А еще – спортивность фигуры. Я хотел поблагодарить и вернуть альбом, но не мог оторваться от взгляда из-за стекла маски. «Бред какой-то… – подумал я, – этого не может быть…»

– Скажите, что это за снимки? Откуда они у вас? – спросил я.

– Снимки настоящие – с места, где ныряют мои клиенты. Не сомневайтесь! Там очень красиво. Не пожалеете…

– Я не о том. Я хотел бы узнать, кто делает эти фотографии?

Хозяин окинул меня удивленным взглядом.

– Эти делал Влайко, мой фотограф. Господин чем-то недоволен? Я могу чем-то помочь?

– Да, – поспешно сказал я, – продайте мне этот снимок.

Мне хотелось поскорее унести его и внимательно рассмотреть наедине с самим собой.

– Да берите так! – улыбнулся хозяин. – Господину понравилась дама?

– Еще не знаю… Она просто похожа на… одну женщину, которую я ищу.

Я взял снимок и оставил на столе монетку в один евро.

– Спасибо, – кивнул мне хозяин. – Удачи вам!

Я ушел, потом снова вернулся.

– Как вы думаете, фотограф может знать, что это за женщина, откуда, как ее зовут?

– Ну что вы, господин! У нас не принято задавать лишних вопросов. Впрочем… – он задумался, – Влайко – парень общительный. Только этот снимок – прошлогодний. Вряд ли он что-то вспомнит…

– А где я могу найти этого Влайко? – спросил я и положил на стол еще одну монетку.

– Э-э… С парнем давно уже неладно, – покачал головой хозяин, – после несчастного случая в море он у меня не работает. А живет он в Будве. Сейчас напишу адрес…

По дороге в отель я зашел в антикварную лавку и купил лупу.

В номере было прохладно и тихо, я задернул тяжелые шторы, включил бра, вынул из кармана фотографию и лупу. Лицо аквалангистки приблизилось ко мне настолько, что я смог разглядеть цвет ее глаз. Они были зеленоватыми, как у царевны-лягушки…

6

У меня оставалось еще два дня… Я ни в чем не был уверен. Но если бы я был экстрасенсом, мог бы поклясться, что от фотографии, которую я не выпускал из рук, исходило тепло. Здравый смысл подсказывал, что это – не она, что этого не может быть, потому что… А, собственно, почему?..

Утром я отправился в Будву – курортный город на побережье.

Прибыл туда около полудня, когда солнце уже жарило во всю, а пляжи кишели людьми. Я взял такси и назвал адрес. Говорил я на английском, который здесь хорошо понимали даже продавцы в магазинах. Водитель повез меня куда-то на окраину, где не было отелей и море проглядывало между новостройками рваными синими лоскутами. Дом, в котором жил фотограф, оказался вполне приличной многоэтажкой, правда, в подъезде было сыро и мрачно, а на стенах красовались надписи и рисунки, сделанные аэрозольными красками. Почти все как у нас… Я поднялся на четвертый этаж и нажал кнопку звонка. К двери долго не подходили, а потом я услышал какое-то деревянное постукивание и шуршание, будто кто-то медленно шел, волоча ногу. Парень, открывший дверь, действительно опирался на костыли.

– Вы Влайко? – спросил я.

– Да, – ответил он, – а что?

Я достал из кармана фотографию.

– Этот снимок вы делали?

Он неловко оперся рукой о косяк двери, взял фотографию, поднес ее ближе к глазам.

– Может быть… Но я давно этим не занимаюсь. А в чем дело?

– Можно мне войти? – спросил я. Парень пожал плечами и запрыгал на своих костылях в глубь квартиры, я двинулся за ним. Мы прошли на кухню.

Влайко осторожно опустился на стул, поставил костыли и указал мне на кресло напротив себя.

– Что с вами произошло? – решил спросить я.

– А… Попал под винт, до сих пор лечусь. Уже три операции сделали. Так о чем вы хотели спросить?

– Хозяин дайвинга сказал мне, что этот снимок делали вы, – начал объяснять я, волнуясь, что он плохо поймет мой английский. – Может, вы сможете припомнить, кто эта женщина, откуда, как ее имя? Я понимаю, что все это несколько странно, но все-таки…

– Действительно странно! – насупился Влайко. – Разве я могу запомнить всех, кого фотографировал? Знаете, сколько их бывало за день? А за месяц? А за весь сезон?! И что, я их всех должен был знать по имени? Такое скажете…

– Да, конечно, я понимаю…

Очевидно, вид у меня был расстроенный.

– Ну-ка, – сжалился надо мной Влайко и протянул руку за снимком. – Дайте-ка еще раз взгляну…

Он с сомнением уставился на фото.

– У меня тысячи таких дамочек отснято… – бурчал он. – Эта такая же хорошенькая, как и другие… Я не могу вспомнить даже тех, с которыми… Что теперь об этом вспоминать?.. Белый купальник… белые волосы… желтая рыбка… Плохая композиция… А качество хорошее. Не будет у меня больше такой работы, это уж точно… Нет, не помню! – вернул он наконец снимок. – Ничем не могу помочь! Сами подумайте – как мне всех упомнить?! А зачем она вам нужна, эта дамочка?

– Она очень похожа на мою жену…

– А-а… Тем более ничего не скажу. Тут их знаете сколько отдыхает с чужими мужьями?! Вы у нее сами спросите, с кем она тут была… А я в эти игры не играю. Мне плевать.

Я поднялся. Конечно же! На что еще я мог рассчитывать?

– Извините, что побеспокоил.

Голос мой дрогнул, и Влайко, видимо, решил меня подбодрить:

– Не огорчайтесь. Уж мое-то положение намного хуже вашего. Иногда так худо, что выть хочется. А вы еще найдете себе женщину. Эта вам точно бы не подошла – она, кажется, американка…

– Значит, – навострил я уши, – вы все-таки что-то можете вспомнить?

– Как говорил мой дедушка Милан – земля ему пухом! – две стопки виноградной водки, и я вспомню, какого цвета были глаза у седьмой дочери Адама…

Какой же я болван! Почему сразу не догадался?! Я выскочил из квартиры и помчался в ближайший маркет, вернулся с бутылкой ракии и брынзой в вакуумной упаковке. Влайко заметно оживился. После третьей рюмки, которую мы выпили «за любовь», я, как овчарка-ищейка, ткнул его носом все в ту же фотографию. На этот раз, осознавая всю ответственность момента, он поводил по ней ладонью.

– Таки американка, – наконец произнес он после этих магических пасов. – Да. Точно: американка.

– Ну, это я уже слышал. А что еще?

– Да что ты так переживаешь, приятель?! – Его начинало развозить. – Мы же – славяне! А Америка где? Ого-го!.. А это была американка – голову даю на отсечение! Беленькая такая, симпатичная… На американку не похожа, хоть и американка… Стой-ка! – вдруг вскинулся он. – Я, кажется, припоминаю… Это было примерно год назад. Тогда-то меня и шибануло. А возили мы группу из «Санта-Рио» – это гранд-отель на побережье… Когда меня шибануло, эта дама все держала мою руку, пока мы ехали в больницу в «скорой помощи»… Я еще тогда подумал, что глаза у нее, как у ангела, и руки мягкие, маленькие… Пока держала ладонь у меня на лбу – мне даже больно не было… – Он закрыл глаза, потом снова посмотрел на фото. – Точно! Неблагодарная я скотина! Мне тогда не до нее было, но я помню, что она села в «скорую», проследила, чтобы меня отвезли в лучшую больницу, да еще и деньги оставила на лечение. Я потом все думал: зачем я ей сдался?..

– А ты не врешь? – с сомнением спросил я: уж слишком быстро он все вспомнил.

– Не вру! – обиделся фотограф. – У меня память – профессиональная, можешь не сомневаться! А то, что сразу не вспомнил, – так мало ли вас тут, ревнивцев, ходит… А еще больше – из частного сыска, все неверных жен и мужей разоблачают.

– Имени ее не помнишь?

– Нет. Но ведь это можно выяснить в отеле. Там есть книги регистрации…

Действительно! Мне уже не сиделось в квартире фотографа-инвалида, я оставил ему несколько купюр, поблагодарил. Пожал руку и выскочил на улицу. Будто на раскаленную жаровню ступил…

7

Гранд-отель «Санта-Рио» находился на набережной. Море поблескивало совсем рядом, сейчас оно было забито купальщиками – шумными, беззаботными, – было очень шумно, громко ревели моторы водных мотоциклов. Легкий шепот волн был похоронен под слоем этой человеческой какофонии. Я вошел в холл и оказался в прохладной тишине, которую нарушало только мелодичное журчание фонтана, расположенного в центре. Я подошел к администратору. Колоритного вида мужчина, с закрученными в несколько колец усами, доброжелательно взглянул на мой бейдж. Я вынул фотографию.

– Не могли бы вы мне помочь? Я ищу вот эту женщину. Она была здесь примерно год назад… – без долгих предисловий сказал я.

Лицо администратора удивленно вытянулось. Я сунул ему под нос снимок. Он вежливо взял его в руки, пристально посмотрев на меня:

– За один сезон у нас бывает несколько тысяч гостей…

– Я надеюсь на вашу профессиональную память, – решил польстить я и не ошибся. Администратор стал серьезно рассматривать снимок, его усы забавно подергивались.

– Возможно… – бормотал он, – возможно…

Я ждал. Я не мог его торопить. Сердце стучало, как отбойный молоток.

– Ну конечно! – просияло лицо администратора. – Господи, это же наша любимица – Энжи Маклейн! В прошлом году она отдыхала тут с мужем и всех просто очаровала!

Чужое иностранное имя отрезвило меня. Я стоял, как истукан, чувствуя, как глупа вся эта затея, как глуп и ничтожен я сам, окончательно потерявший контроль над собой.

– Вот как… Выходит, я обознался… Простите.

– Миссис Энжи – художница, – продолжал с восторгом администратор. – Вот, взгляните, какую картину она нам подарила! – Он махнул рукой, указывая куда-то в глубь холла.

Я оглянулся. И снова сердце дало такой мощный толчок, что я едва устоял на ногах. Этого не может быть! Знакомая, так любимая мною манера письма, прозрачность и четкость всех линий, чистые цвета… Я едва сумел взять себя в руки.

– Вы что-нибудь знаете о ней?

– Если вы так интересуетесь этой художницей, вам лучше поговорить со Зденкой. Это – горничная. Она тогда работала на третьем этаже… А от себя могу добавить, что миссис Маклейн – сущий ангел. Такие встречаются редко. Всегда улыбается, всегда расспросит, посочувствует… За какие-то пару дней выучила наш язык. Ее здесь многие запомнили.

– Так она американка?

– Муж у нее точно оттуда. А вот она… Не уверен. Я американок видел, они – другие. Да вы со Зденкой поговорите, она сейчас как раз здесь, дежурит на третьем…

– Еще один вопрос: вы ведь регистрируете своих гостей, записываете адреса?

– Конечно. Если вас интересует ее адрес – я даже могу поискать визитку. Кажется, она ее оставляла. – И администратор начал рыться в ящике бюро. Я смотрел на него, как на фокусника в цирке. Мне казалось, еще миг – и он вытащит что-то очень мне знакомое – ленточку, заколку, записку… Но он протянул мне маленькую карточку, на которой латиницей было напечатано незнакомое имя и адрес электронной почты.

Я поблагодарил и поднялся на третий этаж, разыскал комнату для горничных. Там сидела полнотелая брюнетка в кружевном фартучке. Едва я успел сказал, чего от нее хочу, как Зденка, округлив глаза, рассыпалась в дифирамбах этой самой Энжи Маклейн и, конечно же, сразу узнала ее на фотографии.

– У меня есть точно такая же! – сказала она. – Энжи мне сама подарила. Я попросила – и она подарила. Вообще-то нам запрещено общаться с клиентами, но Энжи… Она такая… Вы не представляете! Мой сын Цэка – тот еще сорванец, я вам скажу! – записался в музыкальный класс. Он просто поведен на музыке, а скрипки-то у нас не было. Стóит она дорого – мне не по карману. Я случайно (не подумайте ничего такого – я не просила!) сказала об этом, так миссис Маклейн повела его в магазин и выбрала самую хорошую скрипочку! Я так плакала тогда… Я ведь Цэку, негодяя эдакого, сама воспитываю – уже из сил выбилась. Думала, пропащая душа! А она ему – скрипочку! И знаете, он сейчас самый лучший ученик в классе! Вот недавно концерт давали в самой Подгорице! – Глаза у Зденки наполнились слезами, она достала носовой платок, вытерла их и снова заговорила. – Я теперь как услышу, что он играет, – так мне сразу голосок миссис Маклейн и слышится. Недаром у нее имя такое – Энжи, ангел то есть…

Я закашлялся. Зденка похлопала меня по спине.

– Что еще господин хотел услышать? Господин знает Энжи? Если знает – пусть скажет ей, что Зденка за нее Богу молится…

– Нет… – хрипло сказал я – я не знаю Энжи…

Я попрощался. В холле кивнул приветливому администратору, бросил последний взгляд на картину… И быстро пошел к шоссе.

Завтра у меня самолет. Нужно вернуться в свой отель, собрать вещи. Всю дорогу я держал визитку в руке, время от времени подносил ее к глазам, читал чужое имя, чужой адрес, написанные на чужом языке. Энжи Маклейн. Абсурд какой-то! Энжи – «ангел». А может быть, все таки – Анжелика?

Но ведь она так не любила это имя!

8

…Я отбросил все догадки типа «не может быть!». Сейчас не до этих восклицаний. Нужно собраться с мыслями и выяснить все до конца. И все же… И все же – не может быть!..

На следующий день около пяти вечера я уже открывал дверь своей квартиры. Есть мне не хотелось. Выпить, как ни странно, тоже. Хорошо, что в доме нашлась банка с кофе. Я выложил на стол визитку и фотографию. В который раз тупо уставился на них. Как такое могло случиться? Почему? Я ведь хорошо знал Лику – она не могла так просто сбежать. Тем более – с каким-то мужчиной. Все это было из области фантастики.

Потом мои мысли заработали в другом направлении, и от этого стало еще больнее. Удивительно: совсем чужие, посторонние люди запомнили ее, отзывались как о какой-нибудь «матери Терезе»… Почему же я ничего этого не замечал? Нет, конечно, я умилялся ее искренности, наивности. Но чаще всего они меня раздражали… Теперь я готов был выть. Она, видимо, действительно была уникальной, и выбрала меня для своей преданной и тихой любви. Я бы мог быть с ней счастлив и спокоен! Я впивался глазами в фотографию и видел еще кое-что: она была необычайно привлекательна. Не дитя, не царевна‑лягушка… Я вспоминал каждый миг с ней и все больше убеждался, что Лика – теперь уже недосягаемая и непонятная – это то, что я искал всю жизнь.

Но что же все-таки случилось? Что произошло в тот последний день? Утром я буквально выставил ее за дверь. Я был рад, что она уезжает… Но ведь она так этого не хотела! Что же было после того, как я застегнул ее курточку и закрыл за ней дверь?

Этот ужасный разговор с ее матерью, жуткая ночь, после многочасовой и изнурительной прогулки по всем кабакам, которые попадались мне на пути. Что еще? Ах, да. Этот проклятый шкаф, который напугал меня ночью. Во время поисков у меня не было желания думать о нем. Понятно, что его заказала Лика. Но кто привез? Когда? Возможно, она сама? Значит, она возвращалась домой? Тогда почему не оставила даже записки, если хотела сделать сюрприз?

«А разве я искал?!» – чуть не закричал я.

Бросился в комнату. Было уже довольно поздно, «многоуважаемый шкаф» маячил в темноте, как «Титаник», поглотивший в себе все ее вещи, которые я так и не решился пересмотреть. Я начал судорожно доставать их и тщательно перетряхивать каждую… Кроме боли и бешеного сердцебиения, эти поиски ничего не принесли. Когда все содержимое шкафа уже валялось на полу, я еще раз осмотрел объемное днище и в дальнем углу обнаружил… пуговицу. Ту самую пуговицу с ее курточки! «Этот ангел тебя обожает…»

Я зажал ее в ладони. Звук, вырвавшийся из моего горла, мог бы перевернуть земной шар…

9

…Я написал короткое сообщение по адресу, указанному на визитке.

А потом каждый час моей жизни превратился в мучительное ожидание.

И вот теперь желтый конвертик высветился в правом углу. И я не знал, что лучше – этот конверт или НИЧЕГО. Я перевел дыхание. Щелкнул «мышкой». Закрыл глаза. Открыл…

«Я умерла 25‑го сентября 1997 года…»

Я закрыл лицо руками. Холод и мрак поглотили меня…

Книга вторая

Часть первая

Лика

«Я умерла 25 сентября 1997 года…

Каждый раз, когда воскрешаю в памяти тот день, закрываю лицо ладонями – даже если в это время нахожусь среди людей…

…Я ехала на вокзал с таким чувством, словно меня отправили в космос. На пульте у водителя мигала красная лампочка – уж не знаю, что это было: огонек счетчика или магнитолы, – мне казалось, что эта мигающая лампочка отсчитывает секунды моего пребывания на Земле. Подсознательно я искала возможность остаться. Но в кармане лежал билет, краски и этюдник прибыли на место раньше меня, погода была прекрасная и такси ехало быстро.

У меня оставалось время до поезда, я побродила по привокзальной площади. И увидела то, что могло бы изменить планы: «наш» шкаф в витрине, на нем висела табличка «Продается!». Я испытала немыслимое облегчение: повод найден! Деньги у меня были, и я быстро оформила покупку. А потом мне пришла в голову «гениальная» идея: побуду дома, а потом, перед твоим приходом, спрячусь в шкафу. Вот такой должен был быть сюрприз…

Что было дальше? Я умерла…

Я вернулась на вокзал, купила новый билет и села в поезд…»

1

…В институте ее называли Лиса. Из-за рыжих волос и зеленых глаз.

Лиса явилась вечером, на следующий день после открытия биеннале. В это время молодые художники и гости ужинали, собравшись у большого мангала. Посреди поляны были накрыты фуршетные столики. Неподалеку камерный оркестр наигрывал мелодии Вивальди. Метрах в сорока от импровизированной гостиной располагались вместительные брезентовые павильоны с экспозициями, еще дальше – палатки для участников. Иностранные гости и журналисты поселились в живописном гостиничном комплексе районного центра. Их за склоном горы ждали автобусы. Гости выглядели довольно респектабельно на фоне богемной братии. Белые сорочки мужчин светились в сумерках, будто неоновые. Легкая музыка, звон бокалов, приглушенные голоса и черная лохматая гора… Она дышала как живая и напоминала гигантское животное, уснувшее в стране лилипутов.

Едва уважаемая публика вместе с оркестром отбыли – картина изменилась. На поляне осталось человек тридцать. Из магнитофона понеслись совершенно другие звуки, на столах рядом с недопитым шампанским появились бутылки с водкой, в воздухе запахло «косячками», художники сгрудились у костра. В этот момент на поляне появилась она.

– Смотрите-ка – Лиса! – Первым ее заметил Птица – худощавый парень, в «миру» именуемый Сашей. – Приехала-таки…

– И как всегда, в своем репертуаре… – подхватила керамистка Вика. – Словно с луны свалилась…

– Да ладно тебе! Лиса она и в Африке Лиса! – сказал еще один их товарищ – Влад. Стрельнув недокуренным «бычком» в ближайший куст, он поднялся навстречу девушке, растерянно оглядывающейся по сторонам. – Пойду встречу нашу королеву, а то заблудится…

Лиса была бледна, джинсы по колено измазаны грязью, на заостренном лице застыла маска безразличия. Ее усадили у костра, кто-то протянул стакан с водкой и шашлык на деревянной шпажке. Лиса молча опрокинула стакан, отчего Вика даже присвистнула, удивленно оглядев компанию.

– Молодец! – сказал Птица. – Наш человек. А то всегда держишься как неродная…

– А когда она тебе была родной, позволь узнать? – хмыкнула Вика. – Лиса – не нашего поля ягода. При таком-то папочке. Да и муженек ему под стать. Так что спи, Птица, спокойно.

– Может, косячок забить? – пропустив мимо ушей замечание подруги, обратился к Лисе Птица.

– Молчание – знак согласия! – Влад протянул девочке свою очередную сигаретку. Ребята переглянулись. Зависла пауза, во время которой Лиса покорно сделала несколько затяжек.

– Вот он, наш ангелочек! – рассмеялась Вика. – Видно, достала ее семейная жизнь!

Все дружно рассмеялись. Птица долил водки в стакан, который Лиса все еще держала в руке:

– Пей, дорогая, дома не нальют!

Повинуясь команде, Лиса сделала несколько глотков, и Вика сунула ей в рот виноградину. Влад сел рядом и обнял девушку за плечи:

– Ну вот и румянец появился! А то сидишь, как забальзамированная. Отвыкла от компании. Ничего, за пару дней сделаем из тебя человека!

– Прикид нужно сменить, – критически заметила Вика. – Да и хаер у тебя, как у институтки. Слушай, а хочешь, я тебе дреды сварганю?!

– Точно! – обрадовался Птица. – Викуся у нас мастер по дредам! Давай, Лиса, соглашайся! Папочка на уши встанет!

– Решено! – Вика поднялась с травы и потянула подругу за руку. – Пошли в палатку! Дреды – это круто! Завтра на пленэре будешь неотразима. Айда!

Лиса не сопротивлялась. Это было странно, непривычно и действовало на однокашников возбуждающе. Веселой гурьбой они направились к палатке. Объект эксперимента усадили в центре на табурет, сами уселись на раскладушках, потягивали пиво из банок. Вика взялась за работу. Сначала железной расческой начесала пряди до образования плотных волосяных тромбов. Процесс был довольно неприятным и болезненным, но Лиса сидела тихо и послушно, только голова дергалась в разные стороны, как у куклы. Затем Вика достала из рюкзака вязальный крючок (она всегда возила с собой нитки, из которых плела ажурные шляпки на продажу) и аккуратно заправила оставшиеся волосинки внутрь тугих дредов. В это время Влад расплавил в жестянке восковую свечу. Вика ловкими и умелыми движениями втерла это варево в каждую дредину. Лиса сидела с закрытыми глазами и, казалось, спала… Вика аккуратно опалила зажигалкой лишние волосинки и еще раз обработала дреды крючком.

Когда работа была закончена, за окошками палатки уже розовело утро, а утомленные зрители дружно храпели на своих раскладушках.

2

В девять утра палаточный городок окончательно проснулся. К импровизированной столовой сползались сонные живописцы, становились в очередь к лотку с пивом. Через час все должны были отправиться в горы на пленэр. У художников был такой вид, будто они спали не раздеваясь. Больше других в глаза бросалась девушка, приехавшая накануне. Ее невозможно было узнать! Негритянские косички торчали вокруг лица. Увидев ее, все зааплодировали. Кто-то протянул ей банку с пивом, кто-то стащил с ее плеча тяжелый этюдник. После яичницы и крепкого кофе художники нестройными рядами двинулись в горы. А там разбрелись в поисках выгодных ракурсов.

– Слушай, – шепнул Вадим Вике, которая устанавливала на поляне этюдник, – ты заметила – Лиса еще не произнесла ни единого слова… Или мне показалось?

– Не бери в голову, – отмахнулась Вика, – она всегда мало говорила.

Оба покосились в сторону Лисы, которая расположилась метрах в двадцати от остальных.

– Да… – задумчиво произнес Вадим. – Дома ее не узнают. Ты из нее страшилище сделала…

– А по-моему, очень даже хорошо! И голову мыть не надо! Между прочим, такой причесон в парикмахерской стоит гривень триста, не меньше! А тут – на шару…

– Все же мне кажется, что с ней что-то не то…

– Давай работай, психолог! – хмыкнула Вика. – И другим не мешай! Через пару часов иностранцев притарабанят – нужно успеть. Вдруг что-то купят?!

…Осеннее утро в горах – плотное желе, прохладная и прозрачная масса, которую, казалось, можно было держать в руках, настолько вкусным был воздух, настолько пестрым пейзаж, словно сотканный из объемных шерстяных ниток. А если отойти от того места, где Лиса механическими движениями расставила этюдник, и оттолкнуться от края каменной площадки – можно взлететь. И лететь долго – минуты три – к кобальтовой ленте реки, с вышитыми на ней золотыми лучиками. Даже больно было глазам смотреть на эти ослепительные вспышки. Река внизу тоже казалась вышитой между такими же вышитыми, но более толстыми нитками, участками леса, в который время от времени вклинивались огромные каменные валуны. Лиса отложила кисть и взялась за мастихин: такой пейзаж нужно вылепливать чистой краской! Раньше она бы никогда не решилась на такое. Но сейчас она лепила на холсте нечто фантасмагорическое. К обеду стало ясно, что это будет ее единственная картина, нарисованная здесь, – или придется ехать за красками в город. Услышав гонг, созывающий художников на обед, Лиса вытерла руки о джинсы, и Вика, глянув на Вадима, выразительно покрутила пальцем у виска.

По холмам уже бродили группы вчерашних гостей. Они подходили к этюдникам, нависали над спинами художников, обсуждали увиденное. Кто-то давал интервью.

– Замечательно! – услышала Лиса за своим плечом мужской голос. Собственно, слово прозвучало несколько иначе, с едва заметным акцентом – «замье-чья-тельно». – Вы намерены («намье-рье-ны») это продать?

– Эй, Лиса! К тебе обращаются! – крикнула Вика, заметив, что подруга никак не реагирует на вопрос импозантного господина.

Девушка медленно повернулась. С лица иностранца сошла широкая фирменная улыбка. Минуты на три он замер.

– Простите, – наконец произнес он и сделал два шага назад, – извините…

Несколько секунд постоял у нее за спиной. Потом решительно достал из портмоне белую пластиковую визитку:

– Простите еще раз. Я бы с удовольствием посмотрел и другие ваши работы. Я хочу их купить. Вот моя визитная карточка. Пожалуйста, возьмите. Я буду в вашей стране еще год-полтора и смогу в любое время приехать к вам в мастерскую. Здесь – все мои координаты, мобильный телефон…

Лиса машинально сунула визитку в карман.

3

«За несколько дней до окончания биеннале, ночью, я тихо выскользнула из палатки. Спала я не раздеваясь, вещей у меня не было. Мне нужно было немедленно бежать – от этих палаток, от запахов краски и спиртного, от непонятных слов и поступков каких-то не известных мне людей.

Я побрела в гору. И чем дальше уходила от лагеря, тем острее чувствовала – это то, что мне нужно. Я попала туда, где мне следовало быть. Я различала запахи, как зверь, и видела в полной темноте. Мне кажется, что я даже бежала на четырех конечностях, бежала всю ночь, пока запах палаточного городка не перестал меня мучить. На крутых склонах мои руки увязали в земле, и я чувствовала, что она подвижная и живая. Я шла, пока над верхушками сосен не задрожали розовые полоски утра. Они расширялись, разворачивались и ниспадали на горы и лес. Мне хотелось пить, и я наклонилась над ручьем, увидела на его дне целое подводное царство – улиток, пиявок, личинок стрекоз… А потом нагребла на себя опавшие листья и проспала целый день. А ночью снова двинулась в путь.

Если бы сейчас кто-то спросил меня, куда я шла – я не смогла бы ответить. Карабкалась на гору, спускалась в долину и снова понималась вверх. Здесь мне не было так страшно, как там, внизу, где я ничего не понимала…

4

Осень висела в синем просторе, как легкий батистовый платок. Время от времени ветерок вздымал его, и на долю секунды в цветистой природе приоткрывалась иная картина: она была бледнее прежней, с седой изморозью, которая постепенно надвигалась на горы. Сколько шла, как оказалась у небольшого, разбросанного по горам, будто колода карт, села, – не помню. Стоя на холме, я смотрела на хаты (некоторые были пустые, как зрачки слепца), на магазин с вывеской «Сельпо», колодец посреди дороги…

Хаты стояли далеко друг от друга и не были огорожены заборами. Я подошла довольно близко к крайней хате, которая стояла выше других, прислонилась к стене какого-то строения (наверное, это был хлев или курятник), сползла по ней вниз. Спиной ощущала тепло древесины, солнце омывало мое лицо, будто я окунула его в теплую воду. Ног я не чувствовала. Внутри все вибрировало, будто бы я долго и напряженно шла по канату…

Это было странное чувство, но оно приносило облегчение. Человеческую речь я воспринимала как неорганизованный поток звуков, зато любое проявление мира природы – шум ручья, шелест листьев, пение птиц, таинственный рокот леса и гор – было для меня понятным. Я руководствовалась только инстинктами, и это было так просто. Спать, есть, дышать, идти, сидеть и впитывать в себя солнечные лучи, снова идти… Все это заменило мысли, потому что мысли могли меня убить. Я задремала у теплой стены, но чутко, по-звериному. Мое ухо превратилось в локатор и улавливало тишайшие звуки. Казалось, я слышала, как где-то вдали жужжит пчела…

Услышала, как где-то в глубине дома скрипнула кровать, заскрипели половицы, зашаркали ноги по деревянному полу. Через несколько минут надо мной склонилась старушка, одетая в длинную темно-синюю юбку с мелкими красными цветочками, из-под плотного коричневого платка выглядывал другой – белый, тоненький, трогательно подвернутый у висков. Старушка, скрестив руки на животе, с удивлением смотрела на меня.

– Ты кто? – наконец сказала она. – Не пойму, хлопец ты или девка?

Отвечать мне было тошно, усталость сковала язык. Слова не имели для меня никакого значения.

– Где ж тебя носило? – снова спросила старушка, разглядывая мою грязную одежду. – Есть хочешь?

Она вытащила из кармана белое яйцо и протянула мне. Яйцо было еще теплым. Я схватила его и, раздавив ладонями, жадно высосала жидкость из скорлупы. Если бы даже оно упало, я была готова слизать его с земли, как это делают кошки или собаки…

– О Господи! – всплеснула руками бабушка и снова уставилась на меня сочувственным взглядом. – Куда ж ты идешь? Дом у тебя есть? Ну что ты так смотришь? Нету дома? Ты сирота? Что ж с тобой делать?.. Вон, все на тебе рваное… Листья в голове… Что ж с тобой делать?..

Я смотрела на нее. После яйца, вкуса которого я даже не ощутила, мне по-настоящему захотелось есть. На еду нужно заработать. Я заметила во дворе пустое ведро. В ведрах носят воду, это я помнила. Колодец стоял в нескольких метрах от дома. Я встала, взяла ведро и показала пальцем на колодец, а потом – снова на ведро, чтобы бабушка не подумала, что я хочу украсть его.

Я никогда не доставала воду из колодца, но все сделала правильно: прицепила ведро к крючку, спустила его вниз, а потом долго – целую вечность – крутила ручку, пока ведро оказалось наверху. Не выдержав, припала к воде и, кажется, выпила так много, что пришлось снова спустить ведро вниз.

Я еле дотащила ведро до дома и поставила его у порога. Старушка сидела на пороге и лущила кукурузные початки. Рядом стоял большой котел со свеклой. Из одной, как из мертвого тела, торчал нож.

– Спасибо, деточка, – сказала старушка и кивнула на котел. – Вот еще нужно свеклу нарезать для свиней. Сама ничего не успеваю… Да можно ль тебе нож в руки дать? Кто тебя знает…

Я вытащила торчащий из свеклы нож и начала нарезать ее, присев рядом со старушкой.

5

…Так я и осталась в этом затерянном среди гор, почти вымершем селе. Старушка жила одна, дети давно разъехались, муж умер несколько лет назад.

– Если тебе некуда идти, – сказала она, – живи у меня. Будешь помогать по хозяйству. Одной мне трудно уже. Я тебя кормить буду. Спать можешь на веранде. А там видно будет…

Вечером, после того как я вырубила сухие стебли кукурузы, бабушка дала мне тарелку с козьим сыром и стакан молока.

– Ну что, пошли в избу. Покажу тебе твое место.

И она повела меня в дом.

– Ляжешь тут вот, – указала на низкий топчан в углу просторной стеклянной веранды. – Тут есть одеяло, подушка. Завтра, если захочешь, поведу тебя в баню. Правда, баня у нас работает раз в месяц, но Яковлевна, заведующая, – подруга моя. Натопит. Все, спи. И я пойду. Завтра садом займемся.

Она плотно прикрыла за собой двери веранды, и я осталась в темноте. Сидела и смотрела в широкое мутное стекло, за которым виднелись причудливые силуэты старых деревьев. Еще утром я заметила с тыльной стороны дома большой сад, в котором, как разноцветные лампочки, висели желтые груши, красные яблоки и лиловые сливы. Внизу, в других дворах, урожай был уже собран… Не раздеваясь, я легла на топчан и с удовольствием вытянула уставшие ноги. Теперь, поменяв ракурс, я видела над собой темное небо, в котором, как рыбы в сетях, пульсировали звезды. Они водили хоровод, приближались и удалялись, то выпуская свои сверкающие усики, то боязливо сворачиваясь в ослепительный мячик. В ночной тишине было слышно, как дом наполняется звуками, деревянные стены веранды, остывая от дневного тепла, слегка потрескивали, где-то под полом шуршала мышь, время от времени в саду падали яблоки. На веранде витал аромат сухих трав, на расстеленных старых газетах лежали орехи, со стен длинными низками свисали сушеные грибы. Я впитывала звуки и запахи, как губка. Они были новыми, необычными и целительными. Я даже смогла впервые вздохнуть полной грудью – до этого было ощущение, что легкие забиты иголками.

…Звезды приблизились к самому окну и прижались к стеклу, расплющились, словно веселые детские личики. Я еще не могла улыбаться. Просто помахала им рукой и закрыла глаза.

6

Утро просочилось на веранду легкой молочной струйкой. Сад стоял по колено в тумане, который медленно оседал все ниже и впитывался в землю, делая ее мягкой и влажной. Я открыла глаза и увидела ту же картину, что и вчера: бабушка стояла надо мной. Но сегодня она держала в руке кружку молока и тарелку с налистниками – треугольными блинчиками с творогом, желтыми от домашнего масла и яиц.

Увидев, что я проснулась, старушка осторожно поставила всю эту роскошь на поломанный стул.

– Вот, поешь и приходи в сад. Будем снимать яблоки. Пора уже.

Хорошо, что она ушла, потому что я набросилась на блинчики, как волк. И едва не захлебнулась молоком.

Мне не нужно было ни одеваться, ни расчесываться. Я вышла в сад через двери веранды и замерла в восторге: таких фруктов я еще никогда не видела! Под тяжестью огромных яблок ветви деревьев гнулись до самой земли. Плоды были «щекастыми» и напоминали головки упитанных херувимов. Бабушка принесла кучу плетеных корзин и расставила их под деревьями. Я поняла, почему она сказала «снимать» – плоды были такими сочными, что брать их нужно было аккуратно, сок так и брызгал из них при прикосновении. Ветки, освободившись от груза, взлетали кверху и деревья благодарно кивали своими кронами.

После яблок настал черед слив. Таких же сочных, огромных, великолепных. Казалось, они были припорошены серебряной пыльцой. Но стоило стереть ее, как слива вспыхивала в руке лиловым фонариком. Сливы были сладкими, как мед. Нет, слаще меда… Я старалась работать быстро, но старушка все время опережала меня. Она успевала обработать два дерева, а я в это время заканчивала только одно. Полные корзины мы несли на веранду и высыпали сливы в большое алюминиевое корыто, их еще нужно было протереть и разложить для просушки. Яблоки мы сортировали и делили на три части: те, что не успели перезреть, ссыпáли в погреб, битые нарезáли и раскладывали на подоконники по всему дому, а некоторые старушка отбирала, чтобы сделать сок.

Работали почти до вечера. Когда я оглядела сад, увидела, что в нем больше нет красок – мы раздели его догола. В нем поселилась осень. Только на краю сада стояла одинокая айва. Я указала на нее, но бабушка махнула рукой:

– Эта может стоять до ноября. Слаще будет.

Когда мы наконец зашли в дом, мне показалось, что я попала в рай – повсюду лежали фрукты, от их запаха голова кружилась.

– Сейчас я в сельпо пойду, – сказала старушка, – а ты отдохни. Видно, что работать ты не привыкла. А по селу тебе шастать ни к чему – у нас тут везде уши и глаза. Еще скажут, что я батрачку взяла…

Она, казалось, совсем не устала. Сняла фартук и быстро пошла вниз по тропинке, ведущей в центр села.

Я осталась одна, села у окна и уставилась на айву. На каждой черной ветке висело по пять-семь желтых фонариков. Легкий ветер поднимал занавеску, висящую над незапертой дверью. Заглянула рыжая курица, громко кудахча, будто выражая свое недовольство миром, котенок прыгнул мне на колени и, отчаянно замурлыкав, принялся тыкаться прохладным носом в ладонь, настойчиво требуя ласки. На газовой плите что-то булькало в большой кастрюле – может быть, подружка той рыжей курицы… Я подумала: «Ай-ва…»

7

Я еще не понимала (о, до этого было еще очень далеко!), что какой-то новый, неведомый прежде смысл может появиться в жизни только оттого, что ты наблюдаешь за садом. Просто изо дня в день смотришь за окно на деревья. Никогда я еще не видела, как на смену одному времени года приходит другое. А здесь, в этом маленьком селении, отгороженном от всего мира горами, впервые увидела чудо. Еще вчера в саду было лето, отягощенное плодами, насыщенное всеми красками, а сегодня он стоял прозрачный и чистенький, как операционная или зал перед балом, а на следующий день, раскрыв глаза, я увидела, как в это пустое чистое пространство вошла зима. Она была едва заметна – легкая тень мелькнула среди обнаженных деревьев. Но этого было достаточно, чтобы почувствовать ее прохладное дыхание. Впереди был долгий период межсезонья, но, клянусь, три времени года, как в кино, отразились в окне веранды за один день!.. Заметила бы я это раньше? Вряд ли…Что-то случилось не только с моим слухом и голосом, но и со зрением. Все обострилось, и то, на что прежде я не обращала внимания, представало передо мной как откровение и открытие. А смысл человеческих отношений был утрачен. Смысл – блуждающий в темноте огонек. Загорается неожиданно и так же неожиданно гаснет. Когда он маячит вдали – мы двигаемся, радуемся жизни. Когда он гаснет – все угасает вместе с ним. На первое место выходят только физиологические потребности организма. Порой кажется, что жизнь становится легче. Но и… страшнее. Этот период темноты и бессмыслицы ведет к безумию или беспорядку. И если он затягивается, человек деградирует или… или становится циником. Циник-нищий – это законченный преступник. Циник-богач – механизм для удовлетворения потребностей.

Но мне повезло: я была на природе, а она не дает сойти с пути истинного.

…Старушка будила меня в шесть. Целый день мы что-то вместе делали, вечером с полчаса молча сидели у порога (я смотрела, как во двор входит ночь), а потом шли спать. Старушка включала старенький черно-белый телевизор у себя в комнате, и до меня доносились мексиканские мелодии из сериалов. Время исчезло. Прошлое висело над моей головой, как чугунный шар на тонкой нитке, но она, эта нитка, почему-то не рвалась. Если бы оборвалась – шар раздавил бы меня… Наверное, я должна была жить…

8

Дом, приютивший меня, находился выше других. В селении жили старики, и подняться на гору было для них делом нелегким. Поэтому первого нового человека я увидела не скоро. Раз в месяц старушку навещала ее подруга – такая же сухонькая, сгорбленная и проворная. Это была банщица Яковлевна.

Увидев меня впервые, она всплеснула руками:

– Господи помилуй! Это что за негра такая? Откуда?

– Бог ее знает, – ответила моя хозяйка, – приблудилась, из лесу пришла…

– А Петровичу ты сказала?

– А то ты нашего Петровича не знаешь! Уже с утра лыка не вяжет. Да и зачем ему говорить? Погубит приблуду, как Иеланума…

Во время этого разговора я сидела на стуле посреди комнаты и вертела головой, стараясь понять, о чем они говорят и чем мне грозит этот визит. Сердце мое трепетало, как флажок на ветру.

– Наверное, мы ее напугали, – заметила Яковлевна, – смотри, как дышит.

– Иди, посиди с нами! – позвала меня за стол хозяйка, – чаю попьем…

– Помыть бы ее нужно… – заметила банщица, – а на голове-то что! Прическа, как у Игнасио из «Тропиканки»!

– Не у Игнасио, а у Хуана Карлоса!

– Ты все путаешь. Карлос – сын миллионера, у него не может быть такой прически! – авторитетно сказала Яковлевна. – А Игнасио – тот бедняк, в которого влюблена Мария!

Старушки заспорили. Обиженная Яковлевна стала собираться домой. Я взволнованно смотрела на обеих.

– Ну чего ты, Яковлевна, – миролюбиво произнесла моя хозяйка. – А как же чай?

Яковлевна поджала губы, но все же уселась на место и снова уставилась на меня.

– На вот! – произнесла наконец она, протягивая мне печенье.

Обе подруги, подперев руками подбородки, смотрели, как я ем.

– Знаешь что, – сказала Яковлевна, – она хоть и приблуда, а все же – девка! Ты приводи ее ко мне завтра, ближе к ночи. Я воду нагрею – искупаем ее. Может, и к Петровичу заведем. Какая-никакая, а все же – власть. Может, ищут ее…

Я перестала жевать печенье и отчаянно замотала головой.

– Нет уж! – решительно сказала моя хозяйка. – Бог послал – Бог и решит, что дальше делать. Хватит с нас Иеланума, у меня за него до сих пор душа болит. Сообщили о нем – и что? Кому он тут мешал? А был он – посланец. Истинно говорю – святой… Может, эта приблуда нам вместо него дана…

– Да, Иеланума жалко… – вздохнула Яковлевна и обернулась ко мне: – Ты знаешь Иеланума?

Это имя меня взволновало. От сочетания звуков захотелось плакать. Имя звучало печально и тревожно, как зашифрованная фраза, как название пропасти, как вой одинокого зверя. В нем не было ничего человеческого.

– Да не знает она его! Не трогай девку. Видишь, она не в себе… – сказала моя старушка.

И они заговорили о таинственном Иелануме. Я прислушивалась, пытаясь разобрать их слова…

9

…Его нашли пятнадцать лет назад в медвежьей берлоге. А до этого местные жители не раз видели в лесу странное существо, передвигающееся на четвереньках, но без шерсти и хвоста. Существо с обезьяньим проворством бежало следом за большой медведицей. «Оборотень!» – решили крестьяне и перестали охотиться в тех местах. Медведица вреда не приносила. Более того, находилась под охраной закона, запрещающего истреблять редких животных.

Потом времена изменились. Внизу, у трассы, построили частный ресторан, и хозяин внес в меню дорогое блюдо – отбивную из медвежьего мяса. За каждую тушу платил бешеные для этой местности деньги. А денег у населения было маловато. Вот тогда-то и пришел черед медведицы.

Семеро односельчан, вооружившись ножами и кольями (многие уже сдали оружие в милицию), отправились на поиски берлоги. Перед тем каждый сходил в церковь и мысленно попросил Бога избавить его от первого удара.

Стояла зима. Медведица спала в своей берлоге. Ее выкуривали дымом, совали внутрь берлоги факелы, пытались разбудить криками и звоном крышек от походных котелков. Наконец с угрожающим ревом она медленно вылезла из своего убежища и встала на задние лапы, загораживая собою вход. «Разом!» – скомандовал вожак, и семь кольев впились в грудь двухметрового зверя. Медведица сделала несколько шагов и упала так, что колья под весом тела пронзили ее насквозь. Они торчали из спины и делали ее похожей на мифическое животное.

А потом в берлоге нашли «оборотня»… Он лежал в глубокой выемке, еще хранившей тепло медвежьего тела, и тихо скулил. Когда странное существо вытащили наружу и бросили рядом с телом медведицы, вокруг которого уже расплывалось красное пятно, превращая снег в вишневую пенку, «оборотень» поднял голову кверху и издал странный звук: «И-и-е-е-ла-а-ну-у-м-м-м!..»

Медведицу повезли в село на санях. Существо завернули в кожух и положили рядом с ней. А по дороге завезли в местную амбулаторию. Здесь работали фельдшер и пожилая медсестра. Осмотрев пациента, они пришли к выводу, что это человек. Только одичавший. Видимо, он прибился к медведице, потерявшей своих детенышей, и она вырастила его. Сколько лет человек провел в лесу, откуда он и какого возраста – все это оставалось загадкой. Первое время существо рвалось на улицу и протяжно выло. По звуку, вырывающемуся из его гортани, ему дали имя – Иеланум.

Семь лет до него никому не было дела. Иеланум жил в амбулатории. Его научили надевать холщовые штаны и сорочку, есть из миски и спать в кровати. Местные жители по очереди приносили ему еду. Бывало, шли в амбулаторию, как на праздник или в церковь, всем семейством, а потом через окно наблюдали, как он ест. Заметили: посещение «лешего» приносит удачу. То выздоровеет корова, то придет из города долгожданное письмо от родственников… Старый фельдшер, соскучившийся по науке, каждый день занимался с Иеланумом, записывая его реакции в большую амбарную книгу. Бóльшую часть времени Иеланум сидел на койке и смотрел в окно. Зимой в его памяти, очевидно, всплывала картина убийства медведицы, и он душераздирающе выл на луну.

А потом в селение начали приезжать журналисты. Сначала – местные, потом – из столицы, а позже – и иностранные. Иеланум прятался от вспышек фотоаппаратов и камер и угрожающе рычал.

Однажды в село въехал зеленый фургон. По распоряжению сверху Иеланума забирали для исследований в столицу. У амбулатории собрался народ, «леший» бился в руках крепких санитаров, фельдшер плакал и пытался вырвать своего подопечного из рук садистов. Когда Иеланум обессилел и затих, его бросили в кузов.

Фургон уехал. Еще долго в ушах сельчан звучал его последний крик: «И-и-е-е-а-а…» Больше об Иелануме никто ничего не слышал.

Правда, три года спустя в программе «Взгляд» показали сюжет о странном человеке, живущем в доме престарелых где-то в… Башкирии. Местный врач поведал с экрана, что человека воспитала медведица. И, несмотря на то, что он давно уже живет среди людей, он так и не научился ни разговаривать, ни понимать человеческую речь. Потеряв научный интерес к феномену природы, его поселили здесь, среди старых и убогих. Врач рассказывал и поглаживал пациента по лохматой голове, а тот смотрел в телекамеру немигающим взглядом. Кто-то из сельчан смотрел этот сюжет и после, собрав у сельпо толпу зевак, бился об заклад, что это был их Иеланум…

…Имя его – ветер в поле, имя-вой, в котором больше смысла, чем в человеческой болтовне.

Иеланум не любит слов и никогда не найдет себе собеседника. Слова – пиявки, которые наполняют рот горечью.

Иеланума вытолкнули в мир, и мир не принял его.

Иеланум смотрит на жизнь из глубокого колодца, но видит только круглое пятно яркого света и ничего не понимает в суете теней вокруг себя.

Иеланум строит свой мир – в себе.

Иеланум не заставляет любить себя.

Иеланума никто не любит – он вызывает лишь страх и отвращение.

Одиночество Иеланума не согрето ни одним лучиком, ни одной случайной птичкой, несущей в своем клюве ветвь на вершину его одиночества.

Одиночество Иеланума – бесконечно.

Иеланум бредет из темноты во тьму – свет пугает его.

Иеланум – свет света и тьма тьмы: ни там, ни тут его не поймать.

Никто не обращается к нему, никто не зовет его – и только поэтому мир не переворачивается.

Иеланум – тот, кто обезумел по собственному желанию…

10

…Этой ночью я долго не могла заснуть. Думала о «лешем». Кто и когда предал его? Кто оставил в лесу? И зачем ему этот мир, этот дом престарелых в чужом краю?

Утром, когда звезды в поседевшем небе начали лопаться, как пузыри, я почувствовала, что у меня болит голова. Точнее – кожа, и даже волосы.

Попробовала залезть в них пятерней и наткнулась на сбитую паклю. Что это? Я посмотрела на себя в стекло веранды и откинулась на подушку: сквозь силуэты деревьев на меня смотрело страшилище. Тугие стержни скрученных волос торчали в разные стороны. Кожа головы болела нестерпимо. Раньше я этого совершенно не чувствовала. Я замычала и начала дергать себя за эти жуткие волосяные тромбы, мне хотелось поскорее избавиться от них. Наконец я заметила на подоконнике ножницы. Они были ржавыми. Я начала кое-как срезать косы. Когда работа была закончена, взошло солнце. А мне стало легче. Настолько, что удалось впервые стянуть с себя свитер и грязные джинсы. Как я могла так долго быть в них?

Теперь я почувствовала, что болит не только кожа головы, но и всего тела. Впечатление было такое, будто с меня ее содрали – даже легкое прикосновение вызывало неимоверно жгучую боль. Но постепенно боль стихла. Я сидела на кровати совсем голая и прислушивалась к себе.

Пришла старушка, как обычно, принесла кружку молока. Увидев мою ощипанную голову, с подозрением посмотрела на меня:

– Ты что это? Буянила, что ли?

Я пригладила волосы, и старушка успокоилась:

– А-а… Порядок наводила? Это хорошо. Нужно держать себя в чистоте. В баню пойдем?

Я кивнула. И отодвинула от себя грязную одежду.

– Понятно. Сейчас найдем тебе одежду. А это, – старушка кивнула на мое тряпье, – сегодня постираем. Погода хорошая, до вечера высохнет.

Она взяла джинсы, свитер и, прежде чем унести их, с нескрываемым любопытством проверила карманы. Вытащила оттуда связку ключей, пачку денег и белую пластиковую карточку… Мы обе смотрели на эти вещи с удивлением.

– Это все твое? – наконец дрогнувшим голосом вымолвила моя хозяйка. – Да кто ж ты такая? Заявить на тебя, что ли? Вот задачу ты мне задала, девка… Что с тобой делать?

Она аккуратно сложила все находки в пакет и спрятала в ящик комода.

– Ладно. Разберемся. На вот, надень это! – Она порылась в комоде и бросила на кровать старый байковый халат и чьи-то растоптанные туфли. – Походи пока что так. Пойду постираю твои вещички. А то вдруг ты принцесса какая, а я тебя тут в грязи держу… Нехорошо. Вечером пойдем мыться.

Я накинула халат. Он пахнул плесенью, но было приятно ощущать свое тело и понимать, что скоро смою с него грязь, въевшуюся в каждую клеточку кожи.

Через час-полтора старушка вновь заглянула ко мне.

– Ну вот, дело сделано. Теперь давай стричься по-людски.

В руках у нее была странная машинка. Я вздрогнула и замахала руками.

– Не бойся, это машинка специально для стрижки. Сын как-то привез, когда у нас овцы были… Давай, садись. Тут у тебя такое, что только машинкой и сострижешь!

Мне нужно было ее слушаться. Я покорно подставила голову. Металлические зубцы машинки защелкали, вгрызаясь в мои всклокоченные волосы. Мне было больно. А потом – холодно. Когда старушка закончила работу, я провела рукой по голове – она была лысой.

– Сиди уж тут до вечера, – сказала старушка, – я схожу к Яковлевне, предупрежу, чтобы баню не закрывала и воды оставила. С горячей водой у нас беда – на всех не хватает… Если будешь выходить – то только в сад. А больше никуда. Замерзнешь.

Она завернула в газету состриженные пряди и пошла закапывать их в огороде…

11

Я снова легла на свою кровать и ощутила, как хорошо лежать под одеялом без одежды. Время от времени дотрагивалась до головы, и это прикосновение было приятным. Я задремала. А потом произошло то, что больше никогда не повторилось, даже когда мой рассудок окончательно прояснился. Даже сейчас…

Вначале мне показалось, что кто-то сел на край кровати, – она даже немного прогнулась. Затем – рука… Она скользнула по моему лицу с такой нежностью, что я не осмелилась открыть глаза и затаила дыхание. Руки и дыхание были такими реальными, такими знакомыми… Потом кто-то обнял меня поверх одеяла, обхватил, как ребенка, и теплые губы прикоснулись к моему уху. Я услышала шепот: «Я буду любить тебя долго… Всегда… Я так тоскую по тебе…» Это был не сон, не бред, не плод больного воображения. Я чувствовала тяжесть тела, крепкое объятие, запах табака. Теперь я понимаю, что это был фантом, материализовавшийся по моему желанию. И даже когда какой-то звук, донесшийся из леса, заставил вздрогнуть и вернуться из того измерения, вмятина на кровати рядом со мной оказалась теплой…

…Когда солнце упало за горизонт, моя хозяйка повела меня в село, в баню. Перед этим она надела на меня фуфайку, а на голову повязала колючий шерстяной платок. По узкой тропинке мы спустились на центральную (и единственную) улицу села. Дома стояли погруженные в сумерки, их побеленные стены были будто подсвечены изнутри синим пламенем. Во дворах было пусто. День закончился. Я шла и смотрела себе под ноги, словно меня вели на эшафот.

Вчерашняя гостья уже поджидала нас у покосившегося забора, огораживающего строение без окон. Это была баня.

– Давай быстрее – вода стынет! – сказала Яковлевна, заводя меня в душевую комнату.

Чего от меня хотели? Что делать?

Видя мою беспомощность, бабушки быстренько стянули с меня фуфайку, туфли, халат, платок и поставили под кран. Яковлевна крутанула его, и на меня полилась тоненькая струйка теплой воды.

– На вот мыло, – сказала моя хозяйка, – мойся как следует!

И она показала, как это делается. Я повторила ее движения. Пока я кое-как размазывала по себе пену, старушки стояли неподалеку в одинаковых позах: подпирая рукой подбородок. Их глаза были полны мировой скорби.

– Господи помилуй, – наконец нарушила молчание Яковлевна. – Кожа да кости…

Мыльная вода бурлила у меня под ногами и с бульканьем вытекала в зарешеченный водосток. Я терла себя изо всех сил до тех пор, пока эти мыльные потоки не стали чистыми. Вода закончилась.

– Все! – сказала банщица. – Воды больше нет. Принимай клиента! – весело подмигнула моей хозяйке, и та проворно завернула меня в большую простыню, которую принесла с собой. Потом достала из пакета мою одежду.

– Вот. Все чистое. Можешь надевать.

Потом мы почти в кромешной темноте отправились к Яковлевне, которая жила неподалеку.

После душной бани приятно было дышать свежим воздухом, а еще приятнее – оказаться в избе, где нас уже ждал накрытый стол – варенье, яблоки, пирожки с картошкой и творогом в большой кастрюле, завернутой в полотенца. Изба была похожа на нашу – такие же яблоки, сливы, орехи, разложенные на подоконниках, низки сушеных грибов, старенький телевизор, накрытый потертой бархатной скатеркой, круглый стол посредине.

Яковлевна выложила пирожки в мисочку, они поблескивали румяными боками, будто муляжи. Усадив нас за стол, хозяйка достала из буфета бутылку – почти черную и такую запыленную, будто она простояла там лет двадцать. Ни бокалов, ни рюмок у нее не оказалось, поэтому она поставила перед нами большие пузатые чашки. Моя старушка подмигнула мне:

– Это знаменитое ежевичное вино. Яковлевна мастер в этом деле!

– Да какое там! Все в прошлом. Остатки одни, – пряча довольную улыбку, сказала Яковлевна. – Бывало, ко мне со всех районов съезжались за бутылкой, особенно летом и осенью, когда туристов много. Сначала я под сельпо стояла, а потом уж они сами меня искали… А теперь и рецепт забыла…

Она осторожно протерла бутылку тряпкой, со смачным звуком вытащила пробку и разлила вино в чашки. Оно было черным, густым, как мед. Или кровь…

Такой же черный и густой мрак окутал избу снаружи. Ночь прильнула к окну, наблюдая за нами своими желтыми глазами. Лампочка над столом тускло мерцала. И все это создавало впечатление тайной вечери. Я сняла платок, и моя лысая голова, наверное, светилась в этих сумерках, будто подсвеченный изнутри бумажный фонарик. Моя хозяйка, взглянув на меня, всплеснула руками:

– Ну ты глянь – чистый ангел!

– Ладная девка, – подтвердила Яковлевна. – Ее бы откормить… Ты выпей, может, аппетит появится! Видишь, сколько здесь пирожков!

Я осторожно взяла кружку и увидела в черном круге налитого в нее вина отражение своего глаза… Осторожно сделала глоток…

12

Что это было за вино! Первый глоток показался мне кипящей тягучей смолой. Сладкая густая лава растеклась по горлу, стекла вниз и горячим потоком омыла все внутренности. Я будто бы увидела себя изнутри, почувствовала каждую клеточку и… утратила ощущение, что у меня есть ноги. Внутри будто бы расправляла слипшиеся крылья бабочка-махаон.

У этой тягучей жидкости был привкус времени – с горечью пыли двадцатилетней давности, въевшейся в стекло бутылки, с терпкостью давно умерших лесных ягод и сладостью желтого (такого теперь нет!) сахара. А еще – с особенным ароматом какого-то колдовского зелья. Я жадно припала к кружке и оторвалась от нее только тогда, когда губы почернели, а дно кружки засветилось белизной.

Старушки с любопытством наблюдали за мной и ласково кивали головами. Я с не меньшим любопытством уставилась на них, будто увидела впервые. В конусе тусклого света они были похожи на два застывших на морозе дерева. Белые платочки подчеркивали их дремучую ветхость. Они жили здесь сто лет, а может, и еще дольше. Их водянистые глаза излучали нежность.

Горячая волна, докатившись до самых кончиков ног, нарастая, покатилась назад. Достигнув уровня груди, она словно вымывала занозы, застрявшие в сердце и легких. Я пыталась сдержаться, но еще секунда – и волна уже бушевала в горле, затем – зашумела в голове, ища выхода. Я не знала, что делать, и обхватила голову руками. Голова раскалывалась, пока наконец горячий поток слез не вырвался наружу. Я плакала и смеялась одновременно. С каждой минутой мне становилось легче, будто бы я извергала из себя змей, ящериц, черных мышей и скользких крыс. Вот какое это было ощущение…

Когда я пришла в себя, увидела, что моя хозяйка прижимает меня к своей впалой груди и белым кончиком платка вытирает мне лицо.

…С тех пор я никогда не плáчу. И не потому, что стыжусь или слишком горда. Просто не могу…

Старушки кивнули друг другу, будто совершили что-то очень важное.

– Ну, так как же тебя звать? Может, теперь-то скажешь? – спросила моя хозяйка, поглаживая меня по голове (в ее ладонь страх впитывался, как в губку).

– Анжелика…

Я не узнала своего голоса. И этого имени, которое отныне должно было стать моим. Оно казалось чужим. Оно принадлежало кому-то другому. Оно было искусственным, как груди голливудской красотки…

13

Я жила у Анны Тарасовны (так звали старушку) до середины зимы. И если бы не Петрович – противного вида дядька со стеклянными глазами, – осталась бы еще. Петрович почему-то решил обойти свои владенья. Хорошо, что дом стоял на горе и мы увидели в окно, как он медленно, как огромный жук по стебельку, ползет по нашей тропке. Его волосатые ноздри раздувались, а испитое лицо с каждым шагом все больше приобретало свекольный оттенок. Петрович был здесь царь и бог: в селе остались одни старики, и он регулярно собирал с них дань в виде самогона и продуктов.

Я спряталась на веранде и просидела там, пока он не ушел. Анна Тарасовна напоила и накормила его.

– Больше не явится. По крайней мере, до весны, – сказала она, – я вылила на тропинку ведро воды – скоро подмерзнет, и добраться сюда будет не так просто!

Но я поняла: пора! И начала собираться в путь. Анна Тарасовна расстроилась, но отговаривать не стала. Достала из шкафа пакет с деньгами, карточкой и ключами. Половину денег я, несмотря на ее протест, оставила в ящике стола, остальные – их осталось немного – засунула в карман джинсов. Пришлось взять с собой старый кожушок и надеть толстые шерстяные носки, которые Анна Тарасовна связала за несколько вечеров.

– Да куда ж ты пойдешь? – вздыхала она.

Но я понимала, что мне НУЖНО идти, как будто у неба из рукава выпала руна под названием «Дорога»… Тогда, в ту зиму, в крохотном горном селе, не обозначенном не только на карте, но и, пожалуй, на фотографиях (ведь его никто никогда не снимал на фотопленку), я еще не могла знать, что рано или поздно мне бы все равно выпала эта руна.

…Я вышла из Дома на Горе ранним утром, через три дня после визита участкового. Анна Тарасовна встала рано, сварила токан (кукурузную кашу), поджарила блинчики, половину всего этого положила в мой рюкзак.

Мы вышли в сад. Он весь был укрыт инеем и светился, воздух можно было пить, как родниковую воду.

– Каждый в этой жизни несет свой крест, – сказала старушка. – И чем больше ошибок человек совершает – тем он тяжелее. А твой, детка, совсем маленький. Неси его, терпи и веруй…

Она обняла меня, трижды поцеловала и перекрестила.

Мне предстояло пройти через спящее село, спуститься в долину, пройти вдоль горы и немного – лесом. Там, по словам Анны Тарасовны, была трасса, по которой ходили автобусы в районный центр, к железнодорожной станции.

На улице было еще темно. Морозный туман клубился передо мной, как парное молоко. Пройдя пять-шесть метров, я оглянулась: позади ничего не было. Ни старушки, ни ее дома, ни сада – все растворилось в белой мгле… Впервые за несколько месяцев я почувствовала легкий укол в сердце. И поняла: у жизни нет вкуса, в чистом виде она – как дистиллированная вода. Мы сами добавляем в нее соль, перец или сахар. Когда жизнь приобретает вкус – сердце болит сильнее.

Вначале у меня была только одна причина, чтобы исчезнуть. Но потом я поняла, что таких причин может быть множество. Например, желание узнать, чем люди отличаются друг от друга. Внешностью? Принадлежностью к той или иной расе? Содержимым кошелька? Уровнем образованности и культуры? Все это было так.

Но мне не терпелось понять: чем я, именно я, отличаюсь от любого другого человека – от множества других людей! – в те моменты, когда хочу есть, спать, когда мне холодно, когда у меня болят зубы или голова, когда я одна… Пока что опыт показывал – ничем.

Домик растаял, как кусочек сахара в молоке. Я могла бы никогда не узнать, что он – существует. С запахом сушеных фруктов, вкусом токана, с этой старушкой – суровой и одинокой. Она никогда не видела другой жизни, в которой не нужно было вставать в четыре утра и тяжко изо дня в день трудиться. Но тот другой мир, собственно, не стóит ни единой морщинки на ее мудром лице…

Я постояла с минуту, всматриваясь, не вынырнет ли из тумана ее шерстяной платок, а потом повернулась и быстро пошла вниз. Дорога не пугала меня. Она началась с яркой точки боли, как и должно начинаться все настоящее.

Через несколько часов, уже подходя к трассе, я полезла в карман и вытащила оттуда ключи. Зажала их в ладони, подождала, пока металл нагреется… И забросила как можно дальше. Они звякнули в воздухе и беззвучно упали в снег…

Если я устану от жизни, если смогу выбирать, где закончить свои дни, вернусь сюда. Даже если буду жить на другом конце света…

Часть вторая

1

…Девочки валяются на диване и смотрят по видику «Амаркорд». Где они достали эдакую древность, не представляю. Однажды (в другой жизни) я и сама пыталась найти Феллини в видеосалонах, но безуспешно. А эти, смотри-ка, нашли. Видно, в этом промышленном городке еще есть такие законсервированные во времени места, где можно найти все.

Краем уха я ловлю звуки фильма и представляю его героев, но главное – погружаюсь в атмосферу провинциальной предвоенной Италии феллиниево-гуэровского детства, с тополиным пухом, туманом и мальчишечьей тоской по любви. Я слушаю и чищу кафель на кухне. Потом включаю пылесос. Девочки что-то недовольно бурчат и прикрывают дверь. Я не обижаюсь. Наоборот – я счастлива. Меня не волнует вопрос: что будет завтра? Я понимаю, что «завтра» – это ненаступившее сегодня. Оно всего в нескольких часах от «сейчас». Поэтому нечего бояться! Если сейчас я живу, дышу, двигаюсь – это уже хорошо. Думают ли о завтрашнем дне птицы, звери или деревья?..

Девочек зовут Люси и Вера. Я тру, чищу, мою. Они – хозяйки положения. Они включают магнитофон и отправляют меня в мою комнату. Их мать – замечательная женщина, которая подобрала меня на вокзале после моей продолжительной жизни на чердаках многоэтажек и на жестких лавках вокзала. Я стала собакой, и она, моя хозяйка, подобрала. Не побоялась подобрать.

Потому что, как выяснилось позже, до своей нынешней жизни подбирала бездомных собак и лечила их. Потом пристраивала в «хорошие руки». Так было, пока она не вышла удачно замуж. Эта удача стала для нее началом конца любви к собакам. Я была последней точкой в этой эпопее. А наша встреча – последним днем кризиса, после которого она решила жить успешно. Так же успешно, как и вышла замуж.

Она пришла на вокзал – пахнущая хорошими духами, в роскошной норковой шубе, похожей на золотое руно, – чужая, чужая – и села на обшарпанный стул рядом со мной. Она могла бы пойти в любой отель, но пришла сюда. По старой памяти. У меня такой памяти не было. Я всегда была благополучной девочкой и не знала, что это такое – ходить по вокзалам… Проехали!

Теперь я сидела на вокзале в драных джинсах и бабушкином кожушке, и мне было ясно, что настоящее в моей жизни – только дорога, смена лиц и впечатлений, калейдоскоп ощущений, ради которых я пришла в этот мир. Я будто нырнула в зеркало и выплыла с другой стороны – с серебряной амальгамой на коже. Меня не волновало, что меня трясет от голода.

– Ты, наверное, есть хочешь? – спросила женщина в золотом руне. Я действительно хотела – чего-нибудь горячего. Последнее, что я ела, – объедки какого-то бутерброда в вокзальной забегаловке. От него пахло чьими-то грязными пальцами. И рыбой. Я уже привыкла быть проще. Намного проще.

– Да, – ответила я.

Женщина повела меня в привокзальный ресторан. И заказала роскошный ужин – крабовый салат, отбивную с овощами, жюльен и вино.

Мне пришлось выслушать длинную историю о любви и ненависти. Но уже с самого начала я поняла: эта женщина не в состоянии осилить дорогу. Она хотела носить золотое руно и покупать фарфоровые сервизы. А бездомные собаки не вписывались в круг ее интересов. И все же, когда она сказала, что может взять меня к себе, я завиляла хвостом. Мне нужно было немного передохнуть.

– У тебя такая мощная энергетика, – сказала женщина.

В ресторане мы просидели до самого закрытия. Мне было необычайно тепло. Иногда такое тепло просто необходимо – немножечко тепла и капелька сытости. Это такие простые вещи…

Женщина привела меня в этот роскошный дом – с двумя детьми и дородным мужем.

И вот теперь я мою, чищу, убираю. И слушаю мелодию, доносящуюся из магнитофона…

Это лишь продолжение дороги. И я люблю ее.

2

Этот дом слишком велик даже для семьи из четырех человек. Как по мне, он просто необъятен. Я убираю три больших холла, четыре спальни и два огромных зала-студии. Это не считая ванных комнат и такой же необъятной кухни, на которой по утрам хозяйничает повар из местного ресторана. Есть еще и «антресоли», на которые нужно подниматься по крутым ступенькам. Это две узкие комнатки-купе, в одной из которых живу я. Другая, очевидно, дожидается еще какую-то прислугу. Может быть, няньку или, вернее, гувернантку.

Атмосфера тут наэлектризована. Девочки 16‑ти и 17‑ти лет ненавидят отца. Ненавидят, но боятся и перед его приходом стирают со своих лиц макияж. Отца ненавидят, а мать, похоже, презирают. Муж и жена давно надоели друг другу. Такое впечатление, что посреди роскошного зала разлагается труп любви. Поэтому тут так трудно дышится. Но никто этого не чувствует. Каждый занят собой…

Люди, которые не чувствуют любви, рано или поздно превращаются в зомби, в аморфное ничто, они недовольны жизнью, какой бы она ни была.

Утром, когда хозяин заходил в кухню, мне хотелось стать невидимкой. Он не здоровался и никогда не смотрел в мою сторону. Просто заказывал: «Кофе. Без сахара». И заслонялся газетой. Хозяйка выходила лишь после того, как за ним закрывалась дверь и слышался шелест шин за окном. Она тоже пила кофе, смотрела в окно долгим взглядом. А потом, стряхнув с себя дремоту, диктовала мне список дел на сегодня. Их было много. Мне было бы проще и легче выполнять указания, если бы дом этот был теплее…

Наверху, на «антресолях», куда я добираюсь под вечер, еле держась на ногах от усталости, все иначе: мягкий вечерний свет пробивается сквозь скромные ситцевые занавески и от этого комната похожа на баночку с прозрачным медом. В ней хорошо спать. А за окном над моей кроватью (крыша немного скошена, как в мансарде) высится старый дуб. Иногда, ветреными ночами, он бросает в стекло желудь, и я от этого просыпаюсь. И долго не могу заснуть, не понимая, где я…

Мне кажется, что я – на веранде в забытом Богом селе, и сердце мое сжимается от нежности. Я ныряю в ауру запахов, приглушенных ночных звуков, в состояние новорожденности – с легкой необременительной пустотой внутри, пустотой, постепенно заполняющейся новыми ощущениями.

Мысли мои скачут с одного на другое – никак не могу собрать их воедино. Я снова боюсь повторения болезни. Слишком плотным и непроницаемым коконом я себя обернула…

Жизнь всегда казалась мне случайностью. Я и сейчас думаю, что нужно благословлять только один день, который начинается за окном, не задумываться о вчерашнем и завтрашнем! Все, что я выстраивала в своем воображении, рухнуло в один миг – уютный дом, путешествия, море цветов на подоконнике, любовно собранная библиотека, кот и пес, картины на стенах, фильмы, которые хочется смотреть вдвоем, музыка, дождь, снег, новогодние праздники, камин, хрустящие простыни и, конечно же, приятная тяжесть младенца на скрещенных руках… Нелегко осознавать, что всего этого уже НЕ БУДЕТ. Я до сих пор не понимаю, откуда взялась сила принять это – «не будет». Ведь мне приходилось встречаться с людьми (такими, как моя хозяйка, например), которые не могли и не хотели смириться с этим и из года в год ждали перемен. Каких? Да они и сами не могли этого объяснить. В них изначально была заложена схема счастливой, безоблачной жизни, и смириться с тем, что в нее, как в прокрустово ложе, не может уместиться реальность, было выше их понимания. Я же мысленно цитировала слова Мандельштама, с которыми он обратился когда-то к своей жене: «А кто сказал, что ты ДОЛЖНА быть счастливой?!» И правда, кто? И неужели счастье в том, чтобы всю жизнь «прочирикать, как птичка».

В апреле хозяева уехали отдыхать в Грецию. Перед отъездом в доме царило затишье. Как перед грозой. И она надвинулась, как только за хозяевами закрылась дверь.

Девочки тут же повисли на телефонах, созывая друзей. А через час я получила кучу поручений, от которых голова пошла кругом. Откровенно говоря, я даже хотела позвонить их родителям, испугавшись размаха мероприятия. Но потом решила смириться.

В первый же день обретенной свободы девочки не пошли в лицей и на все мои увещевания отвечали дружным смехом, в котором чувствовалось что-то зловещее. И я не ошиблась. Вечером дом кишел народом. Я и раньше догадывалась, что за пределами этого гнездышка девочки вели достаточно бурную жизнь. К началу вечеринки мои юные подопечные превратились в настоящих женщин-вамп (хотя обе были нежными блондинками с довольно невыразительными личиками): глаза густо подведены, губы – кроваво-красные, волосы уложены в какие-то сложные прически.

Я должна была готовить бутерброды, а еще встречать в прихожей гостей. Какие-то незнакомцы, намного старше сестер, сбрасывали мне на руки куртки и плащи, доставали из пакетов бутылки и проходили в зал. Когда их туда набилось уже довольно много и сизый сигаретный дым повис под потолком, раздался еще один звонок в дверь. К этому времени гости уже танцевали, целовались по углам, сидели и лежали на ковре, музыка гремела на весь дом. А я сидела в прихожей под вешалкой, стараясь уследить главным образом за тем, чтобы гости не вынесли что-нибудь из квартиры. Я с ужасом думала, сколько работы мне предстоит после того, как вечеринка закончится. И закончится ли она вообще?

Итак, прозвенел звонок. Я открыла дверь.

Новый посетитель не был похож на остальных. В красивом белом плаще, безупречно выбрит, с равнодушно-ироничным выражением лица. Почему-то я сразу же поняла, что все было затеяно именно ради него. Он был без бутылки.

Он не спешил проходить, наблюдал за тем, как я вешаю его плащ. Я отвыкла от того, что на меня смотрят. Я и сама давно не видела себя в зеркале – была уверена, что там отразится пустота.

– Где-то я тебя уже видел… – сказал гость и бесцеремонно взял меня за подбородок. – Ты в парике?

Я пожала плечами, не понимая, чего он хочет. Отросшие волосы поднимались над головой пушистой копной и действительно напоминали парик. Я кивнула головой, вырвалась. Хорошо, что в прихожую выскочила Вера, за ней – Люси. Они подхватили гостя и повели в комнату. Там сразу же наступила тишина. Гость, очевидно, был человеком значительным. Подозреваю, что было заключено пари: придет или нет? И мои барышни выиграли.

Я решила не ложиться спать, по мере сил контролировать ситуацию, и уселась на кухне так, чтобы мне была видна входная дверь. Ко мне время от времени забегали гости, заказывали бутерброды, требовали пиво, лед, шампанское.

Около полуночи я склонила голову на стол и почти задремала, когда в кухню зашел тот гость. Вид у него уже был довольно растрепанный. Он оглядел кухню.

– Хорошенький домик…

Я не могла поддерживать разговор. Я вообще еще не привыкла разговаривать.

Гость сел напротив и снова вперился в мое лицо пристальным взглядом.

– Где-то я тебя видел.

Мне казалось, что я, как листик, лежу на стекле под окуляром микроскопа – даже почувствовала, как во мне в беспорядочном броуновском движении забегали какие-то молекулы. Он опять взял меня за кончик подбородка и повертел влево, вправо. Я дернулась, сбросила со стола корзину с хлебом. А когда подняла ее с пола, он уже удовлетворенно улыбался, закуривая сигарету:

– Вспомнил! Такие зеленые глаза можно увидеть раз в жизни…

Он курил, выдерживая многозначительную паузу, не сводя с меня холодных глаз.

– Я видел твою фотографию в метро, когда посещал столицу… Вряд ли я ошибся, у меня хорошая память на лица. Тебя разыскивают.

Я не могла, не могла говорить…

– А ты, – продолжал он, – не хочешь, чтобы тебя нашли. Это любопытно…

Я попыталась встать и уйти, но он удержал меня за руку и усадил на место.

– Итак, ты что-то натворила. Что же?..

Держа меня за руку, он подсел ближе. Я с трудом выдерживала его прикосновение. И не только потому, что оно было наглым и настойчивым, – я пребывала в том состоянии, когда любое человеческое прикосновение вызывало отвращение. Я могла гладить собак, держать на руках кошку, кормить рыбок, птичек, стерпела бы, если бы на грудь мне вползла крыса или уж, но от прикосновения чужих рук у меня мутилось в голове. Ночь начала заполнять мозг. Он слегка потряс меня за плечо:

– Ну-ну… Зачем так волноваться? Все решается мирным путем. Расслабься… Я тебя не съем…

Он делал большие паузы между фразами, и от этого становилось еще страшнее – каждое слово казалось значительным, будто незнакомец знал обо мне все.

– Мне правда не интересно, кто ты и откуда. Если ты боишься, значит, есть на то причины. Я их выяснять не буду. – Он снова помолчал несколько секунд. – Но если есть такие причины, их нетрудно установить. Логично? Тем более мне, – он сделал особый акцент на последнем слове, – это очень просто сделать.

И-и-и-е-е-ла-а-ну-у-ум…

– Итак, – продолжал он, не зная, с кем имеет дело, – мы удачно встретились: в нужное время да еще в нужном месте. И должны помочь друг другу. Предлагаю: услуга за услугу. Согласна, куколка?

Мне захотелось выть долго и протяжно. Плоская теплая ладонь поглаживала меня по колену, и отвращение от этого прикосновения было так велико, что я не могла понять, о чем идет речь.

– В общем, так, – рука остановилась и осталась лежать на моем колене, как раскаленное дно сковородки, – мне нужны кое-какие документики твоего хозяина. Собственно говоря, ради этого я сюда и пришел. Я тут уже все осмотрел – сверху ничего! Скорее всего, они – в сейфе. Вот их ты мне и достанешь. И я забуду о твоем существовании. О’кей? Или ты хочешь денег? Скажи – нет вопросов!

3

Тут стоит рассказать об одной особенности, которая была свойственна мне всегда и которую я считала естественной. И теперь это стало просто спасением: все, что я не могла или не хотела воспринимать, закрывалось картинами, возникающими в моем воображении. Они всегда были разными. Сейчас, чувствуя чужую руку на своих дрожащих коленях, я видела вокруг себя нечто совсем другое. Старинную комнату в викторианском стиле, с камином. В центре комнаты в массивном кресле, спиной ко мне, сидела рыжеволосая девушка в зеленой накидке и алой атласной юбке. Ярко-желтые тени пульсировали в ее волосах. Мне захотелось пройти дальше, чтобы увидеть лицо сидящей. Но потом я поняла, что не стоит этого делать: нужно рисовать именно с этой точки, с порога… И использовать только чистые цвета. Я думала: кто она, эта девушка у камина, почему она одна? Почему в уголке не сидит за вышиванием компаньонка, нет клетки с попугаем или белого пуделя?

Картина растаяла лишь тогда, когда я почувствовала его губы на своей шее. В этот момент в кухню влетела Вера. Вид у нее был воинственный.

– Все понятно! – закричала она и сбросила со стола стаканы и фужеры. Они разлетелись на мелкие кусочки. На шум прибежала Люси. Обе принялись что-то кричать…

Мне было все равно. Я не могла больше нырять в пучину человеческих страстей. Поднялась и пошла к себе. Как во сне, поднялась по ступенькам на «антресоли» и легла на кровать. Очень болела голова.

Любовь – это больно. Когда она уходит – остается память тела. И эта память делает невыносимыми другие, новые отношения. Вот почему я думаю, что человек должен жить один. Навязывать другому свою волю, привычки, комплексы, неудовольствие, вкусы, образ жизни – противоестественно. Желать от другого повиновения, подчинения и максимального откровения – подло. Если бы я поняла это раньше…

Когда-то давно я читала скучный роман Фаулза – «Женщина французского лейтенанта». Сначала он показался мне затянутым, надуманным и приторным. Главная героиня была притянута в него за уши из другого времени: молодая женщина, жаждущая свободы и идущая к ней через обман и страдания. Откуда было взяться такой в Викторианскую эпоху! Потом я поняла, что мастерское описание времени, природы, истории – лишь окантовка, которой гениальный романист очертил одну идею. Она укладывается в короткий лозунг: «Люди, вы свободны!» Но страх и иллюзии, навеянные воспитанием, привычками, всем тем, что присуще роду человеческому, гонят нас друг к другу, как волны океана. И ничего с этим не поделаешь…

Я отвлекаюсь, прости. Но, тогда, следуя за клубком, который разматывался у меня под ногами, я о многом передумала и многое поняла. Мысли и картины, возникающие в моем мозгу, не давали впасть в отчаяние.

Тем более что через несколько часов после инцидента на кухне я шла по предрассветному городу – совершенно свободная, все в тех же джинсах и кожушке. Избитая и… счастливая. Начинался новый день. И мой обостренный нюх больше не улавливал едкого запаха умершей любви.

Город между тремя и четырьмя часами утра – потрясающее зрелище! Он лежит, как темный зверь с рыжеватыми подпалинами на боках, и чуть слышно вздыхает во сне. Его шкуру не терзают тысячи каблуков. Он принадлежит только себе и своим снам. Мне даже захотелось смеяться. Странное и сладкое чувство. Я забрела в сквер, забилась в дальний угол и опустилась на скамейку. Деревья с уже проклюнувшимися листочками обступали меня со всех сторон, из-под бурой корки земли с шелестом пробивалась трава. Я задремала, а когда открыла глаза, было уже утро и взрыхленная земля вокруг скамейки действительно зеленела тоненькими ниточками травы…

Умылась я, по давней привычке, в привокзальном туалете. Полезла за носовым платком в карман старых джинсов и вытащила оттуда все, что там было. Оказывается, у меня было еще немного денег и какая-то пластиковая карточка с именем «Джошуа Маклейн»…

Город еще не до конца освободился от серых цветов. Мне вдруг ужасно захотелось других красок, другого воздуха. Я отдала свой кожушок какому-то привокзальному старику и купила билет в общий вагон крымского поезда…

4

В общих вагонах всегда пахнет вареными яйцами. Тут начинают есть, как только тронется поезд. Расстилают газеты, выкладывают на них горку яиц – на всю семью – и стучат, стучат ими о стол. Неприятный запах заполняет все пространство, под ногами хрустит скорлупа.

Несмотря на то что сезон только начинался, в вагоне было полно людей. Я сразу же залезла на третью полку и укрылась с головой плотным одеялом – спряталась от этих запахов, разговоров, взглядов.

…Южный город встретил ароматом кофе и меда, криком чаек, многоцветием и гулом восточного базара. Но главное, конечно же, море! Оно было где-то совсем рядом, за каменным парапетом набережной, – огромное, сине-зеленое, все завитое молочно-белыми «барашками». На море меня вывозили – как правило, это были респектабельные курорты с ультрамариновыми бассейнами, белыми шезлонгами, сидя в которых я запоем читала книги.

Это новое море пахло чем-то особенным – так, наверное, высоко в небе пахнут грозовые облака, а еще – молочный коктейль. Мне захотелось сразу же нырнуть в воду. Но я решила сначала поселиться где-нибудь, пока еще оставались какие-то деньги. Наугад свернула в узкую улочку, увитую коричневыми жилами старого винограда, и вошла в первый попавшийся двор. Он весь был перетянут бельевыми веревками и завешан простынями, купальниками и полотенцами. Легкий ветерок взметнул простыню, и за ней открылась панорама с садом и несколькими флигелями. Возле летней кухни сидела пожилая грузная женщина. Это была хозяйка. Звали ее Мария Григорьевна. Очевидно, я не произвела на нее впечатления человека, которого можно пустить в дом, она сказала, что все места заняты и есть только кровать в маленьком сарайчике. Мне было все равно. Сарайчик был замечательный: из мелких прорех в крыше свисали золотые нити солнечного света, а по углам висели душистые охапки высушенный трав. К тому же на кровати лежала стопка свежего, застиранного до синевы постельного белья.

Мария Григорьевна потребовала паспорт и деньги вперед. Деньги я дала – заплатила за пять дней. А вот с паспортом… Пришлось соврать, что он у родителей, которые вот-вот должны приехать. В общем, все обошлось.

Когда дверь за хозяйкой закрылась, я сбросила с себя одежду. Было очень жарко, мне не терпелось поскорее пойти к морю. Мои джинсы имели жалкий вид. Поэтому, заметив на столе ножницы, я обрезала их чуть выше колен. Получились шорты. К ним, потертым, хорошо подходила вылинявшая футболка. Больше у меня ничего не было. Какие-то тряпки, которые мне подарила в городе хозяйка, остались на «антресолях», я их не взяла. Денег у меня осталось слишком мало. Я взяла пятерку, а остальное засунула под матрас. Выскочила во двор. Мария Григорьевна окинула меня скептическим взглядом…

…Море опьянило. После первого же омовения я захмелела, казалось, что я окунулась в огромный бассейн с шампанским. В голове шумело, щеки пылали. Я растянулась на круглой теплой гальке. Море шипело и пенилось, как масло на горячей сковороде. Мне хотелось есть. Впервые за много дней.

– Пахлава медовая! Орешки! Горячие домашние манты! – донеслось откуда-то издалека.

Я открыла глаза. Вдоль берега шла смуглая женщина с плетеной корзиной. Раньше я никогда ничего не покупала на улице, это считалось дурным тоном. Я махнула рукой и устыдилась этого жеста: мне показалось вульгарным подзывать к себе пожилую женщину таким образом. Но она быстро и охотно пошла в мою сторону, поставила корзину перед самым носом и откинула белоснежное полотенце. У меня захватило дух. Аккуратными стопками здесь было сложено настоящее богатство: подрумяненные, усыпанные сахарной пудрой сладости, имеющие форму ромба. Как это было вкусно и как дешево! Потом я снова купалась, и море благодарно слизывало сладкую патоку с моих ладоней.

Я лежала на пляже долго. Так долго, что не заметила, как на набережной зажглись фонари. Сиреневые сумерки надвинулись из-за гор, солнце быстро нырнуло за горизонт и на город обрушились потоки головокружительных ароматов, которые днем были совершенно неощутимы. Аромат ночных фиалок смешивался с другим – сочным запахом, исходившим от мангалов и огромных котлов с пловом. Шашлыки и плов продавали прямо на улице. Я купила порцию плова, ела его, сидя на парапете и наблюдая за людьми. Художники, расставляли на набережной свои мольберты и этюдники. Я решила, что завтра обязательно куплю себе бумагу и краски…

Начиналась веселая южная ночь, движение на набережной становилось все более оживленным. Все громче гремела музыка в ресторанах, толпы отдыхающих сновали у меня перед глазами сплошной разноцветной массой. Пора было уходить. Я заметила, что некоторые художники, закончив работу, собираются на пляже под скалой. Жарят на костре мидий, откупоривают бутылки с вином и пивом и, кажется, собираются здесь ночевать…

Свое новое жилище я нашла с трудом, а когда наконец открыла знакомую калитку, то увидела, что жизнь во дворе бьет ключом. Семейство из четырех человек оккупировало стол и за обе щеки уплетало жирных вяленых бычков, парочка молодоженов устроилась в гамаке под развесистой акацией, мужчины во главе с хозяином устроились на табуретах под фонарем и азартно играли в карты. Мария Григорьевна, как царица, восседала у порога в большом плетеном кресле. И двор, и дом, и сад, и сама дородная хозяйка – все было так не похоже на другой двор и другую хозяйку, там, в горах…

Я поздоровалась, но мне никто не ответил. Я быстро юркнула в свой сарайчик и растянулась на кровати, машинально пошарила под покрывалом, нащупывая деньги. Их не было. Я перетрусила все белье. Тщетно.

То, что денег не было, не очень меня огорчило. Это означало лишь то, что завтра наступит новый день, который принесет новые заботы. Но я к этому привыкла.

…Я совершенно не помню своих эмоций в те дни. Может быть, их и не было вовсе? Я уже говорила, что могла спокойно взять в руки мышь и не вскрикнула бы от прикосновения гадюки……………………

Эпилог

Джошуа Маклейн

Август, 2005 год, Сан-Франциско

1

Глубокоуважаемый мистер Северин!

Полагаю, что в ближайшее время Энжи не будет иметь возможности дописать это письмо. Поэтому я решил сделать это сам. Как это говорят у вас, расставить точки над «і». Откровенно говоря, я принуждаю себя писать это. Проще всего было бы «убить» текст. Но тогда бы я испытывал чувство вины перед Энжи. Да и прочтя все, что она написала (прочтя не намеренно, а по стечению обстоятельств), я не смог уничтожить ее слова. Ведь она полагала, что вы их прочтете… Кроме того, считаю необходимым кое-что прояснить. И надеюсь, что впредь вы не потревожите нас.

Мне хотелось бы сразу перейти к главному. Но я не знаю, с чего начать. Я хорошо понимаю те чувства, которые вы должны испытывать, читая то, что написала моя жена. Но поспешу пояснить: это лишь то, что сохранилось в ее воображении. На самом деле, как мне кажется, все было намного хуже.

Должен признаться, что, перечитывая все, что ей удалось написать вам, я с трудом сдерживал эмоции. Поэтому прошу простить меня за несколько неровный стиль.

Что же было на самом деле? Начну с конца. Я нашел Энжи на коктебельской набережной. Говорю «нашел» – хотя я не искал ее. Эта встреча была случайной, как и первая – в горах. Могу себе представить, о чем вы сейчас подумали…

Узнать ее было практически невозможно. Все, о чем она писала выше, лишь малая толика того, что было в действительности. Ее лицо и тело были покрыты синяками и шрамами. Вы должны об этом знать. Ведь, повторяю, она писала все это, когда уже родилась заново. Я и сам теперь с новой силой понимаю сущность этой девочки – не замечать зла, которым наполнен мир, и в который раз удивляюсь вашей черствости и благодарю Бога за то, что он свел Энжи со мной.

Первая наша встреча выглядела так: передо мной почти на самом краю скалы, с которой открывалось живописное море осеннего леса, стояло странноватое существо, испачканное красками, с копной длинных, скрученных трубочками волос. Я видел его со спины и не сразу понял, парень это или девушка. Мое внимание привлек рисунок. А когда она повернулась, я обжегся о глаза. Такие глаза обычно рисуют на иконах – большие, грустные и… пустые. Именно такими глазами смотрят на толпу – на каждого и в то же время ни на кого. Я не знаю, как это лучше объяснить. Если художник, скажем Рафаэль или Врубель, выбирал в качестве модели земную женщину, на их полотнах было живое выражение лица. А на канонических полотнах – образ обобщенный. Лица святых – неэмоциональные. И поэтому они менее понятны простым смертным. Вот такое лицо было тогда у девушки-художницы. Мне стало страшно. Потом я часто вспоминал это лицо, жалел, что не посмел познакомиться с ней…

А два года спустя, у моря, снова увидел ее. Хотя узнать ее было довольно трудно. Как я уже сказал, лицо, руки, ноги были покрыты синяками и царапинами. Некоторые были совсем свежими, другие уже заживали. Лицо, если смотреть на него в профиль, почти плоское, будто нарисованное на бумаге, запястья – тоненькие, как у ребенка. Взгляд, конечно же, изменился. В нем больше не было пустоты – только удивление. Видеть его было просто невыносимо.

Энжи сидела на набережной среди других уличных художников и рисовала портреты. Я заказал свой. Пока она рисовала, меня изнутри пожирал огонь. Вообще, в вашей стране – такой прекрасной и такой дикарской – этот огонь я чувствовал не впервые. Возможно, потому, что здесь родились мои прадеды… Но в этой девочке будто сконцентрировалась вся боль оттого, что я успел увидеть и испытать. Я не осмеливался заговорить с ней. Минут через сорок (я всячески оттягивал момент окончания работы – отходил покурить, вертелся на стуле) она закончила. Портрет получился хороший. Я заплатил за него вдвое больше, чем она попросила. Но Энжи вернула мне сдачу. Я отошел в сторонку и начал наблюдать за ней. Увидел, как к ней подошел какой-то тип в спортивных штанах, и Энжи отдала ему деньги. Тип отсчитал какие-то копейки и протянул ей. Она благодарно улыбнулась и снова замерла, глядя на поток отдыхающих. Она работала с удовольствием. Я наблюдал за ней до поздней ночи. В свете фонарей она была похожа на прозрачную ночную бабочку.

Потом она собрала вещи и пошла в сторону торговых палаток. Там купила чипсы, кофе в пластиковом стаканчике и пошла в глубь кипарисовой аллеи.

Огонь жег меня все сильнее. Она не должна быть тут! – я ощущал это каждой клеточкой тела. Вы же понимаете, о чем я говорю?

Я стоял в тени старого развесистого дерева и готов был простоять так до утра, если бы она (а это было вполне вероятно) легла спать прямо на скамейке. Но, съев чипсы, она направилась в сторону пляжа, где уже разожгли костры бродяги. Я едва успел перехватить ее у самых ступеней каменной ограды.

Не помню, что говорил…

Намного позже я понял, что слова для Энжи значили так же мало, как и деньги. Она доверяла чувствам. Она улыбнулась мне. В это мгновение мне показалось, что я попал под солнечный душ. Я предложил ей поужинать вместе. Со стороны это выглядело, наверное, грубовато… Но Энжи была далека от реальности. К ней протянули руку с куском хлеба – и она не могла ее оттолкнуть. Все просто…

Еще тогда я с ужасом подумал, что, воспринимая все так буквально, она пережила много неприятных, возможно, даже опасных моментов.

…Нас не пустили ни в один более-менее пристойный ресторан. Оборванные шорты и вылинявшая футболка – это все, что у нее было. Все, что ей принадлежало. Да еще полотняная сумка с бумагой и пастельными мелками.

Тогда я повел ее в круглосуточный супермаркет, набрал всего, что можно было съесть без особых приготовлений. Слава Богу, времена изменились, и я смог провести ее в свой номер в гостинице без особых проблем. Дал ей халат, показал, где ванная комната.

Когда она оттуда вышла, удивляться пришлось мне. Она была настоящей красавицей. Это я заметил еще там. В горах. А сейчас она вышла ко мне такая сияющая, с длинными рыжеватыми волосами, тонким нежным лицом, грациозная в каждом движении. Я растерялся, как теряются в присутствии коронованных особ.

Вот так это было, так начиналось…

Всю ночь я просидел в кресле, глядя, как она спит. Думаю, она впервые за время, которое прошло после нашей первой встречи, спала в нормальной постели. Больше я ее не отпускал.

Не знаю, романтик ли вы и способны ли понять меня, но я почувствовал, что мне в руки упала звезда…

Когда – утром – я спросил, как ее зовут, она произнесла странное слово, такое удивительное созвучие: «И-е-ла-нум»…

Тогда я еще мало знал о ней, но понял, что ее необходимо вывезти отсюда. Вывезти, как вывозят старинные иконы или антиквариат. Нет, не подумайте, что я считал ее ценной вещью или просто красивой женщиной. Поверьте, в своей жизни я видел и то и другое…

Прошло почти полгода, прежде чем я смог купить документы и вывезти ее отсюда.

Мы переезжали из города в город. Я занимался научной работой, которая позволяла мне свободно перемещаться по стране. К изучению искусства начала пятнадцатого века я добавил тему фольклора в старинной украинской вышивке, и это дало возможность путешествовать по самым отдаленным уголкам. На самом деле работу я уже закончил и совсем перестал ею заниматься. Все свое время я посвятил Энжи. Она наконец заговорила, начала нормально есть…

Тут я должен сделать признание. Однажды случайно (это было в парикмахерской какого-то маленького районного центра) я увидел вас по телевизору. Это было одно из многочисленных ток-шоу. Телевизор стоял посреди зала, и я мельком, как и другие клиенты, поглядывал на экран. Ничего не воспринимал, пока не увидел фотографию Энжи. Я едва удержался на месте!

Той ночью я не спал… К этому времени я уже знал, что Энжи ушла из дому, что у нее были вы. Но не больше. Я боялся расспрашивать ее. Мои расспросы вызывали у нее такие приступы отчаяния, что приходилось прибегать к лекарствам. Я мечтал как можно быстрее вывезти ее, показать лучшим психиатрам, которых знал лично.

В ту ночь после передачи меня мучил один вопрос: могу ли я отдать ее вам? Вопрос был риторическим. Мой ответ был однозначным. Но я видел ваши глаза! И если раньше считал вас деспотом и злодеем, то теперь это впечатление развеялось. Я понял: что-то не сложилось. Что-то на «высшем» уровне, о чем мне не стоит знать…

Вы, наверное, удивитесь, но я вас разыскал. Я хотел увидеть вас. Решение было нелогичным и почти женским. Ведь только женщины стремятся встретиться с соперницей. Чтобы убедиться, что она… моложе и красивее. Но у меня была другая цель: я хотел убедиться, правильно ли поступаю.

Перед отъездом у нас оставалось несколько дней, которые мы провели в столице. Энжи не выходила из номера гостиницы, я улаживал дела. Наверное, вы хотели бы узнать, пытался ли я разыскать ее родителей? Могу ответить: да. И тут все было мне на руку. Мать находилась в психиатрической лечебнице, у отца уже была другая жена, и, судя по телепередачам, он был погружен в политические игры. Итак, оставались вы. И я подстерег вас у подъезда. Да, я видел вас… Вы вышли, подошли к своей машине, постояли, закурив сигарету. Я впитывал каждое ваше движение. Только представьте, я подошел бы… и через час Энжи могла бы быть с вами. Я колебался всего одно мгновение. И в это мгновение я понял: не стóит. Не подумайте, что я говорю так, чтобы оправдать свой поступок. Нет. Если бы Энжи могла бы быть счастлива с вами, я бы отступился. Но в вашей стране я сделал много удивительных наблюдений: мужчины тут всегда требуют жертв. Этого я никогда не мог понять! У вас потрясающе красивые женщины, более того, они хотят вас, преклоняются перед вами, они стараются стоять в тени и подавать вам полотенце, несмотря на то что устают и страдают не меньше вашего. Из материнских рук вы переходите в руки своих невест, продолжая оставаться вечными детьми… Я не мог оставить Энжи в таком мире! Я не хотел, чтобы ей пришлось оправдываться перед вами… Ни сейчас, ни позже.

…Я отправлю вам это письмо, удалю ваш адрес и сразу же сменю свой. Когда Энжи вернется из больницы, она не будет помнить, что писала вам. Надеюсь, что это было последнее психотерапевтическое обследование…

Я заберу ее через несколько недель. Я знаю, что она сядет в кресло на нашем балконе, я заверну ей ноги пледом, и она будет смотреть на океан… А я буду смотреть на ее трогательную тоненькую шейку и чувствовать, что душа моя спокойна: я нашел то, чего мне не хватало в этом безумном мире.

И последнее. То, что труднее всего написать. Но я должен это произнести, а вы должны это знать: она не любит меня…

Прощайте!

* * *

Утренний уборщик

Я безумно боюсь потерять работу. С этой мыслью я просыпаюсь каждый день в пять часов утра. Иду на кухню, включаю кофеварку, закуриваю первую сигарету (привычка к «Мальборо» осталась еще с тех, давно вычеркнутых из жизни времен, когда за пачку приходилось отстегивать цыганам-спекулянтам не менее десяти рублей) и пытаюсь проснуться окончательно. Сигарета и крепкий кофе заводят мой уже слегка барахлящий механизм, я ощущаю толчки сердца (попросту – начинается аритмия) и легкое покалывание в желудке. Это значит, что организм ожил. Я иду в душ, бреюсь (обычно не обходится без двух-трех порезов), напяливаю джинсы и футболку. Все это я проделываю очень тихо, чтобы не дай бог, не разбудить мою квартирную хозяйку, миссис Стефанию О’Тулл, живущую на первом этаже так называемых «апартаментов». Миссис О’Тулл безумно гордится, что благополучно вписалась в круг «середняков», содержащих апартаменты, хотя, по-моему, других постояльцев, кроме меня, у нее не было и в помине.

Итак, я одеваюсь и выхожу на улицу. До сих пор не могу привыкнуть к тому, что эти узкие каменные коридоры между домами называются «улицами». Мне нужно пройти триста шагов вперед, свернуть в проулок, затем – еще в один, а потом я выхожу на площадь, вымощенную отполированными сотнями ног плитами (в некоторые впечатаны ракушки). В центре этой площади и находится мое место работы – пятизвездочный отель «Плаза Джонсон континенталь». Каждый раз, глядя на него (а здание это выглядит устрашающе респектабельно), я мысленно произношу: «Хвала тебе, старик Джейк!», ибо именно Джейк Стейнбек – этот безумец и заядлый морфинист, с которым некогда свел меня в Вашингтоне саксофон уличного музыканта-нигера, всплыл в моей жизни здесь, на Мальте.

Откровенно говоря, я не знаю, с чего начать эти записки и стоит ли вообще вести дневник, если его все равно никто здесь не прочитает, даже после моей смерти. С Джейка Стейнбека? С акул в Средиземном море? С этой страны, в которую меня занесло течение (в прямом смысле этого слова)? Или же – с промозглого вечера в Киеве, с кофейни «Три петуха», куда нет возврата?

Не знаю… Но мне хочется говорить. Наверное, потому, что я устал от чужого языка (который, впрочем, знаю теперь в совершенстве), от молчания на работе и дома, когда приходится часто прокашливаться, чтобы услышать звук собственного голоса…

Итак, я работаю в отеле «Плаза Джонсон континенталь» на очень смешной должности. Нет, она действительно смешна. Я – «горничная», точнее – горничный, а проще – утренний уборщик. Кажется, единственный в мире (мужчины служат разве что в азиатских странах и в отелях для геев). Моя работа довольно противная: по утрам я убираю в номерах. И все же я безумно боюсь ее потерять, это мой последний шанс выжить. Как получилось, что меня сюда взяли? Повторяю: благодаря Джейку и счастливому случаю.

Когда (после приключения с акулами) я оказался на этом каменном острове, так мало похожем на страну, – здесь в районе Пачевиль в Сент-Джулиансе, как чертик из табакерки, передо мной возник старик Джейк.

Он приехал сюда из Лос-Анджелеса со своими лабухами. Отчасти – дать парочку оглушительных концертов в ночных клубах, отчасти – оторваться в чилаут-рум, но скорее всего – проведать давних подружек по колледжу для деток богатых родителей (кстати, только тогда я и узнал, что этот добровольный отброс общества, как он сам себя называл, – «золотое» дитя, некогда бегавшее по стриженым газонам закрытого заведения в длинных форменных шортах и белой сорочке).

В тот вечер я околачивался в самом злачном (если это слово вообще применимо к стране, где преступность сведена к нулю) месте на пересечении улиц Биргу и Борго и пил пиво, отчаянно тратя последние мальтийские лиры своего временного пособия.

– Майкл (меня, кстати, зовут Михаил), как дела? – заорал Стейнбек, едва ступив на порог паба. Это прозвучало типично по-американски, но в устах старика Джейка вопрос был неформальным и предполагал подробный отчет.

Стоит ли говорить, что я безумно обрадовался, увидев знакомое лицо. Нет, не так. Я даже возненавидел себя в ту минуту, ибо напоминал ребенка, которого нашли… Даже в горле закипело. И я сделал большой глоток пива, чтобы залить огонь, заполыхавший внутри и грозящий вырваться наружу.

Когда я до конца исповедался Джейку, была уже глубокая ночь и паб опустел.

– Что ты собираешься делать дальше? – спросил Джейк.

– Поищу работу… – вяло отозвался я.

– Может, вернешься в Штаты?

– Я там уже был…

– А хочешь, устрою тебя здесь на шикарное место? – Джейк как всегда был полон энтузиазма.

– Что за место?

– Пятизвездочная богодельня. Кажется, «Плаза Джонсон».

– Как ты это собираешься сделать?

– Без проблем! Его хозяйка – моя бывшая гёрл-френд. Одна из… Правда, это было хрен знает когда. (Джейк до сих пор с удовольствием практиковал словечки и выражения, которым научился у меня в нашу лос-анджелесскую бытность. И слова типа «сука», «хрен», «б…» и множество других употреблял в совершенно правильном контексте.)

– Кем же я там могу работать?

– Да кем угодно! Коридорным! Портье! Лифтером! Официантом! Если повезет, упадешь на хвост богатой дамочке, ты ведь для них – экзот. И судьба твоя решена! А?

Мы сидели в пабе, пока первые лучи жаркого мальтийского солнца не начали сверлить наши затылки. Разошлись на том, что завтра в это же время Джейк сообщит мне о результатах переговоров со своей бывшей подружкой.

Переговоры, очевидно, были бурными, так как на следующий день Джейк появился с расцарапанной рожей и блуждающей улыбкой на слегка припухшем фейсе.

– Все о’кей, – радостно сообщил он, – Моника осталась такой же сумасшедшей. Боюсь, что за пару лет она завалит весь папашкин гостиничный бизнес.

– Ну, а как насчет меня?

– Договорился. Будешь убирать в номерах!

– Какого черта? Ты же знаешь, что я и квартиры-то менял только из-за того, что пепельница была забита окурками! – возмутился я. – Кроме того, это – женская работа.

– Спокойно, Майкл, это единственное, что она может предложить. Все остальные места занимают аборигены, и тебе с ними не тягаться. Или ты хочешь здесь засохнуть, как кактус?

Словом, сопротивлялся я не долго.

* * *

Я забываю свое лицо. Мне необходимо время от времени смотреться в зеркало, иначе совершенно забуду, с кем имею дело. Но когда я захожу в зеркальный лифт гостиницы, стараюсь опустить глаза – четыре мудака, окружающие меня со всех сторон, кажутся монстрами: запавшие глаза, выгоревшие волосы, совершенно сожженная кожа и подобострастная маска, прилипшая к лицу. Смотреть на это все довольно противно. Особенно на белую униформу и тележку с чистым бельем и набором моющих средств.

В подсобке, где я переодеваюсь, всегда царит необузданное веселье. Зная, что я еще не совсем хорошо освоился в диалекте, мои сослуживицы лопочут что-то непонятное, используя сленг, и заразительно хохочут, поглядывая в мою сторону. Уверен, они обсуждают меня. Я для них – бесполое существо, перед которым они запросто могут подтянуть колготки, срезать мозоль на ноге или похвастаться перед остальными новым бельем.

Служебным лифтом я поднимаюсь на свой этаж. Главное – не дай бог застать постояльцев в номере и даже в коридоре! Как правило, с восьми до двенадцати в отеле завтрак. За это время нужно успеть обработать все номера, по мере появления на дверях синих табличек, свидетельствующих о том, что клиент вышел. Иногда, правда, попадаются идиоты (иначе не назовешь!), изо дня в день вывешивающие надпись: «Просьба не беспокоить!». Это меня безумно раздражает, ибо потом на уборку номера мне требуется по меньшей мере полчаса, что в наших условиях совершенно неприемлемо: я обязан убрать номер минут за пятнадцать! И это включая перестилание постели (без единой морщинки!) и чистку ковра!

Если бы Светка увидела меня за этим занятием, она, наверное, сошла бы с ума от смеха. «И это все, чего ты добился?» – так и слышу ее презрительный голос. Она всегда считала, что в жизни нужно чего-то добиваться. У меня само это понятие вызывало картинку: человек долбит стену тяжелой кувалдой, и стена постепенно обрушивается на него.

Я предпочитал плыть по течению. Единственное важное решение, которое я принял и которое круто изменило мою жизнь, – эмиграция в Канаду. Впрочем, все получилось практически помимо моей воли. Там работал мой давний приятель-компьютерщик. Он долго писал мне письма, пока я не решился зайти в бюро по эмиграции и подать документы на выезд. Тогда, лет десять назад, время было благоприятное, и совершенно неожиданно через три месяца мне пришел вызов. К тому времени я уже год жил один и брать с собой Светлану мне совершенно не хотелось. Она, очевидно, до сих пор дуется на меня, считая, что я работаю у Сереги (это тот мой приятель) на фирме по обслуживанию телекоммуникаций и живу на собственной вилле с бассейном…

…Я отпираю универсальным ключом первый номер и вкатываю в него тележку. Постели почти в буквальном смысле – взорваны, широкие одеяла валяются на полу. На моем этаже все номера одноместные, но в каждом почему-то стоит два «сексодрома». В номере этого постояльца каждое утро я вижу две использованные постели. Может быть, он половину ночи спит на одной, а потом переходит на другую? Это в лучшем случае. В худшем я вновь найду в ванной кучу пустых бутылок, использованных презервативов и окурков, валяющихся прямо на полу. На белоснежно-кафельном балконе то же самое. Да еще и алые пятна от пролитого вина, въевшиеся в щели между плитками. Я распахиваю двери балкона, чтобы немного выветрился тяжелый запах, и принимаюсь за уборку. Мощный пылесос с режимом влажной чистки втягивает в себя абсолютно все – и окурки, и пепел, и присохшие винные пятна. Я смутно помню, что мать когда-то говорила: «Главное в уборке – полы. Если они чисты – можно считать, что в доме порядок!» Кто бы подумал, что через энное количество лет я приду к этому, как к незыблемой аксиоме. Действительно, через несколько минут ковролин сияет первозданной чистотой, и смятое постельное белье, разные бумажки, огрызки и использованные салфетки уже не создают столь отвратительного впечатления. Справиться со всем этим – пара пустяков! Остается протереть пыль, развесить новые полотенца (четыре для тела, два – для лица, два – для ног и две скрученные в трубочку махровые салфетки у рукомойника), сменить банные халаты, отполировать тумбочки и журнальный столик и оросить комнату освежителем воздуха. И обязательно протереть бархоткой зеркала и трубку телефонного аппарата.

Тишина в коридоре и в номере стоит такая, что мне кажется, я попал в отель для мертвых. Мне хочется нажать на кнопку пульта телевизора. Или же передохнуть с минуту в мягком кресле, воспользовавшись сигаретами клиента, лежащими на столе, закинув ноги на журнальный стол, или заглянуть в холодильник и выудить оттуда банку пива, а если повезет – чего-нибудь повкуснее или покрепче… А еще больше мне хочется (особенно после конца ненавистной работы) помочиться в унитаз люксовских апартаментов и… не слить после себя воду. Вот был бы номер! Естественно, ничего из вышеперечисленного я сделать не могу, более того – я должен быть «святым духом», ангелом чистоты и порядка, незримо и бесшумно порхающим из комнаты в комнату, доброй феей, плодоносящей мылом, шампунем, кондиционером для волос, рулонами ароматизированной туалетной бумаги и кремом для бритья или же – для рук (в зависимости от пола постояльца).

Моя работа заканчивается рано: около часу дня. К этому времени я должен испариться из отеля до следующего утра. Что, в общем-то, меня очень устраивает: я могу съездить на пляж в Меллиху, могу обойти три-четыре бара, переходя из города в город пешком или же, взяв за лиру-другую такси, отправиться в Валлетту. А то и просто полежать у себя в комнате, поплевывая в потолок. И это даже лучше, ибо за время, что нахожусь здесь, я обошел и объехал остров вдоль и поперек. И уже утратил дилетантское туристское любопытство. Меня вполне устраивает эта маленькая страна, состоящая из шести островов, из которых обжитыми считаются только три – Мальта, Гозо (или Гоцо, как произносят местные) и Комино. На остальных – Коминотто, Филфа и Святого Павла – можно разве что поджарить яйца прямо на голых камнях.

В первые месяцы пребывания здесь у меня еще были силы мотаться по мегалитическим храмам – они манили к себе как магнит (видимо, сказалось мое давнее, еще детское, увлечение древними цивилизациями). Даже истории о пиратах и мальтийских рыцарях не увлекали так, как эти странные постройки, опередившие египетские пирамиды на несколько веков. Почти каждый день я брал такси и методично объезжал храмы, не отличающиеся, впрочем, архитектурным разнообразием. На крошечной каменистой территории страны этих непонятных объектов – более двадцати, все они имеют форму трилистника и сложены из гигантских плит, идеально подогнанных одна под другую. Предназначение этих объектов не разгадано до сих пор, да и древние строители исчезли с лица этой земли бесследно, ибо, кроме двух «трущоб», в которых они жили всем скопом, – не найдено ничего, ни малейшего намека на то, что они занимались чем-то другим, кроме фанатичного строительства. Лично я выдвинул свою гипотезу: по завершении некой миссии их забрали инопланетные братья по разуму. Хотя здесь считают, что их постигла неведомая болезнь или же попросту смыла гигантская волна. Как бы там ни было, храмы производят странное впечатление… После скитаний по ним я даже выбрал любимый – Мнайдра, что в двадцати минутах езды от Зугрии и минуте ходьбы от еще одного, почти такого же неолитического гиганта – Хагат Ина. Это совершенно колдовское место, официально считающееся «энергетической точкой мира». Сюда со всех концов света съезжаются маги, йоги, экстрасенсы и прочая нечестивая братия. Я попал сюда во вторую неделю пребывания и искренне поверил, что смогу подзарядиться хоть какой-то энергией, даже проконсультировался по этому поводу с миссис О’Тулл.

Я выехал в Мнайдру рано утром и не застал там ни одного туриста (по правде сказать, здесь практически никогда не бывает сутолоки, как, скажем, в Луксоре или нильской «Долине мертвых»). Я сел в центре трилистника и закрыл глаза. Тишина стояла такая, что казалось, находишься в середине солнечного шара. Через несколько минут мое тело словно приобрело округлость, утратило контуры и нагрелось изнутри. Я был уверен, что просидел всего несколько минут, но когда глянул на часы, к своему удивлению обнаружил, что время катится к полудню, а вокруг меня уже расхаживают туристы… Была ли в том магия, не знаю. Может быть, и правда, время в этом месте останавливается.

Позже я спускался в Гипогей – такой же храм, только выдолбленный в камне на сотни метров вглубь. Кто-то неизвестный веками вгрызался в остров, пока не создал трехъярусный подземный лабиринт, в котором даже кровь стыла в жилах от холода. Пока у меня не было работы, я целыми днями только то и делал, что строил свои догадки по поводу увиденного, и даже плохо спал по ночам, ибо мне снились эти люди – фанатики или же гении. Любили ли они? Боялись ли смерти? Чего желали?

Местные жители, мои соседи, с которыми я иногда встречался в пабе и перебрасывался ничего не значащими приветствиями, были намного равнодушнее ко всем этим загадкам. И если глаза их и загорались, то только при упоминании о золотом соколе… Первым эту историю поведал мне Аль Венетто – хозяин паба, в котором я стал завсегдатаем с первого дня пребывания здесь. В его исполнении легенда звучала приблизительно так. Когда в 1530 году рыцари-иоанниты, эти скитальцы и изгои, получили пристанище на Мальте из рук испанского короля Карла I, платой за этот каменистый участок, затерянный в Средиземноморье, тот назначил одного охотничьего сокола, которого рыцари должны были посылать ему каждый год. Отлов и выучка такой птички по тем временам были работой многосложной. К тому же, остров рыцарям не понравился – тогда это вообще была необъятная скала в море без малейшей растительности и пристойного жилья. Но со временем иоанниты, они же – рыцари Мальтийского ордена, – освоились, научились справляться со стихией, понастроили городов-крепостей и настолько полюбили свою новую родину, что отослали королю поистине царский подарок: золотого сокола с бриллиантовыми глазами, инкрустированного изумрудами, рубинами и топазами. По дороге в Испанию на корабль напали пираты, потопили его, и золотой сокол пропал. Это случилось неподалеку от берегов Мальты, поэтому многие местные жители до сих пор считают, что стоит только нанять катер и водолазов, как затонувшая драгоценность окажется в их руках.

Наслушавшись этих баек, я и сам мог бы стать одним из охотников за золотым соколом и искать его до конца своих дней. Все же это намного лучше, чем покупать лотерейные билеты. Но я давно утратил вкус к поискам приключений. Хотя золотой сокол снился мне не реже, чем мегалитические храмы…

А уж после, кроме тележки, мелькающих перед глазами бутылок и банок с моющими средствами, мне практически ничего не снилось. Да и легенду о соколе в каждом пабе рассказывали по-своему, и я окончательно запутался.

Итак, после работы я чаще всего еду в ресторанчик пообедать. Можно было сделать это и в Сент-Джулиансе, но я не люблю шумных мест – а здесь целая улица, на которой рестораны плотно примыкают друг к другу. И слишком много разных запахов. А на запахи я реагирую, как охотничий пес.

Обычно я отправляюсь в Марсальфорн или Рабат. В первом городке у меня есть любимое местечко – ресторанчик с винными погребами во внутреннем дворике городской ратуши. Снаружи – это обычный двор, огороженный деревянным забором, увитым виноградом, внутри – довольно-таки респектабельный ресторан со столами, поставленными на открытом воздухе и в затемненном, сделанном «под старину», павильоне. Хозяин Марио приветливо улыбается мне и вопросительно подмигивает: «Как обычно?» В мое «как обычно» входят равиоли с начинкой из овечьего сыра «рикотта» и свежей петрушки с томатным соусом и базиликом (это идет на так называемое «первое»), осьминог с салатными листьями – на «второе» и касателла (национальный творожный пирог) на десерт. Все это, естественно, сопровождается бутылкой «Пино Гриджо» – сухого фруктового вина. Потом я выпиваю из фарфорового «наперстка» два глотка крепчайшего кофе. Все это обходится мне в пятнадцать лир, сумму, возможно, большую для туристов из бывших соцстран, но вполне приемлемую для такого третьесортного работяги-гурмана, как я. Ведь особенно тратиться мне не на что.

В Рабате я предпочитаю есть мясо – тушеного кролика в винном соусе или ягненка с грибами. За длительным обедом проходит два-три часа (здесь по традиции все готовится на медленном огне, и в этом есть особый кайф – между сменами блюд можно почитать газету и поразмыслить о жизни, наблюдая за шумными компаниями туристов), а там и до вечера рукой подать. В своем Пачевиле я еще успеваю выпить пива в пабе или зайти в кино, а потом (если есть настроение, а главное – желание) забежать к Марии де Пинта, девушке, работающей гидом в соседнем отеле. Иногда я думаю, что если окончательно осяду здесь, женюсь на ней. А может быть, и не женюсь…

* * *

В следующем номере все идет по плану. Сразу видно, что здесь живет солидный господин: даже зубная щетка стоит на своем месте, в стаканчике, использованные салфетки, как и полагается, сложены в целлофановый пакетик. Я обновляю полотенца и халаты, еложу по чистому полу пылесосом и поправляю шторы. В ванной пахнет хорошим одеколоном (скорее всего, от Кензо) и – ни одного окурка.

У постояльца добротная кожаная обувь – несколько пар выстроены аккуратным рядком на полке в прихожей. С таким же педантизмом разложены на прикроватной тумбочке газеты, верхняя из которых – «Daily news». Мне любопытно порыться в этой стопке, но я не имею права даже прикоснуться к ней. Взгляд мой падает на фотографию, стоящую в рамке на столе (у американцев принято везде таскать с собой изображения своих домочадцев), – прямо на меня глядит нежный выводок разнополых подростков, окруживших полную мерлин-монронистую блондинку неопределенного возраста. За их спинами виднеется двухэтажный коттедж с бассейном – такие домишки часто показывают в мыльных мелодрамах. Газоны неправдоподобно зеленые, небо неправдоподобно голубое, улыбки белозубые, словно приклеенные к лицам. Я переворачиваю рамку и читаю: «С папочкой – душой всегда!» – и осторожно ставлю фото на то же место.

Интересно, как бы подписала свою фотографию Ася, наша со Светкой дочка? Вот о ком я помню всегда, и это воспоминание как пощечина. Она, скорее всего, меня ненавидит не меньше, чем ее мать. Хотя совсем не помнит… Наверное, я виноват перед ней в том, что не такой, как этот господин из 705‑го номера. Тогда, возможно, и у меня бы на столе стояла такая же фотография – «С папочкой…»

Вместо этого я сделал множество неверных и непонятных для других шагов. Ведь у меня было приличное образование, в дипломе (интересно, где сейчас эта бумажка?) моя специальность обозначена как «программист», я играл в профессиональной рок-группе, писал тексты к песням и статейки в центральную прессу, прятал у себя в квартире маковую соломку, работал в котельной, сидел в ментовке, участвовал в митингах, пытался организовать свой бизнес. Предаваться этим воспоминаниям у меня совершенно нет никакого желания. Это была другая жизнь. Одно я уже понял: если ты неудачник, тебе нигде ничего не светит, как не убегай от себя. И все же убирать в номерах ЗДЕСЬ лучше, чем мести подворотни ТАМ. Очевидно, я родился «горничной». И не вижу в этом ничего зазорного.

После номера респектабельного господина я попадаю в соседний. В нем еще сохранился запах кофе и легкий аромат женских сигарет «Vogue». В корзинке для мусора – пустая бутылка из-под ликера «Моцарт» и обертка от шоколадной плитки. Здесь тоже, в общем-то, чисто. В ванной развешена дюжина трусиков-стрингов, два купальника. На кровати разбросаны лазерные диски – Хулио Иглесиас, «Rammstein», Моби, Шакира, англоязычная Алсу. Содержимое объемной косметички вывернуто на туалетный столик – очевидно, хозяйка торопилась. Скорее всего, на экскурсию. Сегодня как раз группу англичан везут на Гозо. Я ехидно улыбаюсь, представляя, какую очередь на паром предстоит выстоять на солнцепеке, прежде чем их вывалят на пляже в Меллихе Бей. Пляжей здесь практически нет. Если хочешь, можешь купаться в бассейне при отеле, а вообще берег везде каменистый, с трудным спуском. Правда, меня это не останавливает. Наоборот, я люблю камни и ненавижу гладенькие песчаные пляжи. У меня вообще аллергия на все правильное. Правильно я буду лежать только в гробу!

* * *

Наверное, это и сблизило нас с Джейком Стейнбеком.

Джейк такой же пофигист, как и я. Мы познакомились на улице в Вашингтоне. Я только что прилетел из Эдмонтона, и у меня в ушах еще звенел высокий Серегин голос: «Ты – полный кретин! Куда тебя несет? Через год ты будешь иметь нехилый дом. Чего ты еще хочешь? Или ты думал, что здесь не надо пахать?! Думаешь, в Штатах тебя очень ждут?» Но я был заражен бациллой бродяжничества, эдаким комплексом Агасфера, и меня уже понесло. Словом, «ветер свободы ударил ему в голову».

Америка вошла в меня давно, как несколько диагнозов пятнадцати-двадцатилетней давности: «джинсы», «Армстронг», «Сэлинджер», а потом так же быстро выветрилась вслед за мелодией «Наутилуса» – «Гуд бай, Америка, о-о!». Я еще помнил эту странную тоску по краю, где «не был никогда». В первый же день в Вашингтоне (тогда у меня еще были кое-какие деньги, честно заработанные в телекоммуникационной компании) я засвидетельствовал свое пребывание на континенте несколькими статуэтками племени майя китайского производства и характерным фотоснимком – сидя на мостовой перед Вайт-хаузом. Меня удивило дикое скопление народа в сквере перед жилищем президента – кажется, это были митингующие турки. Здесь же, совершенно не обращая внимания на «народные волнения», другие граждане совершали вечерний моцион и занимались зарядкой прямо на травке аккуратно подстриженных газонов. Между ними шныряли проворные белки странно-серого цвета, очень напоминающие крыс. Впрочем, крысы тоже были, они шуршали в кустах у многочисленных памятников. Пожилая упитанная негритянка (позже я знал, что обозвать негра негром – самое большое оскорбление, лучше говорить «черные»), завидев меня, жалобно заголосила, протягивая ко мне руку с картонной коробкой, в которой зазвенели медяки: «Сэр, сэр, плиз…» Не успел я совершить акт милосердия, бросив туда несколько центов, как за пазухой у пожилой матроны зазвенела мобилка. Забыв обо мне, она тут же что-то весело залопотала в трубку.

Поистине, контрасты подстерегали меня на каждом углу: просторные улицы с административными монументальными зданиями (очень напоминающими строения времен сталинизма) и идиллические коттеджики частного сектора за витыми низкими оградами, пустота улиц и обилие отелей, сияющих всеми цветами радуги. Я совершенно не представлял, что буду здесь делать, кроме того, что дохнуть от тоски, пока на пересечении «стрита» и «авеню» (номеров сейчас не помню) не остановился возле уличного саксофониста.

К моему дикому удивлению он играл джазовую версию хорала Баха! Впервые эта штуковина прозвучала в середине 60‑х в исполнении музыканта и кандидата каких-то там наук Новосибирского университета Владимира Виттиха – у меня сохранилась отцовская запись того скандального джазового концерта, и саксофонные пассажи прочно врезались в детскую память.

Услышать их здесь в исполнении негра было совершеннейшей фантасмагорией… Я замер как вкопанный. Звуки музыки запахли гречневой кашей с молоком, отцовским одеколоном «Шипр» и сиренью, буйно цветущей в нашем дворе. Негр, конечно, играл по-своему. И хорал так не вязался с его красной вязаной шапочкой, зеленым шарфом и широкими засаленными штанами.

– Конечно, это не Дэйв Брубек, но вполне может быть… – услышал я голос рядом с собой.

Возле негра стояло только двое зевак – я и неопрятного вида парень, потрепанность которого, впрочем, при ближайшем рассмотрении стоила недешево. Я мельком взглянул на него и понял, что он решил блеснуть знаниями именно передо мной.

– Дэйв Брубек как джазовый пианист ничего не стоит без саксофона Ван Крайтена, – как бы между прочим парировал я. – Голландцы вообще большие фантазеры…

Парень глянул на меня с любопытством. Мне тоже было удивительно перекинуться словом с незнакомцем, так как здесь вообще не принято обращать друг на друга внимания. Улыбаться во все тридцать два – да, беспрестанно повторять «икскюзьми» – пожалуйста, а вот заговаривать с незнакомцами – это вряд ли. На это был способен только Джейк Стейнбек. И ему здесь было так же хреново, как и мне, с той лишь разницей, что вечером после концерта в ночном клубе он улетал в свой Лос-Анджелес.

Естественно, он потащил меня с собой. По дороге мы тормозили в трех барах, отчаянно споря о преимуществах фри-джаза и принципах импровизации, я во всю травил про Лундстрема и Кролла, а он с пеной у рта отстаивал новаторство Орнетта Колмана. Словом, под конец он вдруг совершенно непатриотично спросил:

– А что ты делаешь в этом долбаном городишке? Здесь скучно. Поехали со мной в Лос-Анджелес.

Если бы я писал роман, то следующей строкой было бы: «…и мы поехали в Лос-Анджелес»…

* * *

Я уже привык спать по пять-шесть часов. Просыпаюсь достаточно легко, гонимый страхом опоздать к утренней поверке. Господин Николас Пиро, а попросту наш педантичный распорядитель, не любит, когда кто-то из горничных опаздывает. И терпеть не может опухших заспанных лиц – за это не раз доставалось моим барышням. Но только не мне. На моем лице практически никогда не бывает отпечатка бурно проведенной ночи (оно само, по-моему, сплошной отпечаток с центрального персонажа картины Репина «Не ждали…»), зато мои мальтийские подруги с утра активно позевывают в кулак и на ходу подкрашивают губы. Вообще-то мне нравятся мальтийки, хотя их лица бывают такими похожими друг на друга: смуглые, слегка вытянутые, с миндалевидными глазами и бровями-дужками. Почти все они – жгучие брюнетки.

Некоторые из моих так называемых сослуживиц умудряются учиться в университете. Марго и Элизабет – на медицинском факультете, Сибилла – будущий журналист, остальные, те, что постарше, закончили что-то наподобие нашего техникума гостиничного хозяйства и, конечно, задирают нос. Сибилла практически единственная, кто всегда говорит со мной по-английски, зная, что мой мальтийский изрядно хромает. Это она научила меня идеально выравнивать края одеял и надевать на подушки наволочки, вывернув их сначала наизнанку. До всех этих премудростей я бы никогда не додумался самостоятельно.

После уборки мы часто пьем с ней кофе у Аль Венетто и болтаем от том о сем. Разговор в основном всегда сводится к Голливуду. Сибилла бредит кино и никогда не была в Лос-Анджелесе, поэтому мне приходится множество раз описывать этот город, каждый день прибавляя к своему рассказу новые краски. «А ты был на вручении “Оскара»”?», «Видел Мадонну?» А после следует бесконечный перечень актеров, настолько бесконечный, что я только успеваю лениво кивать, совершенно отключаясь от реальности…

Лос-Анджелес действительно оказался намного веселее Вашингтона. Я даже удивился самому себе: почему я сразу не взял билет именно сюда? Наверное, хотел посмотреть столицу, не зная, что самое интересное происходит не в ней. А может, еще и потому, чтобы вот так случайно столкнуться со стариком Джейком. Значит, меня вела сама судьба?..

Джейк взял меня под свою опеку. Мы оказались очень похожими. Он также беспутно убивал время, с той разницей, что у него водились деньги и убивал он его с большим толком, как истинный гурман. У него была своя рок-группа – не ахти какая, но жили ребята весело и играли громко. Меня поселили в коммуне безбашенных богемствующих молодых людей – таких много паслось вокруг Голливуда: начинающие сценаристы, актеры, разного рода тусовщики, подсевшие на наркотик кино, а то и просто – на наркотики. Город ангелов гипнотизировал своей роскошью и манил поскорее обжечь крылышки. Но только не меня. Я был простым наблюдателем. И этим, очевидно, понравился Джейку. А особенно после того, как взялся за старое и соорудил несколько непритязательных текстов в стиле совдеповского концептуализма – нечто полубессмысленное о «козлике в тумане», «пионерских кострах» и «торбе Горби». Как ни странно, эта муть была принята на ура и Джейк даже выплатил мне гонорар! Позже я смог снять квартиру и наблюдать из ее окна за виндсерфингистами, отчаянно скачущими по волнам, пить кофе в артистической забегаловке и даже видеть прямо у себя перед носом какого-нибудь Джонни Деппа в тренировочных брюках.

Джейк помог мне приобрести пристойные документы, соорудив фиктивный брак с женщиной, которую я видел два раза: при оформлении и расторжении нашего союза. Она была полной и рыжей. Джейк называл ее «малышкой». Я не планировал навечно поселиться здесь, и в конце концов приторный ветер, дувший из кондитерских и кофеен, порядком мне надоел. Если ты не имеешь дома, какой смысл в постоянном месте жительства? Мне всегда казалось, что Дом – это то место на земле, где ты чувствуешь себя в полной гармонии со всем, что тебя окружает. Даже если это – мусорная свалка. Здесь же все было слишком красиво и красочно, а кроме того, атмосфера была до невозможности наэлектризована миллионами несбывшихся надежд. А то и хуже: пустыми обещаниями вечного рая, ради которого тут прозябали потенциальные стоматологи, слесари пятого разряда, физики, химики, домохозяйки, воспитательницы детских садов, юристы, повара, разносчики газет, врачи. И все они мечтали попасть между колесиков киноиндустрии. Кто бы мог подумать, что этот Эдем зарождался почти по-библейски, когда в 1781 году испанский губернатор Фелипе де Неве послал на дикие калифорнийские земли 11 мужчин, столько же женщин (очевидно, их жен) и 22 их детишек.

Я, как истинный зануда, просиживал в библиотеке Хантигтона и был, наверное, единственным из всех, кто мог в точности воспроизвести имя женщины, в честь которой была названа эта местность. Я и сейчас могу его повторить скороговоркой: Эль Пуэбло де Нойстра сеньора да Рейна де лос Анджелес! Интересно, знает ли об этом Джонни Депп?

* * *

У меня нет прошлого. Мне не о чем жалеть. Все, о чем я и мог бы вспомнить, осталось по ту сторону жизни и похоже на последние кадры из фильма Тарковского «Солярис»: дом в саду посреди туманного океана, отец, подрезающий ветви деревьев, пес Салтан, сладкий дым над медным тазом, в котором варится вишневое варенье… Всего этого нет нигде. Даже во сне, ибо таких снов мне не снится, а если все это воскрешать в памяти, можно просто сойти с ума. Когда-то мне трудно было принять это «нигде» и «никогда». Пока эти понятия не распространились на меня самого. Внутри меня все тоже залито бетоном. Я должен работать, есть, спать, смотреть телевизор и исправно оплачивать свой быт. Если мой дом где-нибудь и существует, он – внутри меня. На карте его нет. Да и не люблю я географии, не люблю задумываться о своих перемещениях и странных обстоятельствах судьбы. Иначе написал бы большой роман, а не играл словами на страницах этого блокнота, подаренного мне доброй Сибиллой. Кроме историй о Голливуде, она заставляет меня повторять рассказ о моем падении в море с «Сесны» Бо Деррика. Даже блокнот этот подарила для того, чтобы я описал все на бумаге. Она считает, что у меня есть журналистский дар и надеется его развить. Даже пообещала помочь с публикациями в местной прессе. Но мне это совершенно не интересно. Не вижу смысла. Когда-то мне действительно хотелось увидеть свое имя напечатанным. Потом я видел его множество раз, прежде чем окончательно утратить вкус к подобной славе. А уж тем более теперь и особенно – здесь. Итак, итак…

Сегодня чудесный день. Легкий ветер путешествует по улицам – он не вздымает клубы пыли и не несет за собой шлейф из оберток от мороженого или охапок листьев. Эта каменная шкатулка идеально чиста. Только свежесть и стерильный порядок снаружи и внутри. Будто бы в этом городе и во всей стране орудует такой же невидимый уборщик, как я.

Вечером мы с Марией договорились сходить в кино на «Фореста Гампа» с Томом Хэнксом. Я видел этот фильм в Лос-Анджелесе, он не нов, но я с удовольствием посмотрю его еще раз – мне близки подобные дурачки. Да и два часа молчания нам с Марией не помешают, иначе придется говорить, и разговор, как всегда, сведется к знакомству с родственниками. Зачем ей это надо, ума не приложу! Ведь и козе понятно: никто из них не обрадуется.

Вообще, я заметил, многие женщины считают знакомство с родителями ритуалом, скрепляющим отношения. Со Светкиными, например, я познакомился едва ли не на второй день. Партия шахмат с папой и мамино малиновое варенье, которое я вынужден был расхваливать, в три раза ускорили все последующие события. Играть в шахматы и пить чай здесь, на Мальте, мне совершенно не хочется. Мария не очень красива. Поэтому она – со мной. На Сибиллу, например, я не покушаюсь, у нее и без меня хватает кавалеров.

Иногда мне хочется встряхнуться – не физически, конечно, а морально, изнутри. Но самое большее, на что я способен, – вялые воспоминания, от которых клонит в сон. Сон – самое лучшее лекарство от жизни. Во сне я действую. То убегаю от каких-то бандитов, то охочусь на Йети (это имя снежного человека), а чаще всего – плыву, захлебываясь водой и одиночеством. Как тогда…

Сегодняшнее утро похоже на тысячи других. Бреюсь, стою под душем, пью кофе, выхожу на площадь, стою в ряду сослуживиц, вполуха выслушивая монотонную тираду господина Николаса, поднимаюсь лифтом на седьмой этаж, толкая впереди тележку с комплектами белья.

И снова: комната-бедлам со шприцами и окурками, комната-офис с фотографией жирных американских отпрысков, комната-будуар с разбросанным на постели нижним бельем.

А это что-то новенькое! В 713‑м – странный запах. Он не удушливо приторный, не алкогольный – скорее всего, дорожный. Так пахнут чемоданы, побывавшие в багажном отделении. Пара кроссовок, небрежно сброшенная у двери. Очевидно, кого-то поселили здесь вчера вечером. Еще один приехал грызть камни. Посмотрим…

В номере полумрак, двойные шторы плотно задернуты, один из торшеров включен, кран в ванной приподнят и из него тоненькой струйкой течет вода (это означает, что здесь поселился растяпа). Постель, к моему глубокому удивлению, застелена, на журнальном столике стопка рекламных проспектов и журналов не разрушена, на спинках стульев ничего лишнего не висит. У зеркала аккуратно расставлена косметика. Нормально. Здесь достаточно лишь перестелить постель и пропылесосить ковровое покрытие. На кровати мое внимание привлекает раскрытая книга – изрядно потрепанная, с пожелтевшими страницами. Я не могу удержаться и заглядываю в нее… По крайней мере, можно выяснить, какой национальности новый постоялец, вернее – постоялица. Ничего себе. Я даже присаживаюсь на угол кровати. Это – «Три товарища» Ремарка! Причем, такое же старое издание 64‑го года, которое было и у нас дома. Подумать только – я совершенно отвык от знакомого алфавита и даже от волнения не сразу смог врубиться в смысл написанного.

«… Ленц с вожделением смотрел на батарею бутылок.

– Не свернуть ли нам шею одной из них?

– Это должен решить Робби, – сказал Кестер. – Человек получил подарок, а ты к нему с такими прозрачными намеками. Некрасиво это, Готфрид.

– А заставлять дарителей подыхать от жажды, по-твоему, красиво? – ответил Ленц и откупорил бутылку.

Сразу по всей мастерской разлился аромат рома.

– Святой Моисей! – воскликнул Готфрид.

Мы стали принюхиваться.

– Не запах, а просто какая-то фантастика, Отто. Для достойных сравнений нужна самая высокая поэзия…»

Ощущение было такое, будто бы кто-то вставил железный кол в мое забетонированное нутро и пытается расковырять этот монолит. У меня даже зубы заныли. Три товарища… Я, Димка и Серж… Одноклассники. Потом – одногруппники. Димка потерялся первым – в горах, где-то на Тянь-Шане, его тело так и не нашли. Он был одержим идеей встретить Снежного человека и, как рассказывали позже те, кто бросил его в горах, Димка, услышав об окончании экспедиции, решил искать сам. Позже я много раз пересматривал известные мутноватые кадры с изображением Йети и мне в голову приходила сумасшедшая мысль, что Димка в конце концов нашел этих существ и просто не захотел возвращаться. Может быть, они были лучше нас… Серж, тот самый Серега, процветает в Эдмонтоне с женой-мулаткой и тремя детьми. О себе вообще помолчу. Ничего хорошего…

Я не заметил, что пробыл в номере больше положенного! Вскочил как ужаленный, молясь о том, чтобы хозяйка книги не вошла в комнату – быстро пропылесосил пол, вытер пыль, перестелил простыни, идеально разровнял поверхность одеяла и так же бережно положил сверху книжку. Мне было жалко выпускать ее из рук, она была как живая. Мне хотелось спрятать ее под полу рабочей куртки и унести с собой. Две минуты у меня осталось на ванную комнату. Там тоже было относительно чисто. Я поменял полотенца, разложил на полках мыло, шампунь и прочую ерунду. Бросив последний взгляд на результаты проделанной работы, я заметил, что у зеркала лежит трогательный тюбик зубной пасты, передавленный в «талии». Надо же! Именно за это я получал взбучки сначала от матери, позже – от Светки, но так и не избавился от этой раздражающей всех моих женщин привычки – выдавливать тюбик с середины…

* * *

В три часа ночи я вышел от Марии де Пинта. Спать мне оставалось часа два-три. Улицы все еще были переполнены людьми – преимущественно молодежью – и гудели, как улей. Двери дансингов распахнуты настежь и, как обычно, в темных залах толклось немало народу, тесно прижавшегося друг к другу. Я подумал, не лучше ли мне просидеть в пабе эти несчастных два часа, ведь все равно – не высплюсь, как следует. Я завернул к Аль Венетто. У него на окраине было тише, чем в центре, да и публика постарше. Я решил пить «Grand marnier», как распоследнейший сноб, а кроме того, приобрел и синюю пачку «Голуаза». По отношению к Марии я чувствовал себя последним подлецом, ведь буквально пятнадцать минут назад рьяно отказывался пройтись с ней куда-нибудь, поклявшись чуть ли не на Священном Писании, что пойду прямо домой. Если она позвонит, упреков не избежать. Разве совру, что принимал душ и не слышал звонка. Душка Аль радостно замахал мне руками из-за стойки и зацокал языком, когда я, вместо обычного пива, заказал «Grand marnier».

– Что случилось? – участливо спросил он.

Я наморщил лоб, стараясь вспомнить, что же случилось. И что вообще могло случиться?..

– Принеси вторую рюмку для себя, – сказал я. – И пей коньяк, если хочешь. Я угощаю.

Аля никогда не нужно было просить о чем-то дважды. Он оглядел зал – все ли в порядке? – и присел за мой столик.

– Ты читал «Три товарища»? – спросил я.

– Три? Товарища? – Аль уперся взглядом в потолок и несколько минут сосредоточенно молчал.

– Не напрягайся, Аль, это я так… Вопрос чисто риторический.

– А что это за товарищи такие? Чем они знамениты?

– Да, в общем-то, ничем. Просто хорошая книжка, я ее читал давным-давно. Даже забыл когда…

– Ты что, заскучал? – у Аля была потрясающая черта: он всегда умел попасть в точку, причем совершенно случайно. Наверное, он мог быть первоклассным снайпером: бил бы в «десятку». – Тебе здесь не нравится, Майкл? Тебе нужно встряхнуться, заняться чем-то мужским. Хочешь, я познакомлю тебя с Эджидио?

– Кто такой Эджидио? – вяло спросил я.

– Эджидио-акула.

– Почему – «акула»? – Я совсем забыл, что местные жители по традиции дают друг другу разные прозвища.

– Его дед в начале 40‑х поймал у этих берегов здоровенную акулу, – пояснил Аль.

– Вот как… Так что же это за Акула?

– Мой сосед. Профессия у него интересная, не чета нашим – он подводный археолог.

Это было странно, ведь здесь еще столько всего не изученного на суше. Я порой диву давался, что ведется так мало археологических исследований, в то время как копать можно было в каждом дворе, на каждой улице, уж не говоря о безлюдных местах. Тот самый Гипогей, подземный храм, о котором я уже говорил, был обнаружен, когда хозяин начал увеличивать свой погреб!

– Он занимается дайвингом? – не понял я.

– Ну что ты! Дайвинг – это для туристов, а Эджидио-акула – специалист по поднятию затонувших кораблей. Знаешь, сколько их тут?! – Аль зацокал языком. – Акула составляет карты, а потом на этом месте работают водолазы. Но я скажу тебе, Майкл, по большому секрету – он, Акула, ищет золотого сокола.

Я уже привык к подобным разговорам, ибо слышал их постоянно, в разных интерпретациях, стоило лишь засесть в пабе, где после работы собираются местные.

– Приходи ко мне как-то в выходной. Ей-богу, Эджидио – интересный парень, а я, ты знаешь, не очень разбираюсь во всяких тонкостях, мне трудно говорить на некоторые темы. Да и некогда.

– Спасибо, Аль, как-нибудь зайду, – поблагодарил я его за заботу и подумал, что, очевидно, меня здесь считают по меньшей мере странным, а может быть даже голубым. Я был благодарен всем, кто не оттолкнул меня, кто принял почти за своего. Я даже стал похож на коренного жителя, только повыше ростом и с волосами, имеющими дурацкую способность выгорать на жарком солнце. У меня тоже появилось прозвище – «водохлеб», не очень-то благозвучное, но вполне соответствующее: когда меня приволокли на этот берег, я был почти без сознания. Прозвище – это уже кое-что, это почти как гражданство, даже важнее. Это – статус с возможностью обзавестись домом и потомками, которых так же будут именовать «водохлебами», праправнуками Майкла-водохлеба. Возможно, это не плохая перспектива…

Я задумался. Мне вдруг ужасно захотелось вспомнить, что происходило в книге после отрывка, который успел пробежать глазами в 713‑м номере. К своему удивлению, я ничего не мог вспомнить, все оставалось на уровне ассоциаций: автомобильная мастерская, дождь, ром, девушка, которая потом умерла… Я решил завтра же пойти в книжный и разыскать там роман. Уверен, в иностранном варианте он выглядит куда лучше, чем это потрепанное издание.

Через два-три часа противоположный берег, который был хорошо виден из окна, порозовел, а моя бутылка опустела. Аль Венетто уже шаркал веником по полу. Рассвет здесь был какой-то необычный – остров словно подогревался и подрумянивался изнутри, как яблочный пирог в духовке. Белесые каменные укрепления, остывшие и потускневшие за ночь, наливались теплом, приобретая медовый оттенок, а верхушки башен покрывались засахаренной солнечной корочкой.

Сегодня я впервые не брился и не стоял под душем – нужно было идти на работу прямо отсюда. Я махнул Алю и еле поднялся из-за стола. По дороге свернул на каменистую площадку перед морем, разделся и быстро нырнул в прозрачную и прохладную воду. Если господин Пиро не заметит небольшой щетины и слегка запавших глаз, все обойдется. А днем я отправлюсь домой и отосплюсь как следует.

* * *

В служебной комнате девушки уже переодевались, приглаживали волосы и укомплектовывали свои тележки. Настроение было приподнятым – завтра выходной.

– Куда-нибудь отправишься? – спросила меня Сибилла. – Хочешь, поедем с нами на Комино, поныряем? Возьмешь с собою свою девушку.

– Спасибо, Билли, ты настоящий друг, – отозвался я. – Но я, скорее всего, буду отсыпаться.

– Как знаешь. Но учти – предложение остается в силе до завтрашнего утра! Ты готов? Поднимемся вместе?

– Конечно!

Я быстро накинул белую хлопчатобумажную куртку, и мы направились к служебному лифту: Сибилле – на пятый, мне – на седьмой. Двери зеркальной кабины бесшумно открылись перед нами.

– Слушай, – мне вдруг очень захотелось кое о чем спросить, но я не знал, как правильно сформулировать вопрос, чтобы он не показался странным. – А тебе приходилось знакомиться с постояльцами?

Сибилла удивленно взглянула на меня.

– А зачем? Какое мне до них дело? Все равно здесь не принято давать чаевые, ведь наш отель с системой «all inclusive». А что?

– Так… Иногда мне просто любопытно, за кем мы прибираем? Кто они? Откуда?

– Я об этом не задумываюсь. Все равно – ничего интересного. Ну, туристы, бизнесмены, научные работники, сумасшедшие ныряльщики… Вавилон! Ну, мне пора! Помни: предложение в силе!

– Удачи!

Двери лифта мягко закрылись за нею. Пока я преодолел два пролета, едва не задремал, меня слегка укачало.

…В 713‑й я вошел, еле волоча за собой проклятую тележку. О, да тут вообще нечего было убирать! Впервые с одобрением и злорадством я отметил в себе зарождающийся пофигизм. Мне было любопытно, где книга. На этот раз я обнаружил ее на зеркальном столике, в ней была закладка, передвинутая на десяток страниц вперед. Не густо. Очевидно, дама не страдает скорочтением. Конечно, разве сюда приезжают для того, чтобы читать, а уж тем более – перечитывать? То, что книгу взяли перечитывать – у меня не вызывало никакого сомнения. Если, конечно, ее хозяйке не пятнадцать лет. А это, судя по набору солидной косметики, маловероятно.

Я быстро застелил кровать, не особенно заботясь об идеально гладкой поверхности одеяла (для гражданки из бывшего Союза – сойдет!), вытряхнул в пакет содержимое корзинок для мусора, смахнул несуществующую пыль. И, как воришка, открыл книгу. Теперь главный герой сидел в кондитерской и пререкался с толстой бюргершей… Мой взгляд упал на пепельницу. Хорошо, что я заметил: там лежали обертки от леденцов «Барбарис». Я еще помнил эти красные продолговатые ягодки, нарисованные на серебряном фоне. Вот только вкус совершенно позабыл. Дальше меня ждало еще одно маленькое открытие: несколько таких же оберток стояли рядом, сложенные ровными «корабликами». Вот так дела!

Я тоже любил так делать в детстве. Выбрасывать фантики ленился и делал из них кораблики. Их у меня была целая армада – из «Мишек на Севере», «Гулливеров», «Рачков». После я ненавидел все сладкое. А лет до пятнадцати – поди ж ты!

Пепельницу я вытряхнул и задумался: выбрасывать ли кораблики? Потом решительно сгреб их в карман.

Уже спускаясь в лифте, вспомнил, что я забыл закрыть книгу.

* * *

Дома, едва кивнув сидящей у порога миссис О’Тулл, я сразу же повалился на кровать. Мой организм перестал выдерживать подобные нагрузки – бессонные ночи плюс уборку пятнадцати номеров. Должно быть, я катастрофически старел. Когда-то я мог не спать по несколько суток: отсиживал положенных восемь часов на службе, играл на дискотеке в клубе «Электрон» и «водил козу» до утра, а потом снова шел в свой НИИ.

Заснул я сразу. Мне снился Димка, обросший шерстью. Он стоял посреди залитой солнцем лесной поляны, вокруг резвился выводок таких же мохнатых детенышей.

– Димыч, ты живой? – спросил я.

– А ты? – просвистел Йети-Димка и протянул к моему лицу шерстяную руку – она была мягкой и прохладной. – Дай мне что-нибудь…

Я полез в карман – там были только смятые фантики. Я еще хотел что-то спросить, но неожиданно понял, что не могу разговаривать с Димычем на его языке.

– Do you speek English? – глупо пробормотал я.

Йети-Димка издал свистящий звук и, подхватив детенышей на мощное плечо, ушел, проламывая густые заросли барбариса…

– Мистер Майкл! Мистер Майкл!

Я проснулся от стука в дверь.

– Майкл, к вам пришли!

В висках стучало с не меньшей силой. Я встал и распахнул дверь. Сияющая старушка О’Тулл стояла на пороге, прижимая к груди букетик каких-то полевых цветов приторно-желтого цвета, за ее спиной стоял Аль Венетто с каким-то незнакомым мне загорелым типом в вылинявших бриджах.

– Проходите, – распорядилась миссис Стефания. – Гости в этом доме – большая редкость!

Она еще с минуту покрутилась в комнате, зачем-то поправила мою подушку и гордо удалилась на свои позиции – кресло в патио у дома.

– Сегодня до восьми в пабе работает Марга, – виноватым тоном начал Аль, – а мы вот решили зайти проведать Майкла-водохлеба… (осознавая некоторую неловкость от внезапного вторжения, Аль решил называть меня уважительно – в третьем лице). – Заходи, Эд!

Делать было нечего. Я понял, что Аль таки решил навязать мне знакомство с Акулой. Парень в бриджах вошел в комнату.

– Это – Эджидио-акула, это – Майкл-водохлеб! – представил нас друг другу Аль.

Акула был похож на настоящего киношного плейбоя: волосы у него тоже были выгоревшими, кожа – дубленная водой и солнцем, мускулы так и перли из футболки неопределенного цвета.

– Я редко бываю в городе, – сказал Эджидио, пожимая мою руку. – В основном обитаю на яхте, а с вами давно хотел познакомиться. Вы, говорят, русский?

– Нет, – ответил я. – Я – украинец. Я жил в Киеве.

– О! – почему-то обрадовался Эд. – «Динамо»? Чернобыль? Андрэ Шевченко?!

Мне стало скучно. Я мог бы добавить к этому перечню еще десяток имен и событий, но зачем? Пусть будет «Динамо»… Какая разница?

Мне некуда было усадить незваных гостей, а в холодильнике, насколько я помнил, были только две банки пива. Сегодня я даже не ездил обедать. Вряд ли это были те гости, которые приносят с собой пиво с рыбой или водку с солеными огурцами.

– Может быть, выйдем, поужинаем? – предложил я.

– Тогда я приглашаю! – Эд-акула обрадованно поднялся со стула, который явно был ему тесен.

– Пошли ко мне! – сказал Аль Венетто. – Мне все равно через пару часов нужно сменить Маргу…

Но идти в его паб, в котором я просидел всю прошлую ночь, мне совершенно не хотелось, уж лучше съездить в Рабат.

Очевидно, Эджидио тоже не устраивала перспектива сидеть у Али, потому что он предложил взять пива и отправиться к нему на яхту.

Аль Венетто категорически отказался. Марга была его женой и ни за что не согласилась бы проработать в пабе до утра, а на меньшее, очевидно, Аль и не рассчитывал. Поэтому он грустно поплелся вдоль Риа-плаза на окраину Сент-Джулиуса, а мы с Эджидио поймали такси и направились к бухте Голубой грот, где стояла его яхта. Я испытывал некоторую неловкость. Это был первый человек, который сам захотел познакомиться со мной. Я позабыл, о чем можно разговаривать с незнакомцем, хотя Эджидио-акула показался мне простым и не заносчивым, а главное – не болтливым.

Яхта стояла не на причале, а болталась привязанная к камню, выдававшемуся из воды. Она была небольшая, но устойчивая, отлично оборудованная для дальних перегонов. Обшитая деревом каюта пестрела всевозможными картами, водолазными приспособлениями, включая подводную кинокамеру. Мы расположились на палубе, прямо на теплых досках, и Эджидио выставил на импровизированный стол пиво, вяленое мясо осьминога и целый ворох чипсов. Яхта покачивалась на легких волнах и, несмотря на то что солнце клонилось к закату, глубоко под ней просматривалось совершенно белое песчаное дно, похожее на пустыню.

– Здесь метров десять глубины, – заметив мой взгляд, сказал Эджидио-акула.

– Кажется, что не больше пяти… – подхватил я.

Эд ловко бросил мне банку с пивом. И мы еще несколько минут с удовольствием поглощали прохладный напиток, потом захрустели чипсами, и я подумал, что уж лучше бы мы поехали к Марио в ресторан. Там, по крайней мере, можно было бы заказать водку… Не люблю я начинать знакомство со слабых напитков, от них на меня наваливается тоска и онемение.

– Аль сказал, что вы занимаетесь подводной археологией… Наверное, интересно?

– Да, составляю карты местности, где затонули корабли. Если бывали в археологическом музее в Валлетте, может, видели, сколько там всякой всячины под стеклом – это моих рук дело. – Он говорил приветливо и охотно. – Вообще, история – мой конек. К сожалению, у нас это субсидируется меньше, чем должно – поэтому еще столько всего не изучено.

– Да, меня это поначалу удивляло…

– Ничего удивительного, у нас слишком мало своих специалистов, в основном работают ученые-иностранцы. А вы как сюда попали? Аль рассказывал какие-то небылицы.

Я вынул пачку сигарет и протянул ее Эджидио, но тот покачал головой и (так я и думал!) достал трубку. Солнце все быстрее падало в море, и вода, казалось, была подсвечена изнутри ровным синим светом.

– Аль любит рассказывать небылицы… О вас, например, он говорил, что вы ищете золотого сокола.

У меня не было настроения делиться воспоминаниями. Вечер вползал в меня, как уж, и я все больше злился, что не догадался купить хотя бы коньяка.

– Я его почти нашел, – подмигнул мне Эд, – только не здесь, – он кивнул на море.

– Где же?

– Вам действительно это интересно? – Глаза его загорелись, как у человека, одержимого навязчивой идеей. Сколько раз мне приходилось видеть подобные глаза у несостоявшихся писателей, готовых часами говорить о своем ненаписанном шедевре. – Все меня считают слегка ненормальным, – заметив мой настороженный взгляд, продолжал Эджидио-акула. – Но самые неожиданные открытия происходят именно случайно. Если только идешь к ним с детства. Я составлял данные, я рылся на дне моря, я сидел в архивах…

– И что же? Вы нашли его?

– Почти. Правда, это пока что гипотеза… Думаю, он, сокол, совсем рядом. Можно сказать, у нас под носом. Там… – Он кивнул в сторону Валлетты, которая виднелась вдали. – Видите, справа замок? Это замок Сент-Анджело, его еще называют замком «Белой Дамы». Сейчас он на реставрации, но там живет один из оставшихся здесь Мальтийских рыцарей – старик Кретьен. Очень хитрый старик, доложу я вам! Однажды мне довелось побывать у него – хотел расспросить подробности. У меня имелась при себе копия старинной литографии с изображением этого сокола. Его параметры я знаю наизусть. Так вот, этот Кретьен показал мне точную копию птицы, сделанную из меди. Она стояла у него в гостиной под стеклянным колпаком. Меня всего прямо затрясло. Медь не чернеет, а этот сокол был совершенно черным и облупившимся, словно его много раз покрывали лаком. Уверен, что это – подлинник. Знаете, раньше было принято маскировать подобные вещи под подделку посредством такого вот грубого окрашивания.

– Если это и так, то зачем рассказывать об этом первому встречному? – удивился я.

– Потому что вы к этому совершенно равнодушны, к тому же – чужестранец, – задумчиво проговорил Эд, аккуратно выбивая остатки пепла из трубки в целлофановый пакетик. – Вы – не такой, как все. Мне бы хотелось узнать о вас больше, чем о вас поговаривают.

Я с тоской оглядел наше «застолье»: пиво, чипсы, стружка из осьминога. И мне вдруг ужасно захотелось, чтобы здесь, словно по велению скатерти-самобранки, оказалась печенная на углях картошка, серебристая, лоснящаяся от жира селедочка, пучки свежего лука, петрушки, укропа, розово-молочный кусок молодого сала с прокопченной нежной корочкой, крошечные огурцы и пузатые лиловые помидоры «бычье сердце», кольца домашней колбасы, густо начиненные зернышками горчицы, и, наконец, запотевшая бутылка «первака», по которой стекали бы ледяные слезы. Вот тогда бы, подумал я, наш разговор пошел бы совсем по-другому. Потому что я вижу – ты хороший парень и так же изнываешь от тоски по чему-то прошедшему или несбыточному. Мне в голову пришла великолепная идея.

– Знаешь что, Эд, – у меня даже голос изменился, и я не заметил, как перешел на «ты». – Я бы с удовольствием поболтал с тобой о том о сем. Но все это, – я обвел рукой пространство, – не очень вдохновляет. Если хочешь, встретимся в следующий выходной, прямо с утра. Махнем на какой-нибудь остров, а застолье – я беру на себя.

Тут мне в голову ударила еще одна сумасшедшая мысль: два мужика на безлюдном острове – это выглядело бы странновато. В конце концов я мог взять с собой Марию (все равно не поверит, что я провожу выходной с товарищем) и кого-нибудь для Эджидио. Я почему-то был уверен, что его «плейбойская» внешность предназначена только для рыб, уж слишком неприкаянно он выглядел на своей яхте. Ему вполне бы подошла, скажем, Элизабет или, того лучше – Сибилла. Уж познакомиться с подводным археологом эта красавица никак не откажется, а мне будет приятно понаблюдать за ней в нерабочей обстановке.

Дело решилось проще, чем я предполагал. Эджидио с радостью поддержал мою идею.

Мы немного помолчали, переваривая сказанное. Как обычно, меня охватили сомнения: не напрасно ли все это? Любая активность пугала меня, а новые знакомства настораживали и казались бессмысленными.

– Ты когда-нибудь плавал с аквалангом? – после паузы спросил Эджидио-акула.

– Не приходилось пока.

– А хочешь?

Я видел, что ему изо всех сил хочется сделать мне приятное, он почувствовал, что я слегка сник.

– Можно попробовать. А у тебя есть акваланг?

– Конечно! Два вполне пристойных аппарата. Правда, слегка устаревшей конструкции. Вот только костюмов нет. Но сейчас жарко, мы не замерзнем в воде. Ну, как?

– Валяй!

Эд обрадовался, засуетился, выволок откуда-то снизу два жилета с баллонами, маски, ласты и пояса со свинцовыми грузами. Он волновался, как хозяин дома, ведущий гостей в сокровенные комнаты – море было его замком, его обетованной землей, и он хотел, чтобы она тоже пришлась мне по душе.

Он проверил баллоны. Затем с проворностью опытного тренера (впрочем, он летом подрабатывал инструктором по дайвингу) Эд нацепил на меня ленту с тремя свинцовыми пластинками, помог надеть жилет с прицепленными сзади баллонами. Потом быстро облачился сам. Перед погружением он прочел мне целую лекцию, размахивая трубкой с загубником на конце.

– Эти «ушки» зажимаешь зубами, загубник – губами, вытянутыми в «трубочку», будто говоришь букву «у». Дышишь равномерно. Руками не размахиваешь – работают только ноги. Если вода вдруг попадет в трубку, нажмешь эту кнопку и вода удалится автоматически. Чтобы нормализовать внутричерепное давление, зажмешь нос и сделаешь выдох. Теперь о знаках. Если все в порядке, покажешь «о’кей», – он соединил указательный палец с большим. – Вот так – большой палец вверх! – всплываем, палец вниз – опускаемся. Все просто, как в Риме. Нырнем тут у берега. Тебе для первого раза хватит глубины. Десять метров устраивает?

Меня устраивало. И мы спустились в воду. Несколько минут я под руководством Эда-акулы учился правильно дышать, а потом он потащил меня вниз…

Вода сомкнулась надо мной овальным голубым куполом. Я огляделся по сторонам. Мы буквально врезались в стаю серебристых плоских рыб, которые заметались вокруг и захлопали плавниками, как перепуганные выстрелом птицы. Я показал Эду знак «ок» и указал пальцем вниз, и мы плавно пошли ко дну. Оно было песчаным. Я лег, как на пляже и раскинул руки. Создалась полная иллюзия того, что лежу на берегу. Только неимоверная тишина и разноцветные рыбешки напоминали, что надо мной – толща воды. Если бы можно было жить здесь! Тихо перебирать ногами и плыть, прятаться в пещарах и молчать…

Я думал о затонувших кораблях, в каютах которых, может быть, до сих пор висят уникальные картины, а в трюмах хранятся позеленевшие бутылки с вином, об огромных китах и кораллах, обо всем этом мире тишины, устроенном так гармонично и недоступно. Эд кружил рядом, готовый в любую минуту прийти на помощь. И вдруг я подумал о Бо. О том, что мог увидел он в последний момент… Пока вода не проникла за стекло, не выбила его наружу мощным потоком. Я показал Эджидио знак «всплываем». И эта стихия оказалась не для меня.

Мы вынырнули на поверхность.

– Все было отлично, – похвалил меня Эд. – В следующий раз повезу тебя туда, где работаю. Там есть на что посмотреть – каравелла пиратов времен Карла Первого, а рядом – затонувшая немецкая подводная лодка… Зрелище не для слабонервных!

Мы условились встретиться через несколько дней. Он остался ночевать на яхте, а я, поблагодарив за гостеприимство, отправился на трассу ловить такси.

– Ты не думай, что я сумасшедший, – сказал Акула напоследок. – Историю с соколом я все равно раскручу, вот увидишь. Уверен, он в доме Кретьена.

– Хорошо, – ответил я. – А за мной та история, о которой тебе что-то там наврал Аль. Расскажу все в чистом виде, обещаю. Бывай, Эд!

– Бывай, Майкл!

Мы расстались почти друзьями. Два странных человека, неожиданно нашедших друг друга. И это поистине казалось мне более чем невероятным…

* * *

Я заметил, что так бывает всегда: стоит только в жизни появиться чему-то одному, как оно сразу же тянет за собой еще цепочку событий. Хотя я еще не считал появление землячки с ее книгой в 713‑м чем-то выдающимся. Но как бы там ни было, Эджидио-акула был следующим моим впечатлением за последние несколько месяцев. Раньше больше всего на свете я ценил дружбу, потом мне хотелось найти женщину – такую, какие встречаются в книгах, потом я прекратил поиски. Я понял: чем меньшим количеством крючков ты прицеплен к жизни, тем легче плыть по течению. Мне было бы тяжело думать, что приношу кому-то неудобства и даже страдания.

В Лос-Анджелесе у меня осталась рыжая жена, которую я сейчас не узнал бы, но ее мимолетное присутствие в моей жизни дало мне возможность более-менее свободно перемещаться по свету. В Киеве тоже существовала бывшая супруга, подарившая надежду, что род мой продлится. Мария де Пинта, флегматичная мальтийка, создала иллюзию причастности к общей жизни. Чего мне было нужно еще? Но странно: узнав Эджидио-акулу, я понял, что еще не умер для нормальной мужской дружбы, а незнакомка из отеля (возможно, не обладающая никакими достоинствами) невольно навеяла воспоминания и тревогу.

На следующий день я начал уборку именно с 713‑го. Теперь мне уже точно захотелось узнать о постоялице еще что-нибудь. А для этого нужно было, например, открыть платяной шкаф… Подобные действия со стороны обслуги были категорически запрещены. Но я осмелел. Может быть, после знакомства с Эджидио-акулой. Или же просто ветер начал дуть с моря…

Даже если хозяйка номера войдет, мне будет легко найти с ней общий язык – в самом прямом значении этого слова. Я, как воришка, приоткрыл шкаф. Он был наполовину пуст. На трех-четырех «плечиках» висело птичье оперенье – нечто невесомое в пастельных тонах. Ничего особенного. Только запах заставил меня по-собачьи навострить уши: от одежды исходил едва уловимый аромат сирени. Совершенно немодный, без экзотических примесей, очевидно, нестойкий, недорогой, но очень трогательный. Я посмотрел на туалетный столик. Так и есть! На полке стояли единственные в мире духи, название которых я знал. Вернее, даже не само название (оно было проще пареной репы – «Сирень»), а фирму или же местность в Латвии, где их производят, – «Дзинтарс».

Первые духи, которые я купил… кому? Уже не помню. Какой-то девчонке на 8 Марта. Пока я их нес, сто раз отвинчивал блестящую крышечку и вдыхал запах. Наверное, поэтому он и врезался в память. Потом дарить «Дзинтарс», как пояснила Светлана, стало признаком бедности и плохого тона. Дама из 713‑го этого не знала…

Мое любопытство нарастало. Мне казалось, что книга, «Сирень», барбариски, кораблики и зубная паста, передавленная посередине, – это еще не все. И что весь этот набор знакомых реалий – только начало какой-то сложной шахматной партии, которую затеял невидимый партнер. Я кинулся искать книгу. На этот раз я обнаружил ее под подушкой и закладка передвинулась всего на пять страниц. Я больше не мечтал купить этот же роман в английском варианте у букиниста. Я понял, что хочу читать именно ЭТУ книгу и именно ЗДЕСЬ – вот так, урывками, будто глотать спирт.

Прочитав страницу, я почувствовал, как непреодолимо мне захотелось, чтобы хозяйка книги узнала о моем существовании. О том, что мне нравится запах сирени, вкус барбарисок, эта книга и еще многое другое. Я не мог объяснить, откуда возникло это желание, но мне захотелось хоть чем-нибудь, кроме старательной уборки, заявить о себе. Мне никогда не хотелось этого столь сильно. Почти никогда…

Но что я мог сделать? Я огляделся по сторонам. Зеленая расческа, лежащая у зеркала, растрогала меня до слез, надкушенный авокадо вызвал спазм где-то внизу желудка, белые носочки, свисающие с подоконника, вызвали бурю умиления. Я готов был заблеять. Неужели я фетишист? Этого еще не хватало. «Старый козел!» – выругался я и принялся с остервенением пылесосить совершенно чистый ковер.

Когда номер сиял, как операционная, я уже знал, что нужно сделать. Как знал и то, что это может стоить мне работы, дающей заработок в 500 мальтийских лир ежемесячно плюс два выходных в неделю и бесплатный кофе с круасанами во время ланча.

Итак, я снял с подоконника белоснежные носки, сложил их вдвое, разгладил (погладил?) ладонью и положил на нижнюю полку шкафа, потом я помыл и вычистил обувь (это вовсе не входило в мои обязанности) и оставил книгу раскрытой, как и в прошлый раз.

Все. Теперь оставалось ждать увольнения, если она пожалуется на «reception», что в ее номере слишком усердно похозяйничали…

* * *

…Как я и предполагал, обе девушки с радостью приняли приглашение на пикник. Мария просто пришла в восторг от этой идеи, а Сибилла была ужасно заинтригована: оказалось, что Эджидио-акула учился вместе с ней в начальной школе, а после в колледже, только был на два курса старше. За пару дней до назначенного часа я серьезно занялся подбором продуктов. Мне не хотелось, чтобы это был банальный набор из супермаркета или же – готовая еда из местного ресторанчика, а уж тем более – пакеты с меню из Макдоналдса. Я съездил на базар в Зугрию и приобрел пару килограммов картофеля. Он, конечно, не был похож на наш – слишком гладкий, подозрительно светлокожий, но это лучшее из всего, что я пересмотрел на базаре. Так же тщательно отобрал зелень. С селедкой оказалось хуже – я не мог найти такую, какая мне нравилась со студенческих лет. Продавалось много разной рыбы, слишком экзотической и уже здорово приевшейся. Наконец я решил купить какую-то свежую рыбешку, отдаленно напоминающую норвежскую сельдь, и засолить ее самостоятельно, как когда-то делала бабушка. На сутки засыпал ее густым слоем соли, а утром положил в молоко. К трем часам дня сельдь была вполне готова и выглядела очень аппетитно. Я вытащил из холодильника виски, три бутылки вина, банки с пивом и упаковал все это в большую плетеную корзину.

Я подхватил девушек на углу Рио-дель‑Гриджо, и мы на такси помчались к Голубому гроту.

Эджидио-акула ждал нас. Вместо вылинявших бриджей он надел джинсы, а волосы перехватил на затылке черной резинкой. Он стоял на борту своей яхты и приветственно махал руками, пока мы спускались по камням.

– Привет, Эджидио! – Сибилла даже легко поцеловала его в загорелую щеку. – Чудесный денек!

Она была прекрасна в своих коротких белых шортах и голубой сорочке, завязанной узлом на тонкой талии. Эд пожал ей руку, неловко улыбнулся и обратил свой взор на мою спутницу.

– Это – Мария де Пинта, – представил я девушку.

Эд, который выглядел медведем против маленькой Марии, неловко протянул руку как раз в тот момент, когда она пыталась взобраться на борт яхты. Оба качнулись и чуть не опрокинулись в воду.

Мы отправились на остров Святого Павла. В это время там практически никого не было, разве что дайвингисты могли нырять с противоположного берега. Было довольно жарко, и вначале мы как следует наплавались. Потом я выбрался на берег, развел костер. Когда он как следует разгорелся и угли начали тлеть, положил в золу картошку и начал раскладывать натюрморт из продуктов. Сибилла присоединилась ко мне, старательно вмешиваясь в священный процесс, в то время как Эджидио всячески обхаживал молчаливую Марию, которая без толку толкалась у кромки камней и разглядывала воду с таким видом, будто бы зрелище морского дна было для нее полной диковинкой.

Я раскладывал продукты на белой клеенчатой скатерти с рвением настоящего художника. Я еще помнил, как и что должно быть: горка соблазнительно зеленых огурцов, пирамидка помидоров, живописный «колодец», сложенный из перьев лука, селедка (она блестела на солнце, как слиток золота), обставленная «Хайнеккеном». Прочие сопутствующие мелочи я нарезал крупными, «крестьянскими» кусками – колбасу, сыр, хлеб… Когда все было готово, мальтийские аборигены, не знающие суровой кухни, издали звуки восхищения.

– Это вам не в ресторане! – проворчал я, довольный произведенным эффектом.

Мы уселись кругом и налили по первой. Причем Мария предпочла выпить немного виски, чем совершенно покорила Эджидио-акулу. У меня даже мелькнула шальная мысль, что мы произведем некоторую рокировку. Но Мария де Пинта постоянно поглядывала в мою сторону каким-то виноватым преданным взором. И я устыдился своих мыслей.

Селедка была великолепна. Печеная картошка растрогала до слез, я даже пустился в воспоминания о том, как «мы с пацанами таскали ее из-под деревянных базарных решеток хранилища и пекли на пустыре у себя за домом…». Это было похоже на абракадабру. Меня засыпали вопросами о деревянных решетках, о детском голоде, об антисанитарии и пустырях. Я сдался и уступил место красноречию Эджидио-акулы. Сибилла оказалась блестящим интервьюером, и ни одна капля его устных мемуаров не пропала даром. Оказалось, что этот смуглый увалень участвовал в экспедиции профессора Габалла Али Габалла, генерального секретаря департамента древностей Египта, и был свидетелем поднятия трехметровой статуи богини Исиды со дна бухты Абу Кир.

– Подводный мир намного больше нашего, – говорил Эд-акула, и глаза его снова блестели, как у безумца. – Трудно даже представить, что глубоко под нами сохранились целые города с домами, улицами, базарами. Я видел амфоры, наполненные орехами, вполне пригодными в пищу, кухонные дворики, в которых некогда бурлила жизнь. Море хранит скульптуры Праксителя, драгоценности, перевозимые торговыми судами, останки множества кораблей и миллионы различных предметов. Даже законсервированные в различных емкостях продукты питания, давно вышедшие из употребления! Например, соус-гарум, любимейшее блюдо легионеров Юлия Цезаря – закупоренные амфоры с ним подняли в начале двадцатого века близ деревни Альбенга на Лигурийском море. Когда я попробовал его… О, это непередаваемо! Это как… как выпить глоток вечности и стать бессмертным… Но больше всего меня привлекает тишина. Это ни с чем не сравнимая тишина – она живая. Однажды я слышал, как за тысячи километров от меня поет кит…

Девушки слушали его, широко распахнув глаза.

– А ты, Майкл, что слышал ты? – тихо спросила Мария. И я понял, что мне не отвертеться.

– Вначале искупаемся, – предложил я. – А потом я разведу костер. У нас еще полно выпивки и закуски. Предлагаю немного размяться.

Я видел, что Мария де Пинта хочет, чтобы внимание переключилось на меня. Эд с его мускулами, очевидно, раздражал ее.

– Ну, Майкл, ты должен рассказать… – тихо сказала она.

Я знал, откуда взялось это «должен» – Мария увлекалась психологией и была уверена, что свои страхи необходимо проговаривать, чтобы «измельчать» их и таким образом окончательно от них избавиться. Она считала, что меня до сих пор преследует страх.

Но все же я настоял на своем и потянул всех в море.

Было уже около пяти-шести часов вечера, вода снова светилась изнутри. Здесь, у острова, было больше рыб – они посверкивали в глубине, как ножи.

Я выпил достаточно много, но алкоголь совершенно не брал меня. Мне, в общем-то, незачем было лезть в воду. Я представил триллер, в котором человек, страстно мечтающий напиться, не хмелеет, в то время как окружающий мир погружен в наркотический карнавал.

Мы плавали на поверхности глубокой подводной ямы. Эджидио-акула великолепно нырял и делал резкие широкие круги вокруг Марии де Пинта. Слегка огорченная Сибилла отделилась от компании, дав водный кросс вокруг ближайшего гигантского камня, а я выбрался на берег и принялся упорядочивать наш импровизированный стол. В ожидании новой партии печеной картошки Эд повел девушек на яхту посмотреть снасти для подводной охоты и поставить с борта парочку автоматических спиннингов. Я остался совершенно один среди желтых камней и подумал о незнакомке из 713‑го. Что она делает сейчас? Скорее всего, сидит с группой туристов в каком-нибудь респектабельном ресторане, ест ризотто, или тушенного в вине тунца, или еще что-нибудь подобное… А если бы пригласить ее сюда? Для нее наверняка это стало бы чем-то необычным: пикник с местными жителями на необитаемом острове, со знакомой закуской и чужой водкой, отдающей анисом. Бредовая это была идея, если бы пришла мне в голову вчера во время уборки. Но сейчас она не казалась мне такой уж нереальной. Может быть, тогда у меня появился бы интерес рассказывать про акул. Если, конечно, она оказалась бы такой, какой я ее себе представлял…

* * *

…Все случилось после попойки у Бо Деррика. Этот парень из «благородного семейства» затесался в нашу компанию совершенно неожиданно. Его, так же как и меня, подцепил неугомонный Джейк Стейнбек. С той лишь разницей, что знакомство произошло на вечеринке в Санта-Барбаре у его родителей. Джейк бывал у них раз в год на день Благодарения, потому что с трудом переносил официальную одежду. С «сопляком Бо» Джейк вначале едва не подрался. А может быть, и навешал ему несколько хороших оплеух, потому что когда они ввалились ко мне под утро, у Бо был весьма потрепанный вид.

– Знакомься, это Бо Деррик, – сказал Джейк. – Будем делать из него человека. Он классно играет на банджо.

К таким визитам я давно привык. Джейк частенько вваливался в мою небольшую квартирку, как к себе домой, и тут же лез в холодильник, прекрасно зная, что у меня, как у истинного «гомо-советикуса», всегда найдется, чем закусить.

У Бо были белесые, торчащие «ежиком» волосы и почти прозрачные глаза. По носу и рукам расползлись мелкие рыжие веснушки.

– Представь, Майкл, этого парня я здорово лупил в детстве! – говорил Джейк, уплетая гренки (зная о возможности подобных вторжений, я всегда держал наготове гренки, густо политые чесночным соусом, – лучшего деликатеса для старины Джейка не существовало). – Я, правда, этого совершенно не помню. Родители рассказали. Кстати, папашка нашего друга покруче моего будет…

Родители Бо Деррика обитали в самом престижном районе Санта-Барбары и действительно считались нехилыми миллионерами (или что-то вроде того), безумно любящими своего единственного наследника. Бо оказался неплохим парнем, несмотря на то, что являлся самым примерным студентом университета, жил в роскошном особняке, подаренном заботливыми предками, и ежедневно менял сорочку.

Когда Бо Деррику подарили «Сесну», Джейк околачивался где-то на Сицилии и событие пришлось отмечать в кругу малознакомых мне однокашников бедняги Бо – он счел своим долгом пригласить меня на эту чертову вечеринку.

Теперь уже невозможно восстановить в памяти хронологию того вечера. Помню, что я сидел на низкой кушетке в окружении батареи бутылок и мне было невероятно скучно от длинных разговоров этой платиново-бриллиантовой молодежи. Уж слишком их болтовня отдавала сериальным «мылом». Я не понимал смысла шуток, а они приходили в полный восторг от острот друг друга и напоминали мне токующих тетеревов на солнечной поляне. С подобным я сталкивался и там, в своем городе, в некогда существовавшем своем мире.

В конце концов я решил подпоить «сопляка Бо», а потом высказать все, что я думаю по поводу их сраного капитализма. Конечно, я был не в лучшей форме, и на этой вечеринке явно не хватало Джейка. Уж он-то смог бы поставить всех на уши! Бо смотрел на меня тихими овечьими глазами, а я лепил ему что-то невразумительное про «мамину юбку», «тарелочку с голубой каемочкой» и «г…ную массовую культуру, от которой спастись можно только суицидом». И всячески восхвалял бродягу-Джейка, пьющего «огненную воду» у берегов Сицилии.

Розовое лицо Бо Деррика постепенно приобретало пунцовый оттенок, уши побурели, как переспелые помидоры. А потом он предложил пари: «Сесна» без труда долетит до Сицилии. Даже если бы он предложил совершить пару витков вокруг Луны, я был бы в восторге и согласился лететь хоть на чертовом помеле. Лишь бы не сидеть в душной квартире-студии среди прыщавых отпрысков Санта-Барбары.

– Молодец, старик! – сказал я, хлопая Бо по узкому плечу. – Это классная идея! Такая идея могла прийти в голову только настоящему бойцу.

Этого было достаточно, чтобы Бо скрылся в комнате и выбежал оттуда через минуту в полной экипировке, протрезвевший и готовый к подвигам. Мы большой толпой вывалились из дома и направились к новенькой «Сесне», стоящей посреди стриженой лужайки, больше напоминавшей настоящее летное поле. Перед самой посадкой более трезвые граждане свободной страны хватали нас за руки, будто было возможно удержать то, что уже сдвинулось в нас, как снежная лавина.

Бо надел шлем, второй протянул мне. Заработал мотор, и мы помчали в приближающийся рассвет, оставляя за собой огни большого города.

Внизу еще висела серая дымка, но стоило самолету прорвать ее невидимую мембрану, как на нас обрушились потоки золотого света, настолько плотные и ощутимые, что мне захотелось высунуть из кабины голову и освежиться под ними, как под душем. Самолет набирал высоту. Это была двухмоторная турбовинтовая «Сесна-421», славный «конек» для полетов средней дальности, и Бо не сомневался, что после дозаправки в Мемфисте Атлантику мы перескочим без проблем. Я не успел оглянуться, как самолет оказался за границей облаков – они уже были внизу, под нами. Небесное поле битвы предстало перед моими глазами: облака клубились, образуя самые причудливые формы, которые казались мне воинственными. Из густой молочной пены то и дело выныривали головы коней и всадников, слоновьи лбы, вздыбленные шеи верблюдов и чешуйчатые хвосты гигантских драконов. Все они, как на картинах Босха, слились в одну тревожную и в то же время величественную биомассу, в нечто, символизирующее пожирание одних существ другими. Я отчетливо видел погибающего римского легионера, насаженного на пику, чьи-то руки, последним отчаянным рывком выталкивающие на поверхность стихии скрюченное тельце младенца, гряду островов, окруженную трехголовыми чудищами, стадо бизонов, вздымающих клубы небесной пыли, раскидистое дерево, в кроне которого прятался грифон. Картинки все время менялись.

– Если замерз – надень спасательный жилет! – крикнул мне Бо. Он не отрываясь смотрел вдаль, и вид у него был взрослый и значительный.

В жилете мне действительно стало теплее. Через час-полтора края облаков порозовели, и картина «битвы» сгладилась, округлилась и потеряла свою агрессивность. Теперь под нами взрыхлился клубничный коктейль, и тонкие лучи солнца напоминали соломинки, торчащие в бокале. Ровный гул убаюкивал, и я блаженно прикрыл глаза. Здесь, в облаках, запросто воссоздающих картины всех времен, я мог бы жить вечно.

Я проснулся от того, что Бо кого-то громко выругал по рации.

– Проблемы, Бо?

– Пустяки. Скоро будем над Средиземным! Конечно, столкновения с полицией не избежать… Зато посмотри, какая красота!

Теперь небо было совершенно ровным, как чистый лист бумаги, и только изредка, на большом расстоянии друг от друга, возвышались небольшие холмы.

– Бо, – крикнул я. – Это – небесное кладбище! Вот где хоронят праведников!

– Хотел бы я лежать тут, – заорал Бо. – Кра-со-та!

– Может, выйдем, побродим?..

Небо под нами действительно напоминало твердь. Казалось, что на этой гладкой площадке можно играть в гольф.

– Вначале выпьем кофе! – предложил Бо и протянул мне термос.

Вот молодец! Собираясь, он не забыл прихватить с собой не только термос с кофе, но и бутерброды. Завтрак в облаках – это было великолепно!

Через каких-нибудь пару часов мы расскажем об этом Джейку (если, конечно, Бо удастся нормально приземлиться). Но об этом пока думать не хотелось…

Над Гибралтаром «Сесна» снизилась, и под нами потянулась другая твердь – такая же зыбкая, как и воздух. Мне стало неспокойно. Бескрайнему водному простору не было конца. Я с любопытством поглядывал вниз. Море выглядело, как крашеный шифон: мелководье отливало желтизной, плавно переходящей в насыщенную лазурь, и все это пространство в свете солнца, казалось, было покрыто золотой сетью, равномерно колыхающейся на воде. Хребты рифов, кое-где выступающие над поверхностью, напоминали спины доисторических драконов.

Лицо Бо стало сосредоточенным, мотор покашливал. Мы летели все ниже.

– Бо, ты собираешься сесть на воду? – не выдержал я.

Он не ответил, даже не повернул головы.

«Черт с тобой, упрямый осел!» – подумал я и снова прикрыл глаза.

Не знаю, сколько прошло времени (я задремал), когда холодный воздух со свистом ворвался в кабину. Бо с силой толкнул дверцу с моей стороны и впился в мое плечо. Сперва я подумал, что он хочет удержать меня и не сразу сообразил, что рука – отталкивает.

– Майкл, старик, – веснушчатое лицо Бо было совершенно серым. – На тебе жилет… Прыгай!

«Сесна» стремительно шла вниз в полной тишине.

– Прыгай же, Майкл! – худосочная ручонка Бо налилась свинцом и заработала, как поршень. – Это – Средиземное… Берег где-то рядом. Мы все-таки долетели. И я… я выиграл пари…

Потом все разворачивалось стремительно и непоправимо. Я выскочил из кабины, как пробка, и полетел вниз, в золотую сеть, в обжигающую синеву. «Сесна» скользнула по косой, как ныряльщик, прыгающий со стартовой тумбы. Это я еще успел заметить, прежде чем надо мной сомкнулась водная гладь.

Потом, повинуясь инстинкту самосохранения, я, как паук, закарабкался вверх, ничего не соображая и яростно отгребая ногами и руками тонны воды. Ее было слишком много…

Когда меня вытолкнуло на поверхность и моя голова, как арбуз, беспомощно заколыхалась на воде, с «Сесной» все было кончено. Она бесшумно и жутко ушла под воду и, скорее всего, уже была глубоко подо мной, а золотая сеть моря вновь мерно колыхалась, ослепляя меня.

После первых секунд полного душевного ступора, во время которых я совершенно ничего не чувствовал, пришел страх. И я понял, почему для остроты восприятия в романах часто добавляют к этому слову другое – «нечеловеческий», ибо чувство, медленно восходящее во мне от кончиков пальцев на ногах, не имело ничего общего ни с чем, что мне приходилось переживать ранее. Страх сковал меня. Я висел на воде, как поплавок, и не парализованным оставалось только сердце, оно билось на всю вселенную и вздымало волну, как винт моторной лодки. По крайней мере, так мне казалось. На самом деле море было спокойным, теплым, погода – солнечной, ветра не было. Можно было подумать, что я заплыл сюда самостоятельно (плавал я неплохо) и в любую минуту могу повернуть на берег, на пляж, в сутолоку людских тел, в шумное курортное безделье… Но, как бы я ни вертел головой – во всем радиусе, который был доступен моему глазу, не было даже одинокого рифа. А еще я высматривал Бо Деррика, хотя это было бесполезно.

«Ты влип, парень, – сказал я себе. – Ты влип так основательно, как никогда. Что ты будешь делать? Дай подумать… Вариантов не много. Самый ненадежный: тебя спасут проплывающие мимо аборигены племени мумба-юмба, и ты станешь их белым королем. И второе: через два часа ты сойдешь с ума, через три – начнешь яростно грести к миражу, напоминающему берег с киосками «Пепси-кола», еще через час, просоленный и раскисший, отправишься к счастливчику Бо, который ждет от тебя обещанный ящик коньяка «Хеннеси», потому что пари он все-таки выиграл…»

Может быть, все это случится и позже – через сутки или двое. Я не знал, сколько можно выдержать, – мне это только предстояло узнать… Сердце застучало медленнее, я попытался собрать все свое хладнокровие. В конце концов, нужно уйти из жизни достойно, жаль только, что это будет происходить медленно. Я соображал, нужно ли скинуть одежду и кроссовки, но потом подумал, что этого делать не стоит – в одежде действие морской соли будет не так ощутимо. Я перевернулся на спину. Вода поддерживала меня, будто бы я лежал в гигантской луже постного масла. Важно было не думать о километрах глубины, находящихся внизу, о морских чудовищах, о том, что стало с телом Бо Деррика и его «Сесной», с которой он не захотел расстаться. Не думать о жизни, идущей подо мной, – стаях рыб, водорослях, каменных подводных пещерах. Время от времени я оглядывался по сторонам в надежде увидеть корабль, лодку, надувной матрас, риф, обертку от мороженого… Что-нибудь. Время перестало существовать. Наверное, я ненадолго потерял сознание или впал в транс, ибо, когда опять смог соображать, солнце стояло низко над водой и дикий страх заставил меня яростно заработать руками: я боялся ночи на воде, кроме того, тело мое раскисло, свинцовые кроссовки тянули книзу. Нужно было заканчивать все это…

…Я уже хотел сбросить с себя спасательный жилет, приросший ко мне горбом, мерзким наростом, как вдруг увидел предмет, колыхавшийся метрах в пятидесяти от меня. Это было кресло с «Сесны». Мое кресло, в которое я вцепился перед падением и которое, очевидно, здорово разболталось. Я подплыл к этим жалким останкам и кое-как подсунул его себе под живот. Теперь моя спина оказалась на поверхности, и у меня появилась надежда немного подсохнуть…

…Солнце припекало, и я почувствовал, насколько это приятно – сухая спина и волосы. Я впервые пожалел, что не религиозен, что не ходил в церковь. Кресло, сделанное из какого-то легкого материала, хорошо держалось на воде. Мне пришла в голову мысль скинуть жилет и распластать его рядом, связав с креслом, – таким образом я, наверное, мог бы подсушить и ноги. Я принялся за дело. Получилось что-то вроде крошечного, зыбкого плотика, но я даже смог закинуть на жилет ноги. Возможно, я еще наловчусь и перевернусь на спину и тогда можно будет погреть на солнце и живот. Но если такое и произойдет, то только завтра: наступил вечер, а потом бездонная, жуткая темнота окутала все вокруг и слилась с поверхностью воды…

…Дура-рыбешка в погоне за ускользающим теплом выскочила прямо на мой рукав, и я сжевал ее, не разбирая вкуса, а потом уперся лбом в спинку кресла. Холод сковал меня…

…Купол неба висел так низко, что в минуты безумия казалось, я могу дотянуться рукой до звезды. Но зачем мне здесь нужна была звезда? Чтобы прикурить? Это было бы неплохо в сочетании с чашкой горячего кофе и сухой постелью. Неужели всего этого больше никогда не будет? Сигарет у меня не было. Вернее, раскисшая пачка лежала в нагрудном кармане…

…Это было странное море. Или же мне просто повезло с погодой – всю ночь стоял штиль. Я боялся оторвать голову от спинки кресла, боялся смотреть по сторонам, я вспоминал молитву, и слова трех языков, которые знал – украинского, русского и английского, – наплывали одно на другое и получалась какая-то абракадабра…

…Я пришел в себя от жара, охватившего спину. Оказывается, наступил новый день и солнце сконцентрировало весь свой удар на моем затылке, в то время как живот кис в воде. Мне было уже все равно, и я резко перевернулся на своем импровизированном плоту. В ту же минуту спину обожгло холодом, зато я лежал, как полудохлый дельфин, подставив брюхо теплу и свету. Странно, что ни есть, ни пить мне пока не хотелось. Все это было еще впереди. Я вдруг вспомнил, что Бо переговаривался с кем-то по рации. Значит, у меня есть надежда, что нас будут искать. Я пришел от этой гипотезы в неописуемый восторг, я даже улыбнулся, а потом затрясся от смеха, а потом не мог остановиться, пока не опустил голову в воду…

… Потом… потом… перед моими глазами начали вставать огненные слова, обрывки фраз, фрагменты разговоров – они поднимались у горизонта, горящие синим или красным пламенем, и медленно таяли, уплывая за облака. «Я выиграл пари…», «Если бы не ты, я бы давно…», «Йогурт “Эрмигурт”» даст вам энергию на целый день…», «Майкл, старик…», «Господи…», «Yesterday, all my troubles seemed so far away…»

…Потом мне показалось, что все исчезло. Я мог идти по водам, аки по суху. Я был всесилен. Любовь переполняла меня. Любовь, прощение, жалость вошли в меня струями горячего воздуха, и я чувствовал, что вскоре оторвусь от воды и воспарю над землей. Сотни лиц прошли передо мной, сотни воспоминаний, скрутившись в единый клубок, зашевелились в мозгу. Я был совершенно один и вдруг понял смысл выражения: кто спас одного человека – спас мир. Целый мир жил во мне. Он не был похож на миллиарды других миров. Я смотрел «кино» своей жизни на белесом небесном экране, и оно, как никогда, показалось мне интересным и значительным, начиная с того момента, как я сидел в детском саду над тарелкой подгоревшей гречневой каши. Судя по началу, у меня еще была уйма времени – незримый киномеханик запустил все с нуля…

…Сколько я так пролежал, вперившись в облака? Я больше ничего не считал. Иногда я жевал пресную рыбешку, скачущую на поверхности и не знающую, что такое человек. Стайки подплывали совсем близко, прямо мне под нос и пытались склевывать крошки табака, выплывающие из раскисшей сигаретной пачки.

…А потом я увидел плавник, ровно вспарывающий синий шифон воды. Что-то живое направлялось в мою сторону. За первым плавником блестели на солнце несколько других…

«…И рыба, спавшая на дне морском, воспрянет, чтобы вручить Тебе ключи от мира, и плоть ее станет твоей плотью, и совершенство сойдет на Тебя, ибо Ты познаешь безмолвие, и отступит одиночество посреди отчаяния, и гладь морская отворится перед Тобой, чтобы свершилось таинство посвящения…»

Что это было? Черные блестящие плавники приближались, и я блаженно закрыл глаза. И рыба, спавшая на дне морском, воспрянет… Я тихо колыхался на волнах, и руки мои, бывшие в воде, двигались медленно. В такт мелким волнам. Я был здесь не один – жизнь кипела повсюду. Чем она была хуже моей? Она существовала здесь, в воде, задолго до появления первого неандертальца. Мне, по какой-то странной случайности, предстояло поучаствовать в процессе жертвоприношения. Мог ли я знать об этом, бегая в свою 112‑ю школу с английским уклоном или же – сидя в кафешке «Три петуха» с Димкой (алаверды: мог ли он знать о том, что уйдет за Йети???)… И если все рано или поздно заканчивается, кто может знать, как это сделать лучше? Я не заметил, как из меня вырывается некий гортанный звук, напоминающий ритуальное пение вымерших племен майя. А может быть, этрусков или эскимосов, заклинающих морских котиков. По всей вероятности, я оказался язычником… Некий гул исходил из гортани сам по себе, очень напоминая упрямое мычание взбунтовавшегося класса перед вредным преподавателем.

…Черные плавники образовали кольцо и медленно заскользили вокруг меня. Это было похоже на карусель, и я даже не мог сосчитать, сколько приятелей у меня появилось. В какой-то момент я увидел большой пустой глаз – пустой и черный, как блестящий кремень. Если бы это были собаки, они бы обязательно постарались меня обнюхать, но акулы – другое дело: они все знают заранее. Даже находясь за тысячи километров от меня, они слышали мое сердцебиение. А теперь его почти не было слышно, как не было с моей стороны и яростного трепыхания, и громкого крика, и панического ужаса, распространяющего адреналин. Я тихо выл им свою последнюю сагу и не видел более благодарных слушателей. Я даже расслабился. Мне показалось, что «черноглазая» готова посадить меня к себе на спину. Когда я был маленький, я засыпал, наблюдая за черным диском вертящейся пластинки. И сейчас, глядя на хоровод плавников, мне безумно захотелось спать. Но непонятно каким образом, скорее интуитивно, я понял: как только прекращу свою заунывную песню, благодарные слушатели вспомнят о своих желудках…

…Потом…потом… рыбы вдруг разорвали круг и неожиданно устремились вдаль. А я увидел на горизонте большую белую яхту и понял, что окончательно сошел с ума…

Странное это было ощущение! Я уже был погружен в прострацию, в нирвану, моя душа почти что воспарила на всей суетой, кружение рыб загипнотизировало, холод отступил – очевидно, так внушительна была сила медитации. И вдруг я вновь окунулся в невообразимый шум и гам: меня втаскивали на борт большой яхты какие-то загорелые люди. Они содрали с меня одежду, накрыли пледом, влили в рот спиртное. Ноги мои дрожали, колени подгибались, как у новорожденного оленя. Я опустился на горячие доски, но меня тотчас подхватили под руки и внесли в каюту. Ближе к носу яхты на палубе я заметил огромную рыбищу и сразу узнал в ней свою «черноглазую». Несколько матросов вспарывали ей брюхо острыми мачете. Глаз все так же смотрел на меня, он был слегка помутневшим, не блестящим, как в воде, но таким же пустым и черным, как вход в нору. Только сейчас я ужаснулся пасти и размеру рыбины. Голова ее трепыхалась, лезвия двигались вдоль брюха, как по маслу, и на брезент выползали скрученные змеи кишок. Я не мог выдержать этого зрелища. Вот тебе и «ключи от мира»… Все было кончено.

Позже хозяин яхты, мальтиец, рассказал, что вначале с борта увидели стаю акул, плавающую кругами, и сбросили в море приманку – кусок бычьей печенки, насаженной на огромный крюк. А уж позже заметили меня.

В море, как выяснилось, я провел двое суток. Когда я лежал в госпитале Хамруна, ко мне приходили корреспонденты. Но говорил я неохотно, и мальтийские газеты обошлись небольшими заметками в разделе «происшествия». Я хотел, чтобы обо мне поскорее забыли. По ночам мне снились рыбы, не тронувшие меня. И долго преследовало око «черноглазой»…

…С тех пор я ничего не воспринимаю как знаки судьбы. Иначе каждый мой шаг превратился бы в навязчивую идею. Там, в море, я пережил эмоции гораздо бóльшие, чем могу описать на бумаге или рассказать психиатру. Если бы все это можно было охарактеризовать метафорически, я бы сказал, что это было библейское приключение. Иначе откуда появилась эта любовь на просторах открытого моря, в минуты, когда логичнее было бы визжать от ужаса? И «восставшая из сна» рыба, привлекшая внимание моих спасителей и принесшая себя в жертву? И «кино» моей жизни, стремительно пронесшееся на экране неба? Иногда Бог, если он, конечно, существует, делает странные вещи: вместо того чтобы спасать что-то действительно ценное, дает жизнь всему незначительному. И в этом, по-моему, нет ничего справедливого: невзначай награжденный слесарь измучается, ломая голову над своим предназначением, в то время как в каком-нибудь парализованном мальчике умрет гений…

* * *

– Это была большая белая акула – Carcharodon carcharias, – задумчиво произнес Эджидио, когда я закончил свое повествование (надо признать, что описал я все немного не так, как было на самом деле, – скорее, мой рассказ был похож на юмореску. Не стану же я портить пикник какими-то ужасами!). – Тебе очень повезло, Майкл. Если бы ты знал об этих чудищах больше, ты бы сошел с ума от страха.

Мы сидели у костра, густой вечер уже окутал остров. Пора было отправляться в обратный путь.

– Значит, Майкл мог погибнуть? – глаза Марии де Пинта были расширены, в них плясали язычки пламени.

– Вообще-то об акулах ходит много ложных слухов, – сказал Эд. – Хотя белая считается самым свирепым хищником. Но на людей они нападают в крайне редких случаях, разве что бывают очень голодны. Просто твоя, очевидно, успела полакомиться кем-то другим. К тому же у этих тварей есть способность долго держать пищу непереваренной в желудочном мешке.

– Ужас какой! – воскликнула Сибилла и невзначай прижалась к его плечу. – Но они могли бы заглотнуть Майкла в этот мешок – до следующего раза…

– Я думаю, что Майкл просто умудрился усыпить их своими замедленными движениями. Такое бывает. Кстати, на кончике акульего рыла расположены так называемые ампулы лоринзини. И если белую медленно погладить по носу – она засыпает и даже может перевернуться на спину…

– Мне не пришло это в голову… По-моему, пора собираться, – сказал я.

Мы загасили костер, сложили пустые бутылки и банки от пива в пластиковые пакеты и спустились к яхте. С берега были видны каменные укрепления Валлетты и Флорианы, чуть поодаль горстью огней раскинулся увеселительный район Пачевиль. Все было слишком бутафорское, будто декорации к фильму «Гладиатор», который, кстати, снимали именно здесь. Я вдруг подумал, что вкус картошки, рыбы и овощей совершенно другой, обманувший все мои радужно-ностальгические воспоминания. А Эджидио-акула совершенно неожиданно обманул ожидания Сибиллы, заглядываясь на невзрачную Марию де Пинта, а я обманул ожидания Марии де Пинта, потому что весь вечер просидел как пень на камнях, то разжигая костер, то занимаясь столом, то ухаживая за Сибиллой. А в общем, я обманул их всех, этих милых и добрых людей, моих друзей – потому что мне уже никогда не быть таким, каким меня знали другие. И еще потому, что я думал о женщине, приехавшей издалека.

Когда мы отчалили, я испытал радость от того, что завтра – рабочий день и я смогу перечитать еще пару абзацев из книги.

Мы приближались к огням пристани, и мне нужно было что-то сказать Марии, чтобы она не потащила меня к себе. Я тихо предложил Эду зайти к Аль Венетто, пропустить еще пару рюмок абсента. Он был не против. Поэтому, пристав к берегу, мы просто поставили своих дам перед фактом: нам еще необходимо сделать «одно очень важное дело», и пока они недовольно дулись, поймали на трассе Зугрии такси.

– Ты зайдешь хотя бы завтра? – овечьим голосом проблеяла Мария де Пинта, держась за дверцу.

Я чувствовал себя последним циником и подонком и все же холодно ответил:

– Если будет время, дорогая, – и быстро чмокнул ее в прохладную щеку.

Такси рвануло в ночь, а мы с Эдом тут же «проголосовали» следующую машину. Все было как-то не так.

Зато через пару часов картина изменилась. Мы сидели у Аля, пили обжигающий абсент (вообще-то, Аль никогда не выставлял абсент на витрину бара, а держал его только для своих), и наши голоса тонули в шуме таких же полупьяных излияний.

– Мир стал слишком правильным, черт подери! В нем нельзя напиться как следует и орать песни. В нем мало цветов и слишком много унылых лиц, замкнувшихся на себе! – кричал мне через стол Эд. – Вот ты, ты чего-нибудь хочешь по-настоящему?

Я задумался. Эд двоился у меня в глазах.

– Хочу, чтобы все оставили меня в покое, – ответил я.

– Вот в этом-то и есть ошибка. Разве этого ты хотел лет двадцать назад?

– Пожалуй, нет… – Я щелкнул зажигалкой, закурил и добавил в рюмки абсент. Дурман охватывал меня все больше.

– Тебя любит такая женщина! – Эд даже сжал кулаки. Я не мог понять, что он нашел в Марии де Пинта.

– Какая же? – Мне было любопытно узнать, что видит в ней Эджидио.

– Разве ты не заметил, что она похожа на Бьянку Борджиа и Джоконду одновременно. Ты – тупой осел, Майкл! Вы все – тупые ослы. – Он резко перевернул рюмку себе в глотку. – У нее глаза фиолетового цвета…

– Линзы? – удивленно буркнул я.

– Господи… – застонал Эд. – Ну почему она с тобой?..

– Ну, если хочешь… Я ведь, в общем-то… Словом, Эд… бери ее себе. Она действительно славная девушка…

– Ничего ты не понимаешь, старик… Я сделал ей пару комплиментов. А она сказала: «Это – бесполезно». Бес-по-лез-но! Она любит тебя.

– Она мне этого не говорила.

– Ничего себе! Полгода морочишь девушке голову, спишь с ней и ни разу ее не выслушал? Она любит тебя. А для мальтийки, уж поверь, это настоящий подвиг…

– Значит, она не мальтийка. Или – мальтийка после реинкарнации…

– Ре… чего? Ах, да… – Эд снова наполнил наши рюмки. – Но, знаешь, я все равно найду этого проклятого сокола и пришлю ей в коробке из-под торта. Дело же не в нем, в конце концов!

– А в чем?

– В том… – Эд был уже здорово пьян. – В том, чтобы прислать его кому-то в коробке из-под торта. Важно, чтобы было кому…

Я молчал. Я представил, что оставляю такую коробку на кровати в 713‑м…

– Послушай, Эд, как ты думаешь, можно ли влюбится в женщину, ни разу ее не увидев?

– Можно… – уверенно сказал Эд после длиной паузы, во время которой он успел выкурить полтрубки. – Можно… Если ты распоследний романтик в этом мире.

Но я не был романтиком. Я просто был – последним. Последним в длинной очереди за счастьем. Еще минута, и я разрыдался бы, если бы так не презирал пьяные сопли.

* * *

Я вошел в номер… Когда я еще только вставил ключ-карточку в скважину, вдруг представил, что я открываю дверь дома. От этой мысли меня передернуло.

…Домой я приходил поздно, и с последним поворотом ключа душа моя уменьшалась, – будто бы ключ проворачивался внутри меня. Я приходил в ужас от мысли, что нужно пройти мимо комнаты тещи и тестя (а они нарочно оставляли свои двери приоткрытыми) и услышать их ехидное покашливание. Я пробирался в ванную, наспех мылся, затем тем же небезопасным путем крался на кухню порыться в холодильнике. Свет я не включал, чтобы не привлечь к себе внимания. И однажды испытал настоящий шок, когда выключатель щелкнул как раз в тот момент, когда я ел со сковороды котлеты. Свет застал меня в самый подлый и пошлый момент: я стоял в трусах, склонившись над плитой и нащупывая очередную котлету на давно остывшей сковороде. На пороге кухни застыло изваяние из трех фигур под названием «Позор тунеядцам!» – теща в байковом халате с синими розами, тесть в пижаме, а за их спинами скорбно маячила Светлана с волосами, по-старомодному накрученными на бумажки. В тот момент мне страстно захотелось провалиться сквозь пол, пробить оставшиеся пять этажей головой, ринуться в подземный туннель и очнуться в дикой африканской пустыне. Я жрал семейные котлеты, как вор! И я не имел право их жрать, хотя исправно вносил свою скромную лепту (я получал стипендию и подрабатывал, ремонтируя ЭВМ в разных НИИ) в общий бюджет.

Мне устраивали обструкцию, меня лишали сладкого, назначали «комендантский час» и Время Икс – а я приходил все позже. Мне даже понравилось носить клеймо отщепенца: спрос с меня стал ничтожен. Все расслабились. До такой степени, что в моем присутствии велись разговоры о подборе «лучшей партии» для моей законной супруги.

Ночь и ветер правили моей жизнью. Ночь и ветер.

Я бы мог сбежать в Зурбаган, если бы он был на карте.

…Я вошел в номер. На застеленной постели еще оставалась вмятина от тела, я потрогал ее рукой – покрывало сохраняло слабое тепло. Значит, она ушла совсем недавно. Но почему она прилегла перед выходом к завтраку? Может, заболела? Так и есть – на тумбочке лежала упаковка аспирина. Наверное, немного простудилась, такое с туристами случается часто. Я начал убирать и вытряхнул из корзинки пустую бутылку из-под чинзано, золотую шоколадную фольгу и пачку «Мальборо», в которой сиротливо болталась одна сигарета. Ах, вот как?! Вряд ли она курила «Мальборо» и в одиночку выпила всю бутылку… Я не на шутку разозлился. К тому же я нигде не увидел книги… Я полез в шкаф, будто бы был у себя дома, открыл тумбочку и выдвинул ящик туалетного столика. Книга лежала в последнем. Позавчера я прочитал только одну страницу. Закладка осталась на том же месте. Кроме того, тут же лежала маленькая бумажка, на ней было написано: «Who are you?»… У меня потемнело в глазах. Это, конечно, могла быть случайность, бумажка, мне не предназначавшаяся, чужая записка, обращение к кому-нибудь другому. Туристы иногда записывают распространенные выражения, помогающие сориентироваться в магазине, на улице, в ресторане и тому подобное. Но это выражение было слишком простое, чтобы его записывать – «Кто ты?». Вряд ли это нужно спрашивать у официанта или продавца…

Я «проглотил» еще пару страниц и передвинул закладку и записку дальше. Теперь, если она поймет, этот же вопрос адресован ей.

Но мне-то нужно ответить! Как? И вообще, как я мог ответить на этот вопрос? Я уверен, она и не подозревает, что «горничная» – мужского пола, что мы – почти соотечественники. Кто я? Я стоял посреди номера и вместо того, чтобы убирать, соображал, как бы мне откликнуться на поставленный вопрос и сделать это так, чтобы в случае ошибочно понятого мною обращения (именно ко мне), ответ не показался бы явным. Я вновь раскрыл книгу и пробежал взглядом уже прочитанную страницу. Наконец нашел то, что нужно, и отчеркнул ногтем фразу: «…он уже не знает, что делать с собственной жизнью, и поэтому просто радуется тому, что еще живет…»

Да, это было в самый раз. Если я ошибся, ничего не произойдет. А если нет – значит… значит следующий ход будет за ней. И об этом я смогу узнать только завтра.

* * *

Я переоделся и прошел не черным ходом, как обычно, а вышел в центральный холл отеля. Если на «рецепшине» сидит мой знакомый Скот Вайль, какой-то дальний родственник моей хозяйки миссис О’Тулл, может быть, у меня хватит духу узнать, что за дама живет в 713‑м. Это, конечно, было небезопасно – если, не дай бог, у нее что-нибудь пропадет из номера – мое любопытство будет наказано. Вообще, в этом отеле царила строгая субординация, и мы, горничные, а особенно я, были последними после лифтеров, носильщиков и посудомоек.

Я редко ходил этим путем и в очередной раз подивился размаху и роскоши своего места работы. Холл состоял из нескольких просторных залов, оформленных в разных национальных стилях. Особенно мне нравился «арабский» – с кальянами у каждого пуфика, с позолоченными спинками диванов и кресел, окруженных густой тропической растительностью. Вайля на «рецепшине» не было. После завтрака в ресторане по лестнице спускались туристы. Она могла быть среди них. Я не мог задерживаться в холле и вышел на улицу, закурил, рассматривая публику сквозь широкие стеклянные двери. Туристы, разбившись на группы, поджидали своих гидов, громко и весело перебрасывались словами. Почти все были одеты в легкие бриджи и широкие футболки. Особенно умиляли старушки в шортах и кроссовках. Я бегло осмотрел всех женщин в группах – мой наметанный глаз не остановился ни на одной. В основном это была солидная, даже, я бы сказал, пожилая публика. Каждую группу у входа поджидал свой автобус. Постепенно народ из зала начал переходить в машины. Я отвернулся, делая вид, что мне совершенно наплевать на эту шумную толпу бездельников. В долю секунды вдруг показалось, что я услышал едва уловимый запах сирени. Я резко повернулся – за тонированным окном микроавтобуса промелькнул размытый силуэт, а в двери, пыхтя, ломилась матрона в смешной соломенной кепке.

– Россия? – невзначай спросил я у швейцара, вышедшего покурить, и кивая в сторону автобуса.

– По-моему, нет… – вяло ответил тот. – Похоже, чехи…

Потом я пошел в паб. Я был как мельничная лошадь в шорах. Странно, что эта мысль пришла мне в голову только теперь. За два года, проведенных здесь, у меня выработались свои маршруты, и они почти всегда были одинаковы: работа – паб или ресторан – сон – Мария де Пинта – сон – работа. Случались, конечно, и приключения, когда, скажем, приезжал Джейк. Но после нашей первой встречи он приезжал редко – всего пару раз и то на два-три дня. Нас разъединила гибель Бо, хотя мы оба были циниками и старались не говорить о грустном. Я даже ни разу не спросил, как поживают родители Деррика и нашли ли тело… С меня хватило показаний в мальтийской полиции. Уверен, вернись я в Лос-Анджелес, у меня была бы куча неприятностей. Я намеренно не пошел в паб Венетто (мне не хотелось ни с кем разговаривать), а сел на набережной, в ресторане с греческой кухней и заказал анисовую водку «Узо».

И думал о том, что я – лошадь в шорах. Мне вдруг захотелось зимы, снега, вьюги и ветра. Странно… странно. Почему я здесь? Я ведь был не из тех, кто уехал в поисках сытой жизни. Это было бы слишком простое объяснение. Теоретически я понимал, что нужно к чему-то стремиться, как Эд, который одержим идеей найти своего сокола, или как Димыч, ушедший в экспедицию в поисках Йети, или как Серега, построивший дом и настрогавший троих детишек. Но когда я начал «стремиться» ухватиться за хвост жизни, я понял, что ее суть – не в этом. Еще там, у себя на родине, я честно пытался въехать в нужную колею: как только вышел закон о частном предпринимательстве, я, пройдя кучу идиотских инстанций и состряпав еще большую кучу разных бумаг, открыл крошечный видеозал в подвале ЖЭКа. Поначалу дела пошли неплохо. А потом я, стараниями «братков», три месяца провалялся в больнице с сотрясением мозга, а зал невзначай сгорел. Но я еще трепыхался и начал выращивать шампиньоны. Потом торговал книгами. Диапазон моих последующих занятий потряс бы самого Остапа Бендера. Наконец Серега устроил меня в техдирекцию некоего издательского дома, и я занялся программированием и наладкой компьютеров.

И начал изнывать. С каждым днем я все острее чувствовал, что внутри меня поселилась дрожь – иначе я не мог охарактеризовать это чувство. Меня трясло, как в лихорадке, это была дрожь ожидания. Мне казалось, что я сижу в закрытом вагоне, который никуда не едет, но его качает из стороны в сторону, слышен стук колес, работа двигателя, а за пыльным окном – один и тот же заунывный пейзаж. Ночь и ветер преследовали меня. Иногда мне казалось, что я – пес, идущий на запах и не понимающий, что ему нужно на самом деле. Я должен был двигаться, бежать сломя голову, ощущая, как течет под ногами лента дороги. Куда? Кто не испытывал подобного, никогда не поймет меня. Я загорался моментально от любой брошенной в воздух идеи, и если бы в тот момент мне встретился на пути какой-нибудь вор в законе и предложил бы ограбить художественный музей – сделал бы это запросто, из «любви к искусству», чтобы унять дрожь. В конце концов я принял предложение Сереги… Потом, до моего бегства в Вашингтон, начался калейдоскоп, стеклышки в котором вначале складывались причудливо, пока я не понял, что эта универсальная детская забава имеет всего с десяток неповторяющихся комбинаций, а потом – все складывается одинаково…

…И вот теперь я вновь ощутил эту дрожь. Она была едва уловимой, скорее, напоминала легкое покалывание, как перед началом простуды. И все же я твердо уверился, что эта была та самая дрожь. Физически я был совершенно здоров. Каменный остров стискивал меня снаружи, он становился мне тесен, как пиджак, купленный на два размера меньше. Гонимый этой дрожью, я бы мог обежать его за день. Напротив ресторана, в котором я сидел, была площадь, за ней – набережная, за ней – бухта, окруженная городами-скалами. Пейзаж вдруг стал мне тягостен. Сердце билось, как колокол. Я бросил на стол деньги за тройную порцию «Узо» и выскочил на дорогу. Единственное место, где я мог успокоиться, была Мнайдра. Минут через двадцать я уже шел длинной мощеной дорожкой к мегалитическому храму. Вокруг не было ни души, только остатки каменных заграждений да крошечные келии-будки с круглыми бойницами, в которых раньше прятались охотники, подстерегавшие дичь. Даже охота – эта страсть, пахнущая кровью, – была здесь вялотекущей: охотники тихо сидели в укрытиях и лениво подстреливали доверчивых уток. Да и на кого было охотиться, если в больших количествах здесь водились только кролики? Да и то Великий магистр, основавший столицу Мальты в четырнадцатом веке, рыцарь де Ла Валлетт, умудрился умереть во время охоты на этих ничтожных существ! Охота предполагает простор…

Я вошел в храм и растянулся под открытым небом на поросшей травой земле. Вокруг возвышались стены, сложенные из идеально подогнанных многотонных глыб. Я прикрыл глаза и раскинул руки. Если, как говорят, здесь, в этом магическом месте, душа способна отделиться от тела, я хотел послать ее в путешествие за сотни миль. Я не заметил, как заснул.

Когда я проснулся, было около четырех часов дня, и я уже лежал в тени, но из странного овального отверстия в стене в середину храма проникал тонкий и острый, как игла, луч света. Три тысячи веков подряд в определенное время он вползал в храм, двигался по нему и таял, чтобы завтра повторить тот же путь… Что это могло означать? На что указывал этот световой перст? Кто просчитал траекторию его передвижения с точностью до миллиметра? Я подставил под луч ладонь, и она засветилась, как пергамент с древними письменами – голубоватыми переплетениями вен. Если бы я мог прочесть, что здесь написано…

Из Мнайдры я возвращался вполне успокоенный. Сегодня решил целый вечер просидеть дома, заняться уборкой и обойтись без ужина, купив в супермаркете консервированную ветчину и хлеб. Миссис О’Тулл сидела в своем кресле-качалке у порога, вязала и переговаривалась со всей улицей – благо соседские дома располагались на расстоянии вытянутой руки. Я поздоровался.

– К вам заходил Эджидио-акула! – сообщила хозяйка, отталкиваясь одной ногой в расшитой бисером домашней тапочке от грешной земли. Кресло заходило ходуном, и миссис О’Тулл довольно заулыбалась. Видимо, бодрая старушка таким образом укрепляла свой вестибулярный аппарат. – Может, посидите со мной? Налить вам кофе? – Она указала на чайный столик и стул, стоявшие рядом. Я присел и наблюдал, как она наливает кофе в маленькую фарфоровую чашечку. – Прошу!

Я уже привык пить кофе наперстками, а у миссис О’Тулл он был заварен особенно крепко.

– Я все хочу у вас спросить, Майкл, как вас звали на родине?

– Михаил…

– Миха-ил… – задумчиво повторила она. – Когда-то я знала одного вашего соотечественника… Его называли Питер.

– Петр?

– Да, да. Это было в 42‑м. О, он пережил множество приключений – воевал в Испании, был во французском Сопротивлении, а сюда попал в составе транспортных войск союзников, которые привезли нам продукты. Мне тогда едва исполнилось двадцать, и я чудом уцелела в сумасшедших бомбежках – за полтора года Великой осады нас бомбили три тысячи раз! Представляете, мы – старики, женщины и дети – месяцами не выходили из подвалов крепостей. Там было сыро, темно, мы стояли и сидели, тесно прижавшись друг к другу, и если у кого-то не выдерживало сердце – выносили труп за порог…

Я и раньше замечал, что все старые стены в крепостях испещрены вмятинами от пуль и снарядов. Это, пожалуй, первое, что бросилось мне в глаза в этой маленькой благополучной и очень аккуратной стране. Поверить в то, что здесь, в этом райском уголке мира, шли ожесточенные бои, было не легко.

– Когда осада была снята, – продолжала миссис О’Тулл, – я и познакомилась с Питером – он вынес меня из подвала (я была совершенно обессилена) и кормил с ложечки, как ребенка… У меня погибли все родные, и я была совершенно беспомощна. Когда он нес меня, я мечтала, чтобы это не кончилось никогда… Потом я немножко водила его по нашим церквям и разрушенным достопримечательностям. Питер был любознательным и говорил, что никогда и представить себе не мог, что окажется так далеко от дома. В Валлетте, в храме Святого Иоанна, он увидел надгробный алтарь одного из Великих магистров и заплакал: там был изображен его соотечественник. Кажется, их называют «запорожцами»…

– Я знаю, миссис О’Тулл. Я и сам был, откровенно говоря, шокирован, когда увидел запорожцев на барельефах ваших церквей. Хотя в этом нет ничего удивительного: эти воины сражались во многих зарубежных армиях. А эти запорожцы – турецкие пленники, работавшие на галерах и повторно плененные мальтийскими рыцарями. Представляю, каково им было! Ни один из них не вернулся на родину.

– Питер был очень похож на эти изваяния, только не был лысым… – задумчиво произнесла миссис О’Тулл. – Все так перепутано в этой жизни… Вы не замечали?

Я только улыбнулся.

– Когда он уезжал, я умоляла его остаться. Впрочем, об этом же говорили ему и англичане. Они говорили, что если он вернется – его расстреляют. А он не верил. Или, может быть, просто хотел вернуться, а там – будь что будет…

– Вы были в него влюблены?

Она с минуту помолчала.

– Когда мы расстались, я ушла в монастырь бенедиктинок в Рабате. Мне больше ничего не хотелось. А потом как-то все наладилось. Как-то… Я ушла из монастыря, не успев, слава богу, принять постриг и дать обет. А как вы думаете, Майкл, его действительно расстреляли, когда он вернулся?

– Скорее всего, да… Вам нужно было его удержать, миссис О’Тулл…

– Ну что вы! Он был таким… таким одержимым. Он бы здесь умер от тоски. А вы, вы, Майкл, – разве вам не хочется вернуться?

– Нет. Спасибо за чудесный кофе, дорогая Стефания, и за интересный рассказ. Жаль, что нам редко удается вот так посидеть… – Я встал и даже поцеловал ей руку.

– Так в чем же проблема? – хитро улыбнулась старушка. – Я всегда на своем месте, когда вы возвращаетесь вовремя. Хотя это бывает так редко…

Я поднялся к себе и едва переступил порог, как позвонил Эджидио-акула. Он был возбужден, он рассказывал, что в очередной раз набился в гости к старику Кретьену и теперь уже точно уверен, что тот прячет золотого сокола под слоями краски.

– Осталось только доказать это! – говорил Эд, захлебываясь от волнения.

– Как ты собираешься это сделать?

– Проберусь в дом, когда старик будет спать, и соскоблю слой для анализа…

– Послушай, Эд, ты что, хочешь присвоить эту национальную реликвию себе?

– Да ты что! – возмутился Эджидио. – Ты забыл, что я – историк?! Это старикашка поступает незаконно, черт его дери! Хочешь, пойдем вместе?

– Не уверен, что хочу таких приключений, Эд!

– Ну тогда давай встретимся и выпьем за успех предприятия!

– Завтра?

– Завтра у Венетто. Идет?

Я положил трубку. Мне хотелось поскорее заснуть и чтобы ночь пролетела незаметно. Я уже почти был уверен, что постоялица из 713‑го ответит мне. Она должна была ответить! Почему? Да хотя бы потому, что нам нравилась одна и та же книжка. Этот аргумент мне казался значительным…

* * *

С утра я решил оставить 713‑й «на закуску». Была пятница, 20 апреля, время католической Пасхи, которую здесь отмечали с большим размахом. Повсюду в холлах отеля были расставлены искусно составленные композиции из шоколадных яиц и фигурок различных зверушек – в основном кроликов и уток, украшенных цветами и лентами. Мальтийцы не пекут куличей и пасх, не расписывают яйца. Вместо этих знакомых мне пищевых услад праздника были другие – творожные торты и шоколадные фигурки.

В этот день отели обычно пустеют рано: туристов вывозят по городам и весям, чтобы они поучаствовали в торжественном ношении статуи Христа по улицам вместе с местными жителями. Тяжелые, резные, покрытые позолотой носилки с фигурой Иисуса таскают по улицам в течение нескольких часов. Впереди марширует военный оркестр, за ним идут чинные старички во фраках и черных котелках – самые уважаемые в городе люди, процессию замыкает толпа зевак. Обычно это длится два или четыре часа, а после горожане сходятся на нейтральной территории между своими городами и колоритно спорят, чей Христос был лучше. И все же торжество мало чем отличается от праздников в других закоулках мира. Те же нарядные семьи, с колясками и детишками, несущими в руках воздушные шары, молодежь с бутылками пива в руках, потрясающие девицы в юбках, больше напоминающих набедренные повязки, старушки, держащиеся стайкой, работники муниципалитета в белых сорочках и галстуках. А после – ветер носит по площадям обертки из-под попкорна и разноцветные шкурки лопнувших шаров…

…Я втолкнул тележку в «плейбойский» номер в полной уверенности, что хозяина в нем нет, так как на ручке двери висела синяя табличка. Я достаточно резко вошел в комнату и тут же потерял дар речи, превратившись в жалкого, парализованного страхом червяка: обе постели были заняты. На одной кто-то храпел, накрывшись простыней, на другой лениво барахтались два тела.

– Тебе чего, ублюдок? – услышал я голос, долетевший до меня, как сквозь плотный слой ваты. Я инстинктивно согнулся, едва ли не вдвое.

– Прошу прощения, сэр. Но я думал, что здесь никого нет… – забормотал я.

– А ты кто такой?

Он сел на постели, из-под его руки выглянула растрепанная женская головка. Парочка с любопытством уставилась на меня.

– Я, сэр… Я убираю в номерах… Я сейчас уйду, простите, что потревожил…

Я попятился назад, таща за собой тележку, правое колесико которой как назло вывернулось в обратную сторону и тормозило движение. Мне было противно. До этого у меня никогда не было подобных ситуаций. Тех, за кем приходилось подтирать сопли, я воспринимал отвлеченно. Они были для меня не более чем фантомы, инопланетные пришельцы, которых я никогда не видел. А тут передо мной сидел парень со слегка одутловатым смуглым лицом и равнодушными пустыми глазами, эдакий «молокосос, косящий под битника» (как выразился бы Джейк).

– Эй, ты! – крикнул он мне в спину. – Принеси-ка нам пожрать!

– Сэр, номер ресторана 019, – сказал я, указывая глазами на телефон.

– Ты принеси! – настойчиво повторил он.

– Сэр, это не входит в мои обязанности. Я не имею права… – залепетал я.

– Вот ублюдок! Что за обслуживание в это паршивом отеле?! – Он обернулся к женщине, и она противно захихикала. – Эти мальтийцы какие-то недоноски! Мало их англичане дрючили! Я сказал – живо принеси нам пожрать!

Потом я ничего не помню, кроме дрожи, охватившей меня. Во мне совершенно неожиданно взыграла «национальная гордость». Я подошел и саданул ему так, что он откинулся на подушку, не успев даже охнуть.

– Я не распоряжаюсь на кухне, сэр, – вежливо повторил я, потирая кулак. Дрожь усиливалась и переходила в отчаянное ликование. Я больше не оборачивался и с грохотом выкатил тележку в вестибюль. С минуту я ждал, что он выскочит за мной, но этого не произошло. Очевидно, я здорово накостылял ему.

Жить мне оставалось максимум пару часов, пока он оденется, приведет себя в порядок и побежит жаловаться начальству. Я мог бы бросить тележку сейчас, прямо на середине коридора и уйти. Но я спокойно покатил ее к следующей комнате, пытаясь унять дрожь. Я почувствовал, как во мне разворачивается и вибрирует пружина. Да, я безумно боялся потерять эту работу, изо дня в день я медленно, но верно превращался в китайского болванчика, на лице которого застыла подобострастная улыбка. И вдруг в этот праздничный день болванчик приказал долго жить! Я понял, в чем дело: с первого дня работа и само мое положение казались унизительными. И держал я себя соответственно. До того момента, пока меня никто не трогал. Значит, с удивлением подумал я, дело было во мне самом: я придумал себе маску и старался соответствовать ее скорбному застывшему выражению. Но как резко мне удалось ее скинуть! На меня вдруг напал приступ безудержного веселья. Я был здесь, на своем этаже, царем и богом! Изо дня в день я вывозил тонны мусора, очищая свои владения от продуктов жизнедеятельности своих подопечных, а они… они делали для меня множество других полезных дел. Заключали сделки на поставки моего любимого пива, например, как коммивояжер из 705‑го, разрабатывали новые технологии в мобильной связи, как господин из 719‑го, или заботились о дизайне моей одежды, или придумывали лекарства, или рисовали картины, или… играли джаз, чтобы я мог слушать его по вечерам… Этот огромный человеческий муравейник тесно связан между собой незримыми, но прочными нитями, и я был его частью. Причем, очень важной, практически – сокровенной, ведь человек никогда не показывается остальным с худшей стороны, и только я мог видеть всю изнанку, как она есть. Более того, они доверяли мне эту изнанку. И были беззащитны перед моим зорким глазом.

Несмотря на боль в руке, я рьяно принялся за уборку номеров. И фотография американских детишек, купальники и блузки, разбросанные по стульям, содержимое мусорных корзинок, пепел на коврах, грязные стаканы и забрызганные зубной пастой зеркала уже не вызывали у меня отвращения. Жаль, что это чувство пришло ко мне поздно. Я даже немножко напевал что-то себе под нос. Убирая в очередной комнате, я уловил краем уха, как в начале коридора щелкнул замок, раздались возбужденные голоса и загудел лифт: мои подопечные пришли в себя и направились жаловаться хозяйке отеля. Мне нужно было успеть заглянуть в 713‑й.

Там, как всегда, шторы были плотно задернуты, постель прибрана. Я огляделся. Странно, мне показалось, что здесь кто-то есть, будто бы за минуту до моего прихода женщина надела шапку-невидимку. Как и в первый раз, горела настольная лампа, на журнальном столике у балкона стояла недопитая чашечка кофе, мне даже показалось, что в воздухе еще не растаяло легкое облачко духов. Если бы я был слепым, точно поводил бы в пространстве руками, чтобы нащупать живую плоть, играющую со мной в прятки. Книга лежала на прежнем месте, на тумбочке, и была закрыта. Я принялся листать ее. Записки в ней не было, закладки тоже. Я, как инспектор уголовного розыска, перевернул ее и встряхнул над кроватью. Ничего!

Мне стало стыдно. Прожив добрую половину своей дурацкой жизни, я остался полным кретином. Что дало мне основания думать, что меня заметили? Что кто-то заинтересовался мной, хотя бы на уровне игры? И зачем мне это было нужно? Да, эта книжка растрогала меня. Но только потому, что это была первая «взрослая» книжка, прочитанная мной после романов Фенимора Купера и Стивенсона. Ну и что с того?

Я еще раз поворошил страницы, нашел отчеркнутую мной фразу… Если завтра меня уволят, я, пожалуй, узнаю у администратора, кто живет в этом номере, и попрошу хозяйку книги продать мне ее. И – долой всяческую романтику! Думая так, я все же продолжал вглядываться в текст. Я помнил, на какой странице оставил записку с вопросом «Кто ты?», и еще раз пробежал ее глазами. Нет, я не ошибся! Еле заметной линией было отчеркнуто следующее: «Никогда не стремись знать слишком много! Чем меньше знаешь, тем проще живется. Знание делает человека свободным, но и несчастным…»

* * *

Мне нужно было смирить свой гонор. Недаром же он считается одним из грехов. Сегодня, кажется, мне это удалось. Оказывается, он жил во мне все это время. Наверное, поэтому я всю жизнь ждал, что кто-то придет и осчастливит меня. А кого осчастливил я?

Я всегда боялся заходить в своих мыслях так далеко. Но сегодня…

Я намеренно уехал на обед в Мдину – город находился через ров от Рабата, его окружали толстые крепостные стены, и внутри этих стен стояла такая тишина, что, казалось, ты попал в город мертвых. В ожидании своей порции жареных кальмаров я и пытался осмыслить происшедшее. Если «плейбой» сообщил о моем поведении, меня могут вызвать на разговор уже сейчас, но ничего – пусть потерпят до вечера.

Итак, итак… Разве не по моей глупости, не по моей гордыне погиб безобидный Бо? Разве не я подбил его на пари? Если мне в ту пору было все равно, как распорядиться своей жизнью, какое я имел право распоряжаться чужой?

Может быть, как решила незнакомка, я действительно знал слишком много? Например, то, что всеми человеческими поступками движет страх. Вначале детский: обмануть надежды любящих родителей, быть хуже сверстников, не выучить нужный параграф в учебнике. Потом он трансформируется во множество других: от банального страха потерять работу (или – авторитет, любовь, доверие, близких людей… et cetera) до боязни смерти. Если же попробовать избавиться от этого чувства, что остается? Любовь? Но Марией де Пинта, например, движет не столько она, как страх потерять ее. Поэтому она так покорна и невзыскательна. А я самым подлым образом всячески поддерживаю в ней этот страх. И все это происходит непроизвольно, само собой. Потому что это – модель, матрица всех отношений.

Мне вдруг захотелось тут же вскочить и помчаться к девушке, чтобы честно объяснить, что она испытывает ко мне вовсе не то чувство, о котором мечтала. Избавить ее от страха. То есть от себя. Но… но тогда он перейдет ко мне под другим именем: «страх одиночества». Вот так-то. Страх закольцовывает в единую цепь всех нас. Второй путь – я мог бы жениться. Но я точно не любил ее. Я это знал наверняка.

Любовь умерла во мне очень давно… Я соврал, говоря, что не помню, кому нес флакончик дзинтаровской «Сирени». Но сегодня мне захотелось говорить правду. Это была девочка из параллельного класса. У нее падало зрение, и она носила очки с толстыми стеклами, отчего ее глаза выглядели неестественно большими, как две рыбы за стенкой круглого (такие тогда были в моде) аквариума, искажающего изображение. Ее волосы отливали медью и пахли чаем (она рассказывала, что бабушка с детства ополаскивала ее волосы густой заваркой). Вначале я даже не знал, как ее звали – с мальчишками из параллельного класса мы враждовали и часто сходились на школьном стадионе для выяснения отношений.

Я столкнулся с ней случайно на дневном сеансе в кинотеатре, когда прогуливал уроки. Она сидела в буфете и ела пирожное, болтая ногами в белых, каких-то слишком детских для нашего возраста, носочках. На кончике ее носа был крем. Все это показалось мне забавным. Я понял, что эта сластена-очкарик тоже прогуливает школу. Я сел рядом.

– У тебя на носу крем! – Это были первые слова, с которых началось знакомство.

Позже мы изобрели собственную азбуку из «пляшущих человечков» и посылали друг другу зашифрованные письма. Вначале это были короткие записки в несколько банальных фраз на школьную тематику, составленные из ряда смешных человечков, стоящих в разных позах: «Мне надоело учиться. А тебе?» «Что у тебя будет по химии в этом году?». На переменах мы не общались, не ходили за ручку, как это делали многие старшеклассники, а только иногда обменивались заговорщицкими взглядами и понимали друг друга без слов: «Завтра жди письма!», «Я написал. А ты?»…

Зато все выходные были нашими. Я еще не видел девочек так близко. Когда я смотрел на нее, мне казалось, что она была завешена кисеей света и все в ней – от кончиков волос, до кончиков пальцев – было покрыто позолотой. А весь силуэт был нечетким, размытым, словно растворенным в этом свете. Она любила все сладкое, и сама напоминала прозрачный тающий леденец.

Однажды, когда мы сидели у нее дома и рассматривали книгу, я положил ей руку на колено. Это получилось совершенно случайно, но я точно помню, что в момент, когда я хотел ее отдернуть, внутренний голос сказал мне: «Не надо. Подожди. Посмотри, что будет дальше!»

А дальше мы просидели не двигаясь часа два, пролистав книгу от начала до конца раз пятнадцать. Тогда, наверное, я и понял, что есть любовь: трепет и свет, леденец, тающий во рту, жар и лед, ужас и восторг, воровство, растянувшееся четвертование, еж в горле, немота, воздушная яма. Озноб.

Когда после лета, во время которого мы не виделись (она куда-то уехала, а я три смены оттрубил в спортивном лагере), мне сказали, что она умерла, озноб перешел в затяжную хроническую болезнь…

С годами я научился заглушать ее множеством вещей – неумело разбавленным спиртом, гитарой, автостопом, спортом, драками. С каждым годом я нащупывал и открывал для себя все новые «лекарства»: случайные связи, джаз, чужие компании, суровый мордобой и, в конце концов, ночь и ветер. Меня гнал страх. Даже перчатки или зонт, забытые в такси, вызывали приступ ужаса. Я мечтал быть совершенно голым, как Адам, вышедший не из лона человеческого…

…Подали кальмары, пиво, хрустящие булочки, серебряные пакетики с маслом, соусы, бутылку «Камильери». Солнечные пятна лежали на скатерти, как желтки пасхальных яиц. Я подумал, что давно не слышал колокольного звона, даже сегодня, когда повсюду должны звонить колокола. Рядом за столиками сидели люди и тихо переговаривались, фотографировали друг друга, и я машинально оглядывал женщин: может быть, и постоялица из 713‑го обедает в одной из этих компаний. Женщины были разные. Иностранок я отличал сразу по минимуму макияжа на лице и невзрачным футболкам. Нет, она должна быть совсем другой.

И вдруг я отставил бокал с вином. Мне пришла в голову мысль, от которой я даже задохнулся. Моя жизнь на острове показалась мне нереальной, потусторонней, как будто бы я, а не Бо, оказался на дне моря и каким-то чудом просочился в иной мир, где жизнь никогда не заканчивалась. А незнакомка из 713‑го была… той девочкой, которой я нес «Сирень». Лоб мой покрылся испариной. А ведь действительно, что я знал о ее смерти? Только то, что она утонула, гостя у бабушки в деревне. А потом больше ничего не хотел знать. Кроме того, меня перевели в другую школу с математическим уклоном. А вдруг она оказалась жива? Или наоборот – я пришел к ней таким вот странным образом. Иначе, откуда это дежа вю, которое я испытывал, убирая 713‑й?! Это узнавание запахов, привычек, мелочей. Эти белые носочки на подоконнике, эти леденцы, эти кораблики из фантиков. Этот пунктир, который вел меня в глубь самого себя. Я жутко разозлился. Как я мог сегодня подвергнуться опасности быть уволенным, как раз в то время, когда начинал нащупывать нечто наподобие выхода?

Я быстро расправился с обедом и поспешил вернуться в Сент-Джулианс.

Конечно же, едва я переступил порог дома, Стефания сообщила, что меня искал господин Николас де Пиро и требовал, чтобы я немедленно явился в отель.

* * *

Господин Николас был на посту. В отличие от горничных, он отбывал на службе полный рабочий день. Увидев меня, он нахмурился и поправил на носу дужку очков в тонкой позолоченной оправе.

– Кажется, Майкл, вы здорово влипли. Что это вы себе позволяете? Я от вас не ожидал ничего подобного! Я бы уволил вас в пять минут, но хозяйка хочет поговорить с вами лично. Идите немедленно – она пока у себя.

Я побрел в служебную часть помещения, где был кабинет Моники. Настроен я был решительно. Я не мог быть уволенным! Мне нужно было собрать всю свою волю, фантазию и красноречие, нащупать все потайные рычажки, включая и давний роман хозяйки с Джейком Стейнбеком и их совместное марихуанистое прошлое, чтобы эти аргументы перевесили жалкую пощечину, которую я имел несчастье отвесить нашему дорогому постояльцу.

Я вошел в приемную, и секретарша, приятного вида мулаточка с огромными золотыми кольцами в ушах, тотчас доложила хозяйке о моем приходе. До этого я видел Монику всего несколько раз. Она казалась мне деловой дамой, застегнутой на все пуговицы. Я даже не представлял, как это она, эта добропорядочная леди, могла наставить Джейку столько синяков, которые он демонстрировал после нашей первой встречи в пабе.

Я вошел в прохладный кабинет и огляделся. Красивая дама в безукоризненном голубом костюме английского покроя сидела за широким столом и просматривала бумаги. За ее спиной висел огромный портрет седовласого мужчины во фраке, написанный в каком-то модерном стиле, – его лицо почему-то отливало синевой. Я подошел ближе и не знал, присесть ли мне на стул или подождать приглашения. Женщина оторвалась от бумаг и с любопытством посмотрела на меня.

– Так это вас рекомендовал Джейк Стейнбек? – после некоторой паузы спросила она.

– Отпираться бесполезно, мэм… – Я обреченно развел руками.

– Присаживайтесь, – сказала Моника. – Как это говорят у вас – «в ногах правды нет»?

– Боюсь, что ее нет и в словах… – Я решил быть наглым и напористым, как настоящий неотесанный медведь, которому может сойти с рук его тупая неуклюжесть.

– …и поэтому вы прибегли к кулакам? – Если я не ошибался, если меня не подводила интуиция, ее глаза улыбались. – И часто вы вот так избиваете моих гостей?

– Только по пятницам, мэм…

– Вы издеваетесь?

– Разве что над собой. Я ведь «горничная», мэм, разве это не повод посмеяться?

– Значит, – задумчиво произнесла она, – вы пришли просить повышения…

Такого поворота разговора я не ожидал.

– Нет, мэм, меня все устраивает. Я пришел попросить прощения за сегодняшний инцидент. Это получилось случайно, поверьте.

Она наконец-то улыбнулась по-настоящему.

– Никогда! Никогда я не поверю, что приятель Джейка бьет первым только по случайности. Как он вас назвал? В чем вы провинились?

Она определенно начинала мне нравиться. Даже в этом английском костюме.

– Мэм, мы разошлись в суждениях о сороковой симфонии Моцарта.

Она вздохнула и покачала головой.

– Я скажу Николасу, чтобы он перевел вас на другие этажи. И не дай вам бог показаться на глаза этому клиенту.

Нет, только не это. Я напрягся и готов был биться до последнего.

– Мэм, прошу вас, оставьте все, как есть. Обещаю, что завтра я выдраю его номер зубной щеткой и лично от себя пришлю букет магнолий! Разве расхождение во мнениях о Моцарте повод для неприязни? У меня болезнь: привычка к месту. На другом этаже я просто зачахну, и вам действительно придется меня уволить из-за полной уборщицкой несостоятельности…

– Хм… – Она еще раз внимательно оглядела меня. Из-за ее лощеного фасада проглянула лисья мордочка блудной «дочери цветов». – Ну как знаете. Но если завтра вы окажетесь в госпитале с переломом ключицы или еще чего-нибудь, не вздумайте скачать с отеля медицинскую страховку!

– Хм… – Я так же пристально уставился на нее. – Перелом ключицы, мэм? Это уж вряд ли, уверяю вас… – и машинально потер свой кулак.

– Опять издеваетесь? Можете быть свободным… – Она надела очки, которые лежали рядом, на столе, и лисья мордочка приобрела хищное выражение настоящей бизнес-леди.

Я почти что поклонился и направился к двери. Уже держась за ручку, я решил обернуться.

– Прошу прощения, мэм… Но я сегодня не смогу заснуть, если не выясню, почему я не уволен?

Она устало стащила очки с носа и посмотрела на меня как-то издалека…

– Потому, что вы – друг Джейка. И еще потому, что… – Она вытащила из пачки, лежащей на столе, сигарету, наклонилась к гигантской зажигалке в виде скульптуры вздыбленного коня (ужасное, скажу я вам, сооружение!), – иногда мне тоже хочется кому-нибудь… врезать… Разве это не естественное желание для нормального, работающего в поте лица, человека? А, Майкл?

– Очень даже естественное, мэм…

– Моника… – поправила она.

– Очень даже естественное, Моника! По-моему, нет ничего приятнее, чем хорошенько стукнуть подлеца. Сразу жизнь кажется прекрасной и удивительной. Вы – замечательная женщина. Если захотите кого-нибудь хорошенько вздуть – я к вашим услугам!

Она вновь спряталась за стеклами очков и наклонилась над бумагами. Тихо закрывая дверь, я почувствовал, как веселый джинн молодости со свистом вылетел из этого кабинета в щель вслед за мною.

* * *

Я вышел от Моники в полном удовлетворении. Мир не был законсервирован – в нем бурлила жизнь. Это было, как в море: на поверхности – золотая сеть, не дающая вырваться наружу его обитателям, а нырни метров на пять в глубину, и глазу откроется подвижный мир, переполненный тайными и явными страстями. Сегодня я столкнулся с самой мощной составляющей в человеческой натуре – памятью. Чем бы закончился разговор с хозяйкой отеля, если бы не ее дань памяти собственному прошлому? Удалось бы мне отыскать другие рычажки в ее сознании? Боюсь, что для этого мне пришлось бы собрать целое досье, начиная с того момента, как ей повязали первый бант.

Я прошел мимо господина де Пиро с гордо поднятой головой.

– Вас уволили? – с сомнением в голосе спросил мой патрон.

– Господин Николас, – с улыбкой произнес я. – Когда вам было двадцать, вы слушали «Битлз» или «Лед Зеппелин»?

Лицо господина де Пиро слегка вытянулось и нечто наподобие проблеска мысли мелькнуло за стеклышками очков.

– Я, молодой человек, слушал Синатру и Ива Монтана.

– Классные были ребята! – похвалил я, и глаза шефа просияли. Ей-богу, еще минута, и он спел бы «Oh my love» а-капелла.

– Хорошего вам вечера, господин Николас! Мне приятно работать под вашим началом! – Сегодня я чувствовал себя в ударе.

– Так вас не уволили?

– Нет.

– Я рад за вас. – Это прозвучало вполне искренне. – Значит, до завтра, Майкл?

– До завтра, патрон!

Я вышел из отеля и сразу вспомнил, что сегодня вечером договоривался встретиться с Эджидио у Аль Венетто.

Душа моя почему-то ликовала, будто я нашел что-то очень важное, что-то, что искал слишком долго, в то время как оно находилось совсем рядом. Пока я не мог дать этому названия – что-то между достоинством и смыслом жизни. Что-то очень близкое к… любви. Но все это пока маячило где-то далеко, на противоположной стороне от горизонта…

Эд уже ждал меня в пабе. Я обрадовался и помахал ему рукой, он ответил. Этот простой жест был переполнен великого смысла.

– Говорят, ты побил янки, – сказал Эд, едва я присел за столик. И я еще раз убедился, насколько тесен этот мир.

– Это вышло непроизвольно, – пояснил я, – все обошлось.

– Может, тебе вообще стоит бросить все это? Я бы мог взять тебя на яхту моим ассистентом.

– Спасибо, Эд, но я уже привык ни от чего не зависеть, по крайней мере, во второй половине дня.

– Как хочешь…

– А у тебя был ассистент?

– Ассистентка. Моя жена. Теодамиза.

– Странное имя…

– Ее родители – уроженцы Мавритании. Мы познакомились в Сорбонне. Она занималась ихтиологией. Поехала со мной сюда.

– А где она теперь?

– Погибла…

– Прости…

– Ничего. Это случилось семь лет назад. Мы пытались поймать меч-рыбу. А это такая тварь, которая может пролететь в воздухе метра три-четыре, если ее засадить на крючок. У нас тогда была моторная лодка, я не рассчитал траекторию… Словом, удар оказался смертельным. – Эд махнул рукой. – Она сшибла Тео. Все произошло молниеносно.

– Ты любил ее?

– Мы занимались одним делом. Тео была отличным парнем… Писала диссертацию об этих тварях. Когда ее не стало, я понял, что ничего нельзя оставлять на потом – ни слов, ни признаний, ни подарков. А мы жили так, будто у нас впереди целая вечность или… или вторая жизнь. Я не задумывался о любви и прочих подобных вещах… Мне было важно, какой ветер дует с утра. На следующий день после похорон слова так и полезли из меня. Это было ужасно… Еще два-три дня назад мы с Тео едва перебрасывались фразами, в основном – по работе, а тут я не мог заснуть по ночам: все говорил с ней, рассказывал о том, что думал и чувствовал все эти три года, пока мы были вместе. Она, думаю, была бы удивлена… Я был суровым индивидуалистом и интровертом – вот что я понял тогда. Я готов был идти один, и союз с Тео состоял в том, что мы не мешали друг другу. Так я думал. Но когда ее не стало, мне ужасно захотелось ее молчаливого тепла. Оказалось, что я мог часами курить на кухне или выбираться в море на сутки только потому, что знал – она сидит за своим столом и что-то строчит на компьютере. Жизнь, Майкл, как море во время отлива – откатывает волны все дальше и дальше. И со временем ты замечаешь, что остаешься на берегу совершенно один…

Эд был прав, и я просто не знал, что смогу возразить в ответ.

– Но ты здесь у себя дома, Эд, – наконец сказал я. Он улыбнулся.

– Я-то дома… А Мария де Пинта любит тебя, чужака…

– Значит, убраться нужно мне! Самое смешное, что я уже привык быть лишним. Меня даже акулы не берут.

– Ты философ, Майкл. А у философов нет родины… Они везде свои и всегда – чужие. Ты таким уродился.

Я задумался. Я не был уверен в его правоте. Я знал другое: я ничего не хотел, не мог терять. Мне было хорошо знакомо это чувство: остаться на берегу в полном одиночестве. Я сказал ему об этом.

– Но как ты будешь жить потом? У меня, по крайней мере, есть воспоминания. Жить с ними нелегко, но они необходимы. Ты остался на берегу по своей воле…

Мне нечего было ответить, и я решил сменить тему:

– Ты еще не отказался от затеи добыть своего сокола?

Глаза Эда, слегка затуманенные вином, тут же просияли знакомым мне лихорадочным блеском.

– Конечно, нет! Я уже начертил план дома. Чувствую, что без приключений не обойтись. Смотри…

Он развернул передо мною клочок бумаги с чертежом и стал тыкать в него зубочисткой.

– Здесь спит старик Кретьен, это его спальня, а зал с соколом – в противоположном конце. Двери у нас, как ты знаешь, не запираются даже на ночь. Проберусь туда, возьму пробу и уйду. Старик не проснется. Но уж если моя гипотеза окажется верной, этому старому олуху не сдобровать!

– А если он все-таки проснется?

– Это уж вряд ли! Я прислал ему корзинку с его любимым кьянти. Будет спать, как младенец, не сомневайся! Пошли со мной, Майкл! Тогда часть вознаграждения за находку достанется тебе. Купим новую яхту, будем бороздить моря…

– Знаешь, старик, мне кажется, я уже набродился по свету. Мне бы наоборот – бросить якорь…

– Это правильно, – согласился Эд. – Я бы тоже подумал о тихой гавани.

Мы еще немного посидели у Аль Венетто. Может быть, час, а то и больше. Я даже спел Эду пару песен Высоцкого…

А после мне захотелось повидать Марию де Пинта. Было уже далеко за полночь. Сегодняшний день длился бесконечно и никак не хотел заканчиваться.

– Идем, дружище! – сказал я.

– Так ты не пойдешь со мной в дом Кретьена?

– По крайней мере, не сейчас… Мне завтра, вернее уже сегодня, рано вставать.

– Ладно… Ты не романтик. Ты – старый пень, – Эд с трудом поднялся из-за стола и обеими ручищами похлопал меня по плечам, – но ты все равно – славный парень! Передавай от меня привет Марии де Пинта. И не забудь нарвать ей цветов. Хотя их здесь, на камнях, чертовски мало!

Мы распрощались, и спина Эда растаяла в темноте проулка, ведущего к морю.

Тогда я не мог знать, что вижу его в последний раз…

…Я вышел на центральную улицу. Все было как вчера, как позавчера, как сто дней назад. Та же сутолока у дансингов, тот же мигающий неоновый свет, те же толпы молодежи и туристов, кочующие из клуба в клуб. Что-то менялось во мне самом. Мне вдруг захотелось приобрести букет роз – таких, каких я давно не видел: на длинных ножках, в хрустящем целлофане, с капельками росы на пурпурных тугих лепестках. Но уличные торговцы даже ночью продавали со своих тележек только фрукты и ореховую пастилу. Цветы росли в больших круглых кадках у дверей домов, и рвать их – означало святотатствовать. Я вспомнил, как обносил клумбы там, в своем городе, когда мне нужно было нагрянуть к женщине с шиком.

Я вышел за город на шоссе и, прячась от фар проезжающих мимо такси, нарвал букет из желтых цветов, напоминающих лютики. Я собрал их целую охапку, испачкав руки придорожной пылью. Я еще никогда не дарил Марии де Пинта цветы.

Я вошел обратно в город, как полный кретин, прохожие с удивлением поглядывали на меня. За квартал от нужного дома мой энтузиазм стих, как и ветер, который к ночи сворачивался здесь клубочком и дремал до утра. Что-то мешало мне быть собой до конца! Для этого нужно было слишком много: содрать с себя налет чужой речи, счистить всю рутину, суету, окаменелости повседневности, содрать кожу и остаться без нее – тогда Мария де Пинта увидела бы меня совсем другим. Но ТАКИМ я мог бы быть только для той, что напоминает тающий леденец, той, которая знает вкус печеной картошки, песни Высоцкого и считалку про «золотое крыльцо». И которой не нужно объяснять, почему «ночные цветы пахнут воровством»… У порога Марии я понял, что иду прощаться.

…Я открыл дверь и вошел в темноту прихожей. Эд был совершенно прав, когда говорил, что здесь никто не запирает двери даже на ночь. На всем острове была одна тюрьма, и в ней содержались только два преступника, один из которых был российский хакер. Я знал дом Марии как свои пять пальцев и поэтому на ощупь прошел на второй этаж, где была ее комната. Из-под закрытой двери выбивалась тонкая полоска тусклого света – очевидно, Мария, как обычно, читала перед сном. Я тихонько вошел и увидел ее склоненную над книгой голову. Мария полулежала в кровати и, судя по густой волне черных, блестящих в свете лампы волос, закрывавших лицо, дремала. Я осторожно прикрыл за собой дверь. Несколько секунд я смотрел на ее трогательную позу, а потом вытащил книгу из рук. Она сразу же открыла глаза и удивленно улыбнулась.

– Ты? Я тебя не ждала сегодня…

Она начала старательно поправлять и без того аккуратно причесанные волосы, будто это помогло бы ей стать более привлекательной.

– Что это? – указала глазами на букет, который я держал в руках. Я совсем забыл о нем и торопливо положил цветы ей на колени.

– Это тебе. Цветы.

Лицо ее просияло. Она погрузила его в букет, и я подумал, что, очевидно, он пахнет бензином и пылью. Потом она резко встала, придерживая ворот ночной сорочки, словно застенчивая школьница.

– Я сейчас. Только душ приму… Я не знала, что ты придешь…

Да, именно так оно было всегда. Душ, чистые простыни, которые она старательно перестилала, выбирая белоснежно белые, с мережкой, выключенная лампа и включенный магнитофон с умиротворяющей музыкой. Все, как в медленном подводном царстве…

– Подожди. Не уходи. Посиди немного. – Я усадил ее обратно, сел в кресло напротив и прикрыл глаза. – Я скоро уйду. Уже поздно, а завтра у меня сумасшедший день.

Она присела на край кровати и смотрела на меня непонимающим взором, не хватало того, чтобы она сложила руки на коленях, как послушная ученица.

– Ты хочешь поговорить? – Я видел, что губы ее пересохли. Она боялась говорить со мной. Она всегда боялась говорить со мной… Ей казалось, что покорность и молчаливая преданность – все, что нужно чужаку, отбившемуся от своей стаи. – О чем же?

Настроение мое менялось каждые полчаса. Совсем недавно я хотел увидеть ее, осыпать цветами так, чтобы желтые лепестки застряли в волосах, упасть лицом в колени девушки, которая неизвестно за что полюбила меня, и просить прощения, и говорить о том, что я не достоин ее послушания, и вызвать у нее бурю гнева или слез, может быть, даже – пощечину или сумасшедшие прощальные поцелуи. Но тусклая лампа, упоминание о душе и воспоминание о перестилании постели повергли меня в совершенно аморфное состояние.

– Скажи, зачем я тебе? – наконец спросил я. – Почему ты до сих пор не бросила меня? Разве у тебя не было на примете кого-нибудь более достойного… всего этого? – Я обвел рукой ее комнату – чистенькую и просторную, с изящными статуэтками божков и эльфов на туалетном столике.

Она смотрела на меня испуганными глазами.

– Знаешь… – продолжал я, – Эд говорит, что ты похожа на Бьянку Борджиа и Мону Лизу в одном лице… Вот за кого тебе нужно выйти замуж, иметь детей и все такое…

Мой язык уже начал заплетаться. То ли от усталости минувшего дня, то ли от выпитого.

– Ты хочешь сказать, что… – голос ее срывался, – что мы больше не будем встречаться?

– А зачем? Разве ты счастлива со мной? – произнес я как можно беспечнее.

Она встала, накинула пеньюар и снова присела на кровать.

– Сейчас уже не знаю… – наконец произнесла сдавленным голосом. – Наверное, это трудно назвать счастьем. Но… кто знает, что это такое? Я ведь не виновата, что… люблю тебя таким, какой ты есть. А ты ничего не чувствуешь. Думаешь, я этого не замечала? – Глаза ее наконец-то заблестели, голос вполне выровнялся, и в уголках губ обозначилась горькая складка. – Знаешь ли ты, можешь ли понять, как изменил меня? У меня была совсем другая жизнь. И вот в ней появился ты… И мне захотелось угаснуть вместе с тобой. В твоем угасании была какая-то особенная сила, и тайна, и страсть. Мне казалось: еще немного и я познаю что-то удивительное, бесконечное, какой-то скрытый смысл в этом течении времени. Теперь я совершенно опустошена этим ожиданием, а ты – не сошел с ума, не постригся в монахи, не совершил ничего такого, ради чего стоило угасать рядом с тобой. Ты жив, а я умерла… Только и всего. Но я не могу не любить тебя. Разве это зависит от наших желаний? Ты тяготишься мной, ты хочешь уйти… А что делать мне?

Для одного дня это было слишком! Голова моя шла кругом. Мне стало бесконечно жаль ее.

– Прости, – тупо сказал я. – Я думал, что смогу… Мне нужно было быть одному. Но это… это иногда так тяжело. Прости.

– Ты очень-очень странный. Поэтому я и полюбила тебя. Ты не такой, как другие. Мне было хорошо с тобой, не извиняйся, – она слабо улыбнулась. – Но это – мои проблемы. Я справлюсь, вот увидишь.

– Давай поженимся! – вдруг сказал я и сам испугался сказанного. Сердце мое застучало, будто в него, как в барабан, забили лапками сотни заводных зайцев. Она снова улыбнулась и покачала головой.

– Нет. Я знала, что этого никогда не произойдет. Разве ты до сих пор не понял, что тебе пора? Разве моя страна подходит для тебя? Разве это тебе нужно?

– Мария, – я соскочил с кресла, сел у ее ног и взял ее руки в свои (это очень напоминало сцену из дамского романа, но мне было наплевать!). – Я не знаю, что мне нужно… Может быть, время. Ты могла бы дать мне время?

Она покачала головой.

– У тебя его и так было слишком много. Я не хочу связывать тебя ни временем, ни какими-либо обещаниями и обязательствами. И не хочу ждать. Это мучительно. Можешь уйти. Иногда будем пить кофе, если случайно столкнемся в городе, да?

Я поцеловал ее раскрытую ладонь и поднялся с колен. Я ничего не мог добавить к тому, что она уже сказала. Я был ей благодарен.

– Майкл… – позвала она, когда я уже топтался на пороге. – Это – из-за другой женщины или… просто так?

Она снова превратилась в ту подозрительную Марию де Пинта, которую я хорошо знал до этого ночного разговора.

– Ты – самая лучшая женщина на Мальте! – сказал я. – А я – полный кретин! Давай будем считать, что ты дала мне время на раздумье?!

– Вечность! – поправила она, – Я даю тебе на раздумье целую вечность, Майкл! Все. Уходи. Я хочу спать!

Я закрыл за собой дверь, прекрасно зная, что она уткнется лицом в подушку.

Чувство потери не покидало меня всю дорогу до дома Стефании О’Тулл, но я был уверен, что поступаю правильно.

Я зашел в комнату и взглянул на часы: спать мне оставалось совсем немного. Я лег не раздеваясь – на это у меня уже совершенно не было сил.

* * *

Я почти не спал. Перед глазами рисовались картины моих коротких свиданий с Марией де Пинта, ее легкие, почти невесомые прикосновения. Может быть, я зря все это затеял? Где я еще найду женщину, готовую встречаться с уборщиком-чужестранцем? Можно было бы попробовать с Сибиллой, но я уже пробовал. У нее куча поклонников да и разговоры о кино меня утомляли.

Словом, я, как всегда, не выспался. И на поверке у господина де Пиро кунял носом. Номера решил убирать в порядке очереди. Первой была комната коммивояжера-американца. Я открыл номер и принялся за уборку, распахнул балкон и замер: сверху доносились голоса, люди – мужчина и женщина – говорили на знакомом мне языке. Я не мог не прислушаться. Тем более что тональность разговора обожгла меня – так мужчины и женщины могут говорить только там, откуда я приехал.

– Куда это нас занесло? Здесь даже нет приличного пляжа! Почему я должен жить в этой высотке? Где море? Одни камни!!! А цены! Тут все в три раза дороже, чем в Штатах! – голосом капризного ребенка говорил он.

– Что же делать? Может, переедем на Гозо… Там, говорят, есть пляж… – тусклым уставшим голосом отозвалась супруга.

– На фига мне этот Гозо? Вообще на фига мне эта долбанная страна? Как жрать на этом чертовом шведском столе – все на одну тарелку не помещается!

– Ну, успокойся… Что-нибудь придумаем…

– Вот ты и думай! А я пошел в бар.

Давно я такого не слышал! Это была семейка, знакомая мне по многочисленным примерам из прошлой жизни, в которой во всем заправляла привычка. Я даже мог с точностью описать затравленный взгляд супруги и кроличьи круглые глазки ее мужа. Обычно такие рьяно снимают свой отдых на видеокамеру, «отмечаются» присутствием на модных мюзиклах и собирают библиотеку, корешки книг которой должны гармонировать с цветом обоев. Я вдруг понял, почему меня иногда так раздражала Мария, – она могла бы быть именно такой женой, готовой к покорности и порабощению. И именно со мной, генетическим тираном, она бы приобрела такой же затравленный взгляд. Хорошо, что этого не произойдет… Я давно не слышал родной речи и не предполагал, что она вызовет у меня такую реакцию – я разозлился. Эх, подняться бы этажом выше, войти бы и сгрести этого самоуверенного совдеповца в охапку! Стоп. Как говорят американцы, это их проблемы.

Я встряхнулся, принялся за уборку и достаточно быстро убрал свои номера. Причем сегодня в комнате моего обидчика был еще больший бедлам, чем раньше. Но я убрал здесь с особой тщательностью.

В 713‑м меня ждал очередной сюрприз: с прошлого дня там ничего не изменилось. Даже постель осталась идеально чистой и не смятой. Все лежало на прежних местах. Только у порога стояли кроссовки, а «лодочек» на высоком каблуке не оказалось. Было ясно: она в номере не ночевала. Меня вдруг охватила ревность. Вот как? Значит, она здесь не одинока? Значит, она такая, как все?!

Потом я заволновался: а вдруг с ней что-то приключилось? Я представил эдакую растеряшку-мечтательницу в очках, в странных «лодочках», в которых здесь не ходят, с растерянным взглядом и угловатыми движениями. Да с ней могло случиться все, что угодно! Я еще раз тщательно проверил номер – я мог определить на глаз, ночевал ли в нем постоялец. Это была профессиональная наблюдательность, и она меня не подвела. Сегодняшней ночью здесь и муха не пролетела. Меня затрясло, как бабушку, потерявшую в магазине внука.

Я быстро закончил работу, переоделся и спустился в холл. На «рецепшине» сидел Скот Вайль.

– Послушай, Скотти, – сказал я. – Дама из 713‑го оставляла ключ?

– Вот он, – Скот указал на ячейку, – а что?

– Когда?

– Откуда мне знать? Я заступил с утра.

– В шесть?

– В шесть.

– И ключ уже лежал в ячейке?

– Да… А что тебя беспокоит?

И правда, что меня беспокоило? Я и сам не мог ответить на этот простой вопрос.

– Просто… мне кажется, если постоялец исчез, об этом нужно сообщить сразу… Мало ли что…

– Ну ты даешь! Ты что, записался им (Вайль кивнул на группу туристов у входа) в няньки? И вообще, брось лишние хлопоты. Я знаю, что это за дама. Будь уверен, у нее все в порядке.

– Ты знаешь?! – Я даже задохнулся. – И кто она?

– Ну не то чтобы знаю, – замялся Скот. – Слышал, что о ней говорил старший менеджер: она приехала по делам в Асри, вроде бы хочет организовать поставки нашего шардоне в свою страну. А большего нам знать не положено…

Все оказалось так просто, банально и даже пошло!

Книга, леденцы, носочки, записка… Какие глупости! Просто я искал повод к жизни. Хоть какой-нибудь крючок, чтобы зацепиться. Так складывались обстоятельства внутри меня самого. И мне следовало бы это понять раньше. Я, как зверь, превратился в нюх, слух и осязание – шел на знакомый запах, на вкус, на малейший проблеск ассоциаций. Я шел, как животное. Я был болен…

Я кивнул Вайлю, снова зашел в подсобку и накинул рабочую куртку. Тележку с собой я не взял, но для отвода глаз перекинул через плечо несколько чистых полотенец и поднялся на седьмой этаж. Вошел в 713‑й, закрыл за собой дверь. Тоска сосала мое сердце, как гигантская мифическая змея. Я лег на кровать и зарылся лицом в подушку. Мне не было страшно, что Она вдруг может войти. Плевать! Она приехала сюда по делам. По серьезным бизнесовым делам. У нее нет очков и рассеянности, ей не присущ робкий взгляд и угловатость движений. О, я видел этих дамочек, начавших с «челночных» поездок в соседнюю Польшу или Турцию! Им не достался отцовский бизнес, как Монике, они всего добивались сами, и поэтому их лисьи мордочки через десять лет приобрели хищный оскал. А внушаемое из поколения в поколение смирение вырвалось наружу полной и безграничной вседозволенностью, которую дают деньги. Там, откуда я приехал, было только два варианта: первый – это та женщина сверху, лепечущая с мужем, и второй – женщина-машина, женщина-танк, окаменевшая от ежедневных дел.

Девочка в очках, с кремом на курносом носу умерла. А если бы не умерла, вряд ли у нее был бы иной вариант выбора…

От подушки исходил свежий запах лаванды из нашей прачечной, который мне уже опротивел. Я встал с постели, намеренно оставив на ней вмятину. А потом… Потом поступил, как последний озорник в пионерском лагере: завязал банное полотенце узлами, вспомнив, как в лагере «Орленок», а потом в армии, мы прибивали к полу чьи-нибудь тапочки, пришивали грубыми нитками одеяло к простыне и писали на зеркалах непристойности зубной пастой.

Я бросил полотенце на смятую мной постель. Это было более чем глупо.

Очевидно, мне снова нужно готовиться к разговору с Моникой…

* * *

Обедать я поехал в Асри. По дороге убеждал себя, что еду исключительно ради обеда. Но я никогда не ездил для этого в Асри.

Это был небольшой, как, впрочем, и все здесь, городок, славившийся виноделием. В переводе его название означало «выжималка». В Средние века все жители города собирались на винокурне, влезали в огромные чаны со спелым виноградом и давили его босыми ногами.

Я что-то заказал себе в ресторане, расположенном в центре, но еда не лезла мне в рот. Я наблюдал за редкими прохожими и группами туристов, пытаясь во всех проходящих женщинах узнать свою «подопечную». Один раз мне даже показалось, что это Она. Женщина была в изящных туфельках (жаль, что я не запомнил цвета ее «лодочек»!), в узком платье песочного цвета и такой же соломенной шляпке с широкими полями. За ними и за темными стеклами солнцезащитных очков я не мог хорошо разглядеть ни ее лица, ни цвета подобранных под шляпу волос. Она сидела в баре на противоположном конце площади и пила сок. Я по-собачьи раздувал ноздри, пытаясь выловить из тысячи уличных запахов легкий аромат сирени. Но, увы, я все-таки был человеком, мне было легче нафантазировать этот аромат, чем почувствовать его. Минуты через три, когда я был почти уверен, что нашел и узнал ее, к даме подошли двое мужчин (я безошибочно угадал в них коренных жителей), и все трое заговорили по-английски. Я не мог расслышать, о чем они говорили, но четко различил артикуляцию.

Потом я увидел другую – блондинку в розовых бриджах… Третья – короткостриженая шатенка, изящная, как статуэтка, тоже могла быть ею. Спустя некоторое время мой взгляд вырывал из толпы каждую. Даже не пренебрег крупной кудрявой дамой постбальзаковского возраста в ярком брючном костюме. Мне уже было все равно, как она выглядит. Голова моя шла кругом. Я просеивал всех через сито, как дотошный пекарь муку, и в конце концов в нем осталась та – первая, из бара. Разве Она не могла говорить по-английски? Эка невидаль для преуспевающей дамы! Пусть это будет Она, решил я. И снова обратил свой взор к бару. Но женщины там уже не было. Опять возник тот же вопрос: что я делаю здесь, в Асри? И вообще… Я чувствовал, что заболеваю какой-то неизвестной и пугающей меня болезнью. Скорее всего, ее вирус сидел во мне давно. Может быть, с детства. Я вдруг вспомнил эту странную тоску, внезапно охватывающую меня лет в десять. Потом, конечно, я мог заглушить ее, обмануть, скрутить в бараний рог. Наверное, поэтому и не реализовался… Каждый в жизни делает только одно дело, несмотря на то, что берется за многие. Я пришел к этому не так давно. Писатель пишет одну книгу, даже если на его счету сорок романов. И эта книга насквозь пронизана одной навязчивой идеей. У Мураками это колодец, у Булгакова – бег и покой, у Миллера – секс, у Павича – эпос.

Да и художник, даже меняя технику письма, говорит об одном. Важна только стилистика, по которой тебя отличат от других. Возможно, мне светило стать неплохим писателем или музыкантом, но я понял это слишком поздно. Если бы я не боялся мысли о своем предназначении в пятнадцать лет, все, может быть, сложилось бы иначе. Но кто может предугадать свой путь так рано? Разве что гений. А я не был даже вундеркиндом…

В ресторане, где я вяло ковырял вилкой ножку ягненка, запеченную в сметане и украшенную базиликом, были винные погреба. Туда время от времени спускались туристы на дегустацию. Я подозвал хозяина, познакомился с ним – его звали Сэмюэль Росса – и, заплатив несколько лир, вошел в прохладное подземелье. Здесь царил полумрак, в стенах располагались бочки с вином, а на многочисленных деревянных полках лежали бутылки с винами разных сортов. Подземный ход, огороженный турникетом, вел куда-то вглубь – из него веяло сыростью. В этом для меня не было ничего удивительного. Таких тайных каменных лазов и переходов на острове было множество. Во время войн их использовали как бомбоубежища или переходы из одного дома (или даже города) в другой. Местные жители не удивлялись, когда при рытье колодцев натыкались на каменные коридоры. Я попросился у Сэма зайти за турникет.

– Это опасно, – сказал он. – Я и сам не бывал дальше второго поворота. Можно не вернуться… В войну мой отец укрывал здесь полгорода, а сейчас сын устраивает дискотеки…

Я испробовал несколько сортов вин, особенно налегая на шардоне. Она тоже пила его…

– Я слышал, что кто-то приехал договориться о поставках этого вина за рубеж, – как бы между прочим заметил я.

– Да? – удивился хозяин. – Я ничего об этом не знаю.

Больше говорить было не о чем. Я искал повод отослать его наверх. Но тут в подвал спустилась очередная группа, и хозяин занялся ею. Воспользовавшись суетой, я нырнул за турникет и сделал несколько быстрых шагов вперед – темнота сразу же поглотила меня.

Я давно не ощущал настоящего холода, с тех дней, которые провел в открытом море. Из теплых вещей у меня была только легкая ветровка с шерстяной подстежкой. А тут я вдруг ощутил настоящий холод. Стены хода были овальными, влажными и гладкими, словно отполированными. В темноте я не мог продвигаться дальше и просто присел на корточки, закрыл глаза… Сырость и лед проникали в меня. Я даже услышал завывание вьюги, свист ветра и царапанье веток по стеклу…

…Когда все это закончится, помнил я, наутро сад будет белым и вспушенным, как сахарная вата. Нужно будет надеть шапку, пуховик, натянуть сапоги и выйти в хруст, в молочный запах первого снега, в легкую пелену, обволакивающую мир прохладной марлей. Можно будет подойти к кисти подмороженной калины и «склевать» ее ртом прямо с куста, обжигая губы кисловато-горьким и таким не похожим ни на что другое соком. Я делал так в детстве. Можно отломить от водосточной трубы сосульку и представить, что это – леденец. Сосульки, засахаренные инеем, казались мне необыкновенно вкусными. Можно засесть за телефон (это уже позже, в городе) и собрать целую толпу. А потом в лесу на морозе жечь костер, пить ледяную водку и хрустеть солеными огурчиками. А потом петь песни, целоваться с какой-то незнакомой, но очень красивой девушкой, не имеющей строгого английского воспитания. И до безумия влюбиться, не перебросившись ни единым словом. Потому что по сравнению с огнем, снегом, колким ветром, горящими щеками и губами слова не имеют никакого значения. Девушка будет похожа на ту, из бара, только я увижу ее глаза – карие или голубые (лучше – синие с зеленцой, как вода в море) и вдохну запах ее волос – темных или светлых, все равно…

А потом… Потом мы вернемся домой. По дороге я куплю подмороженные и баснословно дорогие розы, шампанское и конфеты «Ассорти» кондитерской фабрики «Заря», если таковая еще существует.

Я сидел, прислонившись спиной и затылком к стене, в охватившей меня галюциногенной дреме. Мое дыхание утраивалось эхом. Впереди и позади была ночь, рядом – друзья, Димыч и Серега…

– Ну, что, брат? Вставай, пора… – говорил Димыч.

– Да он совсем окоченел, – говорил Серега. – Вставай, брат… Дорога назад не ближняя…

– Назад вообще нет дороги, – говорил Димыч. – Это уж поверь… Просто нужно двигаться. Двигаться, во что бы то ни стало. За временем, за ветром, за ночью…

– Старость, брат, отнимет и это… – говорил Серега.

– Если ты меня слышишь, значит, ты не тут… – вдруг сказал Димыч.

Не тут, подумал я, где – НЕ ТУТ? Не тут – значит, ТАМ? А где там? А что есть ТАМ?

– Что есть там, Димыч? – спросил я и открыл глаза. Эхо ушло за поворот…

– Эй! – послышалось со стороны винного погреба. – Вы все-таки меня не послушались! Что вы там делаете? Выходите!

Ко мне шел хозяин, огонек его сигареты мерцал, как зрачок зверя. Я заставил себя подняться, отряхнул брюки.

– Не беспокойтесь. Мне было любопытно, куда ведет этот лабиринт.

Хозяин подошел ко мне.

– Там дальше ров с водой, водоем. Идемте. Вам здесь нечего делать. Я не пускаю сюда туристов.

Я вышел в зал. Доедать ягненка мне не хотелось. Чтобы как-то успокоить расстроенного официанта, оставил щедрые чаевые. На улице стояла жара. Светло-желтые стены домов, церквей и крепостных стен, подожженные солнцем, казались вылепленными из глины. Они вбирали в себя свет и тепло, словно янтарь, и так же, как этот странный камень из застывшей смолы, были живыми, умеющими говорить. К ним можно было прикладываться ухом, как к морским раковинам, и слушать законсервированный шум времени. Но о чем они могли поведать мне?

Я хотел обратно в погреб – к Сереге, к Димычу, к зиме и заснеженному саду. Где я могу спрятаться на этом острове? Куда приткнуться?

Я еще бесцельно побродил по Асри.

В дверях аккуратных коттеджей торчали ключи – заходи и бери, что хочешь… Но воров здесь не было и в помине. Такая вот петрушка…

* * *

Почему Она не ночевала в отеле? У нее были важные дела в других местах или… Впрочем, мальтийцы очень сдержанны в своих проявлениях благодаря влиянию культуры английских колонизаторов и не позволяют себе вот так запросто снимать приехавших сюда женщин. Но эта была ОТТУДА – то есть отличалась от любой другой иностранки. Правда, я давно не видел своих соотечественников, а тем более – соотечественниц. И если мне доводилось о них думать, все чаще всплывал некий собирательный образ – что-то среднее между «кареокой и чернобровой» моделью кисти Брюллова и графическим портретом Ласочки из книжки школьной программы «Кола Брюньон».

Американки были бледны, как моль, и раздражали слишком резкой артикуляцией, француженки – особенно парижанки – просто миф, созданный писателями, голландки слишком широкоплечи и поджары, как гончии. И все они, встреченные мною и пройденные, как учебник физики, казались пресными, деловитыми и чересчур расчетливыми.

Итак, итак… Я обошел еще кучу баров. Я не мог выбраться из этого чертового Асри. Я был готов, как в каком-нибудь Тунисе или Египте, бросаться к каждой женщине и говорить: «Привет! Как дела?» Вот до какой степени я пал сегодня! И уже почти ненавидел ЕЕ. За то, что она смогла одним своим присутствием здесь взорвать меня изнутри, разбередить все то, что я так тщательно бетонировал все эти годы. Я – «горничная», я живу тихо и мирно, никого не трогаю, ни о чем не жалею. Я – трава, муравей, морской конек, ветер и ночь… Я хочу жевать своего осьминога и чистить унитазы по утрам.

Я хочу есть шоколадные яйца на Пасху и пить кофе со старушкой О’Тулл.

Хочу плевать с камня в море и тупо смотреть на горизонт.

Хочу спать с Марией де Пинта, валяться на песке посреди Мнайдры, выращивать цветы в кадке, вышивать крестиком, пить козье молоко и разводить кроликов. И молчать. И… как же я устал от всего этого!

Я был пьян. Так, как еще никогда не был. Я бредил. У меня начиналась белая горячка. Я был влюблен. Отчаянно влюблен. В ничто. В леденцы, в зубную пасту, в «Трех товарищей»…

Добрый бармен погрузил меня в такси. Я едва смог произнести свой адрес и моментально отключился…

* * *

«…Это ты, ты была в платье песочного цвета. Если это не ты, значит… Значит у меня пропал нюх, и я уже не волк. Я хочу, чтобы это была ты – женщина-фантом. Я знаю тебя тысячу лет. Я знаю, что ты не умеешь картинно стонать, как в кино, что ты молчалива, самоуглубленна и податлива, как воск, когда сама хочешь этого. Я тоскую по тебе. Я тосковал по тебе всю жизнь. Ты умеешь надевать шапку-невидимку, ты – воздух, в котором так легко дышится.

Ты мелькнула и исчезла – тогда, в детстве, а теперь вернулась фантомом, отпечатком следа на песке у самой кромки берега. И я хочу остановить волну, чтобы узнать, успеть разглядеть этот след.

Зачем ты пришла? Что тебе нужно? Я убежал от тебя так далеко, как только мог. Нас разделяли моря, воздух, камни, бескрайние равнины. Мы были по разные стороны времени. А ты пришла! Не я, а ты! Потому что оказалась сильнее. Ты пришла – взрослая и незнакомая, пугающая и притягательная. И только моя любимая книга – НАША любимая книга – стала паролем, тайным знаком, ключом к другой жизни, в которой меня охватывал озноб…»

Всю ночь меня бросало из стороны в сторону. Я засыпал и вновь бредил наяву.

Утром, едва выпив кофе, я помчался в отель. Меня душил стыд за мальчишескую выходку с полотенцем. Как метеор, я прошелся с пылесосом по всем номерам, убирая на этот раз кое-как, лишь бы поскорее добраться до 713‑го…

С минуту я тихо постоял перед дверью, прислушиваясь. И хотя на ручке двери висела синяя табличка, мне показалось, что Она должна быть там, и как только я войду, снова наденет свою шапку-невидимку. Я машинально пригладил волосы и оправил белую куртку. Вошел. Вначале мне показалось, что в номере беспорядок: на круглом журнальном столике стояла какая-то еда, будто бы здесь ночью пировала компания. Но когда я присмотрелся…

Это был натюрморт в стиле Петрова-Водкина. Я не мог поверить своим глазам! На смятой и тщательно расправленной газете (это была одна из немногочисленных мальтийских газет, кажется – вечерняя) стояла откупоренная бутылка «Jonny Walker», рядом – до половины налитая емкость (за неимением «гранчака» был использован стакан для зубной щетки). Рядом со стаканом лежал кусок хлеба (не белого, какой обычно подают в нашем ресторане, а темного, ржаного, из супермаркета), на хлебе лоснилась золотым боком одинокая сардинка.

Все было тщательно (я бы даже сказал – с художественным вкусом) расставлено, будто бы действительно художник приготовил все это для написания картины. Сквозь не до конца задернутые шторы пробивался тонкий луч, прямиком попадающий в стакан, а уж от стакана исходил рассеянный медовый свет, делая несчастную баночную сардину золотой.

Я не мог ошибиться: все это было приготовлено для меня. К тому же, в номере, как всегда, все было идеально чисто. Значит, мне давали время. Опять показалось, что слышу рядом едва уловимое дыхание.

– Спасибо за приглашение! – как можно более непринужденно сказал я и сел в кресло. – Но стол мог бы быть и изысканнее…

«Дурачок! – отозвалась в моем мозгу пустота. – Это как раз то, что тебе нужно! Это почти экзотика для тебя, привыкшего к чистым скатертям и салфеткам!»

– Ну не такой уж я чистоплюй, – возразил я и взял в одну руку стакан, а в другую – бутерброд с сардиной. – Скорее всего, все это для тебя экзотика, раз уж ты привыкла жить в таких отелях, как этот…

«Дважды дурачок! Неужели ты так отвык от другой жизни? Так поделом же тебе! Это – все, чего ты заслуживаешь, несчастный отщепенец:

Сегодня – воскресенье,

Девочкам – печенье,

Мальчикам – селедка,

По стакану водки!»

Пустота издевалась надо мной, я словно бы видел ее дразнящий язык.

– Вот, вот, – огрызнулся я, – водка, а не виски, селедка, а не сардины из банки! И огурцы! И соль! И сало! Можно – редиску.

«А где ты здесь видел редиску? А селедку?.. И вообще, разве в этом суть?..»

– В чем же?

«В том, что тебя ждет снег. Помнишь, как в фильме “Бег”?»

– Ну да! Спасибо! Это красивая, но совершенно нелогичная картинка. Так, «хеппи-энд» в стиле советикус. Разве не понятно, что героев после возвращения на самом деле ждали лагеря или попросту – ближайшая стенка?!.

«А тебя ждет снег…»

– Не дождетесь! – Я залпом выпил из стакана и закусил бутербродом. – Ваше здоровье!

«Пей, пей, придурок. Здесь тебе не грозит стать бомжем, собирающим бутылки. Поэтому – хоть залейся! Воля твоя…»

– У тебя есть другие предложения?

«А чего ты ждешь? Впрочем, ты ведь умница… Сколько языков на твоем счету! А сколько профессий! Ты еще молод, ты еще не разучился хотеть. Ты многое узнал. Но есть одна вещь, которая прошла мимо…»

– Что же?

«Проще простого: любовь…»

– У меня есть дочь… Там…

«…и ты дважды грешник: дети, рожденные по случайности, не бывают счастливы. Ты виновен».

– Можно мне закурить? – спросил я и достал пачку «Мальборо».

«Не боишься, что здесь останется запах дыма?..»

Я боялся. И поэтому снова спрятал сигареты в нагрудный карман.

«Видишь, ты всего опасаешься. Ты – примерный служащий. Ты – настоящая горничная».

– Ну хорошо, – сказал я, – а кому я вообще нужен?

«А ты пробовал быть кому-то нужным? Или ты сразу ждешь отдачи? Но ведь это не товарно-денежные отношения! Та женщина, с которой ты так легко расстался…»

Стоп! Мне казалось, что я говорю с Ней, но она не могла знать о Марии де Пинта! Значит, я говорил сам с собой. Но что хотела сказать она, оставив мне этот натюрморт? Разве не то же самое? Или… Может быть, так: «Мы с тобой одной крови: ты и я. Как в «Маугли», помнишь? Если так сказать огню – он стихает. Если так сказать зверю – он не укусит. Если так сказать ножу – он не окажется в твоей груди. О, я знаю, что такое – есть бутерброд с газеты и обжигаться разбавленным спиртом. Знаю, что такое поминать товарища и терять близких. Знаю, что сытое одиночество иногда хуже тяжелого бега по снежной равнине, на которой нет ни одного зажженного для тебя огонька. Но, по крайней мере, ты движешься, значит – живешь. Можно умереть в движении. Но это лучше, чем в чужой постели, на чужой земле. Мне так кажется… Но, может, я и ошибаюсь».

Я с благодарностью дожевал бутерброд. Затем помыл стакан, вернул на место зубную щетку, убрал газету и бутылку. Сегодня я не хотел искать книгу, я уже вспомнил, что в ней дальше: расставание, болезнь, смерть в горах… Я вспомнил это так четко и пронзительно, будто читал книгу не двадцать лет назад, а вчера.

Мы поссорились и помирились. Полотенце, которое я завязал узлом было аккуратно расправлено и висело в ванной. Мне захотелось попросить прощения. Я сбегал в ресторан…

Я поставил на журнальный стол бутылку «Bakardi», изящную рюмочку, горкой выложил шоколадное печенье, воткнул в вазу сорванную в холле темно-пурпурную розу. Оглядел все это. Что же еще? Чего-то не хватало… «Мы с тобой одной крови…»

Что бы это означало? Я порылся в карманах: сигареты, зажигалка, ключ… И снял с шеи крестик. Он был очень простым – когда меня крестили, дед (Царство ему Небесное!) выточил его из перламутровой пуговицы бабушкиного халата. И сделал это мастерски, крест не сломался в течение всех этих тридцати семи лет. Я менял только цепочки. Сейчас она была серебряной, слегка потемневшей. Я положил ее на стол рядом с розой. Роза и крест…

Пора было уходить. На пороге я оглянулся: что сказал ей? – «Да, мы с тобой одной крови. Потому что выросли на одной земле, проклятой Богом, но единственной для тех, кто научился любить ее. Она исторгала нас из себя, а мы возвращались. Мы барахтались в ее слякоти, сбивая под собой твердь. Барахтались, пока она не позволила нам увидеть другой мир. Он был прекрасен и сладок. В нем пахло хорошим мылом и дорогими духами, в нем жарились рождественские индейки и пеклись яблочные пироги. В нем женщины и мужчины не обижали друг друга, а дети писали трогательные записки на оборотной стороне своих фотографий. В этом мире умели громко смеяться и скрывали свои проблемы, в нем верили в то, что Бог забирает всех на небо, и поэтому не рыдали на кладбищах. В нем каждая вещь и каждый человек знали свое место. Одни только мы искали его под солнцем. От этого у нас выросли клыки и когти, а тело покрылось шерстью. От этого мы ненавидим настоящее – каким бы оно ни было – и любим вспоминать прошлое. И боимся будущего, в котором сегодня ты – король, а завтра моешь его ботинки…

Я знаю, что ты помнишь вкус печеной картошки, что тебя обижали, но ты выстояла, что ты умеешь быть мягкой, как воск, если сама хочешь этого… Как знаю и то, что ты научилась разбираться в винах и не только в них. А твоя скромная «Сирень» – дань чьей-то памяти. Не комплексуй по этому поводу. Мы с тобой одной крови. И… И пусть Господь хранит тебя. Этот крест был со мной тогда в море…»

Я осторожно прикрыл дверь и снова инстинктивно прислушался: вдруг послышится легкое движение? Она материализуется и выйдет ко мне навстречу… Хотел ли я этого по-настоящему? Я и так сказал слишком много.

Я спустился в лифте в подсобное помещение. Сидя в 713‑м, я потерял уйму времени, и мои сослуживицы уже разошлись. Значит, я могу спокойно переодеться, не прислушиваясь к веселому щебету и смеху. Я прошел к своей ячейке, в которую вешал куртку. И только сейчас заметил, что в углу в кресле сидит Сибилла.

– Что ты так долго? – спросила она бесцветным голосом.

Я пожал плечами и, кажется, покраснел, как воришка, пойманный на горячем.

– Было много работы… А что?

– Вот решила тебя дождаться, – и Сибилла протянула мне утреннюю газету. Только теперь я заметил, что глаза у нее красные, как у кролика. И нос распух.

Я машинально взял хрустящий листок – это была тоненькая местная газетенка с новостями, скроенными «мелкой нарезкой».

– Там… внизу, – сказала Сибилла.

Мои глаза выхватили несколько строк: «…при попытке ограбления был застрелен хозяином… Выстрел оказался смертельным… После объяснений в полиции господин Джереми Кретьен был отпущен под залог в пятьсот мальтийских лир…»

Что-то похожее на звериный рык само собой вырвалось из моего горла.

Я смял газету…

* * *

…На следующий день, в свой выходной, мы сидели на камнях пустынного острова, на котором совсем недавно так спокойно и непринужденно провели время. Я, Сибилла и Мария де Пинта. С нами не было четвертого – Эджидио Веллингтона, Эда-акулы, не было его яхты. У камней одиноко билась в волнах наша моторка, которую я арендовал на несколько часов, чтобы съездить на остров Святого Павла и помянуть нашего товарища.

Накануне я сходил в полицейский участок, занимающийся расследованием. Его вел человек со смешной собачьей фамилией Рэкс. Я не хотел, чтобы на Эда легло клеймо обыкновенного воришки, ведь только я знал, в чем истинная причина его несвойственного для Мальты поступка. Об этом я рассказал лейтенанту Рэксу.

– Дело, в общем-то, закрыто, – флегматично сказал тот, – и все это уже не имеет значения.

– Как же не имеет? Хорошего человека, ученого, обвинили в воровстве… Да еще в стране, где отсутствует преступность. Разве это не повод для опровержения? К тому же Эджидио Веллингтон вел историческое расследование. Неужели вам самому не интересно проверить его гипотезу?

– Уверяю вас, сэр, все это выдумки чистой воды. У мистера Кретьена, как человека из древнего рыцарского рода, находится множество ценностей, представляющих немалый интерес для историков. Другое дело – скажу вам по секрету – старик действительно несколько… прижимист и не хочет расставаться с разного рода реликвиями ни за какие деньги. Поверьте, я знал Эда. Он был одержим. Он вполне мог решиться на воровство.

– Он только хотел взять пробу со скульптуры.

– Это не имеет значения.

Да, теперь ничего не имело значения… Но все же, порывшись в интернете, я нашел адрес и написал письмо профессору Габаллу Али Габаллу, о котором Эд отзывался с таким уважением. В нем я изложил суть дела – может, коряво и слишком эмоционально, но я не мог допустить, чтобы Эда, этого добряка, посчитали простым «домушником». И еще мне хотелось, чтобы после моего письма серьезные представители из ЮНЕСКО как следует тряхнули мерзкого старикашку.

Потом я собрал девушек, и мы поехали на остров.

…Мы сидели молча под палящими лучами солнца, и я сделал так, как полагается: налил в стакан виски и прикрыл его кусочком хлеба. Странно… Недавно я сидел перед таким же стаканом. Только хлеб лежал рядом.

Мы не могли говорить. Сибилла хлюпала носом, потом отчаянно прыгнула в воду и поплыла к своему камню, у которого кружила в прошлый раз. Мы с Марией остались одни.

– А ведь Эд, – сказала она, – заходил ко мне.

– Он был в тебя влюблен, – отозвался я.

– Я знаю.

– Знаешь?

– Да. Он сказал мне об этом. А еще сказал, чтобы… Чтобы я берегла тебя, потому что тебе здесь одиноко, потому что ты – особенный…

У меня что-то сжалось в горле, я задохнулся, будто в него вбили пробку.

– Но я не сказала ему, что мы расстались, – продолжала Мария, – чтобы не обнадеживать…

– Он хотел преподнести тебе этого проклятого сокола в коробке из-под торта…

– Не знаю, чем я это заслужила, Майкл… Но если бы можно было все вернуть, я б отговорила его!

Это кольнуло меня, как упрек.

– Если мужчина что-то решил – его остановить невозможно… – попытался пояснить я.

– Я ведь тоже покидаю тебя, – сказала Мария де Пинта. – На днях улетаю в Лондон к двоюродной сестре. Буду поступать в университет. Деньги я собрала… Думала накопить на свой домик и прочую ерунду для… жизни. А теперь все иначе. Может быть, к лучшему…

В ее голосе больше не звучала надежда. С той ночи, когда я ввалился к ней с цветами, нам стало проще общаться. Мы говорили, как друзья.

– И ты, Брут? – сказал я.

– Ничего не поделаешь, Майкл, – повела плечами она. – Здесь меня задушат воспоминания о моем фиаско. Увы… Женщине очень не легко смириться с тем, что ее отвергли.

Она отвернулась, и яркий луч солнца мягко очерил ее профиль, сгладил слегка резкие черты, позолотил длинные ресницы и брови. Ее высокий лоб светился, как фарфоровый. И я заметил, что ее темные глаза, как и говорил Эд, имеют странноватый фиолетовый оттенок…

– Ты очень красивая, Мари, – сказал я. – У тебя будет дом с садом и бассейном. И очень хороший муж. Такой, каким бы мог быть Эд.

– Да, да… Наверное… – рассеянно проговорила она и помахала рукой подплывающей к берегу Сибилле.

Мы еще выпили немного виски. И снова молчали. Говорить о том, каким славным парнем был Эд, не имело смысла – мы все и так это знали. Я был благодарен девушкам, что они не причитают и по сто раз не прокручивают трагическую ситуацию, как это делали миссис О’Тулл или Аль Венетто. Мне захотелось несколько минут побыть одному, и я прыгнул в море, поплыл, соленая вода заливала мое лицо. Потом я обернулся назад. И увидел островок и фигурки на берегу такими маленькими, будто бы смотрел на них в уменьшающий окуляр полевого бинокля. Будто очень издалека – с горы или с расстояния птичьего полета. Они оставались по ту сторону моря. Словно еще одна волна отхлынула от меня.

* * *

Я рано вернулся домой. Днем состоялось отпевание, но я не пошел в церковь. Мне хватило вида урны, наполненной тем, что раньше было Эдом… Если бы я имел право голоса, я бы развеял прах над морем. Уверен, Эд был бы не против. Но кто бы меня послушался?

Миссис О’Тулл, как всегда, сидела в своем кресле у порога. Шляпка на ней была черной. Вообще, в городе многие добавили к своему туалету траурную деталь – нашейный платок, косынку, шляпку, ленточку. Здесь ведь все знали друг друга, все жалели беднягу Эда и посылали проклятия Кретьену. Я, как мог, подливал масла в огонь, шепотом пересказывая гипотезу Эджидио. Уверен, теперь старику придется день и ночь дежурить около своих сокровищ!

– Хотите кофе? – спросила меня хозяйка.

Но сегодня мне ни с кем не хотелось разговаривать. Я поблагодарил и отказался, сославшись на усталость и головную боль. Закрылся у себя и лег на кровать, вперив взгляд в потолок.

Прошло не так уж много времени с того момента, как я переступил порог 713‑го и как познакомился с Эджидио. События развивались слишком стремительно. Я явственно чувствовал, как горячий Господень нож режет остатки моей судьбы, как сливочное масло. Иногда так бывает. Живешь – и ничего не происходит, а потом вдруг все начинает катастрофически меняться. На гладкой речной поверхности возникает порог за порогом, и расстояния между ними сокращаются. Только держись!

Я уже говорил, что после того случая в море перестал прислушиваться и улавливать скрытую суть событий. Но сейчас меня осенила мысль: с книги из 713‑го у меня началась какая-то другая жизнь. Я нашел и потерял друга, я научился ценить женщину, с которой расстался и которая любила меня, я перестал бояться потерять работу. Потому что эта потеря стояла в самом последнем ряду после множества других, более важных и значительных.

За эти несколько дней я потерял очень многое. Но ведь и нашел! Я в волнении заходил по комнате. Как я раньше не додумался? Зачем мне нужна эта игра в «кошки-мышки» с постоялицей из 713‑го, если сразу было понятно: найди ее и познакомься! Не будь идиотом! Ведь можно было придумать сотню способов увидеть ее, заговорить, пригласить куда-нибудь. Она бы с радостью приняла мои услуги как опекуна и гида. Я мог бы показать ей тысячу интересных мест, не обозначенных в туристическом путеводителе. И все, все, что я передумал в эти дни, я бы мог сказать, глядя ей в глаза. Мы бы говорили как два случайных попутчика в одном купе – обо всем, о чем не расскажешь слишком близкому человеку. Или же… Или же оказалось бы, что мы действительно близки. Но я узнал бы это наверняка. А не мучался, как школьник перед экзаменом.

Решено! Завтра я приду пораньше, она еще не успеет уйти. Я постучусь и войду. Перед этим я сниму белую форменную куртку и спрячу ее во втором ярусе тележки. Тележку вообще оставлю в конце коридора!

Для начала я приглашу ее на завтрак в подвальчик «Каса Пикола» – обычно туда не водят туристов. Там каменные столики, обалденные витражи и божественного вкуса кролик, фаршированный пряностями и орехами. Потом мы поплывем на Гозо, но не на общем пароме, а в национальной расписной лодочке, напоминающей итальянскую гондолу. По дороге мы будем купаться, прыгая прямо с борта в прозрачную воду. И я покажу ей мир рыб и, скорее всего, расскажу о черноглазой акуле.

На Гозо я поведу ее в храм Табину, и она увидит множество вещей, присланных сюда со всех концов мира как свидетельства чудесного исцеления: костыли тех, кто встал на ноги, трогательные детские чепчики в благодарность за зачатие, пожелтевшие письма с фотографиями тех, кто, молясь Деве Табину, спасся от неминуемой гибели. Здесь она загадает желание и повяжет ленточку или носовой платок на священное дерево. Мы вместе загадаем желание! Не знаю, о чем мечтает она, но я скажу так: «Пресвятая Дева, если ты захочешь меня услышать, сделай так, чтобы я больше ничего не терял!»

Я заснул почти успокоенный. Ночью мне приснился Эд-акула. Он стоял, окруженный сиянием, в бесплотной синеве.

– Как же так, старик? – спросил я его.

– Я не мог иначе… – ответил Эд. – Что-то не получилось…

Он пожал плечами и плавно удалился, будто кинокамера отъехала, – превратился в маленькую черную точку.

* * *

Утром я вскочил раньше обычного. Умылся, тщательно выбрил щеки, надел новую белую сорочку (раньше я ходил в вылинявшей футболке, под форменной курткой ее все равно не было видно) и синие джинсы. Вместо сандалий надел туфли. Придирчиво осмотрел себя в зеркало. «Ну чисто жених!» – будто услышал насмешливый голос со стороны. Я причесался и только теперь заметил, что давно не стригся – выгоревшие волосы рассыпались по плечам, лицо и шея были слишком смуглыми. Но в общем – очень даже ничего. По крайней мере, из глаз исчезла пустота, которую раньше прятал благодаря рюмке коньяка. Но теперь он не понадобится, это точно!

Я вышел на улицу, и дорога до отеля не показалась мне унылой и обыденной. Цветы в кадках умиляли, встроенные в стены стеклянные альковы со статуей Пресвятой Девы радовали глаз. Я здоровался со всеми, кто попадался мне на пути в этот ранний час – с зеленщиком Кристофером-малышом, с разносчиком газет Питом-семиэтажным, с Эвелин Сурима, медсестрой нашего округа, и все они приветливо кивали мне в ответ. И я чувствовал, что люблю их. Как любят то, с чем вскоре будут расставаться…

В подсобке еще никого не было. Я решил не дожидаться утренней поверки. Господин Николас поймет, что я на посту, увидев, что моей тележки нет. Я накинул куртку и вышел в коридор – вызвать лифт.

Сердце мое колотилось предательски громко. Как и было задумано, я оставил тележку в конце коридора, сунул вниз куртку и подошел к заветной двери. На всякий случай я держал в руке карточку-ключ. Постучал. И непроизвольно сделал шаг назад. Через минуту постучал увереннее и громче. Посмотрел на ручку двери – на ней не висело никакой таблички. Еще одна попытка. И снова – тишина.

Тогда я сунул карточку в отверстие и толкнул дверь. Быстро вошел в номер и огляделся. Номер был пуст. Повсюду виднелись следы поспешного отъезда: валялись какие-то бумажки, стояла чашка с недопитым кофе, на кровати лежал смятый банный халат. Постель не была застелена, как раньше. Очевидно, собирались впопыхах. Так бывает, когда самолет вылетает часов в шесть утра и клиенты боятся проспать. Если самолет в шесть, значит, она встала в три, а в четыре за ней пришло такси…

– Все! Это – все. Спокойно, – сказал я себе, но сердце мое начало давать сбои. – Все, кретин! Возьми свою тележку и убирай. Завтра тут будут другие…

Пока я брел в конец коридора за тележкой и надевал куртку, дыхание мое восстановилось. А когда наглухо застегнул последнюю пуговицу – эта привычная вторая кожа вновь сделала меня непроницаемым.

«Это конец!» – проносилось в моем мозгу.

Я начал уборку. Сгреб белье, бросил его на нижний ярус тележки, выдраил ванную комнату, пропылесосил полы, протер окна, вытер пыль с телевизора… Пооткрывал тумбочки. В ящике перед зеркалом обнаружил книгу.

Конечно, она забыла ее. Или оставила специально. Мне уже было все равно. Еще один взмах ножа… Пора бы привыкнуть. Я положил книгу в карман куртки. Теперь она не имела для меня абсолютно никакого значения. Партия закончена. Я проиграл. И она знала это заранее.

Я быстро справился с работой на своем этаже, переоделся, сунул книгу под мышку и пошел через центральный холл. Я ничего не хотел узнавать, даже если бы на «рецепшине» сидел мой приятель Скот Вайль. Но ноги сами несли меня к парадному входу.

Было около одиннадцати часов. Из лифта вышла группа туристов и направилась к стойке с багажом, которую вывез из другого конца зала носильщик. Это были отъезжающие. Среди них вдруг мелькнуло платье песочного цвета… Неужели?! Неужели силы небесные дали сбой и что-то изменили в ходе событий?

Я, как оглашенный, подскочил к женщине, которую видел тогда в баре, в Асри…

– Могу я чем-нибудь помочь, мэм? – сказал я, указывая глазами на ее чемодан. Но это все была шелуха – и «мэм», и «помочь». Я хотел услышать ее голос, остановить…

– Что случилось? – спросила дама на английском, а потом так же обратилась к кому-то из своих. Я сообразил, что произнес фразу на своем родном языке, который тут никто не мог знать…

– Простите, – пролепетал я., – Все хорошо (all right!), нет проблем (no problem!), извините (excuse me!)…

Я раскланялся. Дама пожала плечами и отвернулась. У нее были прозрачные глаза, острый носик и совершенно белые ресницы, как у новорожденного поросенка…

* * *

– Что-то тут не так, – подозрительно посмотрела на меня миссис О’Тулл, когда я вернулся домой. – Вы что, даже обедать не ездили?

Я только махнул рукой. Глаза мои снова были пусты, как у сфинкса. Я уныло вернулся туда, откуда выходил утром, полный надежд. Снова лег на кровать. И словно закачался на поверхности волн – они накатывали на меня то горькие, то соленые, то… сладкие. Я пытался смириться, думать обо всем происшедшем отстраненно. У меня было бескрайнее поле для фантазий…

Теперь я никогда не узнаю, кто она, откуда, какого цвета ее глаза, какой голос и сколько ей лет.

Она могла быть эстонкой – белокожей и флегматичной, со спортивной, почти мальчиковой, фигурой. Одну такую я знал некогда. И она мне ужасно нравилась, потому что говорила с загадочным «иностранным» акцентом.

Нет, тут же решил я, она – раскосая татарочка, с тонкой талией, тяжелыми бедрами и немного коротковатыми ногами, будто бы вся ее энергетика сконцентрировалась внизу, как южное вино в узкогорлых баклагах с выпуклыми боками.

Потом передо мной возник образ петербурженки – не россиянки, а именно петербурженки. Вокруг нее струились черные шелка, а сама она была тонкой, почти плоской, словно вырезанной из бумаги. Острые локотки и колени, нос, как у Ахматовой, и сумрачный взгляд из-под опущенных, похожих на щит, ресниц.

В то, что она знойная армянка или тихая казашка, верилось с трудом. Но я все равно рисовал в мозгу самые невероятные образы и в каждом находил свою прелесть.

«Жизнь – это мир упущенных возможностей…» – вспомнилась мне строка Игоря Сельвинского, отличного, на мой взгляд, и незаслуженно забытого поэта.

Я наверстывал упущенные возможности, лежа на кровати, все еще пребывая в прострации, как после наркоза. Я старался загрузить свой мозг видениями и знал: когда наркоз пройдет, меня захлестнут волны боли, которые уже не будут иметь никакого вкуса.

Я потянулся за книгой. Пролистал ее, попытался читать, но ничего не получилось – слова прыгали перед глазами, не вязались в предложения, а предложения не укладывались в голове, теряли всякий смысл. Кое-как нашел строчки, отчеркнутые мной, потом – ею. Хорошая была игра…

Я еще раз обнюхал каждую страницу, боясь заглянуть в конец: он был слишком грустным. Девушка умирала. Девушка по имени Пат – удивительная и очень естественная, настоящий друг, дружище. Вот какой она была, незнакомка из 713‑го… Я решился пробежать предпоследнюю страничку.

«Я взял стаканы и наполнил их. Улыбаясь, она отпила глоток.

– За нас с тобой, Пат.

– Да, дорогой, за нашу с тобой прекрасную жизнь.

Но как же все это было ни на что не похоже – и эта комната, и эта тишина, и наша печаль. Разве не раскинулась за дверью огромная, бесконечная жизнь, с лесами и реками, полная могучего дыхания, цветущая и тревожная, – разве по ту сторону этих больших гор не стучался бесконечный март, будоража просыпающуюся землю?..»

Я перевернул страницу и увидел семь цифр, написанных карандашом…

* * *

…Всю ночь они светились в моем и без того воспаленном мозгу. Наверное, это был номер телефона, но без указания кода страны или города. Она снова загадала мне загадку?..

Я мучился, силясь вспомнить хоть что-нибудь из такой оккультной науки, как нумерология. А может быть, это была зашифрованная фраза? Имя? Параметры? Черт знает что!

Я впадал в сон на какие-нибудь десять-пятнадцать минут, и передо мной горело сонмище цифр и знаков. «Если очень захочешь, ты поймешь, – говорили мне эти цифры, написанные без нажима. – Но для этого нужно ОЧЕНЬ захотеть. Необходимо понять, насколько это тебе нужно!»

Я отключался, но вновь цифры, превратившись в огненные молоточки, возвращали меня к действительности. Такой набор цифр мог быть в любой точке мира. Под утро я впал в отчаяние. Мне было стыдно, но я зарылся лицом в подушку и завыл.

Я оплакивал всех, уже не думая о цифрах, – Эджидио, Марию, Джейка Стейнбека и Бо Деррика, черноглазую акулу, возлюбленного миссис О’Тулл, саму Стефанию, Монику, свою прожитую наполовину жизнь, этот остров, такой крохотный, почти игрушечный, на котором тихое, размеренное течение времени – всего лишь обманчивая золотая сеть над поверхностью бурлящего моря. Куда мне приткнуться? Кому звонить?

«Старик! – вспомнил вдруг, как кричал мне Димыч из окна вагона, увозящего его в очередную экспедицию. – Позвони Ленке (это была его новая девушка, обещавшая ждать)! Запомни: четыре-один-шесть-сорок-семьдесят восемь!»

Я вскочил, как сумасшедший, я полез в книгу. Цифры почти совпадали, только вместо сорока было сорок восемь и последняя цифра другая…

«Это – Оболонь! – орал Димыч, стараясь перекрыть стук колес. – Скажешь ей…»

Я не помнил, что поручал сказать Димыч, – прошло столько лет! – но номер всплыл в памяти неожиданно и четко.

Я сел на кровати. Бледный свет наступающего утра делал меня похожим на тающее привидение. Я напрягся и вспомнил еще один номер – свой, потом диким усилием откуда-то появившейся воли начал вспоминать номера телефонов всех знакомых, живущих на левом берегу Днепра.

Ошибки быть не могло! Это номер моего родного города. И Она знала, что я вспомню.

Но вдруг я понял еще одно: она давала мне шанс быть настоящим мужчиной – самому принять решение и выполнить его. И это решение не должно зависеть ни от кого. Решение в чистом виде. Здесь я бы мог свозить ее на Гозо. Мы бы погуляли, наполненные симпатией друг к другу или же – влюбленностью (кто знает?), которая щедро была бы приправлена обыкновенной романтической мишурой – остров, море, чайки, свечи, вино…

Очевидно, ее, как и меня, поджимало время, шло следом, наступая на пятки и тяжело дыша в затылок. Вино, свечи и лунная дорожка были не для нас…

«Я понял тебя, – думал я уже совершенно спокойно. – Ты действительно настоящий друг. Ты знала, что мне нужно, но ничего не навязала одним только видом своих глаз, волос, всего, что есть в тебе хорошего и завлекающего. И ты поступила честно».

Я еще немного посидел, наблюдая за тем, как розовеют облака. Я думал о деле: у меня были кредитные карточки, приличная сумма на счету. Вся бумажная волокита займет пару недель. Ее будет немало, но меня это не пугало.

Я лег. У меня оставалось два часа на сон. Нормальный, крепкий сон, которым спит человек после честного трудового дня, когда совесть его спокойна и чиста, а наступающий день будет наполнен смыслом. Я спал и впервые не боялся проспать.

Может быть, я даже улыбался во сне…

* * *

…Я не знаю, как все сложится дальше. Я стою в начале дороги, на которой где-то вдали белеет снег.

Я знаю, что ветер ударит мне в лицо, может быть, собьет с ног, а половина человечества сочтет меня полным и законченным идиотом. Но я должен двигаться, чтобы чувствовать ветер и ночь. Я возвращаюсь.

И еще. Я хочу поднять трубку телефона и набрать эти семь цифр…

Шестая дверь

Я отлично помню день и тот самый момент, когда появилась на свет. И пусть тысячи говорят, что такого не может быть, но я-то знаю, что один из этой тысячи меня прекрасно понимает.

Помню: вначале было море. Его пространство – мягкое и обволакивающее, как глицерин, было пронизано голубыми лучами, в которых двигались золотистые пузырьки. Они приятно щекотали кожу, наполняя ее воздухом и подталкивая к поверхности. За гладкой кромкой воды была такая же ровная полоса воздуха. Подхваченная золотыми пузырьками, я легко оказалась в белом пространстве, даже не успев сообразить, что стихия переменилась. Воздух был легок и прохладен, как молоко. Но этот слой показался мне совсем не интересным, как чистый лист бумаги, и я устремилась вверх. А наверху был лес. Вернее – только кроны гигантских деревьев (за какую твердь цеплялись их корни, мне было неведомо). Раскидистые лапы – сине-зеленого насыщенного цвета – тянулись вширь, как, бывает, тянутся от края до края неба грозовые облака.

Помню: лететь между ветвями было весело. И вообще, летать – вот что было самым замечательным из всего приключения. Чем выше я поднималась, пронзая густые заросли, тем больше сгущался свет, пока наконец не наступила полная темнота. Очевидно, я входила в следующую стихию. Но какая она и что в ней есть, кроме пугающего влажного мрака, я не поняла – ночь сгустилась, и я практически ослепла.

Помню: долетев до границы лиственного пространства, ощутила сопротивление некой невидимой мембраны и хотела было повернуть назад, но внезапно яркий, совершенно нездешний и незнакомый мне свет – свет-нож, свет-кнут – полоснул по глазам, а густая патока незнакомого воздуха насильно втекла в ноздри, как будто я втянула ими майский мед вперемешку с сосновыми иглами…

Отчетливо помню острое желание вернуться обратно – в кроны, в молоко, в воду…

Дальше – провал, пустота. Я больше не могла ни летать, ни плавать.

Но удивительное свойство памяти осталось со мной. И поэтому я так же отчетливо помню, что первую Дверь я нарисовала, когда мне едва исполнился один год.

Конечно, это была не дверь, скорее неровный полукруглый росчерк на обоях.

– Смотрите-ка, да она рисует! – сказал кто-то в комнате.

– Ну вот, мы уже не только научились ходить, но и умеем безобразничать! – отозвался другой голос.

– Ничего, сейчас возьмем ластик и… – добавил кто-то третий.

Передавая эти слова, я, конечно, лукавлю, ибо могла уловить только интонацию, с которой они произносились. Но одно могу сказать наверняка: она была умилительной.

Как бы там ни было, я знаю, что этот росчерк на стене был Дверью. Как знаю и то, что уже с момента рождения меня обуяла эта навязчивая идея (насколько, конечно, это возможно в понятии ребенка) – найти Дверь, за которой был бы ТОТ воздух, ТОТ лес и ТО море. Я просто хотела вернуться. Но – куда?..

Все, что происходило после того первого росчерка на стене, помню достаточно обрывочно, как кадры из старой киноленты. Помню первый бант, туго стянувший волосы на макушке. Помню первый день в детском саду и совершенно мокрые колготы, в которых до прихода мамы целую вечность простояла у синей стены, с ужасом наблюдая за водоворотом орущих детишек, уже привыкших к коллективному одиночеству. Помню белый халат няни и кромешный кошмар над тарелкой толстых макарон, которые не хотели проталкиваться дальше рта. Я по-прежнему пыталась рисовать на обоях за шкафом в своей комнате. С каждым годом, наученная в саду рисовать ровные линии и кружки, я придавала росчерку все более внятную форму.

И наконец, когда мне исполнилось четыре, нарисовала вторую Дверь. На этот раз она получилась более совершенной: почти ровный полукруг, проведенный на одном дыхании от плинтуса к плинтусу. Я была уверена, что линию Двери необходимо вести, нигде ее не прерывая, иначе вся работа пойдет насмарку. Вторая Дверь удалась. Обрадованная удачным опытом, я даже нарисовала на ней ручку и витые «железные» украшения – точно такие, какие видела на дверях в книжке «Кот в сапогах».

Был вечер. Я только что пришла из детского сада, от меня еще исходил дух ненавистных макарон, заправленных подгоревшим молоком (ужасный запах, который не переношу до сих пор!), родители смотрели телевизор в соседней комнате, бабушка гремела кастрюлями на кухне, готовя рисовый суп, а я любовалась своей работой и ужасно боялась, что кто-нибудь из взрослых зайдет в комнату. Я прижалась ухом к своей Двери и, как мне показалось, услышала за ней легкий шум воды…

Потом мы ужинали. Отец, как правило, забирал свою тарелку в комнату, расстилал на журнальном столике газету и ел перед телевизором, наблюдая за футбольным матчем. Мама и бабушка вели долгие разговоры на кухне, мыли посуду, потом определялись с едой на завтра, попеременно руководя моими вечерними маневрами: «Молоко допей!», «Иди, чисть зубы!», «Не забудь надеть пижаму!»

Обычно перед сном бабушка читала мне «Винни-Пуха». Но сегодня, совершив весь вечерний ритуал без малейших пререканий, я побежала в детскую, сославшись на то, что очень, ну просто очень-очень хочу спать.

Бабушка и мама остались на кухне варить холодец (что касается холодца – этот обряд, порой затягивающийся за полночь, остался в памяти как таинственное священнодействие, акт совместного труда, чем-то схожего с языческим возделыванием поля), отец «болел» за «Динамо», а я проскользнула в детскую. Мне хотелось поскорее еще раз прильнуть ухом к Двери.

В комнате было уже достаточно темно, фонарь, стоявший на противоположном конце улицы, запустил в дом свои невесомые щупальца, образуя причудливые переплетения на потолке, а из-под полукруга, нарисованного на стене, обозначавшего наличники, тонким серпиком пробивался свет… Это было похоже на свечение молодого месяца.

Если бы подобное произошло лет 10–15 спустя, не сомневаюсь, я бы пришла в ужас, решив, что начиталась Стивена Кинга или же перебрала дешевого вина «Золотая осень» в сомнительной компании. Но в четыре года свет из-под нарисованной двери не вызвал у меня никакого удивления: я ведь знала, ЗАЧЕМ я нарисовала эту Дверь.

Я толкнула ее рукой, и она легко отворилась, так легко, будто висела в воздухе.

* * *

С порога я ступила в небольшую лодочку и поняла, что шум воды слышался не случайно – вокруг медленно текла прозрачная густая река. На первый взгляд она была похожа на стекло. На то самое, из которого сделаны странные шарики, которыми дети обмениваются в детском саду. Предназначения этих шариков я не знаю до сих пор. Скорее всего, это отходы какого-то производства – совершенно бесполезные.

Медленная вода в реке была теплой. Я опустила в нее растопыренную ладонь, и тотчас же мои пальцы превратились в леденцы: большой – барбарисовый, указательный – дюшес, средний – мятный, безымянный – лимонный, мизинец – абрикосовый. Я поняла, что обедать скучным борщом мне уже вряд ли придется, если имеешь такую сладкую пятерню.

Лодочка тем временем втекла в низкую полукруглую арку и сама пристала к прозрачному берегу неведомого острова. Он возвышался над густым потоком карамели, словно погруженный в нее до половины стеклянный шар. Круглый берег был усыпан мелким-мелким сахарным песком, а из его центра тянулась кверху одна-единственная сосулька. Под ней, уныло опустив ушки, сидел детеныш Букарбона. Я сразу узнала его. Здесь, на этом пустынном острове, его оставили папа и мама для того, чтобы он немного подрос. Сами они давно уже выросли и ушли отсюда в другие леса. А Букарбон сидит здесь уже давно. Но не растет. Ежедневно он подходит к сосульке и делает на ней зазубрину, измеряя свой рост. Но зазубрина никак не хочет двигаться выше. Он улыбается мне, как давней знакомой.

– А зачем тебе расти? – спрашиваю я.

– Чтобы… – детеныш Букарбона на секунду задумывается и морщит свой хоботок, – чтобы поскорее стать хищником.

– А зачем тебе становится хищником?

– Ну… чтобы охотиться, – вздыхает детеныш Букарбона и всыпает в рот большую горсть сахарного песка, хотя я уверена, что с большим удовольствием он съел бы соленый огурчик.

Я не успеваю наговориться с детенышем Букарбона: лодочка сама отчаливает от берега и несет меня к следующему островку. Там на небольшом пространстве примостился Пузырьковый Мэ. У него четыре хвостика и на конце каждого – лампочка. Пузырьковый Мэ время от времени нажимает на кнопку у себя на животе и лампочки загораются разноцветными огоньками. Это зрелище очень напоминает Новый год. Но Пузырьковый Мэ ничего не знает об этом празднике. Времени для него не существует. Он никогда не изменится, сколько бы ни жил, а главное – с ним всегда будет жить его старая-престарая бабушка. Она вечно будет выползать к нему из своей пещеры и строго делать различные нужные и очень полезные замечания: «Тебе пора обедать!» или «Прекрати расходовать электроэнергию, от этого портится аппетит!» А по вечерам она всегда будет садиться на край его постели и рассказывать длинную-предлинную историю из своего детства…

Лодочка вновь уносит меня к следующему острову, издали напоминающему срез дырчатого сыра.

– Привет! – доносится откуда-то сверху. Я поднимаю голову. Ну конечно – это Тилила и Лилит. Эти существа похожи на… на песочные часы. У них нет ни одного секрета друг от друга. Когда думает Лилит, Тилила спит. Лилит старается думать про что-то хорошее и радостное, чтобы Тилиле снились только веселые и цветные сны, которые осыпаются на нее охапками роз, гвоздик и незабудок. Тилила просыпается и смеется, осыпанная цветочным дождем. Тилила смеется, а Лилит засыпает. Тилила и Лилит никогда не расстанутся. Никогда…

На моей карамелевой ладошке вдруг вырастает стекляный шарик (один из тех, которыми мы обменивались в детском саду), я присматриваюсь к нему, поднося близко к глазам, и вижу, что в его сердцевине есть все, что только что было снаружи: и островок Букарбона, и Пузырьковый Мэ, и сырный полумесяц Тилилы и Лилит. Вижу себя в лодочке посреди карамельного потока. Вот это да! Я подбрасываю шарик на ладони, он… с неимоверным грохотом падает куда-то вниз и разбивается на тысячи мелких осколков. Темнота накрывает меня с головой. Последнее, что я успеваю – сунуть в рот один из своих леденцовых пальцев – барбарисовый – и чувствую, как он теряет свою сладость…

* * *

– Посмотрите-ка на нее! Такая большая девочка – палец сосет! – слышу мамин голос.

– Может, тебе купить соску? – вторит подошедший к кровати отец.

Утро застало меня врасплох. Тогда я еще не знала, что я – сова. Мне просто нравилась ночь. Не знала, что значит мучаться бессонницей или выбирать между ночным бдением и кошмарными снами, от которых деревенеют конечности. Пока я была избавлена от всего этого. Как и от многого другого…

Но почему-то, исходя из непонятной мне теперь логики, я ничего не рассказала о своем путешествии ни родителям, ни бабушке. Собственно говоря, им было не до меня – их волновал мой аппетит, чистота одежды, здоровье и поведение. И я совершенно не удивилась, когда на следующий день обнаружила, что Дверь тщательно стерта с обоев, а на месте, где она была нарисована, висит плакат со смешным «олимпийским» медведем. Медведь мне понравился. Рисовать было негде.

Потом в садике был карантин, и я целыми днями слонялась по двору. Это был настоящий старый двор, которых, наверное, уже не существует в природе: три кирпичных дома стояли неровным полукругом, отгораживая от всего мира пятачок с одной песочницей, деревянный столик со скамейками и широкую лавку, на которой по вечерам собирались соседки. Этажей в моем доме было три. Причем, на первом этаже была лишь одна квартира, а на двух остальных – по три. Двери никогда не запирались на замок, и никого никогда не удивлял и не смущал визит соседей, заглянувших просто так, поболтать.

На первом этаже жила актриса тетя Таня. Я еще ни разу не была в театре, впрочем, как и мои друзья – близнецы Соня и Саня под общим именем Санюли, но сам театр, расположенный в центре города, манил нас своей загадочностью. Как мы гордились, что тетя Таня живет именно в нашем дворе! Это делало его достопримечательностью для всей местной детворы, и когда мальчишки заводили спор, чей двор лучше, мы аргументировали свою правоту удивительной тетитаниной профессией, и противники замолкали. Она выходила из дому ровно в пять – нарядная, сверкающая украшениями, светлокожая и розовощекая, с огромными глазами, обведенными черным карандашом, на тоненьких-тоненьких каблучках, цокот которых еще долго звучал в наших ушах. Она шла играть спектакль. Однажды я увидела ее ранним утром, развешивающую во дворе белье. На ней был неровно подшитый байковый халат, обнажающий икры, покрытые сеточкой голубоватых вен, ветер обдувал ее голову, предательски открывая островки залысин, щеки ее были бледными и какими-то обмякшими. Тогда впервые мне пришла в голову мысль, что тетя Таня не так молода и, наверное, не так уж счастлива в своем театре…

Я ничего не сказала Санюлям о своем открытии. А вечером перед нами, как обычно, простучала каблучками прекрасная фея, оставляя за собой шлейф цветочного аромата.

Второй этаж мы окрестили «светофором», потому что три входных двери были окрашены в желтый, зеленый и красный цвет. Самой интересной я считала зеленую: из нее всегда выходила с карманами, набитыми печеньем, конфетами и сушеными фруктами. Здесь жила тетя Дуся. У нее было много самой разнообразной родни, поэтому тетя Дуся все время проводила на кухне, готовя бесконечные завтраки, обеды и ужины. Я надолго запомнила, как ее дочь Леночка выходила замуж.

…Во дворе творилось что-то невообразимое: все соседи высыпали на улицу и протянули белые ленты от подъезда к деревьям, от деревьев – к песочнице и вновь к подъезду, замкнув таким образом пространство. Невеста оказалась в оцеплении. Все шумели, смеялись, горланили песни. Леночка в нарядном белом платье, но такая же застенчивая и некрасивая, пряталась за спинами родственников, изо всех сил сдерживая слезы. К дому подъехала машина кофейного цвета и загудела, как пароход, наткнувшись на препятствие.

– Выкуп! Выкуп! – кричали все, и громче остальных – наш красноносый дворник.

Из машины появился жених в таком же кофейном костюме, с неровным, словно перебитым носом (позже мы узнали, что он боксер) и деловито, без улыбки, раздал всем печенье, конфеты, а взрослым что-то еще, отчего все пришли в неописуемый восторг. Леночку повели к машине. Тетя Дуся страшно зарыдала от счастья. Последнее, что я увидела – испуганные Леночкины глаза за стеклом «жигулей». Свадьбу играли в доме жениха. А у нас во дворе в тот вечер было особенно тихо, ветер гонял по площадке конфетные фантики и развивал обрывки лент. Потом о Леночке все позабыли. А летом я увидела ее вновь на скамейке перед домом: она грелась на солнце и напоминала толстую рыжую кошку с остановившимся взглядом. Она послала меня за булочкой и, не поблагодарив, жадно проглотила ее. И я подумала, что, наверное, очень скучно быть женой боксера…

В квартире с красной дверью жила Сэра – очень красивая женщина, похожая на цыганку. Сэра жила одна, но иногда ее навещал бывший муж. И по всему подъезду разносился его пьяный голос и удары в дверь. Сэра была неприступна. Тогда он становился под ее балконом и до глубокой ночи пел романсы про «очи черные» и про то, как они «сгуби-и-или» его.

Иногда, подкараулив Сэру на улице, он ее бил. И все мужчины нашего двора выбегали спасать Сэру, а потом долго толпились вокруг нее, плачущей и поправляющей на смуглом плече разорванное крепдешиновое платье, пока жены не разбирали их по домам.

К Сэре я заходила нечасто. Зато в квартиру с желтой дверью меня тянуло словно магнитом – там жил Колька. Он переехал к своей бабушке совсем недавно…

Колька был первым мальчиком, поцеловавшим мне руку. Впрочем, о нем я еще расскажу – позже. Его время пока не пришло…

Словом, дел и впечатлений было невпроворот, и Дверь стала одной из многочисленных составных моей тогдашней жизни, не более того. Разве я могла знать, что такая Дверь есть не у всех?..

* * *

…Третий этаж был последним и самым родным – там жила моя семья. Наши двери считались лучшими во всем доме – сначала они были обычными, деревянными, как у всех. Но однажды пришел мастер и обил их синим дерматином, да к тому же еще и украсил кружками, вырезанными из обрезков в виде роз. Я все время выбегала на лестничную площадку, чтобы потрогать эдакую красотищу, и однажды даже лизнула розу языком. Она оказалась шершавой и кисловатой на вкус. Невкусной, в общем…

У нас было две комнаты, но больше всего я любила сидеть в подъезде на перилах. Я удобно устраивалась в их закруглении между этажами и листала книжки. Это было в сто раз удобнее стула, дивана и даже – бабушкиного кресла! Сидя на лестничном пролете, я с любопытством посматривала на железную лестницу, ведущую к чердачному люку. Меня страшно манил этот люк! Страх и любопытство боролись в моей жаждущей приключений душе, и я придумала план проникновения в запретное место.

Однажды вечером, не предвещавшим ничего плохого, Саня забрался на самый верх железной лестницы и пристегнулся к перекладине ремнем, который я утром стащила из отцовского шкафа. Саня изо всех сил уперся головой в люк и с трудом приподнял его. Мы с Сонькой поспешили ему на помощь и втроем кое-как откинули тяжелую металлическую крышку. Пока Саня отстегивался, а Сонька поправляла свой огромный бант (без него она вообще никогда не появлялась на улице), я первой ступила на чердак…

И онемела. Это была сцена – просторная, пронизанная тонкими лучами света, в которых стояла сверкающая пыль. В моей взлохмаченной голове уже рождалась музыка. Забыв о грязных шортах (ибо на мне уже была воображаемая белоснежная юбка-пачка), я принялась танцевать так, как это делали балерины в телевизоре. Я совершала неимоверные прыжки, вертелась волчком, становилась на цыпочки, с грацией новорожденного слоненка порхала по всему пространству, вздымая тучи пыли. Завороженные Санюли только открыли рты.

В разгар представления крышка люка, который предусмотрительный Саня закрыл, угрожающе приподнялась. Я поспешила спрятаться за нею, а Санюли так и застыли перед этой, все шире раздвигающейся, пастью. В ее отверстии показалась голова Савелия Семеновича – вредного деда из соседнего подъезда.

– Это что за безобразие? – заорал он на близнецов. – Они здесь бегают-прыгают, а у людей потолки ходуном ходят! Хулиганье! А ну-ка давай отсюда, живо!

Из своего укрытия я делала отчаянные знаки Санюлям не выдавать меня мерзкому типу – единственному из всех жильцов, у которого никогда нельзя было выпросить и стакана воды!

Перепуганные неожиданным вторжением, близнецы покорно спустились вниз. А потом я услышала неприятный звук – скрежет металла по металлу: дед запирал люк на висячий замок… Так я стала узницей. Через много лет, представляла я, мой пожелтевший скелет найдут археологи: я буду сидеть в гордой позе, со сжатыми от бессилия кулаками, словно пират на затонувшем корабле…

Не торопясь и изо всех сил стараясь не разреветься, я обследовала все мыслимые лазейки и обнаружила, что круглое слуховое окно расположено как раз над нашим балконом. Нужно только осторожно вылезти, удержаться над ним на вытянутых руках и правильно рассчитать прыжок!

…Бабушка, мирно читавшая книгу в кресле перед балконом, закричала так, что мне захотелось вернуться обратно на чердак. На этот крик сбежались остальные. И я испытала на себе вес подзатыльников и сладость поцелуев. А потом, наказанная, весь вечер отбывала повинность в коридоре перед ведром с теплой водой и горой обуви. С тех пор мыть обувь стало моей обязанностью. Мне это даже понравилось.

Я готова была мыть ее еще лет двадцать. Но все закончилось гораздо раньше…

* * *

…Все детство я жила посреди моря, усеянного грядами островов. С возрастом, когда река времени мелеет, эти острова сливаются в одно скучное плато, которое прочным монолитом тянется за горизонт. А пока каждый остров имел свою историю…

Например, о том, как я мечтала сниматься в кино или как нашла на улице и принесла в дом «подкидыша», который оказался ребенком вполне приличной женщины, оставившей его на минутку у молочного магазина… О том, как дралась с мальчишкой на пять лет старше себя, о кладбище для выпавших из гнезда птенцов, о дрессировке стрекоз, привязанных ниткой за лапку, о поисках волшебной палочки, о воровстве арбузов из торговой палатки, о первом вранье и последнем уроке музыки, о запахе новогодней елки и вкусе «фирменного» рисового супа, в котором кружились золотые луны постного масла…

Санюли были со мной долго, целую вечность – они так же, как и я, перебирались с острова на остров. Саня первым захотел поскорее попасть на «взрослую» равнину, потому что понял, кем будет в этой жизни.

– Я буду летчиком! – вдруг заявил он, когда мы сидели на скамейке перед домом и во все горло распевали военные песни.

Мы с Сонькой онемели. Саня будет летчиком! Он это уже решил, как взрослый.

– И я… – подхватила было Сонька своим капризным голоском, но, заметив мой вспыхнувший взгляд, осеклась на полуслове.

Я сплюнула сквозь выпавший зуб прямо в муравейник и небрежно перевела разговор:

– А мой папа – Чапаев!

Недавно я посмотрела фильм об этом герое Гражданской войны, и когда он тонул в реке, а я уже собиралась разреветься, мой отец подмигнул и сообщил таинственным шепотом:

– Не плачь. Чапаев – это я… Только это – тайна, договорились?

Я оцепенела от счастья и поклялась молчать. И вот теперь, когда Саня поразил нас «летчиком», я решила – пора.

Санюли перестали дышать.

– Докладывай, – по-военному приказал Саня.

Наши головы сблизились, и, взяв с друзей страшную клятву, я рассказала захватывающую историю о том, как моему отцу удалось выплыть и скрыться на противоположном берегу.

– А теперь он ждет секретного задания. Шпиона будет ловить. Но вы об этом – цыц! За предательство расплачиваются кровью!

– А разве кровью расплачиваются? – удивилась Соня, – расплачиваются ведь деньгами…

Саня поднес к ее лицу кулак и страшным голосом произнес:

– А ты расплатишься кровью! – и зловеще рассмеялся.

Затем он встал и, засунув руки в карманы, направился к дому, сообщив мимоходом:

– Ладно, некогда мне тут с вами… Изучаю устройство самолета – учебники ждут.

И он ушел деловым шагом.

– Да, – подтвердила Соня, – он вчера книжку принес про летчиков и перерисовывает оттуда самолеты. Все мои карандаши забрал…

Я не слушала ее.

– Сонька! Сейчас я скажу тебе очень важную вещь. МЫ ТОЖЕ БУДЕМ ЛЕТЧИКАМИ!

– Ура-а-а!!! – заорала Соня.

И мы составили план…

…Утро следующего дня выдалось на редкость пасмурное и грозило расплакаться. Из-под одеяла вылезать не хотелось. Я высунула руку, пробуя воздух: рука тотчас покрылась мерзкими пупырышками. Но тут я представила, как Саня летит на самолете и лузгает семечки, выплевывая шелуху прямо на нас с Сонькой, стоящих внизу. Ну уж нет! Мы станем летчицами гораздо раньше!

Через час, после ужасных мук над тарелкой с гречневой кашей, я была уже во дворе. На удивление бабушки я надела папины тренировочные брюки, подвязав их веревкой, а на голову – мамину замысловатую шляпку, напоминающую шлем. Кроме того, на моей руке красовалась отцовская повязка с яркой надписью «ДНД». Сонька тоже вышла в отцовских спортивных брюках, а на свои банты натянула Санину вязаную шапочку.

– Сначала мы будем тренироваться, – сказала я. – Пока Санька сидит за книгами, мы так закалимся, что нас возьмут в летчики первыми! Сегодня сделаем пробежку к реке и с каждым днем будем увеличивать расстояние на одну троллейбусную остановку.

Соня с уважением смотрела на мой «шлем» и не перечила. Как учили в саду, мы построились в шеренгу и на «первый-второй» рассчитались. После того как Соня пискнула: «Расчет окончен!», – я скомандовала: «Направо! Бегом марш!», и тренировка началась.

Мы выбежали на бульвар и мелкой трусцой направились к реке. Бежать было легко: дорога шла под уклон. Люди в проезжающих мимо троллейбусах с удивлением смотрели на нас. «Завтра попрошу бабушку вышить на майке самолет!» – решила я.

В конце пути, уже почти у самой реки, легкость куда-то испарилась. Дышали мы с трудом.

– Стоп! – скомандовала я.

И мы снова (чтобы проверить, никто ли не потерялся в пути) рассчитались на «первый-второй»:

– Первый! – крикнула я.

– Второй! – пискнула Сонька.

– …третий, – произнес кто-то за спиной.

Мы как по команде повернули головы: чуть поодаль стоял незнакомый мальчишка.

– Я тоже хочу играть! – сказал он.

– Мы с незнакомыми не водимся, – строго ответила я, но Сонька уже толкала меня в бок, указывая глазами куда-то вниз: у ног мальчишки лежала… черепаха. Она как раз высунула голову и стала водить ею справа налево, словно обнюхивая траву.

Заметив наш немой восторг, мальчишка преобразился и, деловито подбоченившись, сплюнул себе под ноги. Причем вместе со слюной вылетел и зуб.

– Я его языком всю неделю раскачивал, – пояснил он.

Мы кинулись искать зуб. И как бы невзначай Сонька «наткнулась» на черепаху.

– Я нашла черепаху, – объявила она.

– Это моя черепаха. Я за ней в камыши лазил. Принесу домой и буду дрессировать!

– Подумаешь! А у меня брат – летчик! – не сдалась Сонька.

– А у моего брата вот такенное золотое кольцо, так блестит – закачаешься…

Еще никогда и никто не пользовался такими аргументами, и мы озадаченно сникли.

– А твой брат кто, шпион? – спросила я.

Пришла очередь растеряться мальчишке.

– Только у шпионов много золота и драгоценностей, – пояснила я. – Ну-ка, говори свой адрес!

Сбитый с толку незнакомец заученно назвал свой адрес.

– Смотри, больше никому не говори про своего брата – мы его первые поймаем! – деловито сказала я. – Давай сюда черепаху!

Мальчишка торопливо протянул нам животное и, словно продавец в магазине, смахнул с панциря пыль.

– Эх ты, шпионенок! – презрительно сказала Соня. – А еще с черепахой!

Потом мы вернулись во двор и стали черепаху купать, потом пеленать, потом кормить. Под конец она спрятала голову и ножки в панцирь и ни за что не хотела вылезать. Потом мы гуляли по пустырю и по очереди держали ее за пазухой. Когда наступила пора идти домой, Сонька не обнаружила у себя черепахи – она выскочила из-под майки.

– Знаешь, – сказала задумчиво Сонька, – а ведь это была шпионская черепаха…

Мы вздохнули, представляя, как ехидно улыбается «шпионская черепаха», пробираясь сквозь заросли.

А летчицами мы так и не стали…

* * *

Впрочем, потом мне было не до игр. Ушла бабушка. Так, по крайней мере, мне сказали родители, и я сделала вид, что поверила в их жалкое вранье. Я помнила: вначале бабушку увезла белая машина с красным росчерком на боку. А через несколько дней меня отправили к соседке (о ней я тоже расскажу, но не теперь). Вечером зашла мама и принесла тете Вале кусок белого сатина. Соседка села за швейную машинку и сострочила две полосы – одну длиннее, другую – короче, а после сшила их в форме креста и аккуратно разгладила горячим утюгом. Снова забежала мама, забрала крест, похвалила работу и рассеянно провела рукой по моим волосам.

Утром соседка повела меня гулять. Впервые мы заехали так далеко – в луна-парк на другом конце города, но ни карусель, ни «американские горки» почему-то не обрадовали меня. На обратном пути я смотрела в окно троллейбуса и видела, как снаружи плачет осень…

Мое первое вранье связано со смертью. Теперь я знаю точно, что дети думают о ней, почти так же, как и взрослые. Однажды, когда бабушка была еще жива, мне приснился сон о том, что ее не стало. Проснулась я от того, что кто-то тряс меня за плечи: своим плачем я разбудила всю семью. «Что тебе приснилось?» – спросил отец. Я неожиданно поняла, что высказанная правда о моем сне может стать реальностью, ведь это была настоящая взрослая правда о смерти. И я сочинила историю о том, что «удав съел двух маленьких крольчат». Не могла же я признаться, что впервые ощутила состояние потери и невозвратности. После похорон, от которых меня оградили, я вошла в совершенно новый дом. Самым страшным была пустая, аккуратно застеленная бабушкина кровать, а еще мне надо было притворяться, будто бы я верю, что она уехала. И вести себя как обычно. Наверное, именно тогда я возненавидела взрослый мир, в котором нужно скрывать свои истинные эмоции. И чаще всего от того, что не хочешь расстроить своих близких. Врать из чувства жалости к ним…

Квартира стала для меня пустой. Я зашла в детскую и плотно закрыла двери. Я знала, что отныне никто не будет контролировать меня. Я сорвала со стены уже здорово выгоревший на солнце плакат с медведем – обои под ним остались темными – и нарисовала третью Дверь. И очень удивилась, что на этот раз она оказалась больше прежнего, еле различимого контура. Я поняла, что выросла и что отныне это будет неотвратимо. Не знаю, почему я не обрадовалась этому, как другие дети. Я вспомнила, как радовались Санюли каждой следующей зарубке на лутке двери, на которой отец отмечал их рост и вес. Каждый сантиметр приближал их к удивительному миру взрослых – и они были счастливы. Но почему я не ощутила подобного восторга? Я почувствовала отчаяние. Я сгребла всех кукол, которые лежали на моей кровати, и с силой швырнула их в стену – туда, где была нарисована Дверь, и они провалились в легко приоткрывшийся проем. Мои верные любимые маленькие друзья. Неужели они мне больше не нужны?! Гнев сменила жалость. Я толкнула третью Дверь…

* * *

…За ней было темно, как в чулане. Я стояла и надеялась, что глаза привыкнут к мраку и хоть что-нибудь можно будет разглядеть.

– Госпожа Марианна, по-моему, пора переодеваться! – услышала я чей-то шепот метрах в двух от себя. – Бал начинается через полчаса!

– Опять – на бал? – раздался другой более звонкий голосок. – Вам не наскучило, госпожа Амелия?

– А ей никогда не надоест скакать до упаду! – прокомментировал третий хрипловатый голосок.

– Это вы из зависти, госпожа Эльвира! Я уверена – из чистой зависти! – продолжал первый голос, – а все потому, что Королю Подванни понравилась я, а не вы!

– Ваш король меня совершенно не интересует! – презрительно ответил басок той, кого назвали Эльвирой. – Он похож на паука.

– Ни капельки!

– Похож, похож!

– Не ссорьтесь, дамы! – прервал их звонкий голос. – Сегодня мы придумаем новую игру.

Я стояла, затаив дыхание. Я уже поняла, что за Дверью каждый раз происходит что-то новое. Имена, прозвучавшие в темноте, показались мне очень знакомыми. Когда, наконец, я сообразила, кому они принадлежат, у меня захватило дух: разговаривали мои куклы! Конечно! Марианну мне подарили очень давно, и она напоминала бедную серую мышку – в обтрепанном клетчатом платьице, с желтоватой паклей на голове; Амелия была девушкой очень современной – в коротком бирюзовом платье и таком же берете, к тому же у нее были блестящие рыжие волосы, запрятанные в тончайшую сеточку, и белые резиновые сандалеты; Эльвира была «новенькой», специально для нее мы с бабушкой пошили роскошный туалет: юбку из белой газовой косынки и черную блузку с глубоким вырезом на спине. По крайней мере, напрягла я память, так они выглядели, когда я швырнула их за Дверь.

– Какая же это будет игра? – спросил хрипловатый басок, принадлежавший, как я уже поняла, Эльвире.

– Тс-с-с… – прошептала обладательница звонкого, Марианна, – узнаете через секунду.

– И все же? Я сгораю от любопытства! – воскликнула третья, Амелия.

– Ну хорошо, – сжалилась Марианна (странно, что этой троицей руководила именно она, серая мышка!). – Итак, вспомните, госпожа Эльвира, кто разрисовал вам губы едким красным лаком для ногтей? А кто, госпожа Амелия, каждый день выдирает вам клок ваших чудесных волос острым гребнем? А посмотрите на меня – я вся в этих препротивных веснушках, нарисованных черным фломастером!

Ее голос звенел все громче и острым эхом отскакивал от гулких стен неизвестного помещения.

– Это она… Она… Она… – зашептали стены.

Мне стало жутко. Я поняла, что речь идет обо мне.

– Так вот, – продолжала Марианна, – становитесь в круг и повторяйте за мной: «Тау-таби-тами-тук!»

Шепот трех пока что невидимых для моих глаз кукол плотным облаком окутал меня с ног до головы. С ужасом я почувствовала, что со мной происходит нечто невероятное – я как будто укорачивалась, тело быстро теряло теплоту и приобретало резиновую неживую упругость, глаза перестали закрываться, как я ни старалась опустить веки, равновесие терялось, и я прислонилась к невидимой стене, совершенно не ощущая ее холода одеревеневшей спиной.

– Готово! – донесся до меня голос Марианны. Потом я услышала, как она хлопнула в ладоши, и помещение озарилось приглушенным голубоватым светом.

Я наконец смогла разглядеть, что происходит. Первое, что поразило меня до глубины души, был вид моих трех кукол: они были прекрасны. Марианна (моя серая мышка!) была в черном бархатном платье, с высокой средневековой прической, в которой сиял рубин. Амелия, нежная, как дуновение ветерка, сверкала голубизной шифонового, расшитого синим бисером бального наряда; Эльвира напоминала экзотического махаона в своем красно-оранжевом убранстве. Словом, это были три светских дамы без малейшего следа от моих фломастеров или лака для ногтей. Их лица были серьезны, как перед важным событием. Но что стало со мной? Я не могла двигаться, не могла пошевелить губами, чтобы высказать им свое неудовольствие или задать вопрос. Я превратилась в глупого розового пупса и даже не могла моргнуть своими круглыми глазами.

– Чудесно, дамы! – вновь захлопала в ладоши Марианна. – Я ведь обещала вам новое развлечение!

Куклы (откровенно говоря, так я называла их по инерции) обступили меня.

– Мы назовем ее… э… – задумалась Марианна, – Люси. – И, словно прочитав мои мысли, добавила: – Знаю, знаю, что ее зовут не так, но разве ОНИ спрашивают у НАС наши истинные имена?..

Действительно, я ничего у них не спрашивала – их имена были написаны на коробках.

– А теперь тащите сюда лак для ногтей, фломастеры и клей! – скомандовала Марианна.

«О ужас! Что сейчас будет!» – подумала я, но не смогла вымолвить ни слова.

Что за работа началась! Тоненькой кисточкой Марианна подвела мне губы, потом Амелия фломастерами поставила на носу рыжие и зеленые веснушки, а Эльвира, намазав мою совершенно лысую голову клеем, прилепила на нее кусочки пакли.

– Теперь это настоящая Люси, – с удовлетворением оглядев работу, сказала Марианна. – Не стыдно взять ее с собою. Вы готовы, дамы?

Амелия и Эльвира, которые оказались на две головы выше, подхватили меня под руки, Марианна стала впереди, и мы двинулись по тонкой, неизвестно откуда появившейся узкой полоске света. Я увидела высокие, теряющие очертания где-то далеко вверху брусья, колонны и столбы. Они возвышались, словно небоскребы, несколько колонн заканчивалось перекладинами или же квадратными крышами. С некоторых крыш свисали невообразимых размеров полотнища с кистями по краям. Я поняла, что мы движемся среди огромных стульев, табуреток и столов, переходим границы гигантских комнат и темные провалы под ногами – всего лишь невидимые обычному человеческому глазу щели между досками паркета.

Наконец Марианна проскользнула в проем полуоткрытой двери (естественно, он выглядел настоящим ущельем), и, судя по влажному запаху и гладкому полу, мы оказались в ванной комнате. Неожиданно дверь заскрипела (этот скрип показался мне громом камнепада), и блеск кафельного пола ослепил меня – кто-то вошел в ванную и зажег свет, куклы едва успели перетащить меня под раковину. Огромные ступни в синих шлепанцах (такие шлепанцы были у мамы!) едва не раздавили нашу процессию. Сверху послышался шум водопада, сквозь который я различила звук голоса, сливающийся в один сплошной, похожий на звериный, рев. «Не могу больше!» – очевидно, мама произнесла нечто подобное, но до моего нового слуха донеслось «Э– а-у о-э!» Затем дверь резко захлопнулась, и нас снова окутал мрак.

Куклы почему-то не двигались дальше, они выжидали. Неожиданно отовсюду, словно на невидимых нитях, сверху стали спускаться разноцветные светящиеся шарики. Они беззвучно разбивались о кафельный пол и заливали помещение удивительно ярким пестрым светом. Я увидела, что это уже была не ванная комната, а бальная зала со множеством зеркал.

– Ну наконец-то! – выдохнула Марианна.

– Идут! – предупредила Амелия, и все три дамы, прислонив меня к колонне, присели в глубоком реверансе.

В одно мгновение зала стала заполняться удивительным людом: многоногие джентльмены в блестящих черных смокингах, с длинными, закрученными в несколько колец, усищами, вели под руки элегантных дам, напоминающих причудливых моллюсков. Подвижные карлики в колпачках с бубенцами перекатывались с ног на голову, зеленохвостые толстяки в полосатых галстуках гордо вышагивали, звеня шпорами. Возле каждой колонны выстроился ряд официантов – тонких, как морские коньки, – у каждого был поднос с бокалами, наполненными разноцветной жидкостью. В центре процессии шел Предводитель, но кто это был, я не могла понять: его облик постоянно менялся. Поначалу мне показалось, что это золотистый корень женьшеня, потом – цветочный эльф, через минуту я увидела в этом странном существе ночную бабочку с мохнатыми крыльями-мантией. Когда же он приблизился, это оказалось Солнце на двух тоненьких ножках. Куклы по-прежнему стояли, склонившись в глубоком поклоне. Король-Солнце дотронулся до каждой своим золотым усиком, и на головах всех трех появилось по короне. Правда, мне показалось, что корона Амелии была больше и массивнее, чем у остальных.

– А кто же это такой? – спросил король, указывая в мою сторону.

– Это наша игрушка, – объяснила Марианна.

– А она не расскажет о нашей тайне?

– Не волнуйтесь, Ваше Величество, она молчит, как… кукла.

– Будем ли мы сегодня танцевать? – спросила Амелия.

В тот же момент Солнце превратилось в прекрасного крылатого юношу.

– Конечно, моя госпожа!

Он подал Амелии руку. Непонятно откуда полилась музыка, и чудной народец, разбившись на пары, закружился в танце.

– Нам надо бы куда-то пристроить Люси! – воскликнула Эльвира, которую уже подхватил под руку многоногий джентльмен.

«Ну вот, сейчас меня закинут в угол, – с огорчением подумала я. – Я ведь делала с ними то же самое, когда ко мне приходили гости…»

– Не волнуйся, – ответила Марианна, – ею займется Попрыгунчик.

Она трижды хлопнула в ладоши. И передо мной вырос смешной человечек в зеленом сюртучке и сапожках на высоких каблуках, очень похожий на кузнечика.

– Дорогой мой, – сказала ему Марианна, – сегодня можешь повеселиться вместе с нами, у тебя есть приятная обязанность – побудь кавалером госпожи Люси.

Попрыгунчик низко поклонился, и я заметила, что на конце его хвостика болтается серебряный колокольчик. Он долго переминался с ноги на ногу, прежде чем заговорить. Бедняга, он не знал, что ответить ему я не смогу!

– Ах, дорогая госпожа Люси, вы прекрасны! Но отчего так печальны ваши глаза? А, я знаю, вы хотите танцевать! Так в чем же дело?

Он подхватил меня под обе руки и закружил по залу. Пожалуй, это здорово напоминало танец с табуреткой, но я все равно была обрадована таким поворотом событий.

Ах, какое началось веселье! Король, превратившись в кентавра, скакал по залу, посадив себе на спину всех трех кукол, бравые усачи подпрыгивали до потолка, подбрасывая вверх своих крылатых партнерш, с потолка сыпался дождь из блесток, образуя у пола золотой вихрь. Вскоре Попрыгунчик усадил меня на диван и заговорил, обмахивая себя своим чудным хвостиком:

– Вы чудесно танцуете, дорогая Люси! Знаете, сегодняшний бал намного веселее вчерашнего. Вообще, тут бывает очень весело, если, конечно, нам не мешают межстенцы… Вы удивлены? Неужели вы не знакомы с нашей географией? О, тогда я с удовольствием просвещу вас. Все мы – жители Великой Подваннии, а это наш великий повелитель – король Подванн Первый. Неподалеку отсюда находится еще одна страна – Межстения. Раньше наш господин очень дружил с тамошним правителем – королем Межстеном. Они ходили друг к другу в гости и часто выезжали на мышиную охоту. Но с тех пор как Подванн Первый познакомился с принцессами, их дружба прекратилась. Господин Межстен очень обиделся и теперь делает набеги…

Не успел мой кавалер произнести последних слов, как музыка смолкла и в тишине прозвучал отчаянный крик Эльвиры, а в расщелине стены мелькнул и исчезь шлейф ее алого платья.

«Ну вот, – подумала я, – мою куклу похитили. Что теперь скажет мама? Ведь это была самая дорогая из всех!»

Гости, сбившись в кучу, шушукались по углам, Марианна с Амелией проливали слезы, Подванн Первый обнажил свою шпагу и грозно поблескивал четырьмя глазами.

– Что будем делать? – наконец взяла инициативу в свои руки Марианна. – Нужно спасать Эльвиру. Но кто сможет это сделать – мы ведь всего лишь… игрушки… – И она впервые смутилась.

– Стоп! – сказала Амелия. – Вот кто может помочь – госпожа Люси! Она ведь не игрушка!

– Как не игрушка? – оживился Попрыгунчик.

Марианна покраснела.

– Да, – подтвердила она, – госпожа Люси не игрушка, она – наша хозяйка. И вообще, у нее совершенно другое имя. Но сегодня мы… то есть я… решили взять ее с собой на ваш бал и немножко проучить…

– Ах, как неудобно получилось… – забормотал король. – Захочет ли она теперь помочь нам? Вы смогли бы снять с нее чары?

– Попробую. Я смогу сделать так, чтобы она ожила, но тогда…

– …тогда она узнает нашу тайну, – подхватил король, – и нам придется перебираться в другую квартиру… А это так утомительно.

– Госпожа Люси – очень хорошая дама, – вмешался в разговор Попрыгунчик, – я уверен, она никому ничего не расскажет!

– Что ж, другого выхода нет, – вздохнул король. – Слово за вами, госпожа, Марианна!

Марианна взмахнула рукой и что-то забормотала себе под нос. В ту же минуту я почувствовала, что могу сжать ладонь… Я вскочила с дивана и сделала несколько приседаний.

– Ура-а-а! – закричал Попрыгунчик.

– Добрый вечер, госпожа Люси, – поклонился мне король Подванн Первый. – Вы, конечно, удивлены… Но не пугайтесь, я сейчас вам все объясню…

– Ничего не нужно объяснять, – сказала я, – я все видела и слышала.

При этих словах в руках у Марианны сломался веер.

– Дорогая наша мамочка, – в один голос зарыдали куклы, – прости нас!

И я поняла, что люблю их больше всего на свете, но мне не хотелось раскисать:

– Ну, хватит реветь! Я готова идти за Эльвирой. Где тут вход в Межстению?

– А нельзя ли мне… то есть я хотел сказать… – Попрыгунчик переминался с ноги на ногу и кончик его хвостика стал пунцовым. – Не могу ли я пойти с вами, Люси?

Он очень напоминал моего друга Кольку со второго этажа, и я, конечно же, ничего не имела против такого предложения.

– Прошу! – король отодвинул край пурпурного занавеса, и на нас дохнула сыростью темнота. Попрыгунчик галантно подставил мне согнутый локоток.

Минут пять мы спускались по крутой лестнице, пока не очутились на узкой, вымощенной чем-то скользким и блестящим (скорее всего, это была рыбья чешуя) улочке. Я с любопытством разглядывала причудливые домишки, пока не поняла, что они были построены из всякой дребедени: пуговиц, катушек, наперстков, шашек и шахмат. Я даже увидела любимого папиного ферзя с отбитой головкой, которого он так искал. Весь городок сотрясало небольшое землетрясение.

– Здесь что – сейс-ми-чески опасная зона? – стараясь правильно выговорить новое слово, спросила я.

– Я не знаю, что это такое. Но отчего дрожит земля – понятно. Посмотрите! – Попрыгунчик указал на один из домиков. Я увидела, что из его окна торчит мелко дрожащий хвост, из постройки напротив выглядывали такие же вибрирующие мохнатые усики и ушки. В каждом крошечном домишке сидело по одному отчаянному трусишке!

– Вот так воины! – засмеялся Попрыгунчик и подкатил к моим ногам пробку от шампанского. Я взобралась на нее и обратилась к дрожащим домикам с проникновенной речью:

– Уважаемые жители Межстении! Пожалуйста, не бойтесь! Мы не сделаем вам ничего плохого. Я только пришла забрать свою куколку. Я уверена, что ее похитили не вы!

– Не мы… не мы… – эхом донеслось отовсюду. Из домиков начали медленно выбираться странные жители Межстении – тоненькие бледные существа в одинаковых клетчатых фартучках и колпачках. Из карманов у них торчали разные инструменты, как у настоящих мастеровых. Межстенцы окружили нас. Вид у них был довольно доброжелательным.

После долгой паузы вперед вышел старейший.

– Мы ничего не знаем о вашей кукле, – сказал он. – И вообще, нам не до этого, ведь сегодня наш король Великий Межстен празднует свадьбу с принцессой Подваннии. А значит, мы имеем один лишний выходной.

– Какую свадьбу?! – Я схватилась за голову. – И кто же эта принцесса?

– О, это очень нервная особа, – с удовольствием продолжил разговор старейший. – Вначале она перебила всю посуду, но потом, когда наш повелитель пригрозил выброситься из окна, сжалилась над ним и согласилась стать королевой. И теперь свадьба в самом разгаре.

«Однако быстро же у них тут идет время!» – не успела подумать я, как перед нами, словно из-под земли, выросла карета (две катушки плюс тапок), и толстый кучер галантно распахнул дверцу.

– Садимся! – скомандовала я Попрыгунчику.

Карета быстро домчала нас до замка, видневшегося вдали. Кстати, я сразу отметила, что он был построен из маминых бигуди, которые пропали с самого видного места – зеркального трюмо – в прошлом году (ну и влетело же мне тогда!). На страже у ворот стояли два железных рыцаря. Они низко поклонились нам и пропустили внутрь. Пройдя несколько комнат, двери которых распахивались перед нами сами собой, мы вошли в просторный зал, и мне показалось, что мы вновь вернулись в Подваннию – здесь так же гремела музыка, сыпались блестки и кружились пары. На центральном месте восседал сам король Межстен и его невеста. Впрочем, мне не стоило большого труда узнать в этой разодетой даме свою Эльвиру.

– Новые гости! – объявил седой капельмейстер и трижды стукнул о пол серебряным жезлом. Пришлось приблизиться к самом трону. При этом Эльвира закрыла лицо веером, и я видела только один ее широко открытый глаз.

– Кто вы такие? – спросил король.

– Мы пришли из Подваннии. Мы не желаем вам зла, – ответила я, – просто мне нужно забрать свою игрушку!

– Ну так забирайте! И убирайтесь прочь, гадкие подванцы! – разгневался Межстен. – Не портите нам веселье!

– Но… моя кукла – вот она! – и я указала на новоиспеченную королеву.

– Что?! – разом выдохнул зал.

– Какая наглость! – воскликнула мать Межстена, старая королева Каст-Аньета. – Как ты смеешь, маленькое чудовище, называть нашу дорогую невесту куклой?! Взять их немедленно!

Нас моментально окружили стражники. Я смотрела на Эльвиру, но она продолжала скрываться за своим веером.

– В тюрьму их! – приказал король.

Нас схватили и моментально затолкали в темный чулан. Я была возмущена не столько произошедшим событием, сколько поведением своей любимой куклы. Подлая предательница! Я вспомнила, как кормила ее с ложечки, как пеленала, как пела ей песенки и целовала на ночь в круглый фарфоровый лобик… Слезы покатились по моим щекам.

– Ах, дорогая Люси! Я не могу видеть, как вы страдаете! – засуетился Попрыгунчик. – Была бы у меня шпага!

Не успели наши глаза привыкнуть к темноте, как в стене чулана отворилась потайная дверца, и в полоске синего света появилась та, которая так подло предала меня. Эльвира стояла, прижав к губам палец.

– Мамочка, дорогая мамочка, – наконец зашептала она, – простите меня. Я смогу вывести вас отсюда, только не сердитесь! (Я снова отметила, что время здесь идет неимоверно быстро, ведь только мгновение назад кукла сидела на троне рядом со своим женихом!)

– Как это «вывести»? – возмутилась я. – Мы пришли сюда, чтобы забрать тебя!

– Дорогая мамочка, – запричитала Эльвира, – поймите меня! Ну кто я там, наверху? Обычная кукла, которую можно купать в холодной воде, расчесывать острым гребнем, неделями носить в сумке и бросать носом в стену (при этих словах покраснеть пришлось мне…). А здесь я – королева целой огромной страны. Меня любит король и слушаются подданные. Тут я – живая! У меня собственная спаленка, в которую каждое утро обещают приносить сладкие пирожные…

– Ах, пирожные… – эхом повторил Попрыгунчик. – Как я вам завидую, госпожа Эльвира!

– Это значит, что мы никогда больше не увидимся? – спросила я.

– Мы увидимся. Мы обязательно встретимся, – убежденно сказала Эльвира. – Вы еще не раз придете к нам в гости, дорогая мамочка! Главное, чтобы потом вы ЗАХОТЕЛИ меня узнать. Так можно мне остаться?

Я не могла возразить ей. Я ведь прекрасно понимала, что значит быть живой и двигаться. Разве я могла лишить Эльвиру этого удовольствия?

Потом новая королева Межстении вывела нас потайным ходом прямо к пурпурному занавесу, отделявшему одну страну от другой.

– Прощай! – сказала я Эльвире. – Делай так, как подсказывает тебе сердце, – я ведь всегда знала, что оно у тебя есть… Но знай, теперь ты можешь состариться и даже… даже умереть.

Она улыбнулась и ничего не ответила.

Мы отодвинули полог и сразу же оказались в бальной зале Подваннии.

При нашем появлении музыканты забарабанили, запиликали, забренчали, а гости окружили нас плотным кольцом и забросали цветами, как настоящих героев. Навстречу вышли король Подванн, ведя под руки Амелию и Марианну.

– А где же Эльвира? – спросила Марианна.

Мне пришлось рассказать всю историю.

– Значит, Эльвира теперь королева? – расплакалась вдруг Амелия.

Чтобы как-то развеселить ее, король Подванн предложил попить малинового чаю и пригласил всех посидеть в гостиной. Мы (я, Попрыгунчик, две куклы и король) долго сидели за столом, разговаривали, пили удивительно вкусный чай и говорили о… Впрочем, это и есть тайна, которую я пообещала не рассказывать никому. Наконец, в гостиную без стука зашел отряд фонарщиков. Маленькими золотыми наперсточками они загасили свечи. Очевидно, наступило утро.

– Нам пора, – сказала я и заметила, что король, облик которого постоянно менялся, превратился в увядший цветок. Мой друг Попрыгунчик тоже заметно сник.

– Что с вами, Ваше Величество? – спросила я.

– Я должен остаться один, а мне этого так не хочется! Госпожа Люси, если вы позволили остаться Эльвире, то, возможно, не откажете в той же просьбе Амелии? Я прошу у вас ее руки и умру от горя и одиночества, если…

– Да вы просто сговорились! – Я посмотрела на Амелию, лицо которой пылало. – Ты действительно хочешь остаться?!

Но все было понятно без слов.

– А ты, Марианна?

– Нет, мамочка, я пойду с тобой. Я буду с тобой до тех пор, пока не изотрется мое платье, не рассыплются в пыль башмачки… И пока… пока ты не станешь взрослой…

Она взяла меня за руку. Мы распрощались с королем, я расцеловала Амелию и пожала лапку Попрыгунчику. Но он вяло ответил на мое рукопожатие – его лапки безвольно заболтались, а по лицу градом покатились слезы.

– Люси, Люси… – повторял он, – я все равно найду тебя.

Он достал из кармана маленькое круглое зеркальце и разломил его на две части – один из осколков протянул мне:

– Когда-нибудь мы соединим их… – сказал он.

– Пора, – поторопила Марианна.

Я почувствовала, что ужасно хочу спать, глаза мои слипались. Марианна вывела меня на крутую каменную лестницу, ведущую вверх. Как сквозь пелену я увидела светящийся у ее основания полукруг Двери. Мы уже были совсем близки к цели, когда я… заснула на последней ступеньке, свернувшись клубочком на холодном камне. Последнее, что я почувствовала – Марианна, выбиваясь из сил, перетащила меня через порог и упала, обессиленная, рядом.

От автора

На этом история девочки, идентифицирующей себя как «Я», заканчивается… После шести лет она, по ее словам, научилась видеть себя со стороны. Наверное, так она пряталась от реальности, которая перестала ее устраивать. Поэтому вполне уместно автору назвать ее имя и не вводить в заблуждение читателя детскими сказками. Ее звали Анна-Мария.

И в том, что она имела двойное имя, был некоторый знак свыше, свидетельствующий о раздвоенности ее натуры, ведь иногда нам легче видеть себя со стороны, нежели активно участвовать в происходящем. А уж если это происходящее нам совершенно не нравится, те счастливцы, которые имеют дар говорить о себе, как о ком-то постороннем, могут с уверенностью сказать: это было не со мной.

Итак, ее звали Анна-Мария. И главным в ее жизни было то, что когда ей исполнилось шестнадцать, она почувствовала, что на самом деле ей все сорок. Наверное, этим она и привлекла внимание автора.

Часть вторая

* * *

…Осенью 1982 года Анне-Марии исполнилось шестнадцать. Утром она подписала открытку и оставила ее у себя в уголке на раскладушке: «С днем рождения!» Вечером под своей надписью обнаружила каракули сводного братца Алексы: «Ты здесь лишняя!» Это было последней каплей.

И вот теперь она бредет по улице, совершенно не замечая, что начался мелкий осенний дождик. В ее потрепанной спортивной сумке, с которой она ходит в школу, лежат кое-какие вещи, несколько тетрадок, а главное – кошелек со всеми ее сбережениями – 33 рубля и 42 копейки. Это сумасшедшая сумма! Можно поужинать в кафе, а после купить билет на самолет, например до Риги. Но – только в один конец. Хотя какая разница, где бродить под дождем?

Жизненная спираль, по которой Анна-Мария поднималась, уже давно превратилась в обмякшую ленточку серпантина. А сознание полной незащищенности появилось после того случая с овчаркой… Тогда она впервые шла в школу (это было первое сентября) – фартушек у нее был белый, как и полагается, в новеньком портфеле лежал пластмассовый пенал с крошечными игрушечными часами на крышке. Соседка тетя Валя смотрела с балкона, курила папироску и выпускала в небо ровные колечки сизого дыма. Огромная овчарка выскочила неожиданно. Анна-Мария почувствовала за собой ее хриплое прерывистое дыхание. Собака ударилась о ее спину влажным носом и остановилась. Анна-Мария почувствовала, как на платьице образовалось мокрое пятно от ее пенистой слюны. Несколько минут они так и простояли – девочка и собака, пока тетя Валя не спустилась и не довела Анну-Марию до школы (хорошо, что идти было недалеко!), не обращая внимание на то, что у девочки мокрой оказалась не только спина, но и колготки…

В то время Анна-Мария уже жила в квартире напротив. Это обрушилось, как болезнь: вначале уехала мама. Название ее нового местопребывания звучало, как жужжание пчелы: ПМЖ. Анна-Мария представляла это самое ПМЖ, как клумбу больших желтых цветов, среди которых порхают эльфы и колибри. Пока позже ей не растолковали, что замысловатая аббревиатура расшифровывается, как «постоянное место жительства»… Недолгая семейная идиллия длилась лишь до той поры, пока была бабушка. Как случилось, что мама оказалась в другой стране и с другим мужем, Анна-Мария не знала и по сей день. Вначале узнать было не у кого (отец мало разговаривал с ней), а позже (когда Анна-Мария вообще перестала удивляться чему бы то ни было) эта тема перестала ее интересовать. Мать оказалась в другом мире, который, очевидно, выбрала сама.

Квартира превратилась в склад стеклотары, в логово раненого зверя, в Содом и Гоморру. А потом отец вообще максимально облегчил себе жизнь: из денег, которые передавала мама, выкраивал оплату для тети Вали за то, что она кормила и присматривала за девочкой.

Жить с тетей Валей было неимоверно скучно. Анна-Мария постоянно боялась сделать что-то не так – тогда тетя Валя не разговаривала с ней часами и в квартире повисала тишина, от которой звенело в ушах. Позже, в качестве вознаграждения за труды, отец перетащил к соседке пианино. И тетя Валя вечерами разучивала гаммы и даже научилась играть полонез Огинского. Она яростно и сильно била по клавишам, раскачиваясь на табурете, и Анне-Марии казалось, что за окном благодаря этим колдовским действиям усиливается ветер.

Жить стало еще неуютнее, когда Валентина забрала из села свою престарелую мать, бабу Зою. Баба Зоя уже впала в маразм, никого не узнавала, боялась садиться на унитаз и все потребности справляла в ведро, которое всегда стояло под ее кроватью. Тетя Валя поселила старушку в той же комнате, где была койка Анны-Марии. Баба Зоя часто разговаривала по ночам, и Анна-Мария до утра ворочалась под одеялом, опасливо поглядывая в сторону старухи. «Вынесите цветы!» – кричала баба Зоя, и, всматриваясь в темноту, Анна-Мария и сама видела тысячи больших вазонов, которые заполонили все пространство комнаты. В какой-то момент ей захотелось присоединиться к требованию сумасшедшей старухи и так же отчаянно орать, лишь бы кто-то зашел в спальню и щелкнул выключателем…

Анна-Мария часами просиживала на лестничной клетке, но это не приносило радости, как раньше. Дворовые игры тоже утратили свою прелесть: в соседнем доме, где жили друзья-близнецы, поселилась семья с девочкой, и она полностью завладела вниманием Санюль. Фамилия девочки была Анне-Марии неприятна – Седловская.

Девочка была рыжая и, несмотря на возраст, выглядела маленькой женщиной: коротконогая, крепко сбитая, с мягким животом и уже наметившейся грудью. Она придумывала множество странных игр, одна из которых казалась особенно необычной – это была игра в суд.

Новая девочка собирала детей на пустыре за домом и распределяла роли: кто-то назначался «прокурором» (обычно сама Седловская), кто-то «судьей», кто-то «адвокатом», но роль Анны-Марии оставалась неизменной – она всегда была «подсудимой». Суды происходили каждый вечер и длились часами, пока на небе не появлялись звезды.

Суть игры состояла в том, что Седловская дотошно разбирала поступки и поведение «подсудимой»: как она смотрит, что говорит, почему не здоровается с матерью самой Седловской, почему не отдала 22 копейки за мороженое, которым угостил ее отец Седловской, зачем живет у чужой тетки, если рядом есть квартира отца. Когда эти темы исчерпались, на суд был вынесен вопрос о матери Анны-Марии, и прокурор-Седловская вынесла вердикт: дочка «проститутки» не может играть вместе с детьми из порядочных семей. Эта игра, а главное магнетизм самой Седловской настолько завораживали всех присутствующих, что и Анна-Мария, и Санюли покорно брели на задний двор каждый вечер, несмотря на то, что каждый раз после игры ощущали полную душевную опустошенность. Но осознание того, что они играют во взрослые игры, и новые ощущения чего-то непристойно-опасного действовали почти наркотически. Иногда Анна-Мария с ужасом думала, что если бы Седловская вынесла приговор повесить ее – это было бы исполнено беспрекословно.

Выходить во двор для Анны-Марии означало теперь одно – чувствовать свою вину. Особенно остро это проявлялось тогда, когда от матери приходила посылка и Анна-Мария надевала на прогулку кримпленовое платье или лакированные башмачки – вещи, которых не было у других.

Посылки от матери – к праздникам или на день рождение – вот что определяло жизнь Анны-Марии. Она сама распаковывала их. Сначала вдыхала запах плотной ткани, в которую была завернута коробка, дотрагивалась кончиком языка до сургучной печати (она напоминала расплавленную шоколадную медальку), аккуратно развязывала мохнатый жгут. И кусок ткани, и жгут, и бумажную обертку она прятала в своей тумбочке, чтобы иногда воскрешать в памяти сладостный процесс «раздевания» посылки. Тем более, что через какое-то время ей не оставалось ничего, кроме этих знаков материнского внимания: тетя Валя быстро находила применение «иностранным шмоткам» своей подопечной. А еще Анне-Марии доставался запах. Удивительный, ни с чем не сравнимый запах другого мира, хранимый пестрыми махровыми полотенцами и лакированными туфельками с «позолоченными» пряжками. Когда Анна-Мария выходила во двор в обновках, это вызывало новую бурю возмущения Седловской и очередной судебный процесс…

Когда Анна-Мария перешла во второй класс, отец наконец-то опомнился. Он женился на женщине, имеющей сына от первого брака, и забрал Анну-Марию в семью. Но наладить жизнь ему так и не удалось. Пристрастие к алкоголю перешло в хроническую болезнь, новая жена оказалась женщиной суровой, а сводный братец Алекса стал для Анны-Марии бабой Зоей, тетей Валей и Седловской в одном лице…

Эти два персонажа появились в ее жизни совершенно неожиданно. Вначале была она, женщина с волосами цвета подожженной бумаги – коричнево-рыжими, спадающими на плечи туго закрученными спиральками. Однажды вечером отец зашел к соседке, взял Анну-Марию за руку и повел домой. Новый запах в квартире насторожил: пахло краской, клеем, побелкой. Отец был взволнован и торжествен. Он ввел Анну-Марию в комнату, и та с удивлением завертела головой: родительская спальня напоминала царство Снежной королевы – мебель была покрыта пленкой и выдвинута на середину, на полу валялись обрывки обоев, потолок сверкал первозданной белизной. А на кухонном столе стояла женщина и елозила влажной тряпкой по стене…

– Теперь мы будем жить вместе, – сказал отец.

В тот день Анна-Мария осталась ночевать в своей квартире. За ужином мачеха сказала:

– Мы должны стать подругами, ты со мной согласна?

Анна-Мария молча кивнула.

– Быть твоей матерью я не претендую, – продолжала женщина. – Но глаз за тобой нужен, не так ли?

Анна-Мария повторила кивок.

– Будут проблемы – обращайся. Все будем решать вместе. Ты не против?

Каждая ее фраза заканчивалась вопросом, на который требовалось дать утвердительный ответ, и Анна-Мария бесконечно кивала головой. Отец смотрел на обеих умиленным взглядом, уже слегка затуманенным несколькими бокалами вина. Анне-Марии очень хотелось пройти в свою комнату, но когда она наконец смогла пробраться туда, то увидела, что и здесь все изменилось. На стенах – веселенькие синие обои, у окна – новая кровать, на тумбочке нестройным рядом располагались игрушки – машинки, солдатики, танки… Комната была явно кем-то занята. А потом появился Алекса – упитанный розовощекий мальчик с громким голосом и крепкими кулаками. И с этого момента Анна-Мария очень хорошо поняла, что значит всегда быть «в полной боевой готовности». Он мог напасть совершенно неожиданно: подстеречь у выхода из ванной комнаты, наскочить из-за угла в темном коридоре, застать врасплох в минуты, когда она читала книжку или спала. И тогда на ее руках появлялись синяки и ссадины. Бывало, он просто не выпускал ее из кухни, стоял в дверях часами, легко преодолевая ее слабое сопротивление, пока она совершенно не выбивалась из сил. А она сопротивлялась упрямо и… молча, а потом затихала в углу, выжидая, когда ему наконец наскучит эта забава. Алекса был младше на два года, но вдвое выше и сильнее.

Позже, когда оба стали старше, Анна-Мария выверяла каждый шаг, сделанный ею по квартире: повсюду ее могли подстерегать рассыпанные по полу кнопки, меткие «выстрелы» из тюбика с зубной пастой или жевательные резинки, предательски засунутые в волосы. Самым ужасным испытанием был поход в туалет или ванную. Тогда Алекса приникал ухом к двери и тоненько напевал в щелку: «А я все-е-е вижу-у-у!»

Позже он умудрялся подсовывать ей в постель карты с голыми тетками, или пошлые неумелые рисунки собственного производства, или записки, написанные с грамматическими ошибками, но всегда с неизменным пожеланием: «Что б ты сдохла…»

…И вот теперь, в день своего рождения, Анна-Мария бредет по городу с твердым желанием никогда больше не возвращаться в свой старый двор и ей кажется, что за ее спиной поднимается девятый вал, который сметает все на своем пути. Ну и пусть сметает!

Анне-Марии безразлично, куда идти, лишь бы подальше от дома, от своей железной раскладушки, от двора, в котором по-прежнему заправляет полуженщина-полукарлица Седловская. Фиолетовые сумерки окутывают город, опускаются ниже, в чернильных лужах отражаются гроздья фонарей, на каждом здании в центре города полощутся приспущенные знамена – пару дней назад умер очередной партийный лидер (мачеха целый вечер прорыдала перед телевизором). У гастрономов вьются очереди за водкой.

Если залпом выпить бутылку водки, думает Анна-Мария, можно быстро умереть от… от интоксикации.

Она пока не знает, что все это – фиолетовый вечер, мелкий дождь, размытые отражения фонарей в лужах, мысли о смерти – только начало.

* * *

Водочные очереди времен так называемого застоя – самое демократичное развлечение. Волосы Анны-Марии, совершенно мокрые, свисают на плечи, с них, как с тающих сосулек, стекает за шиворот вода. Впереди стоит человек пятнадцать, сзади уже пристроилось пятеро. Анну-Марию немного подбадривает то, что в очереди есть и особи женского пола: вот женщина в платке с глазами побитого спаниеля – уголками вниз, вот три пергидрольных девицы в красных колготках покуривают кому-то в затылок – и ничего! Анна-Мария переминается с ноги на ногу – туфли совершенно промокли.

– Все паруса убежали в море,

А я сушила соленую косу

За версту от земли, на плоском камне.

Ко мне приплывала зеленая рыба,

Ко мне прилетала белая чайка,

А я была дерзкой, злой и веселой

И вовсе не знала, что это – счастье![1] –

услышала за своей спиной Анна-Мария чью-то вдохновенную декламацию и замерла так, как стояла – на одной ноге, словно цапля. Красивые слова о море, чайке и зеленой рыбе так не вязались с приспущенными флагами вечернего города.

О, эти водочные очереди 80‑х! Недаром отец, который каждый день возвращался далеко за полночь и падал на матрас, постеленный мачехой у порога, с фанатической уверенностью утверждал, что только здесь можно встретить «настоящих людей, с которыми есть о чем поговорить!»

И вот Анна-Мария, очевидно, повторяет его путь – стоит в очереди точно так же! Ни живая ни мертвая от страха, всем существом впитывая эти неизвестно откуда возникшие стихи, от которых веет нездешним ветром.

– А что вы здесь делаете, прекрасная юная незнакомка? – Тот же надтреснутый голос вползает в ее пылающее ухо. Анна-Мария оборачивается. Ее охватывает разочарование: седой старикан – высокий и худой – в потертом драповом пальто, из-под воротника которого выглядывает клетчатая сорочка, перехваченная на шее игривым платком, который до того замусолен, что трудно разобрать его настоящий цвет, смотрит на нее внимательно и насмешливо. Анна-Мария роется в памяти, перебирая все возможные в таких случаях ругательства. «Не твое собачье дело!» – отрезала бы Седловская. А то б сказала еще что-нибудь покруче. Она умеет. У старика такие же мокрые и длинные волосы, как у Анны-Марии.

– Отстаньте, дедушка! – шепчет Анна-Мария, и голос ее моментально садится, как батарейки в испорченном приемнике.

– «А я была дерзкой, злой и веселой!..» – не отстает старикан и вдруг говорит почти скороговоркой: – Глупость затеяла! Давай так: покупаешь дедушке чекушку, а я тебе супчика налью. За мной – ночлег, за тобой – разговор. А утром – к нянькам-мамкам! Девочкам с такими глазами нечего шляться по улицам!

– Обломать ему рога? – слышит Анна-Мария с другой стороны – это на ее защиту встает здоровенный детина с прозрачными абстинентными глазами.

– Успокойтесь, мсье! – шипит на него дедуган. – Я же ничего…

– Сначала ничего, а потом трупы в подворотнях! – огрызается защитник.

– А вы, однако, хамите, молодой человек! – раздувает щеки дедуган.

– Не нужно ссориться… – пытается остановить их Анна-Мария и вспоминает школьную уборщицу Таньку, которая умеет ловко отбрить и не таких. И неожиданно ее голос приобретает совершенно другую интонацию:

– Заткнитесь оба!

Будто собакам крикнула «Фу!» – замолчали.

Анна-Мария покупает бутылку самой дешевой водки, быстро пересчитывает сдачу и прячет свою покупку в сумку. Остается только найти нормальный подъезд, дождаться ночи, забраться на самый верхний этаж…

На улице совсем стемнело. Анна-Мария идет, ступая прямо в лужи, – все равно ноги совершенно мокрые, лицо ее лихорадочно пылает. Она не замечает, что следом прихрамывает тот самый высокий дед. Анна-Мария сворачивает в арку и входит в узенький дворик. Отражения освещенных окон лежат на мокром асфальте, словно нарисованные неоновой краской. Анна-Мария прыгает в один светящийся квадрат, на одной ноге перескакивает на другой – игра в классики! Что там наверху, за этими окнами? Неужели за каждым скрывается такой же Алекса или семья Седловских?..

Седой старик сидит на скамейке, скорчившись, как мокрый потрепанный попугай на жердочке, – наблюдает.

– Что вы за мной ходите, чего вы хотите? – возмущается Анна-Мария.

– Дай глотнуть из бутылочки! – умоляет тот. – А я тебе погадаю…

– Вы что – цыган? – садится рядом Анна-Мария. Старик больше не пугает и не раздражает ее, наоборот – есть с кем провести час-другой, пока не погаснут окна. – Как вас зовут?

– Калиостро! – отвечает старик, картинным жестом откидывая со лба мокрую серебряную прядь.

– Зачем вы врете?

– Я никогда не вру, – отвечает старик. – Я действительно «Калиостро – похититель мыслей!» В свое время я был даже знаменит, а это имя – мой сценический псевдоним. Был у меня свой номер в цирке. Цирк любишь?

Цирк для Анны-Марии – другая планета. Она была там один раз с отцом и Алексою. Правда, отец весь вечер просидел в буфете, а Алекса все время выбегал в холл за мороженым и постоянно хрустел шоколадными батончиками. Но Анна-Мария запомнила: цирк – другая планета, недосягаемая, как Марс или Юпитер.

– Значит, вы циркач? Не врете? – всматривается она в лицо незнакомца, пытаясь найти в нем что-то необычное.

– Я же сказал, мадемуазель, что никогда не вру! Хочешь, угадаю, о чем ты думаешь?

– Ну-ну…

– Конечно же, о смерти.

– Откуда вы знаете?

– Тебе сколько – семнадцать? Восемнадцать?

– Шестнадцать сегодня… – вздыхает Анна-Мария.

– Ну вот. В шестнадцать многие мечтают умереть. Но ты не умрешь!

– Это почему же? – Анна-Мария инстинктивно прижимает к себе сумку с бутылкой.

– А потому, что жить тебе долго. Красивая будешь, богатая… – насмешливо «ворожит» дед, словно настоящая привокзальная цыганка, и серьезно добавляет: – А сейчас предлагаю сделать так: пойдем ко мне – я живу в фургоне на цирковом дворе, зверей обихаживаю, иногда прибираю арену. Помощница мне не помешает. Поживешь, сколько захочешь. У тебя, наверное, дома проблемы – вот и отдохнешь. Ну что, пошли? Тут недалеко.

Анне-Марии все равно, кто он – маньяк-убийца, сумасшедший алкаш или, возможно, охотник потрогать молодых девочек за коленки. Ей даже интересно – что будет дальше? Да и цирковой двор притягивает больше, чем темный сырой подъезд.

– Вот и славно! – качает головой дедуган. – Вот и умница…

Они выходят из арки, спускаются вниз к площади, где расположена «другая планета».

Анна-Мария никогда не замечала, что за круглым зданием цирка есть огороженная высоким забором площадка с разными служебными пристройками.

Старик ведет ее через проходную, кивает головой женщине в ватнике за окошком вахтенного поста: «Это – со мной!» – и ведет Анну-Марию в глубь дворика. В нос сразу же бьет особенный запах: так пахнет в зоопарке, а еще – в мясных рядах рынка в летнюю пору. Неподалеку от черного входа в помещение цирка действительно стоит небольшой синий фургончик с двумя крошечными зарешеченными окошками.

– Вот мы и дома! – говорит Калиостро и откидывает засов. – Прошу, мадемуазель!

Он щелкает выключателем, и Анна-Мария видит узенькую, заваленную всяческим хламом комнатенку. В центре – тумбочка с электроплиткой, на которой возвышается закопченный до самого носика алюминиевый чайник (такие Анна-Мария видела только в фильмах про войну), в дальнем углу – койка, застеленная выцветшим пестрым одеялом, несколько колченогих табуреток вокруг деревянного стола. Все стены заклеены старыми афишами, на них действительно пестреют надписи: «Маг Калиостро – похититель мыслей!»

– Ляжешь тут! – старик стягивает с койки матрас и бросает его в противоположный угол. – Будет мягко. Да не стой ты на пороге, проходи быстрее – холоду напустишь!

Но Анна-Мария словно оцепенела: по столу разгуливает огромная белая крыса, сметая на своем пути хлебные крошки длинным розоватым хвостом.

– А-а, не бойся, – говорит старик, – это свой человек – Альфонсино! Он тебя не тронет, он такой же старый, как и я. Альфонсино, иди сюда, мальчик! – зовет он и подставляет животному ладонь. Крыса медленно взбирается по рукаву на его плечо и тщательно обнюхивает старческое лицо.

– Ни в одном глазу! Трезвый, как стакан молока! – божится Калиостро. – Хочешь, дохну? Хух!!! – выдыхает он в самый нос крысы, и та попискивает от удовольствия.

– Любит, гадюка, выпить! – кивает дед на крысу. – Ревнует, когда пью без него. Да не ревнуй! Сейчас нам принцесса нальет по чарочке…

– Он что, водку пьет? – удивляется Анна-Мария.

– А кто ж ее, проклятую, не пьет?! Чем мой старый друг Альфонсино хуже других?

Анна-Мария смеется. Теперь она точно уверена: цирк – другая планета. Ей уж не страшно и не холодно. Она смело ступает в комнатенку, осторожно гладит крысу по гладкой шерстке, дотрагивается до ее розового носика. Ей не терпится попросить старика проводить ее к другим животным – какие они? Неужели есть слон? А львы? А маленькие белые пудели?

Но Калиостро деловито сметает со стола крошки, расстилает газету, ставит посредине кастрюлю с вареной картошкой и вопросительно смотрит на Анну-Марию. Она достает из сумки бутылку «Столичной»…

Нет, думает девочка, сегодня она точно не умрет!

* * *

В фургончике Калиостро Анна-Мария прожила несколько недель. Школа, дом, дворовые и школьные друзья, соседи – все отошло на второй план, будто той жизни никогда и не было. Она точно знала, что никто особенно не обеспокоится ее исчезновением. Отец, приходящий поздно в полубессознательном состоянии, когда все уже спали, и просыпавшийся, когда Анна-Мария уходила в школу, будет уверен, что дочка ночует дома, мачеха и Алекса только вздохнут с облегчением, посчитав, что она живет (как это бывало не раз) у подруг, а школа на окраине города, в которой она училась, считалась сборищем малолетних преступников и наркоманов, в которой пожилые учителя дорабатывали до пенсии, не тревожась отсутствием того или иного ученика.

Старик Калиостро, несмотря на то, что каждый вечер бывал навеселе, оказался интеллектуалом. Потом, когда и юность превратилась лишь в островки воспоминаний, Анна-Мария иногда с удивлением думала, откуда он мог знать столько удивительных и запрещенных для общего знания вещей. Мог часами разглагольствовать о Мандельштаме, читать стихи Риверы, как о собутыльнике говорить о Пикассо или Сартре. Эти имена были ей не знакомы. А некоторые книжки – потрепанные, без обложек и титульных страниц, иногда с обгоревшими краями, которые лежали у деда под матрацем, – были на иностранных языках. Анне-Марии казалось, что старый чудак – настоящий Калиостро, который проживает на земле свою стонадцатую, и уже никому не интересную жизнь, в окружении собутыльников и животных.

Утром следующего дня Анна-Мария убрала в фургончике, даже застелила стол белой салфеткой, которую выпросила в цирковом буфете. Днем старик взял ее с собой на «звериную» кухню, и Анна-Мария с удовольствием перебирала и складывала в ведра морковку для слона Балу. На плече у нее сидел наглец Альфонсино, где-то за перегородкой звучно вздыхал слон, старик Калиостро, смешно ворча, относил ему ведра – и это было счастьем…

А позже, после представления, за которым Анна-Мария наблюдала из-за кулис, он повел ее посмотреть на ночную арену. Более сильного впечатления у Анны-Марии, кажется, не было еще никогда! Огромный круглый колодец зала был переполнен таинственным дыханием, шорохом, шуршанием, будто в ложах сидели невидимые духи, пришедшие на ночное представление и недовольные тем, что его нет. Пол арены, устеленный зеленым ковром, был мягок и вибрировал под ногами, словно болото в лесу. Фонарик Калиостро выхватывал из темноты позолоченные головки амурчиков, украшавших балконы. В бледном луче света амурчики смешно морщили свои облупленные носы, и выражения их лиц постоянно менялись. Анна-Мария вышла на середину арены, на самый кончик луча, который едва очерчивал ее контур… Казалось, она стоит на краю земли и нужно лишь сделать шаг, чтобы приобрести невесомость и поплыть среди звезд, туда, где нет ни верха, ни низа, где рождается ветер и, может быть, в клубах фиолетовых облаков сидит Бог – такой же седой и сутулый, как этот старик Калиостро…

Каждый вечер Анна-Мария смотрела представление! Она вообще не выходила за порог служебного помещения, побаиваясь, что вахтеры не впустят ее обратно. Да ей и не хотелось выходить. Время текло за пределами цирка, а здесь оно остановилось или же двигалось только по кругу – от представления к представлению – и один вечер сменял другой без натуги, без суеты и привычного привкуса горечи.

«Другая планета» приняла ее как-то сразу, не требуя ничего взамен. «Мари, пойдем есть сосиски!» – говорил Анне-Марии после выступления силовой жонглер Стасик, и она немела от счастья, глядя в его голубые, почти прозрачные глаза, которые так не вязались с его медвежьим обликом.

«Мари, посчитай, сколько раз я сделаю сальто!» – просили цирковые дети. Эти маленькие заложники «другой планеты» не знали, что такое игрушки и сладости, их предназначение было простым и понятным с самого рождения. Целыми днями в фойе они проделывали неимоверные трюки и мечтали поскорее выскочить туда – под шквал аплодисментов, на зеленый ковер. Альфонсино на ее плече служил пропуском во все гримерки, во все закоулки цирка, ведь его тут знали намного раньше, чем Анну-Марию. По вечерам, после уборки территории Балу, Анна-Мария пила кофе с удивительно красивой карлицей Лю-лю и выслушивала ее историю, так похожую на историю самой Анны-Марии: родители продали ее в труппу за ящик водки, когда поняли, что девочка никогда не вырастет и не сможет полноценно трудиться на огороде.

Праздник закончился так же неожиданно, как и начался.

Труппа собиралась на гастроли. Калиостро обещал, что через пару месяцев Анна-Мария сможет вернуться в фургончик и жить в нем до самого лета, до того времени, пока, как планировала, не поедет поступать в институт. С того самого момента кусок расплавленного металла застрял в сердце Анны-Марии, ей хотелось кричать и плакать, вцепившись двумя руками в дверь фургончика. Она не представляла, как вернется домой, как начнет расставлять на кухне раскладушку и вновь прятать от Алексы свои дневники…

– Все будет нормально, принцесса! – успокаивал ее Калиостро, но голос его предательски звенел, а глаза старательно избегали прямого взгляда. – Ну куда я тебя возьму? Я и так могу загреметь под статью, если тебя кинутся искать родственники! В конце концов, все нелегалы подвергаются депортации – с этим нужно смириться! А знаешь-ка что… – и он посадил Альфонсино ей на плечо, – вот тебе напарник, получше меня!

«Противный обманщик, – злилась Анна-Мария, я ведь могу убирать “конские яблоки” не хуже тебя!» Но Калиостро ничего не хотел слушать, он просто вытолкнул ее за дверь, чтобы, как всегда, напиться до полусмерти.

– Жду вас через месяц! – крикнул он в зарешеченное окошко, перед тем как налить первую рюмку. – Да смотри, береги старика Альфонсино! Если похудеет – уши надеру, принцесса!

Альфонсино – единственный друг, который остался от недолгой жизни на «другой планете». Он сидел на плече Анны-Марии всю долгую дорогу к дому и был гарантом ее скорого возвращения туда, где прошли лучшие недели ее шестнадцатилетней жизни.

* * *

…Отец впервые дал ей звонкую и довольно-таки увесистую пощечину. Этим, очевидно, было засвидетельствовано его беспокойство по поводу исчезновения дочери. Правда, наутро он уже вел себя так же, как обычно – брился, что-то напевая себе под нос, пил сок квашеной капусты и, громко чертыхаясь, искал ключи. Мачеха, естественно, требовала немедленно выбросить крысу на помойку и визжала при любом движении Альфонсино.

«Ну как, хорошо быть проституткой? – нежно спросил братец Алекса. – Много денег заработала?»

Но Анна-Мария решила молчать. Время, как тележка с квадратными колесами, опять сдвинулось с места. Анна-Мария поставила на кухне свою раскладушку, нашла коробку из-под обуви и поселила в ней Альфонсино. Каждый вечер она вычеркивала из календаря цифры, считая дни до возвращения труппы. Но их было так много! А потом настал ТОТ день, когда это занятие стало бесполезным…

«Сваришь Алику пельмени!» – сказала мачеха, уходя утром на работу. Было шесть часов утра, до школы оставалось два часа. Анна-Мария немного почитала, покормила Альфонсино морковкой и обрезками сыра и пошла будить Алексу. Вода в кастрюле уже кипела.

Сводный братец для начала пребольно толкнул ее ногой, после, будто случайно, скользнул потными ладошками четырнадцатилетнего дебила по бедру, разразился басовитым смешком и вновь залез под одеяло. Тогда Анна-Мария набрала полный кувшин воды и плеснула ею в раскрасневшееся полусонное лицо. Алекса взметнулся, дико вращая глазами, бросился за ней на кухню, где бурлила в кастрюле вода и где, мирно скрутившись в своей коробке, дремал сытый Альфонсино. Он схватил несчастное животное за хвост и моментально сунул в кипяток…

…Даже тогда, когда небесные трубы сыграют для Анны-Марии парад-алле, ей не забыть, как забилось в кастрюле маленькое посеревшее тельце, как мелькнул над бурунами кипятка длинный розоватый хвостик и беспомощно свесился за край. Она больше никогда так не кричала… И никогда не слышала такого оглушительного хохота, которым разразился Алекса. Этот веселый хохот еще долго стоял в ее ушах.

Анна-Мария хоронила Альфонсино во дворе, завернув в полотенце то, что осталось от тельца. Она понимала главное: ей больше никогда не вернуться к Калиостро – на «другой планете» предателей не жалуют…

* * *

Благословенны все те, кто никогда не задумывался о смысле своего существования и несовершенстве мироустройства! Для Анны-Марии глобальная бессмыслица всего происходящего вокруг выражается в очевидном постулате: «Зачем утром убирать постель, если вечером приходится снова расстилать ее?» Счастливы те, кто живет, осознавая смысл и нужность своего существования, считает она. По кирпичику обустраивают они свою жизнь, планируют ее, тщательно распределяют силы и день за днем тонкой позолотой покрывают свой прижизненный саркофаг, чтобы передать его наследникам, не понимая, что они, наследники, с такими же усилиями будут возводить собственный… Эти неутомимые строители и не догадываются, что с высоты гораздо более высокой, чем птичий полет, их сооружение похоже на одну из миллиарда таких же пчелиных ячеек во вселенских сотах. Анна-Мария не хочет строить ТАКУЮ ячейку! Но ей необходимо двигаться, как-то функционировать в общей системе, чтобы окончательно не окаменеть на своей раскладушке. Нужно закончить школу и навсегда уехать отсюда – поступить в столичный вуз и поселиться в общежитии. Учится она дай боже! – У нее отличная память, способности к языкам и, что странно при ее тяге к гуманитарным наукам, отличная логика. Дома она никогда не делает уроков, у нее вообще одна тетрадка для всех предметов, исписанная мелким каллиграфическим почерком.

Большую часть свободного времени Анна-Мария просиживает на своей раскладушке – читает. Читает до умопомрачения, до боли в желудке. Сидит тихо, как мышка, чтобы лишний раз не привлекать к себе внимания. Она еще не знает, что внимания ей не избежать.

Тетя Валя, которая уже здорово поседела, но так же громко играет по вечерам свои гаммы, недавно остановила ее на лестнице:

– Ты ж мне как родная, – сказала она. – Когда выйдешь замуж за принца – не забудь позвать на свадьбу!

– Какой там принц! – махнула рукой Анна-Мария.

– Ну ты ж у нас – чисто принцесса! Посмотри в зеркало!

Анна-Мария не любит разглядывать себя. Во-первых, над этим процессом, священным для любой шестнадцатилетней девушки, насмехается Алекса, а во-вторых, какой в этом смысл, если у тебя в гардеробе только одно коричневое форменное платье, черная юбка со старомодными широкими шлейками и растянутый синий свитер?!

Но слова Валентины заставляют Анну-Марию призадуматься. Вечером она запирается в ванной комнате и, не обращая внимания на стук Алексы, придирчиво разглядывает себя в зеркале. Под глазами – голубоватые тени, от этого они кажутся непропорционально большими на худом заостренном книзу лице. Рот тоже слишком велик, волосы странноватого цвета – пепел с молоком! – свисают с плеч, как полотно. Принцесса из погорелого королевства, пожимает плечами Анна-Мария. Но ведь и Седловская, которая к этому времени превратилась в пухленькую рыжую булочку, говорит: «Мне б, Машка, твои волосы!..» И что? Неужели для полного счастья ей не хватает таких волос?!

Анна-Мария больше не боится и не презирает Седловскую. И не только не презирает – теперь они подруги. Ада Седловская – единственная, кто не насмехался над похоронами Альфонсино. Наоборот. Она даже принесла из дома красивую картонную коробку от каких-то импортных конфет с прозрачным слюдяным окошком посредине и без тени улыбки наблюдала, как Анна-Мария копает детской лопаткой влажную землю. А когда над могилкой вырос аккуратный холмик, Ада достала из объемистого кармана бутылку с красным вином.

– Ты извини меня за ту детскую дурь, – сказала она, разливая вино в пластмассовые стаканчики из туристического набора. – Ты ж не обижаешься больше? Давай помянем твою крысу, царство ей небесное…

И она протянула Анне-Марии стаканчик.

Потом они долго сидели под покосившимся деревянным «грибком» песочницы. Лил дождь. И Анна-Мария впервые рассказала все: про Калиостро, про Лю-лю, про великана-Стасика с прозрачными глазами, про слона Балу… Ада обнимала ее за плечи и время от времени смахивала слезу со своих круглых щек. Потом Анна-Мария слушала историю об Адиных «предках», у которых совершенно «поехала крыша».

– Представляешь, – шептала Ада ей в самое ухо, – у нас все стулья и диваны накрыты полиэтиленовой пленкой, чтобы не потерлись! А сидим мы на старых табуретках… Нужно линять отсюда, пока не поздно! Ты, кстати, куда собираешься поступать? Давай вместе – в торгово-экономический! Там есть перспективы. И вдвоем все-таки веселее. Родители помогут снять квартиру в столице… Поедем, а?

После этого вечера Анна-Мария стала часто заходить к Аде. Та включала проигрыватель, разрезала пополам большой батон и накладывала на обе половины густой слой сгущенки. Они жевали и слушали «Зодиак», откинувшись на скользкий полиэтилен. Кусок расплавленного металла, который лежал на сердце Анны-Марии постепенно охлаждался, уменьшался до размеров обычной занозы. Его место заняла вязкая, распухшая в желудке до неимоверных размеров булка…

Те, кому посчастливилось родиться позже, не знают этого отвратительного ощущения – бесперспективности. Ты можешь лежать на диване, слушать пластинки, наедаться до отвала сгущенкой, сходить с ума от чтения книжек – и стоять на месте, постепенно обрастая корой равнодушия. Твой мир замкнут, и ты сам замкнут в нем. Все твои движения – по кругу: улица, школа, диван, пластинки, батон, намазанный чем-то сладким или горьким…

Анна-Мария обходит цирк десятой дорогой, рвется из города, который так настойчиво и методично выталкивает ее из своего чрева. «Тебе нечего тут делать! – вспоминает она слова старика Калиостро. – Я был в Париже и скажу: ты – истинная парижанка! Тут ты никогда не найдешь себе пары…»

* * *

– Тебе тоже снятся ЭТИ сны? – Колька со второго этажа подсаживается к Анне-Марии на подоконник.

Колька – тот самый мальчик, который живет за желтой дверью на втором этаже. Правда, теперь она обита черным дерматином, а звонок наигрывает сороковую симфонию Моцарта. Анна-Мария помнит Кольку кудрявым ангелом в белоснежной сорочке, бабочке и черном пиджачке – таким он впервые вышел во двор. Его привезли из Ленинграда (нынешний Санкт-Петербург, или попросту Питер) Саша и Света – молодая пара, живущая на втором этаже. Позже оказалось, что родители мальчика погибли в автокатастрофе и Саша забрал племянника к себе. Колька, конечно же, ничего этого не знал, пока Ада Седловская не поведала ему о его круглом сиротстве. Тогда маленький Колька, одетый как принц, долго рыдал, уткнувшись в колени Анне-Марии. А потом поцеловал ей руку… Как взрослой.

Анна-Мария догадывается, какие сны имеет в виду семнадцатилетний Колька, она даже уверена, что в этих снах она, Анна-Мария, главное действующее лицо. Именно – действующее.

– Где ты пропадала две недели? – снова спрашивает Колька. – Я искал тебя, где только мог. Алекс сказал, что ты на Сан-Бабило (так в городе называлось место, где собирались проститутки).

– И что, ты поверил?

– Нет, конечно. Так где?

– Не имеет значения… Теперь ничего не имеет значения. Может быть, пойти на Сан-Бабило – это идея… Но сначала… – Анна-Мария пристально смотрит ему в глаза, отчего его нежная кожа на щеках покрывается непроизвольным румянцем. – Послушай, а ты помнишь, как ты поцеловал мне руку?

– Конечно. Я даже помню, что тогда подумал: обязательно женюсь на тебе, когда вырасту.

– Ну уж нет. Я никогда не выйду замуж. Я это поняла очень давно. Эти пупсы на машинах, шарики, пьяные гости… Кому это нужно? Тебе это нравится? Ты собираешься ТАК женится? Впрочем, зачем я спрашиваю – ты женишься именно так. Как все. И это будет ску-у-учно. Как поедание булки.

– Что с тобой? Ты так изменилась за последнее время… – Колька берет ее за руку, переворачивает ладонью вверх, подносит к губам и целует теплыми, просто горячими, как уголь, губами. В подъезде прохладно, но начиная с ладони все тело Анны-Марии неожиданно заполняется неимоверным теплом.

– Послушай, – шепчет Колька, – послушай…

Но сказать ему нечего – все понятно без слов.

– Тебе не кажется, что все люди вокруг говорят о пустяках? – У Анны-Марии сегодня странное настроение, она и сама не понимает, откуда появилась эта волна необъяснимой агрессии. – Ты не замечал, как уже с утра однообразны наши движения. Меня начинает тошнить, когда я расстилаю и застилаю постель, ставлю на плиту чайник, чищу зубы, прокручиваю в замке ключ… А подумай, о чем мы все говорим! О кино, о погоде, о тряпках, о деньгах… Мне казалось, что когда я вырасту, буду очень умной. А теперь я понимаю, что умной я была ТОГДА. И свободной тоже. А слова, по-моему, вообще не имеют никакого значения – это всего лишь звуки, которые мы издаем в пустоте…

– Зря ты так… – Колька сдвигает брови, морщит лоб и, словно ныряльщик перед прыжком, вдыхает побольше воздуха, – я так не думаю. Есть и другие слова. Вот послушай:

Стояла зима. Дул ветер из степи.

И холодно было младенцу в вертепе

на склоне холма…

– Это что?

– Это Пастернак. В прошлое воскресенье мы с ребятами ездили в лесопосадку за городом – там спекулянты книги продают. Прямо с земли… А вот еще:

Луна переменилась, но ничто

Не сдвинулось – сознание и стилос,

Гора, река, столетье… Но зато

Как бережно луна переменилась!

Все серебро и золото ее стекло

И на стекле засахарилось.

И сердце утомленное мое упало…

И луна переменилась.

– Пастернак? – произносит Анна-Мария странную фамилию. Жар не покидает ее тела, Колька все еще держит ее руку в своей.

– Да ты что! Это ужасные стихи!! – Он предательски краснеет, и Анна-Мария понимает:

– Твои?!

– Неважно. Так вот, есть совсем другие слова. И ради них стоит жить. Машка! У меня не будет свадьбы с куклой на капоте. Я тоже все это ненавижу.

– Но когда-нибудь это же должно произойти! – Анна-Мария вынимает свои пальцы из его ладони. – Ты ведь сам говорил об этих снах… И это нормально. А мне претит все, что нормально. Понимаешь?

– Тогда, – он снова берет ее за руку, но на этот раз прикосновение кажется Анне-Марии неожиданно властным, а вместо тепла всю ее пронизывает незнакомая дрожь, идущая от его руки, – давай будем ненормальными! Без кукол. Я ведь все равно, если и женюсь – то только на тебе!

Наверное, в другое время она сказала бы: «Вот дурак!» или что-то в этом роде. Но сейчас в ее голову приходит замечательная идея. Это именно то, что ей сейчас жизненно необходимо – упасть как можно ниже.

– Вот и отлично! – говорит она. – Я согласна. Но учти – это будет разовая женитьба.

– То есть?

– Что ж тут непонятного? Я приду к тебе, когда скажешь, но только один раз. Избавишься от своих снов…

– Ты серьезно? – Голос его дрожит, как и рука. – Шутишь?

– Я же сказала. Можешь назначать день. И побыстрее, пока не передумала.

– Подожди, подожди… – Колька старается пока не думать о серьезности предложения, ему необходимо сообразить – когда и где? – это его мужская обязанность, а осознавать свое счастье можно позже. – Завтра Сергей со Светланой уезжают в Крым. Придешь завтра?

– Я же сказала – да. Завтра так завтра.

– Что… что тебе приготовить?

– Ну не есть же я к тебе приду! Приготовь мне… яблоко. Одно большое красное яблоко – такое, как продаются на центральном рынке.

– Хорошо. Но ты уверена, что ты этого хочешь?

– Конечно. Не бойся, – Анна-Мария проводит рукой по его волосам, и все меняется в мире.

– Тогда бегу за яблоком! – Колька достает из кармана маленькое круглое зеркальце и разламывает его о подоконник на две части. – Вот твой пароль. Как сказал один поэт: «Мы при встрече их соединим!»

Анна-Мария берет свой осколок, и ей кажется, что нечто похожее уже когда-то происходило…

Колька уже успел перескочить две ступени, но вновь возвращается к Анне-Марии:

– Послушай… Я, конечно, не совсем тебе верю… Но… может… поцелуемся?

– Почему бы и нет?..

И Колька целует ее. И вместо забвения, головокружения или же других ощущений, о которых так часто и много говорили одноклассницы, Анну-Марию одолевает немыслимое любопытство. Оно огромное, оно распирает ее изнутри и, возможно, отныне становится для нее движущей силой, которая и определит дальнейшую жизнь. Но пока она не знает об этом…

– Все! Помчался! Я достану тебе самое огромное яблоко в мире! – шепотом кричит Колька. – Завтра прогуляем школу. Приходи прямо днем – мои уезжают с утра.

Он прыгает через ступеньки и через секунду внизу хлопает дверь подъезда.

* * *

– …бежал куда-то сломя голову… Ужас какой! Надо же, какая судьба… – доносится до кухни чей-то приглушенный разговор. Анна-Мария смотрит на часы – ровно восемь. Мачеха уже стоит на пороге, готовая идти на работу, и с кем-то разговаривает вполголоса. Сквозь сон Анна-Мария узнает голос соседки тети Вали. – Нужно будет вечером зайти, помочь…

Сегодня Анне-Марии некуда торопиться, и она накрывается одеялом с головой. Пусть сегодня Алекса сам разогревает себе завтрак, если хочет, а она будет спать. А потом помоет голову, оденется и сделает вид, что уходит из дому. И никто не узнает, что идет она не дальше второго этажа, идет на любовное свидание, как самая последняя грешница. «Да, да, – думает Анна-Мария, – все должно быть именно так. Почти случайно, почти между прочим. Чтобы не было потом пошлых ожиданий, фантазий и прочих розовых сиропов. И никаких признаний в любви…» Хотя вряд ли Колька удержится от признания…

Через полчаса Анна-Мария чувствует, как кто-то настойчиво стягивает одеяло с ее головы. На кухне уже светло, она щурится и не сразу соображает, что на краю ее раскладушки сидит Алекса.

– Вставай! – говорит он. – Есть новости: Ник попал под машину. Насмерть. Еще вчера вечером. А нашли только сегодня. В морге!

Алекса весь трясется от возбуждения, его будоражит мысль, что Колька, с которым только вчера они обменялись парой слов во дворе, сейчас – мертв. Ему не терпится впервые увидеть это зрелище. А больше всего ему хочется первому разнести эту новость по соседям.

– Ты врешь? – спрашивает Анна-Мария и вдруг понимает, что братец впервые не шутит и не издевается над ней. – Убирайся! Убирайся! – кричит Анна-Мария и снова ныряет с головой под одеяло. Ее бьет мелкая дрожь, тело становится липким, ноги – ватными. Как это могло произойти? Как вообще это происходит? Говорят, «был человек – и нет». Но ведь человек – не спичка, не камень, брошенный в воду, не шарик в руках фокусника. Это большой и сложный организм, целая система, пронизанная параллелями и меридианами сосудов, нервных окончаний и целый мир сновидений, стремлений, тайных и явных желаний. Колька целовал ее теплыми губами – неумело, но жадно и живо, а теперь где они, эти губы?..

Ей кажется, что за эти минуты она превратилась в разбитую параличом старуху. Трясущейся рукой она достает из кармана куртки осколок зеркальца. «Мы при встрече их соединим…» – звучит у нее в голове Колькин голос…

Незаметно, словно за одну минуту, наступает вечер – будто кто-то вырезал из киноленты целый кусок: только что было утро – чик! – и за окном уже распустили сизый дым сумерки. Анна-Мария понимает, что нужно встать, одеться, спуститься вниз, на второй этаж, самой убедиться, что это – не сон, не глупое вранье сводного братца. То, что это явь, она понимает сразу, едва отворив входную дверь: в подъезде тишина, многие двери приоткрыты, со второго этажа доносятся приглушенные звуки, шарканье шагов, звяканье посуды и особенный запах зажженных свечей. Анна-Мария не может заставить себя спуститься вниз. Зато через некоторое время в квартиру вбегает Алекса:

– Я сегодня с матерью остаюсь у Сергея – буду сидеть у гроба. Ты с нами? Там полная квартира соседей. Говорят, к двенадцати придет поп! Прикинь, у Кольки в руке было яблоко! Так вцепился, что еле вытащили!

Алекса хватает со сковороды котлету, быстро запихивает ее в рот, захлебываясь, пьет молоко.

– Ладно, я помчался! Если что – мы с матерью внизу!

«Здесь ты никогда не найдешь себе пары, – воскресает в памяти голос охмелевшего Калиостро, – в тебе слишком много радости и жизни. А люди не выносят этого в другом. Тебе может встретиться только Убивающий Радость, и ты будешь бороться за двоих, пока не окаменеешь. Потому что убивать радость в ближнем намного проще, чем зародить ее в себе и в других…» Колька не был Убивающим Радость, но его больше нет, думает Анна-Мария, скорее всего радость убила его. Она вспоминает, какой вчера был вечер – как на картине Ренуара: сотканный из множества размытых пестрых мазков, пахнущий дождем и немного – кофе. Хороший был вечер… Куда идти? Кому рассказать о печали, о расплавленном свинце, ворочающемся в сердце?..

Анна-Мария ходит по квартире, как привидение. В комнате, которая раньше принадлежала ей, полное разорение – Алекса никогда не застилает кровать. Взгляд Анны-Марии падает на стену с плакатом, на котором рыжая Пугачева кутается в белую шубку, рядом – пустое место… Вот что называется – биться головой о стену! Анна-Мария прикладывается горячим лбом к выцветшим обоям и вдруг ясно понимает, что нужно делать, чтобы не сойти с ума! Она не знает, было ли это сном из детства, но понимает, что в любой стене можно отыскать дверь, чтобы уйти. Как она могла забыть об этом?! Она берет со стола карандаш. Линия Двери должна быть полукруглой, не обязательно четко прорисованной, но в полный рост и обязательно – не прерывистой, проведенной на одном дыхании, одним широким взмахом, как это было тогда… А как было тогда?.. Она берет карандаш и очерчивает свою тень на стене, тихонько дотрагивается до нее – в самом центре нарисованного полукруга – и… ничего. «Я просто схожу с ума… – думает она. – Нужно идти туда, на второй этаж, к людям, к Кольке. Увидеть его в последний раз…» Она снова выходит на лестничную клетку. Сладковатый запах воска усиливается, Анна-Мария свешивает голову и видит, как в проеме приоткрытой Колькиной двери качаются тени: кто-то заходит, кто-то выходит, подъезд наполнен шорохами, лампочки светят особенно тускло. Нет, она ни за что не сможет туда войти. В полной темноте Анна-Мария возвращается обратно, в квартиру, на ощупь пробирается в спальню и видит то, что должна была увидеть: по всему контуру нарисованного полукруга сквозит полоска света. Анна-Мария бежит на свет и изо всех сил ударяется о стену. Но удара не чувствует. Потому что дверь пропускает ее внутрь. И Анна-Мария оказывается в полумраке подъезда…

* * *

Это очень странный подъезд. В нем пахнет свежестью. Анна-Мария оглядывается и видит, что в широких полукруглых изгибах полированных перил стоят вазы с желтыми цветами. Высокие окна украшены витражами, на ступеньках – красная ковровая дорожка. Лифт скорее похож на карету, поставленную вертикально, за тонированными стеклами массивного парадного входа видны очертания города, слышен его шум и совершенно очевидно, что на улице – погожий, солнечный день. Где-то наверху хлопают двери, слышны торопливые шаги сбегающей вниз женщины.

– Девочка моя! Как ты выросла! А я как всегда что-то перепутала – ждала тебя через пару часов, даже на работу не пошла…

Больше ничего не надо – ни вопросов, ни мыслей – «Почему? Зачем? Как?» – все это не имеет значения! Анна-Мария зарывается лицом в пушистую кофту женщины и закрывает глаза.

– Солнышко, ну не плачь, не плачь, – шепчет мама и гладит ее по волосам. – Я знала, что ты приедешь! Я так ждала тебя. Не было дня, чтобы я не думала о тебе. Ну, прости меня… Идем скорее. Что ж мы в подъезде-то?..

Женщина отстраняет от себя Анну-Марию, заключает ее лицо в свои прохладные ладони. Они жадно вглядываются друг в друга. Мама почти не изменилась, разве что лицо слегка подернулось дымкой – будто бы время занавесило его еле заметной пленкой, слегка размывшей черты. У нее такие же пепельные прямые волосы, как и у Анны-Марии. Обнявшись, они поднимаются по лестнице, мама распахивает дверь квартиры.

– Ну, вот здесь я и живу…

Анна-Мария входит в просторный длинный коридор, заканчивающийся холлом, в котором стоит диван, круглый стол, несколько массивных кресел на выгнутых ножках.

– Располагайся, – говорит мама. – Я приготовлю тосты и кофе.

Анна-Мария подходит к окну. Вдоль широкой улицы течет река, заключенная в решетчатые парапеты, по обеим сторонам мостовой припаркованы машины. Прохожих почти нет. Только парочка влюбленных склонилась над водой, вглядываются в свои отражения и, наверное, смеются…

Мама возвращается, ставит на стол поднос с горячими бутербродами и кофейником. Но Анне-Марии совсем не хочется есть.

– Как ты живешь? – осторожно спрашивает она. – Почему ты уехала? Я так мало знаю о тебе…

– Мне хотелось что-то изменить в своей жизни, – вздыхает мама. – Просто подвернулся случай… Тебя я никак не могла взять с собой. Я не была уверена, что поступаю правильно.

– А теперь?

Мама достает из шкафчика коробку с сигаретами, щелкает зажигалкой.

– Ты что, куришь? – Анна-Мария ловит себя на мысли, что совсем не помнит и не знает ее.

– Да, иногда… А ты?

Странно, что можно вот так сидеть, не ощущая ни родства, ни разницы в возрасте. Странно… И немножко больно. Анна-Мария робеет.

– Я – нет. Ты замужем?

– Была. Я просто хотела уехать, понимаешь? Это замужество подарило мне Париж и отняло тебя.

– Значит, на противоположной чаше весов лежал Париж… – задумчиво произносит Анна-Мария.

– Не только. Много чего лежало… Например – свобода, может быть, мечта… Я знаю, ты поймешь меня когда-нибудь… потом…

– Ты не выглядишь счастливой…

– Я сейчас просто взволнована. Хотя, может быть, ты права. Мы везде остаемся один на один с собой, не важно, где находимся. Однако прежде чем это понять, нужно совершить поворот. Но линия жизни – она всегда прямая. Это только кажется, что ты разворачиваешься на все сто восемьдесят. На самом деле эта линия так широка и просторна, что «крутой поворот» мы совершаем внутри нее.

– Как же совершить настоящий поворот? Как выбраться за грань этой линии?

– А зачем? – Она стряхнула пепел в тяжелую хрустальную пепельницу.

– Но ведь идти по ней и знать, что никогда не увидишь ничего другого, – это ужасно! Все однообразно и предсказуемо… Иногда от этого просто хочется выть…

– И тебе тоже?.. – Она снова взялась за сигарету. – В том-то и дело, что еще никому не удавалось выйти за пределы СВОЕЙ линии. Есть счастливчики, скорее всего, это люди ненормальные или остановившиеся в развитии, которым дано хотя бы подобраться к краю, нащупать скрытый выход и даже вырваться наружу. Но и они все равно возвращаются…

У Анны-Марии перехватило дыхание:

– Ты говоришь о Двери?

– Какая еще дверь?

– Ну та, через которую я попала к тебе…

– Дурочка моя! – Она ласково провела по голове дочери и за краешек вытянула из кармана ее джинсовой куртки паспорт и обратный билет на самолет. – Ты осталась неисправимой фантазеркой! Слава богу, что теперь можно хоть немного попутешествовать. И ты еще так молода, у тебя все впереди. Ну, куда ты хочешь, чтобы я тебя повела? Елисейские Поля, Версаль, Лувр, Нотр-Дам – это само собой. А еще?

Анна-Мария пожала плечами.

– Тогда пойдем просто побродим… Хочу, чтобы ты подышала этим воздухом.

Они вышли на улицу. Парижская осень дохнула в затылок Анны-Марии, словно подталкивая к новым открытиям. Был ли это воздух свободы, как утверждала мама? Анна-Мария вертела головой во все стороны, стараясь запомнить и сберечь в себе все запахи, звуки, малейшее движение окружающей ее чужой жизни. Она с удивлением видела, что реальность не совпадает с представлением: ветер нес по тротуару обертки и листья, женщины, попадающиеся на пути, были одеты все больше в спортивную одежду – туфли на низком каблуке и толстые свитера грубой вязки. Безупречными были лишь аксессуары – сумки из хорошо выделанной кожи, легкие шарфы, яркие береты.

– Это самый маленький округ – второй, – рассказывала мама. – Сейчас я покажу тебе свою любимую улочку – La rue des Degres… Когда мне бывает грустно, я иду туда и просто сажусь на ступеньки. Эта улочка – всего 14 ступенек вверх. Представляешь? И эти несчастных пять с половиной метров, ведущих к метро, имеют свое имя…

Потом они сели в небольшой автобус линии Монмартробюс и доехали до площади Пигаль. Мама купила ей большой пакет воздушной кукурузы, и они сели на каменную скамью, над которой, как облако сиреневого дыма, возвышался сизый куст.

– Один человек сказал, что дома я никогда не найду себе пары. И что мое место здесь… – задумчиво сказала Анна-Мария.

– Вот и замечательно, – обрадовалась мама, – закончишь школу и перебирайся сюда! Как ты на это смотришь?

Анна-Мария пожала плечами. Ей нравились яркие краски, которые она замечала вокруг, но женщина, сидевшая рядом, пугала – от нее веяло бесконечным одиночеством.

С площади они добрались до Елисейских Полей. И то, что Анна-Мария представляла действительно полем с мелкой травой и раскидистыми деревьями, под сенью которых разгуливают дамы с кружевными зонтиками, оказалось просто широкой улицей с сетью магазинов и ресторанов.

– Это самые дорогие рестораны в городе, – говорила мама. – В Париже вообще жизнь очень дорогая…

Разговор не клеился, день тянулся неимоверно медленно, и Анне-Марии казалось, что он не кончится уже никогда. Она смотрела на призрачные скульптуры Нотр-Дама и понимала, что собор неизмеримо мал по сравнению с ее представлениями о нем. Ее больше привлекали детали: перекрученные, как вены старца, лозы дикого винограда, карабкающегося по старым стенам, маленькая птичка, сидящая на остроконечной шляпе уличного торговца поп-корном, лица в проезжающем мимо автобусе, вязаный плащ негра-саксофониста и густые звуки музыки, похожие на воздушные шары, взлетающие к небу. И наконец – окна домов с аккуратными белыми рамами причудливой формы. За одним из них, возможно, живет такая же Анна-Мария, она ходит в школу или коллеж, бережно хранит от чужого взгляда свои дневники, тайком покуривает марихуану и совершенно равнодушна к тому, что в кафе неподалеку некогда сидел пьяный Модильяни… У нее своя линия жизни, думает Анна-Мария, которую она надеется повернуть в любую сторону, лишь бы не идти параллельно с другими…

– Солнышко, – отрывает ее от размышлений голос женщины, которая шестнадцать лет назад увидела ее первой. – Мне необходимо показаться на работе. Это в двух шагах отсюда – я работаю фотографом в одном журнальчике. Это ненадолго. Давай-ка сделаем вот что: я дам тебе несколько франков – так, чтобы ты смогла подождать меня в кафе. А я мигом! Потом зайдем в маркет и накупим разной вкуснятины к ужину… Хорошо?

Мама дает ей цветную бумажку.

– Зайдешь вон в то кафе, – она указывает на овальную дверь в конце улочки, – сядешь за столик. Когда подойдет официант, скажешь ему просто «кофе» – он поймет. Потом скажешь «мерси». Учись! Ты, наверное, у меня совсем дикарка… Чтобы почувствовать город, нужно обязательно посидеть в местных кафешках!

Она целует Анну-Марию, ворошит ее волосы, тщательно застегивает верхнюю пуговицу курточки:

– А вечером я уложу тебя спать, сяду рядом, и мы будем долго-долго разговаривать… Я расскажу тебе все-все, что не успела, да? Ну, я побежала… Жди меня в кафе!

И Анна-Мария остается на улице одна. Она с опаской оглядывается по сторонам и медленным шагом подходит к кафе. Это маленькое кафе со стилизованными под старину тяжелыми дубовыми дверями. Краем глаза Анна-Мария замечает за его окнами посетителей. Они что-то едят и пьют кофе из крохотных белых чашечек.

Анна-Мария набирается решимости, толкает тяжелую дверь, делает шаг, неловко спотыкается в полумраке и летит в пропасть…

* * *

– Мы уедем отсюда, уедем! Вот увидишь! – Ада яростно хлопает себя по коленке маленькой пухлой ладошкой. – Какой у тебя балл будет в аттестате?

Они снова сидят под «грибком», глотая из стаканчиков красное приторное вино, как тогда – на поминках Альфонсино. Только теперь это Колькины поминки, и снова Анна-Мария едва сдерживает слезы, ощущая, что от ее жизни отломился и упал в пропасть еще один важный кусок.

– Потерпи месяц, – уговаривает подругу Ада. – И свалим отсюда…

Она обводит рукой их двор. Старый, некогда любимый дворик с трехэтажными домами, с рассохшейся скамейкой, на которой все чаще выходят посидеть состарившиеся соседки – раньше у них на это совершенно не было времени… Больше не цокают вызывающе каблучки актрисы тети Тани (теперь она ходит в шлепанцах на босу ногу и походка ее давно утратила прежнюю грациозность), не кричит под окнами пьяный муж Сэры (он давно уже успокоился, женился и уехал куда-то в другой город), и только из окон вечно озабоченной Дуси вьется такой же соблазнительный запах жареной картошки с грибами.

Анна-Мария старается не смотреть на площадку перед подъездом – на ней лежат измятые, растоптанные цветы…

Ей очень хочется уехать отсюда прямо сейчас.

– А вы с ним, – Ада делает красноречивый жест рукой – куда-то вверх, – целовались?

Анна-Мария вспоминает недавний поцелуй в полутемном подъезде, и ее начинает бить мелкая дрожь. Почему она не испытала ничего, кроме любопытства? Может, будь все иначе… Разве так должны вести себя влюбленные, и разве Колька, ее преданный друг, заслужил такого холодного, рассудочного отношения? И вообще, разве так должна начинаться любовь?.. Анна-Мария стискивает холодными ладонями виски и пытается вспомнить, как это было – подъезд, горячая ладонь Кольки на ее руке, его губы. Но в памяти встает тот, маленький Колька, каким он впервые вышел во двор: в черном пиджаке, с изящной бархатной «бабочкой» под белым воротничком…

– Да, мы уедем, – невпопад отвечает Анна-Мария. – У меня будет отличный аттестат…

Вечером и все последующие дни она корпит над учебниками. У нее появилась цель. Она еще не знает, что отныне поставленная перед собою цель и дорога к ней – главное, что будет направлять всю ее жизнь.

Май, обрушившийся на их маленький двор цветочным ливнем, сумасшедший щебет птиц, соблазн искупаться в местной речушке – все отброшено, оставлено на «потом». Но Анна-Мария твердо знает, что и в этом «потом» для всего этого великолепия не будет места. Как заведенная машина она сдает все экзамены, с облегчением отбывает выпускной вечер, на который пришлось надеть чудом сохранившееся мамино платье из крепдешина в мелкий синий горошек.

А потом они с Адой идут покупать билеты на поезд…

А потом под торжествующим взглядом мачехи она собирает металлическую раскладушку, от ножек которой на кухонном линолеуме остаются характерные (ненавистные!) отпечатки…

А потом за окнами тронувшегося состава проплывают серые кариатиды, грубо прилепленные к порталам вокзального здания…

И Анне-Марии кажется, что в их пустых глазницах застыло предупреждение: «Пропадешь…»

И она показывает им язык.

* * *

…Столица встречает Аду и Анну-Марию мелким летним дождиком. Сквозь взрыхленные облака проглядывает солнце. У прохладного ветра лимонный привкус. Анне-Марии кажется, что его можно пить, как пепси-колу, которую подруги купили тут же на вокзале у подошедшей к вагону старушки. В их городе пепси еще не продавали, а тут на каждом углу красуются эти маленькие, необычной формы бутылочки.

– Сейчас поедем по этому адресу, – командует Ада, разворачивая бумажку, которую ей дали родители. – Устроимся, а потом сразу – в институт, подадим документы. А потом погуляем немного. Я дам тебе свою сиреневую блузку…

Хозяйка, с которой договорилась мать Ады, живет в самом центре, ехать недалеко. Анна-Мария с восторгом смотрит в окно троллейбуса. Город разноцветен, как палитра художника, на улицах совершенно другие люди – веселые, улыбчивые, хорошо одетые. Самое сильное впечатление производит молодая женщина в элегантных туфельках на высоких тонких каблучках. Анна-Мария решает, что обязательно купит себе такие же, а там – будь что будет! На радостях, что Анна-Мария уезжает, мачеха выдала огромную сумму – аж 200 рублей с условием, что это будет первый и последний взнос на обустройство жизни падчерицы в столице. «Дальше – думай сама…» – сказала она на прощание.

И вот Анна-Мария едет в троллейбусе, глотает вкусный лимонный воздух большого города и впервые думает не о смысле жизни, а о новых туфлях на высоком каблучке.

Этим же вечером, утомленные, разомлевшие от первых часов самостоятельной жизни, возбужденные, счастливые, едва перекусив печеньем, которое привезли с собой, подруги выходят в город на первую прогулку. Экзамены начинаются через две недели, но девушки не собираются терять напрасно это время, сидя дома!

– Проживем, – успокаивает Ада. – Предки обещали высылать деньги еженедельно. А ты свои спрячь, нам тут еще долго париться. Может, устроишься куда-нибудь на почту или уборщицей – подзаработаешь!

Город кружится перед глазами завороженной Анны-Марии, как карусель, как волшебный зонтик в руках Олле-Лукойе. Она все время задирает голову – рассматривает оголенных кариатид, которые поддерживают балконы почти каждого дома, заглядывает в стеклянные витрины, вдыхает аромат кофе, который варят здесь на каждом углу.

– Нас замечают… – шепчет Ада, когда они проходят мимо компании столичных ребят. Она настроена на приключения.

– Ты со мной не пропадешь! – говорит Ада. – Я не собираюсь стоять в общей очереди! Заметила, как на меня смотрел тот, с кафедры, когда мы подавали документы? Я уже узнала, как его зовут – очень необычно – Стефан. Он, кстати, аспирант и сын ректора…

Ада – маленькая, с пышными рыжими волосами, крепко сбитая, с ярко-оранжевой помадой на полных губах. Анна-Мария рядом с ней чувствует себя нескладной цаплей.

– Зачем тебе туфли на каблуках? – улыбается Ада. Но Анна-Мария уже тянет ее в обувной магазин, она мечтает поскорее совершить первую взрослую покупку и избавиться от своих растоптанных школьных мокасин.

«Первым, что ты сделаешь, когда начнешь зарабатывать, – купишь себе туфли на высоких каблуках, – вспоминает она указания Калиостро. – Это – главная необходимость для красивой женщины. Можешь надеть самое простое платье, но туфли должны быть безукоризненными!»

В магазине подруги долго осматривают обувь. Анна-Мария впервые примеряет высокие каблуки – легкие черные «лодочки» сидят на ноге, словно влитые. Каблучки тоненькие-тоненькие, с позолоченной «стрелкой» посредине. Анна-Мария уже не может отказаться от них, хотя стоят они половину одноразового мачехиного «взноса».

Потом, когда на небе появляется серпик молодого месяца, подруги устраивают похороны старых Анны-Марииных башмаков в ботаническом саду: взбираются на травяной холм и забрасывают их далеко в кусты! Густые заросли моментально проглатывают эти странные снаряды. Начинается новая жизнь. И в ней нет места старым мокасинам.

После девяти вечера улицы еще больше пахнут кофе, к его аромату прибавляется дурманящий запах сирени. Девушки возвращаются на квартиру. Хозяйка уже спит, и они, перешептываясь и смеясь, застилают узкие койки белыми накрахмаленными простынями.

Анна-Мария открывает окно и с удовольствием наблюдает, как лунный свет играет на позолоченных каблучках новых туфель, которые стоят на подоконнике. За окном продолжается жизнь – где-то вдалеке звучит музыка, позвякивают трамваи, слышен смех. Анна-Мария с удовольствием растягивается на прохладной простыне и только теперь понимает, каким долгим был день. Она чувствует, что этот город принял ее, и она вновь полной грудью вдыхает его наркотические запахи – сирени, кофе, разогретого за день асфальта…

Она не догадывается, что утром ее ждет новое чудо – соборные колокола, звон которых ворвется в ее сон тревожной и торжественной нотой.

* * *

… Две недели Анна-Мария ест только печенье (28 копеек за пачку), запивая его кипятком. Она решила не искушать судьбу и почти не выходит на улицу – старательно учит ненавистную алгебру… Иногда выходит на кухню, чтобы поставить чайник.

– Ты такая худенькая, – говорит ей хозяйка Галина Степановна. – Давай хоть бульона тебе налью…

Анна-Мария старается не дышать, чтобы умопомрачительный запах не дал расслабиться. Бодро отказывается, ссылаясь на сытость, и снова садится за учебники.

Новости из заоконья приносит неугомонная Ада. Она где-то пропадает целыми днями. Но ее успехи не сравнить с Анны-Марииными.

– Ходили со Стефаном в ресторан, – докладывает она, выгружая из сумочки завернутые в салфетку котлеты по-киевски. – Налетай! Поступление мне обеспечено, он обещал. Конечно, пришлось кое-что позволить… Ты не переживай, я и для тебя что-нибудь придумаю!

От Ады пахнет духами, сигаретным дымом, вином, вся она – сплошной рыжий праздник. Она уже отлично разбирается в городских маршрутах, названиях улиц, ценах и вообще успела накупить себе множество модных тряпок, а главное – обалденные джинсы-стрэйч, которые плотно облегают ее пышные бедра.

– Тебе, конечно, просто так не поступить, – вздыхает Ада. – Стефан говорит, что в этом году сумасшедший конкурс… Может, прогуляемся?

Анна-Мария стискивает зубы. Нет, она обязана поступить! Иначе придется выбросить замечательные туфельки на каблучках в те же заросли, попрощаться с колоколами… А это для нее уже невозможно.

* * *

– Я никогда ни о чем тебя не просила, правда? – Ада вернулась с очередного свидания, сидит на своей койке и сверкает на Анну-Марию своими круглыми черными глазами. – Если бы не я – парилась бы ты сейчас на своей раскладушке. Ты этого хочешь?!

От одного только воспоминания о раскладушке к горлу Анны-Марии подкатывается соленая тошнота.

– Так вот, – продолжает Ада. – Не просила, а теперь – умоляю! Стефан приглашает нас с тобой к нему в гости. Не знаю, чего он хочет от тебя, но очень настаивал, мол, желает познакомиться с моей сестрой (я, кстати, сказала, что ты – моя сестра)…

– Ну зачем мне идти? Экзамены через четыре дня! Да и надеть мне нечего, – упирается Анна-Мария.

– Наденешь мои джинсы!

– Они мне коротки!

– Ничего – это самый писк моды, особенно в комплекте с твоими новыми туфлями! Ты не можешь меня подвести. Может, он хочет попросить у тебя моей руки… Будешь правильно себя вести – поступишь в институт. Я уж постараюсь, не волнуйся!

Наутро следующего дня Ада старательно подрисовывает Анне-Марии веки нежно голубыми тенями, наводит «стрелки», подкрашивает ресницы новым брасматиком «Луи-Филипп». В Адиных голубых джинсах, на высоких каблучках Анна-Мария выглядит очень даже ничего… На этот раз зеркало подтверждает предположение тетушки Вали о принадлежности Анны-Марии если не к королевскому роду, то уж к аристократическому – точно! Даже волосы больше не раздражают: после болгарского шампуня, который тут продается на каждом углу, они лежат на плечах ровной тяжелой волной. Ада наносит последний штрих – щедро обрызгивает Анну-Марию духами из изящного флакончика. От этого запаха у той кружится голова.

– Ты, главное, ничему не сопротивляйся. Просто сиди, слушай, улыбайся. Словом, не будь провинциальной дурой! Предложит сигарету – не отказывайся. От выпивки, конечно, тоже. Помни, что это все ты делаешь ради меня. Хорошо? Мари, Мари! Я так тебя люблю! Ты такая хорошенькая, ты даже сама не представляешь! – Она теребит Анну-Марию, обнимает, кружит в вальсе. – И помни – это для тебя такой же шанс, как и для меня! Ну что мы тут можем без надежной поддержки?!

Они выпархивают на улицу.

– Куда спешите, красотки? – окликают их ребята во дворе.

– Я б за такую – повесился! – говорит мужичонка своему приятелю в метро, окидывая Анну-Марию хмельным взглядом.

– Может, поедем вместе? – предлагает им тот.

– Вот оно… Началось… – удовлетворенно шепчет Ада. – Вот это жизнь, а ты все время сидишь в квартире, как прикованная…

Подъезд дома поражает Анну-Марию чистотой, на входе сидит консьержка и окидывает девушек презрительным взглядом. Ада по-хозяйски нажимает на кнопку звонка.

– Помни, я на тебя рассчитываю… – говорит она.

… Стефан – полный, высокий, с рыхлым лицом и влажными ладонями производит на Анну-Марию неприятное впечатление. «И что в нем могло так понравиться Аде?» – с удивлением думает она, подавая ему руку. Пухлые мягкие губы касаются ее ладони, и Анна-Мария едва сдерживается, чтобы не одернуть ее. Большой палец Стефана слишком долго скользит в ее перевернутой ладони, оставляя в ней влажный след…

Квартира кажется Анне-Марии настоящим замком – везде ковры, резная мебель, которую не увидишь в магазине, кожаный диван и кресла, в центре – стеклянный столик с фруктами и множеством разных бутылок. Анна-Мария чинно усаживается в кресло, чувствуя всю ответственность момента. «Сейчас свататься начнет…» – думает она.

– Выпьем, девчонки, за знакомство! – предлагает Стефан и наливает в круглые толстые рюмки коньяк. Ада кокетливо хихикает, высоко закидывает ногу за ногу, подмигивает Анне-Марии: «Нужно!»

Та делает отчаянный глоток, судорожно хватает ртом воздух, ставит бокал на место.

– Что тако-о-е? – растягивая слова говорит Стефан. – Девочка не пьет?

– Прикидывается! – смеется Ада, делая Анне-Марии «страшные» глаза.

– Ну-ну, тогда – до дна, до дна! – уговаривает хозяин, протягивая Анне-Марии ее бокал.

– Не изображай из себя недотрогу! – шипит Ада.

Ее тон не нравится Анне-Марии, но она, ради подруги, должна выдержать все до конца. «Потом разберемся! Лишь бы этот визит поскорее закончился…» – решает она и мужественно вливает в себя остатки напитка.

– Ну вот и молодец! – говорит Стефан и снова наполняет бокал.

– Нет, я больше не могу! – машет рукой Анна-Мария.

– А ты закусывай. Вон – виноград, персики… – предлагает хозяин и снова дотрагивается до ее руки влажными пальцами. – Хорошенькая у тебя, Адочка, сестра…

На этот раз Анна-Мария смело отталкивает от себя его ладонь – выпитый коньяк придает ей смелости.

– Что тако-о-ое? – снова тянет Стефан, посматривает на Аду и вдруг выходит из комнаты. Та подхватывается, бежит следом. Несколько минут Анна-Мария сидит в полном одиночестве, разглядывая картину на стене. До нее доносится возбужденный шепот, а потом едва слышно щелкает замок в прихожей. В комнату Стефан возвращается один, снова наполняет бокалы, сопит, поглядывая на Анну-Марию.

– А где Ада? – спрашивает та.

– Вы что, не можете друг без друга ни минуты? Посиди, расслабься, что ты такая напряженная? Пей, закусывай… Ты ж, наверное, никогда не видела таких фруктов в своей хацапетовке. Это – бананы.

– Я знаю…

Стефан подбирается к ней ближе, садится совсем рядом. Анна-Мария замечает, что по его виску стекает капелька пота, оставляя блестящую дорожку на щеке. Он закуривает, одним глотком выпивает свой коньяк и тяжелым взглядом окидывает гостью.

– Поступать приехала?

– Да…

– Без денег сейчас никуда не сунешься… У тебя деньги есть?

– Сто рублей…

Стефан смеется и кладет руку ей на плечо.

– Большая сумма. Насмешила! Но не переживай – ты такая хорошенькая, зачем тебе институт? Это твой цвет? – спрашивает он, отводя с лица Анны-Марии прядь волос.

Господи, скорее бы вернулась Ада! Больше всего на свете Анне-Марии хочется встать и уйти. Но она не может подвести подругу, ведь та столько для нее сделала. Нужно потерпеть…

– Ну, хорошо, – говорит Стефан и резко расплющивает окурок к тяжелой хрустальной пепельнице. – Поломалась немного и – хватит! Иди ко мне!

Анна-Мария пытается вскочить. Но Стефан моментально наваливается на нее, вдавливает в диван своим рыхлым тяжелым телом. С его покрасневшего лица на Анну-Марию скатываются мутные капли пота, одна попадает прямо на губы… Анна-Мария вздрагивает от омерзительного ощущения, пытается сопротивляться, но гора жира – скользкая и влажная – обволакивает ее со всех сторон, не дает дышать. Последнее, что Анна-Мария замечает – рыхлый обнаженный торс противника, поросший редкими рыжеватыми волосами. Она чувствует хруст сломанного ребра. Потом наступает темнота…

… – Имеем два выхода, можешь выбирать: зарою тебя где-нибудь в посадке или же ты будешь послушной девочкой и все обойдется, – доносится до Анны-Марии голос, и она чувствует, как в нее вливают коньяк, зубы стучат о край бокала, в горле пылает огонь. – Предупреждать надо! Я еще устрою Адке веселую жизнь – говорила, что ты первая шлюха в городе, цирковая подстилка…

Анна-Мария с трудом поднимает веки. В груди у нее словно что-то похрустывает, как у сломанной механической игрушки. Анна-Мария стискивает зубы. Постепенно сознание возвращается к ней. Она старается не смотреть в сторону закутанного в простыню хозяина квартиры, который уже сидит напротив и жует виноград, выплевывая косточки прямо на ковер. Сдерживая приступы боли, Анна-Мария с трудом натягивает джинсы. Клочья разорванной блузки валяются на полу и на диване.

Полураздетая Анна-Мария направляется в прихожую.

– Эй, ты куда? Накинь что-нибудь! – кричит Стефан. – Я дам денег на такси…

В прихожей Анна-Мария снимает с крючка первую попавшуюся под руки сорочку, набрасывает на плечи – каждое движение вызывает новую волну боли. Уже открыв двери, она понимает, что – босая. Она возвращается в зал, осматривает каждый угол в поисках туфель… Стефан наблюдает за ней.

– Давай быстрее! – неожиданно говорит он. – Линяй отсюда, пока не передумал. Иначе мне действительно придется тебя придушить…

Анна-Мария надевает туфли. Уже стоя на пороге, замечает, как Стефан пьет очередную рюмку и голова его бессильно падает на грудь…

* * *

Во дворе под «грибком» в детской песочнице, сжавшись в комок, обхватив колени руками, сидит Ада. Анна-Мария неуверенным шагом направляется к ней, на ходу завязывая длинные полы чужой сорочки, молча садится рядом. Ада нервно покашливает, достает из кармана пачку сигарет. Спички ломаются в ее дрожащих руках.

– Ну скажи хоть что-нибудь… – наконец выговаривает она. – Скажи, что я сволочь, гадина…

Но Анна-Мария не может расцепить стиснутые зубы.

– Хоть выслушай меня, – просит Ада. – Ты ничего не понимаешь в жизни. Ты считаешь, что я тебя подставила, ты обижена и, уверена, ненавидишь меня… Но… Словом, сегодня же, вот просто сейчас, я скажу ему, что ты прошла медэкспертизу и подала заявление в милицию, а я – свидетель изнасилования. Скажу, что ему светит пятнадцать лет, если мы первого сентября не войдем в двери института как студентки. Уверена, его папаша сделает для нас все!.. Мари, Мари, ты слышишь меня?! – Ада несмело дотрагивается до руки подруги. – Со мною этот бы фокус не прошел, пойми. К тому же мы поступим вместе, как и мечтали! Я же тебе обещала! Ну, прости меня, подруга!..

Ада рыдает, теребит руку Анны-Марии, целует ее безвольно разжатую ладонь. Ее слова доносятся до Анны-Марии, словно из-под толстого слоя ваты:

– Мари, ты всегда была для меня идеалом, еще с детства. Думаешь, почему я придиралась к тебе? Помнишь, как натерла тебе щеки крапивою? Господи, Мари, ты не представляешь, как я тебе завидовала! Как мечтала с тобой дружить, а выходило все наоборот!.. Это из-за моей дури. Так меня воспитывали… Я знаю, что я плохая, хуже всех, но, Мари, поверь – все пройдет, ты все забудешь – что тут такого (все равно это когда-нибудь должно было случиться!). Но, главное, мы останемся тут, нам будет весело, хорошо, впереди столько интересного! Ты простишь меня когда-нибудь?!!

Ада пытается откинуть прядь волос с ее лица и заглянуть в глаза.

– Ты не представляешь, что это такое – быть такой, как я! Посмотри на эти глаза – я их ненавижу! А ноги! А эти рыжие клочья – разве это волосы! Меня всегда лапали в троллейбусах потные дядьки, и никто никогда не сказал мне того, что, помнишь, однажды сказал тебе наш слесарь: «маленький эльф»…

До Анны-Марии наконец доходят ее слова, она смотрит на подругу растерянным взглядом и вдруг замечает то, о чем никогда не догадывалась, ведь Ада всегда казалась такой уверенной в себе, невозмутимой. Теперь она с удивлением рассматривает ее жесткие, как сухостой, волосы, россыпь веснушек на коротком носу, тяжелые бедра, короткие полные пальчики… Острая жалость охватывает ее. Она еще не способна произнести ни слова, но слезы уже текут по ее лицу – от этого становится легче… Анна-Мария словно возвращается в тот день, когда они точно так же сидели в своем дворе под таким же «грибком» и Ада была единственной, кто оказался рядом.

Анна-Мария гладит Аду по плечу. И Ада еще больше заливается слезами.

– Я знала, я знала, что ты простишь меня… Теперь все будет хорошо!

– Идем, – решительно говорит Анна-Мария. – Пора…

Ада покорно поднимается.

– Только не нужно больше плакать. Прекрати. Никто не достоин ничьих слез. А я – меньше всех.

Эта новая интонация пугает Аду. Но она понимает, что все худшее уже позади и теперь нужно действовать.

– Мари, я знала, что ты святая, – шепчет она. – Вот увидишь, дальше все будет хорошо…

Часть третья

От автора

Здесь мне хочется прервать повествование. Потому что в следующий раз я встретила ее много лет спустя. Тогда я работала в районном суде. Вернее, мне нужно было написать статью о каком-нибудь бытовом судебном процессе. Для этого всего на несколько дней я устроилась поработать секретарем судьи – милой женщины, которая (впрочем, ради красивого снимка в глянцевом журнале) согласилась раскрыть мне некоторые секреты судопроизводства. В день, когда я «вышла на работу», на повестке дня стояло несколько бракоразводных процессов.

– Что я должна делать? – спросила я судью.

– Делай вид, что ведешь протокол, – ответила та и дала мне папку с «делами».

В ней я сразу же увидела знакомое имя, которое нельзя было не запомнить, и прочитала скудную мотивировку – «не сошлись характерами»…

Комната, в которой происходило разбирательство, была узкой и убогой – синие стены и два деревянных стула напротив судейского стола. Ровно в десять дверь отворилась. Я увидела ее. Она мало изменилась, а если быть совершенно точной – она даже похорошела. Ее лицо уже не было так резко заострено, глаза казались неестественно светлыми – какого-то удивительного фиалкового оттенка, хороший макияж едва заметен, и волосы, это пепельное полотно, были искусно колорированы, отчего создавалось впечатление, что на ней парик. Образ завершал светло-кофейный костюм и туфли на высоченной «шпильке». И все же, несмотря на респектабельный вид, в глубине ее глаз пряталась некоторая затравленность.

Вслед за ней в комнату вошел мужчина. Его я осмотрела с не меньшим любопытством. С первого взгляда было ясно: они не пара. Выражение его лица было замкнутым, словно наглухо застегнутым на «молнию». От этого оно казалось никаким, как чистый лист бумаги, на котором ничего нельзя было прочитать… Только при взгляде на синие стены и такой же синий костюм судьи в его глазах промелькнула легкая брезгливость. Оба сели на стулья. «Как в детском саду!» – подумала я.

Судья быстро зачитала их заявление, называя пришедших «истцом» и «ответчицей».

– Суду недостаточно вашей формулировки, – обратилась она к мужчине. – Объясните, что вас не устраивает в вашем браке.

– Она, – мужчина кивнул в сторону супруги, – совершенно не занимается домом. Приходит поздно. И… – он замялся, – прохладно относится к выполнению супружеских обязанностей.

Я заметила, как при слове «обязанностей» плечи ее дрогнули.

– А если бы ваша жена больше уделяла внимание домашнему хозяйству, вы бы согласились не расторгать брак?

– Да, конечно. Но это нереально…

– Она изменяла вам?

– Думаю, нет.

– «Думаете» или все-таки «нет»?

– Нет… Но это не меняет дела! Мы стали чужими людьми.

– В чем это выражается? Разве вы не ведете совместное хозяйство?

Вопросов было еще много. Я вскоре утратила нить разговора и перестала понимать суть происходящего. Меня удивляло, что кто-то посторонний мог вот так просто вмешиваться в чужую жизнь. Судья напоминала мне рыбака, закидывающего удочку в мутный поток чьих-то отношений.

И еще я не понимала, почему женщина все время молчит – не возражает, не возмущается, не негодует, не пытается оправдаться. Она не проронила ни слова даже тогда, когда «истец» поведал, что лет двенадцать назад даже устроил ее в «психушку», что после какого-то несчастного случая в юности она не способна выносить и родить ребенка, что род ее деятельности не совпадает с его жизненными принципами и вообще – она «распаровывает страницы еженедельной газеты, которую после этого совершенно невозможно читать», и делает еще множество глупостей, которые раздражают…

– Вы ничего не хотите возразить? – обратилась к ней судья.

Она повела плечами:

– Наверное, я была плохой женой…

– Это не ответ.

Мне было неприятно, что кто-то – пусть даже эта милая уставшая женщина в старомодном синем костюме – имеет право говорить с ней, как с нашкодившей школьницей. Я видела, что ресницы ее дрожат, что она начинает задыхаться, погруженная в эту синюю комнату, как в аквариум.

– Я даю вам три месяца для примирения! – вынесла вердикт судья, и «застегнутое» лицо мужчины озарилось самодовольной улыбкой. Очевидно, развод он устроил в качестве профилактики.

– Госпожа судья, – на этот раз в ее голосе зазвучали начальственные нотки, – это не имеет смысла. Давайте избежим формальностей и поставим точку сейчас. В следующий раз у меня просто не будет времени…

– Что ж… Если вы готовы удовлетворить материальные претензии вашего супруга и ваше желание обоюдно… – вздохнула судья.

Процесс длился не более получаса. Я усиленно делала вид, что заполняю протокол, а на самом деле… продолжала писать эту историю.

Потом, выглянув в окно, я увидела, как женщина вышла из здания суда, к ней подбежала огненно-рыжая толстуха, обняла за плечи и повела к машине, за рулем которой сидел смуглый молодой человек. Он выскочил, суетливо распахнул перед ней дверцу и сказал несколько, очевидно ободряющих, слов. Она взъерошила его волосы и посмотрела куда-то мимо – поверх голов, поверх деревьев, туда, где теплый летний ветер полоскал в небе кроны посаженных в ряд высоких тополей.

Я подумала, что ее руки, ресницы, волосы и даже тоненькие «шпильки» туфель рассказали мне больше, чем могла бы поведать она сама…

* * *

– Куда поедем отмечать событие? – спросила Ада, плюхнувшись на сиденье. – В «Сорок четыре»? В «Корону»? В «Нобель»?

– Предлагаю – в «Омнибус»! – Молодой человек повернул ключ зажигания и вопросительно посмотрел на обеих женщин.

– Ларушка, помолчи, когда говорят взрослые! – фыркнула на него Ада. – Итак?

– Давай и правда в «Омнибус»… – Анне-Марии хотелось подбодрить сына подруги. – Я там сто лет не была…

Ларион обрадованно кивнул и нажал на газ. Машина выехала с площадки перед зданием суда.

– Ну, вот и все, подруга! – Ада вынула сигарету, щелкнула зажигалкой. – Теперь ты свободна, как птица…

Анна-Мария поймала на себе в зеркальце настороженный взгляд Ларика и ответила на него легкой полуулыбкой.

– Да… Наверное, все к лучшему…

– Конечно! – Ада выпустила дым в решетку кондиционера. – Влад для тебя слишком мелок. И как ты жила с ним столько лет?

Вопрос был риторическим. Но Анна-Мария задумалась – и правда, как? И… зачем? И можно ли было назвать любовью то, что происходило с ней все эти годы? И что такое вообще – любовь? Когда люди читают одни и те же книги, приходят в умиление от одной и той же мелодии, помнят и любят те же самые эпизоды из фильмов Феллини, предпочитают театр – бильярду, а трезвость – опьянению?.. И все это – не сговариваясь? «Ложь, ложь… – Анна-Мария бросила быстрый взгляд за окно: авто стояло в пробке на мосту, и Ларик снова смотрел на нее в зеркальце встревоженным взглядом, – мне всегда казалось, что каждый человек – неповторим, как узор эпителия на пальцах. Почему же с таким диким эгоизмом нам хочется верить в эту схожесть?» Она вдруг явственно вспомнила, как муж (теперь уже бывший) старательно читал любимого ею Фолкнера. Слишком старательно. А потом в шутку называл ее «снобкой»…

Поток машин медленно двинулся в сторону центра. «Омнибус» находился на территории стадиона, который теперь превратился в огромный торговый центр. Днем стоянка перед рестораном была полупустой, и Ларик затормозил прямо у входа. Красная «голливудская» дорожка вела наверх. Ларик увязался было за ними, но Ада резко одернула его:

– А ты куда? Нам поговорить нужно. Можешь уезжать. Мы вызовем машину!

– Спасибо, Ларик! – смягчила ее суровый тон Анна-Мария. – У тебя, наверное, много своих дел?

– Да какие у него дела? – вспылила Ада. – Вместо учебы бог знает что в голове! Давай, дуй домой!

Ларик передернул плечами, но не возразил, а, махнув рукой, направился к машине.

Женщины зашли в ресторан. На них сразу же дохнуло прохладой.

– А помнишь, подруга, как мы за десятку однажды и наелись, и напились, и натанцевались до упаду?.. – мечтательно произнесла Ада, усаживаясь за круглый мраморный столик. – А теперь здесь разве что минералки можно выпить за эту цену…

Они заказали суши, шардоне и легкий салат. Ресторан был почти пуст. В дальнем углу сидели двое мужчин, у которых попеременно звонили мобильные телефоны. У барной стойки работал телевизор. Шла программа, закупленная несколькими центральными каналами. Восходящая звезда скандального телешоу – молодой актер в оборванной футболке «от кутюр», обнажающей гору накачанных мускулов, – перемежая речь словами ненормативной лексики, представлял семейные пары, желающие перетряхнуть на публике свое грязное белье. На этот раз речь в ток-шоу шла об изменах. Муж и жена (Анна-Мария подозревала, что это были не очень удачливые артисты провинциального театра) обвиняли друг друга во всех смертных грехах. Публика в зале – в основном юные поборницы справедливости и пожилые матроны – активно участвовала в процессе выяснения правды. Анна-Мария поморщилась: быт, самый низменный и неинтересный, захлестывал все вокруг. И даже эти две мужские спины напротив – напряженные, как на поле боя – вызывали отвращение…

Официантка принесла две бутылки шардоне – она узнала Анну-Марию, и ей хотелось блеснуть знаниями, недавно полученными в школе сомелье.

– Какое вино предпочитаете? Это – мальтийское шардоне, а это – из испанского винограда…

– Мальтийское, – заказала Ада и обратилась к подруге. – Кстати, надо бы и нам возобновить поставки. Оно неплохо идет…

– Подумаем об этом завтра…

– Как Скарлетт?

– Что? – рассеянно отозвалась Анна-Мария.

– Ну, как Скарлетт О’Хара из «Унесенных ветром»…

– А-а… Не читала…

– Ну что – за твою новую жизнь?! – Ада подняла свой бокал и протянула Анне-Марии второй.

Они сделали по глотку и распечатали деревянные палочки для суши.

– Как чувствуешь себя? – бодро спросила Ада.

– Немного странно… Как после удаления апендикса. А в общем ничего… Знаешь, я раньше думала, что каждый человек – неповторим и только влюбленные похожи друг на друга, как две капли воды. А теперь поняла, что все мы – до ужаса одинаковые. Простецки одинаковые, несмотря на разницу в языке, возрасте, статусе et cetera… Но эту схожесть могут заметить и мастерски выявить только хорошие писатели. Мураками, например, или Кундера… А еще – Бунин, Фаулз… Плохие пишут о неземных страстях индивидуумов, которых изобретают в своем воспаленном воображении и в конце концов подводят их к общему – победному – знаменателю. А так, по-моему, не бывает…

– Не знаю… Мне читать некогда, – поджала губы Ада.

– Я не хотела тебя обидеть, не дуйся. Просто я думала об этом, когда Ларик вез нас сюда. Женщина живет с мужчиной пять, десять, двадцать лет и уверена, что знает его как свои пять пальцев. И он уверен в том же. Да и по большому счету это, наверное, действительно так. Но эта одинаковость выражается только в одном: каждый из двоих хочет быть счастливым. Но счастье – индивидуальное понятие для каждого, даже если прожили вместе сто лет. И у каждого – свой знаменатель…

– А я вообще ни о чем таком не думаю. Поэтому и живу так долго со своим Стефаном. Хотя прекрасно знаю, что он, подонок, до сих пор облизывается, глядя на тебя… Просто мне наплевать, о чем он думает. Жратвы – полный холодильник, белье – чистое. Вот и все. Пусть будет счастлив! И так, поверь, лучше, чем задаваться глобальными вопросами.

– Знаешь, что мне когда-то сказал один мудрый старик: «Человек, которого полюбишь по-настоящему, должен приносить много страданий…» Странно, правда? А я не страдала даже тогда, когда Влад мне изменял…

– Ну да?! А кто лет эдак с десяток назад травился таблетками?

– Глупости все это… – Анна-Мария покраснела. – Это было не из-за него. Просто захотелось уйти…

– … и как раз тогда, когда мы начинали. Я тогда чуть с ума не сошла… На тебе все держалось.

– Давай не будем вспоминать прошлое. Я не хочу оглядываться!

– Хорошо. Но мы так редко можем поболтать просто так. Как раньше… Ну не о поставках же мальтийского вина нам говорить сейчас! Я, например, давно хотела спросить, нашла ли ты свою мамашу, когда ездила в Париж?

Анна-Мария опустила на тарелку палочки с суши и вытащила из Адиной пачки сигарету. Официантка, которая стояла в углу зала, тут же подошла и услужливо щелкнула зажигалкой…

– Однажды… – Анна-Мария выпустила тоненькую струйку дыма и задумалась на секунду – стоит ли рассказывать Аде о своих странных видениях, – однажды, сто лет назад, как мне кажется, я уже была у нее… Впрочем, это было нечто похожее на дежа вю. Мне казалось, что я видела ее дом, бродила с ней по городу… Когда я приехала в Париж, первым делом отправилась в адресный стол – я знала имя человека, с которым она уехала отсюда…

– Кстати, а почему она не взяла тебя с собой?

– Отец не дал согласия. Но наверняка не из-за отцовских чувств – очевидно, просто хотел сделать ей больно. Я ведь, как тебе известно, не особенно была ему нужна. Так вот, в муниципалитете мне сказали, что этот брак давно расторгнут, а женщина с такой фамилией… умерла. Но адрес я все же получила. Когда зашла в дом, мне показалось, что я здесь уже была однажды… Этот подъезд с вазонами… Знакомый запах… Я стояла в полумраке и ждала ее шагов с верхнего этажа…

– Отчего она умерла?

– Новая жилица сказала – выбросилась из окна…

– М-да… Странная у вас была семейка…

– Обыкновенная. Просто мама искала выход… Я ее понимаю. И не осуждаю. Теперь. Она не могла знать, что мир одинаков везде. Особенно сейчас. В Париже, Риме, Валетте, Амстердаме… Но это можно понять, когда есть возможность свободно по нему перемещаться.

– Я не совсем понимаю, о чем ты… Но все равно, Машка, я тебя обожаю! Я сволочь, ты знаешь. Я иду по трупам, – Ада влила в себя порцию виски, неизвестно как оказавшуюся на столе, – и тебя по ним повела… Но я без тебя – ноль… Ты – голова, Машуня! Я это знала еще тогда, когда мы хоронили твою чертову крысу!

– Это было в другой жизни…

– Ты так говоришь, будто жалеешь о ней…

– Я о себе жалею! – Анна-Мария раздавила окурок в пепельнице. – И хватит об этом!

Ада знала, что перечить не стоит – слишком знаком ей был этот властный резкий тон, как будто бы с силой захлопнулись железные ворота, за которыми две девочки пили портвейн из пластиковых стаканчиков, жевали булку, густо намазанную сгущенкой, и мечтали уехать. Куда-нибудь, к новой жизни, в которой звонят колокола…

* * *

– Анна Юрьевна, я к вам! Помните, вы вчера мне назначили встречу на двенадцать! – Девушка стоит на пороге кабинета и с интересом разглядывает стены – карминного цвета кирпичи, обработанные и выложенные намеренно неровно. На стенах – фотографии в тяжелых тусклых рамках, пучки засушенных трав, китайские маски и веера.

– Да, я помню. Заходите. Кофе?

Она набирает две цифры телефона и просит принести кофе. Девушка достает из сумки диктофон и глянцевый журнал, с обложки которого во все тридцать два зуба улыбается Дженифер Лопес.

– Я вас слушаю.

– Моя рубрика в журнале называется «Успех», – явно волнуясь, говорит девушка. – Я бы хотела написать о вас очерк.

– Но ведь я не эстрадная звезда, не актриса… Что обо мне писать?

– Но вы же достигли определенного успеха в бизнесе!

– Ну хорошо, хорошо… Сколько вам нужно времени?

– Хотя бы час…

– Ого! Ладно. Спрашивайте. – Она откидывается в кресле, на лице – выражение усталости и скуки.

Девушка щелкает кнопкой диктофона, на его боку загорается крохотная красная лампочка.

– Вас действительно зовут Анна-Мария? Кто дал вам это имя? – издалека начинает девушка, и становится понятно, что она здесь надолго и нужно настроиться и выдать версию в духе времени – сказку о Золушке. Нынешняя публика верит в сказки с хорошим, желательно – денежным концом. И она, Анна-Мария, самая подходящая для этого кандидатура. Родилась в провинции, почти бедная сиротка, старательно грызла гранит науки, поднималась по служебной лестнице, волоча за собой железобетонный хвост комплексов, была честной и бескомпромиссной, а еще, как принято говорить сейчас, – креативной. После окончания института пекла пирожки в душной кухне маленькой забегаловки, потом инспектировала заводские буфеты, стыдливо отказываясь от пакетов с продуктами, которые подсовывали членам проверочной комиссии, пока за эдакую принципиальность не оказалась на улице, без работы и выходного пособия. Потом штудировала новомодные книжки по бухгалтерии и маркетингу, вечерами просиживала над переводами статей по этим же темам из американских и английских журналов, пока не сделала свое открытие, определившее ее дальнейшую жизнь. «Открытие» состояло из множества хитростей и нюансов, благодаря которым можно было получать реальную прибыль, не боясь налоговой инспекции. В небольшом кафе, куда ее устроила верная Ада (которая к тому времени уже осуществила свою мечту – выскочила замуж за ее заклятого врага – Стефана), проработала не более полугода. Да и в более престижном заведении – в ресторане в самом центре столицы – пробыла недолго: ее перекупали, с каждым разом предлагая должности на ранг выше предыдущих. Теперь она – вице-президент Гильдии рестораторов, владелица львиной доли доходов самых фешенебельных ресторанов, клубов и казино города… И она… бесконечно устала. Но разве обо всем этом расскажешь?.. Разве можно объяснить, что ей уже не выбраться из этого механизма, потому что при входе на полную мощность работает перемалывающая в клочья железная шестерня. Она вошла в этот туннель совершенно голая, как при рождении, пробивалась вперед, не замечая, что сзади уже кем-то выставлены заграждения и все пути к отступлению – отрезаны.

А девочке-журналистке ничего этого и не нужно, она уже расспрашивает о любимых духах, швейных марках, обуви… И, как акула, сжирает этот, такой безумно дорогой, час. Анна-Мария уже видит эту статью, эту сказку для молодых дурочек, готовых войти в сердцевину безжалостного механизма в надежде на счастье.

Девочка-журналистка наконец-то выключает диктофон, еще раз окидывает взглядом кабинет и выходит с чувством исполненного долга. Анна-Мария нажимает кнопку громкой связи, она знает, что Ада уже томится под дверью и настроение у нее не из лучших: через пару часов у Анны-Марии самолет.

– Куда тебя несет?! – врывается в кабинет Ада Павловна. – Через неделю совет акционеров!

– Вот и останешься – за меня…

– Ты что – заболела?

– Будем считать, что да… Остановите землю – я хочу сойти…

– Ну, ты ненормальная! Ладно, сходи. Только держи меня в курсе… И все-таки, что произошло?

– Ничего. Просто… «луна переменилась, но ничто не сдвинулось»… Дальше не помню…

– Ой, не нравишься ты мне!

– Я никому не нравлюсь…

– Зря кокетничаешь. Ладно, я помчалась.

Ада, как всегда, большой огненно-рыжей пулей выскакивает из кабинета, и ее резкий голос уже слышится где-то на первом этаже офиса…

* * *

«…Я до сих пор не знаю, что погнало меня сюда, на побережье этого странного прозрачного моря, в эту маленькую страну, с высоты птичьего полета напоминающую лежбище огромных рептилий… Желание смерти? Но почему именно сюда? Неужели только из-за того, что в одном из модных журналов (чтива, как по мне, слишком претенциозного) однажды попалась на глаза рекламная статейка и одна строчка взбудоражила воображение: «Время здесь останавливается. И стоит, словно ложка в стакане с густым медом…» Действительно, я почувствовала себя немного странно, едва ступила на территорию отеля, расположенного на самом берегу моря». Тишина, словно безграничная ватная сфера, окутывала остров…

Курортный сезон еще не начался. В пятизвездочном отеле, кроме Анны-Марии, оказались только три-четыре семейства, в основном – итальянцы. Анна-Мария знала, что некоторые земельные участки на побережье можно было купить за копейки. Но даже на эти благодатные клочки земли не находилось покупателей – местный люд был слишком беден, а богатые иностранцы предпочитали здесь только отдыхать – их не слишком-то привлекала страна, похожая на декорации из фильма «Гладиатор»… Слишком мало пространства.

В отель Анна-Мария попала поздним вечером. Ее еще немного покачивало после перелета (сервис был отличный, но летать она все же боялась). Любезный портье отнес ее вещи в номер и слегка подзадержался у порога в ожидании чаевых. Получив свое, счел долгом рассказать о лучших блюдах местной кухни и с достоинством удалился, пожелав приятного отдыха. Есть Анне-Марии не хотелось… Она вышла на балкон. И мгновенно ощутила поток почти осязаемого сладкого воздуха, пропитанного ароматом петуний, моря и хвои. Он, этот запах, влился в комнату, заполнив собой все пространство – густой и очень естественный, совершенно не похожий на парфюмерный концентрат, но такой же сладкий и насыщенный. С высоты пятого этажа Анна-Мария видела, как на островках света, образованных фонарями, резвится семейство ежиков. Набережная была пустынна, поверхность моря поблескивала, как ровная, гладкая пленка, из-под которой просвечивала зеленоватым неоновым светом лунная дорожка.

«Умереть именно здесь было бы очень романтично… – подумала Анна-Мария. – Но почему, собственно говоря, я должна умереть? Потому что жизнь удалась и оказалась не таким уж интересным приключением?» Она сама поставила себе диагноз под кодовым названием «синдром Мартина Идена», и с этим нужно было либо смириться, либо… («читайте Джека Лондона, господа!») Но, помимо нынешних рефлексий, она хорошо помнила, что ей всегда было страшно уйти и совсем ничего не оставить после себя.

Ее призрачная империя по удовлетворению желудков – этих «кладбищ бифштексов» и суши – не могла идти в счет.

Только вещи имеют право на бессмертие – они хранят память о своих хозяевах. Проникшись этой мыслью, Анна-Мария раздаривала все, что ей принадлежало, все, что было под рукой в тот момент, когда мысль о неизбежности ухода настигала ее. Она с легкостью раздавала свои кольца, серьги, множество других красивых и бессмысленных безделушек, словно с ними посылая и саму себя в жизнь вечную. В такие минуты возникала иллюзия, что ее будут помнить благодаря этому долгоиграющему барахлу.

С некоторых пор Анна-Мария отчаянно завидовала (завистью бесконечно белой, как чистый лист бумаги) художникам, музыкантам, поэтам – не из-за их славы, а потому, что они имеют высшее счастье – оставлять после себя свои полотна, партитуры или книги. Разве мог умереть Моцарт? А Микеланджело или Петрарка?! Она ясно понимала, что Бог не дал ей никакого таланта. Никакого. Кроме умения работать. Но знания всех тонкостей бухгалтерии, хитростей всех рыночных отношений, способность к точным наукам, интуиция и экономическое чутье не могли обеспечить ей бессмертия. Что она могла бы сделать ради этого? Приобрести участок на Луне, как это делали другие толстосумы? Купить маленькую планету под миллиардным номером и дать ей свое имя? Заморозить свою плоть до третьего тысячелетия? Но зачем ей, Анне-Марии, ТАКОЕ бессмертие – глупое, ненужное и смешное?

Было время, когда она надеялась, что провозглашенная Независимость – этот вселенский праздник для детей – что-то изменит в ее жизни, пока с удивлением не поняла, что она, независимость, всегда жила у нее внутри, с самого начала, когда она почувствовала желание самой распоряжаться не только своей жизнью, но и попробовать приручить смерть. Нынешнее же внешнее положение вещей совершенно отбило у нее волю к жизни. Вначале Анна-Мария заметила, что перестала ощущать запах и радоваться вкусу свежих черешен. Это случилось как раз тогда, когда она уже имела возможность выбирать новейшие ароматы самых дорогих парфюмерных фирм и покупать зимой португальскую клубнику. Вместе с этим ощущением от нее ушла любовь. Вначале она перестала кормить своих аквариумных рыбок, а потом без отвращения могла смотреть только в лица стариков и детей.

– Таким, как ты, нужно жить на необитаемом острове, – сказал ей муж. – У тебя в глазах – доллары, как у дядюшки Скруджа…

Но это не было правдой. Анна-Мария не могла пояснить, что выбраться из железной мельницы можно только ценой собственной жизни.

Сейчас, стоя на балконе отеля в чужой стране, которая опьянила ее запахом хвои и петуний, она думала, что в идее с необитаемым островом, пожалуй, что-то есть. Бывают люди, созданные для одиночества, блуждающие в лабиринте собственного «я» и находящие в его закоулках все, что создано внешним миром. Такие люди могут быть пассионариями, отбывающими заключение в тюрьме и потому обреченными на бездеятельность. Если же они могут действовать, то эта бурная деятельность для них – оборотная сторона пребывания в нирванне собственной душевной организации.

Но чтобы понять это, необходимо войти в механизм, пройти сквозь его шестерни… Анна-Мария едва сдержала возглас. Почему она не поняла этого сразу, лет пятнадцать назад?

Итак, итак… Что было тогда? Тогда она собиралась выйти замуж. Белое платье висело на дверце скрипучего шкафа в комнате, которую она тогда еще снимала у старушки, приторговывающей по ночам водкой. Такие же белые туфли стояли под вешалкой. Был поздний вечер. Анна-Мария смотрела на широкую полоску лунного света, наискось разрезавшую платье на три части: две темные и одну ослепительно светлую – посередине. Она думала о будущем и боялась его. И тогда она вновь вспомнила о Двери.

Дрожащей рукой начертила полукруг, смутно припоминая, что линия должна быть ровной…

Она прижалась лицом к стене и превратилась в слух. И услышала ровный гул работающего мотора…

* * *

– Значит, говорите – Анна-Мария?.. Странное какое-то имя…

Она открыла глаза и поняла, что находится в салоне самолета. Также поняла и то, что уже года четыре как замужем… Но при чем тут самолет?!

Хотя что здесь странного? Почему покупка какого-нибудь стола или кресла кажется более естественной, чем поездка в незнакомый город?

– У вас там родственники? – снова пристает с расспросами соседка слева. – Нет? Заказан номер в гостинице? Нет? Бывали там когда-нибудь? А-а-а… Хм… Понятно…

Собеседница пожимает плечами и переводит взгляд на тонкие нервно сцепленные пальцы (на безымянном – обручальное кольцо), заглядывает в глаза (зрачки вздрагивают, как вода в голубом эмалированном ведре).

– Муж там служит?

Опять нет? Черт знает что с этими новомодными девицами – летит неизвестно куда и зачем…

– Муж-то где?

– Дома…

– Ага. Ага… Ну-ну. Приятной поездочки!

Взлет самолета похож на начало любви. Удивление и пронизывающая дрожь: что сейчас произойдет, что? Рев мотора, как рок, как девятый вал, зависший прямо над головой. Нет сил сопротивляться – оглушительная, обессиливающая мощь машины вжимает в спинку сиденья, парализует волю. Медленно начинается разбег. Словно между прочим. Будто впереди – ничего особенного… Боже мой, что там впереди?! Мелькает взлетная полоса, превращаясь в сплошную текущую реку. Все быстрее и быстрее. Что впереди? Скорость перечеркивает все – и страх, и любопытство. Скорость – это страсть. И уже неважно, что впереди – может быть, стена?.. Остановка перед взлетом болезненно отдается во всем теле. Будь что будет, но только – не останавливаться! А в иллюминаторе уже небо. Лети-и-и-им!

– Вам плохо, голубушка?

– Нет.

(Это я, я усилием воли подняла вас в воздух! Теперь пусть работает мотор, а я отдохну… Так, наверное, отдыхают роженицы: голова откинута, лоб в бисеринках пота. Сердце стучит все медленнее, веки тяжелеют, глаза закрываются сами собой.

«Вот я и равнодушна ко всему… И этот тяжелый шум – раздражает…»)

– Напитки, леденцы, пожалуйста.

Перед глазами возникает поднос с пластмассовыми чашечками.

– Скоро прилетим?

Без ответа.

– Напитки, леденцы… – проплывает дальше бортпроводница.

– Торопитесь? Как же, как же… Дело, понятно, молодое. А я вот к свекрови еду – что-то приболела старушка. Мы, как поженились, у нее жить не стали – крутая бабенция была. Затем дети пошли. Старший, Васечка, сейчас… Бу-бу-бу… Бу-бу-бу…

…Толчок соприкоснувшегося с землей шасси, как последний толчок сердца, после которого – пустота и тонкий комариный писк в ушах. Все.

В окно илюминатора видно здание аэропорта.

Вот она и в Городе! Совсем одна.

Словно в игре «Замри-отомри!» зашевелились люди, замелькали над спинками кресел расчески, запахло помадой и духами. Гуськом вошли в аэропортовский автобус, сразу почувствовав неприязнь и раздражение к случайным попутчикам. Случайное – оно и есть случайное!

В этом городе дышится свободнее. А может, просто идет дождь… Куда теперь? Кошка растягивает удовольствие, прежде чем слопать мышь. Она уже полчаса бродит по аэровокзалу, нетерпение щекотно ворочается в груди. Надо вначале заглушить его, чтобы взволнованное выражение лица и пылающие щеки не выдали волнение. Она в очередной раз убеждается: поиски цели всегда лучше самой цели. Ей нужен не Город, а дорога к нему. И желательно бесконечная…

В буфете мать кормит малыша. На тарелке – серая рисовая каша, в матовом стакане теплое пепси. Не глядя, мать сует ребенку ложку и попадает то в нос, то в подбородок. Ложка – в белых известковых разводах. Черная каемка на ногтях у обоих. На полу – клетчатый баул. Из него торчит детский носочек…

Надо идти на автобус. Пока заполняются места, входит маленькая старушка в черном мужском плаще и коричневом пуховом платке. У нее сухие, жилистые руки, ногти со старческой синевой, нос почему-то заклеен клочком газеты. Глаза – очень темные, как у плюшевых игрушек. Старушка протягивает руку и поет тоненько:

– И сыночкам вашим, и доченьками… И вам, люди добрые… Здоровья, счастья, благополучия…

В ладони позвякивают медяки.

Маленькая старушка выходит – можно ехать. Но уже невозможно представить, что ее – не существует.

Снова дорога. Через лес, поле, к куполам церквей и многоэтажек. Ее глаза расширены, как у городских детей, впервые увидевших корову. За поворотом возникает Город. Кто попадает сюда впервые, уверен, что каждый его житель – счастливец. Каждый камень – свидетель истории.

Погода пасмурная. Любимая погода. Скоро на улицах останутся одни милиционеры. А вот и знаменитая улица, воспетая поэтами. За каждым окном кроется счастье. Ах, если бы она родилась на этой улице, то…

Из арки выходит мужчина в заметно коротких – не по росту – брюках. В неловко скрещенных на груди руках он несет две пачки вермишели и пачку пельменей. Это означает, что дома он сварит холостяцкий пельменевый суп, а на второе – ворох червякообразной серой массы. И будет вполне удовлетворен жизнью.

Можно пойти в театр. Сегодня попасть в него будет так же просто, как и в полупустой овощной магазин. Может произойти все, что угодно!

Например, очередь у кассы расступится, выйдет бритый администратор в бабочке и объявит на весь зал: «Господа, обратите внимание – среди нас…» и т. д. И она войдет в фойе под аплодисменты. Или, может, строгая старушка на контроле вдруг ласково подмигнет: «Иди, детка, посмотри, чего вытворяют!..» Или же прошествует к служебному входу знаменитый народный артист Н. и вдруг заметит ее свежий трогательный взгляд…

Можно заглянуть в музей. Или пристроиться к экскурсии, примкнуть кирпичиком к стене туристов, забыться в этом монолите, пышущем здоровьем и необузданным любопытством…

Навстречу идет старушка в седых букольках – городская аристократка духа. Старушки любят поговорить с ней. Из тысячи лиц они выбирают именно ее, ловят за пуговицу цепкими желтоватыми пальцами и рассказывают о детях, внуках, невестках и рыночных ценах.

– Дождя не дождемся! Вроде нахмурилось, да разве ж это дождь? – с ходу начинает старушка. – Ох, до чего я город не люблю. А вот уже пятый год здесь, у сына. Бегаешь целыми днями, ищешь, где что подешевле…

– Хотите в деревню?

– Да бог с ней! Отвыкла. Здесь-то и вода в кране, и мусоропровод. И при деле я здесь. Сын дает книжки на продажу – стою в универсаме… А вам, кстати, Оруэлл не нужен? Что это за книжки – не пойму. Я газеты люблю читать. Вот ведь Штаты что вытворяют! Наши-то куда смотрят? Ой, горе…

(Книги… Странное ощущение: несуществующие воспоминания прячутся одно в другое, как матрешки. И совершенно непонятно, что происходило на самом деле. Например, была ли эта прошлогодняя новогодняя вечеринка. Были женщины – Ада, некая Эльмира, Леля – институтские подруги, их мужчины в хорошо сшитых «тройках». Собрались. Долго томились в ожидании 12 часов. В положенное время крикнули «ура!», забрызгали визжащих женщин шампанским и налегли на закуски. Потом пошли разговоры. Интеллектуальные, конечно, – искусство, политика, философия, фэн-шуй. Поболтали и о нарастающей волне «рыночных отношений». Потоптались при свечах под Киркорова. И наконец – карты. А ты ушла… Да, а при чем тут книги? Ах, да… Прежде чем уйти, ты, как воришка, пробралась в соседнюю комнату и из шикарных шкафов, сделанных «под заказ», вывалила на пол все книги в новых переплетах. Это заняло целых двадцать минут, но когда получилась гора, на вершине которой возвышался растрепанный томик Пастернака, по его взгляду с обложки поняла, что все сделано правильно.

Это была самая счастливая новогодняя ночь! Ты провела ее под роскошными голубыми елями на площади, в разношерстных компаниях аборигенов. Наутро – сцена. Так уйти! Дура ненормальная! И что натворила – Адка чуть не слегла! Всю ночь убирали. У всех жены, как жены, а ты!..

«Странно… Прошло только три года, – думаешь ты, – Почему же стало так тесно и душно в том, что называется “брак”…»

– Знаешь, я встретила и полюбила другого человека…

Ах, если бы это могло быть правдой!

– Что-что? И это все – за пять часов? Это, наверное, был Дед Мороз?)

…Старушка высказалась и давно уже ушла. Улица пуста, на углу дома мемориальная табличка… Странно, а ведь именно здесь столетие назад мог ходить Поэт. И бормотать себе под нос что-то вроде: «Луна переменилась…»

(И он появляется! В тугом белом воротничке, голова высоко запрокинута. В каком веке это было?..

– Эй, барин, дай ручку, погадаю! Всю правду расскажу! – Твой голос обретает характерную хрипотцу.

– А не обманешь, красавица?

– Так смотря сколько дашь!

– Хитрая. А хочешь, я тебе погадаю?

– Глаза у тебя, барин, страшные – не хочу! Не смотри так.

– Испугал – прости. Держи вот монету. Да выпей за мое здоровье. Только не теперь. Весной, когда вишни зацветут. Да помни – за здоровье! И вот еще – держи от меня, – он вытаскивает из кармана сюртука большое красное яблоко…

– Все ты, барин, сам знаешь…

– Прощай.

– Живи, барин!)

…Женщина идет по аллее, стуча каблучками. Около сорока. Пышная брюнетка в синем шелковом костюме. Каблучки сбиваются с такта – фортепианная гамма с западающей клавишей. Еле достучала до скамейки. Всем существом издала вздох облегчения. Посидела минутку, шевеля пальцами ноги. Из объемистой сумки достала сверток – грубые босоножки на низкой пробковой подошве. Переобулась. И от этого разгладились морщинки, лицо посветлело.

– А так все-таки лучше!

Она по-новому смотрела на мир, звучно вдыхая запах сирени.

(Как просто! Может быть, нужно что-то снять с себя и надеть другое? Кожу, например…)

– Вам никогда не приходило в голову, что быть мужчиной все-таки гораздо приятнее? – весело говорит женщина.

– Я всегда завидовала мальчишкам. И успокаивала себя тем, что они хотят быть девчонками. А потом оказалось, что ни один не хочет носить банты и платья… А ваше свидание, наверное, сорвалось?

– А ну их к черту! Подруга уговорила, мол, последний шанс… Стояла я, как полагается, под часами и думала: «Зачем?»… Ну придет моложавый вдовец, цены себе не сложит, веди его в кафе, распинайся, завоевывай… А зачем? А вы замужем?

– Да. Но… я считаю, что люди не должны жениться. Или же – в очень редких случаях.

– Вы такая молоденькая, а так рассуждаете! Люди не должны разводиться – вот что я вам скажу. Потом они никому не нужны с их мигренями, радикулитами и вредными привычками. Вот я привыкла, что муж храпел, а новая жена гонит его из спальни. Он приходит ко мне – жалуется. Глупо. И что изменилось в его жизни? Разве что адрес…

– Любите его?

– А ну их к черту! А вы, видно, тоже не из счастливых?

– У меня все в порядке.

– Правда?

– Правда.

(Время опять отхлынуло, оставив на берегу новую картинку. Ты наглоталась каких-то таблеток. И повод-то был пустяковый – как говорится, период «притирки характеров». Гладкие, цветные, сладкие и горькие таблетки исчезали во рту и долго стояли в горле непроходимым комом. «А я отравилась!» – как гордо это прозвучало. И тогда ты увидела Глаза. Огромные, наполненные ужасом, постепенно наполняющиеся слезами. После оцепенения – суета с рецептурными справочниками: «Что ты пила? Говори, что ты пила?!» В тебя влили два чайника воды. И все. Зачем были те Глаза? Когда ты вспоминаешь тот взгляд, тебе кажется, что тебя обманули, безжалостно обокрали среди белого дня, взяли в плен на виду у всех. Ты была заложницей тех Глаз и уже не могла убежать. Зачем, зачем они были?!)

– Ну я, пожалуй, пойду! Счастливо!

– И вам счастливо!

Женщина встает и проплывает мимо. Теперь ее походка легка и со спины она кажется совсем молодой. Из сумки выглядывает синий острый каблук модельных лодочек, словно веселый, дразнящий язычок: «А ну их всех!»

(Мир наполнен одиночеством, как соты медом в августовский день. И этот Город по ночам пищит от тоски. Ультразвук расходится ровными волнами. И какой-нибудь седовласый ученый-паранормал принимает их за сигналы космических пришельцев, записывает на перфокарту, а потом ложится в свою старческую постель и прибавляет к общему фону и свое одинокое попискивание. По ночам ты просиживала у окна, ловила сигналы и понимала, как мало любви осталось в этом мире. Эта новая странность никого не удивила. Тебе сказали: «Надо подлечить нервы…» Тебе галантно подставили согнутую в локте руку, и ты доверчиво просунула туда свою… Тебя отвезли в большое серое здание, окруженное забором и садом. Забор – это чтобы местные не обрывали яблок, объяснили тебе. Только и всего. Милая женщина в дымчатых очках стучала по коленкам резиновым молоточком, задавала странные вопросы и с сомнением качала головой: «Все вроде бы в норме…» Потом тебя все-таки увели и одели в застиранный синий халат, выдали тапки на толстой войлочной подошве, вынули из пакета «колюще-режущие» предметы – пилочку для ногтей. И тогда сердце забилось часто-часто. Забилось – и оборвалось. В коридоре ты в последний раз увидела Глаза. Те же глаза, двоящиеся от слез.

– Попрощайтесь! – подтолкнула тебя в спину медсестра в синем халате.

– Ты, главное, отдыхай. Здесь тебе будет хорошо, спокойно. А для института я достану нужную справку из другой больницы, не переживай. Побольше ешь и спи. Ты у меня такая худенькая стала…

Глаза скользили по твоему лицу, как пауки. У тебя пропал голос. Ты молча кричала: «За что? Зачем?» – и, как последняя послушная дура, машинально кивала головой. Огромная синяя медсестра обняла за плечи и повела по коридору. Коридор тоже был синий. По нему бродили серые тени. Дверь захлопнулась, и последнее, что ты увидела – белесая ночная бабочка, летящая к Глазам, которые ты так боялась предать. Моль вылетела на свет и забилась о больничное стекло…)

…В начале аллеи показались старик с девочкой лет семи.

– Тете плохо… – громко шепнула девочка деду.

– Что с вами, милочка? Проводить вас домой?

– Спасибо, – улыбка получается вымученной. – Мой дом слишком далеко. (Если он вообще где-нибудь есть…)

– А где? – спрашивает девочка.

– Его можно увидеть только в лунную ночь по четвергам у созвездия Большой Медведицы, – фантазируешь ты, и глаза девчушки расширяются от восхищения. Ты любишь разговаривать с детьми.

– А мой дом – вот, совсем рядом. Но я не люблю играть во дворе – там дети шумят.

– Вот как. А ты разве не любишь пошуметь?

– Люблю. Иногда. Но сейчас мне некогда.

– Чем же ты так занята?

– Понимаете, у нас болеет мама. Если я буду шуметь, она не заснет. Доктор сказал, что если мы все будем думать о маме – она выздоровеет. Я прихожу сюда думать, пока она спит.

Старик тяжело втянул в себя воздух и закашлялся.

– У тебя, наверное, хорошая мама.

– И красивая, – отвечает девочка. – А папы нет, только дедушка. Дедушка, видишь, уже старенький, он не может носить меня на плечах. Однажды меня нес дядя Леня. Но дядя Леня уже не приходит – он в космос полетел, так мама сказала. А когда мама поправится, у нас еще сто таких дядей будет – так бабушка сказала!

– Оленька! – укоризненно качает головой дедушка. – Не болтай глупостей!

Помолчали.

– Вы чем-то расстроены, милочка?

Старик спросил это так участливо, что у нее впервые наворачиваются на глаза слезы. Они подступают еще и потому, что этот старик так похож на другого – из иной жизни… Старик смотрит пристально, будто хочет узнать всю правду, начиная с самого детства. И она решилась…

– А знаете… Муж лечил меня от помешательства. Два месяца стационара. Я сбежала…

– Что же с вами было?

– Понятия не имею! – Нужно, чтобы голос звучал как можно беспечнее…

– Ну что вам сказать, милочка? Возвращайтесь-ка домой. А то кинутся искать, вернут обратно. Да еще и срок продлят.

Да-да, именно так все и происходит: она не нужна и не интересна этому старику. Он гонит ее, как прокаженную. Но голос и глаза его предательски ласковы. Как у того, другого… Из забытой жизни.

Она медленно уходит из сквера.

Идет к облупленному дому, на первом этаже которого – столовая. Пока она идет, начинается дождь. Мелкий, точечный. Он оставляет на лице слезы. Столовая напоминает больницу. Та же тишина, позвякивание приборов, синие стены… Людей почти нет.

Вот что она запомнит хорошего из всего этого путешествия – суп! Рисовый суп-рассольник. Он налит в огромную тяжелую тарелку с грубой надписью «Общепит», он дымится, покрытый прозрачными лунами постного масла. Она тщательно протирает перекрученную в талии ложку и опускает ее в бледные луны супа. Суп очень вкусный. Очень. Мама, суп просто замечательный! Бабушка! Какой теплый, ласковый суп! Как тогда, когда… Хочется плакать. (Что ты несешь? – Сердце. Почему оно такое тяжелое и острое? Оно беспорядочно раскачивается на тонкой нитке и постепенно пробивает грудь…)

Одиннадцатиэтажный дом, как ракета, устремлен ввысь и так же, как ракета, полон отблесками заходящего солнца. В нем странный экипаж. Он никогда не собирается в кают-компании, не знает друг друга в лицо. Куда летит эта ракета?

Люк на крышу не заперт. В детстве она любила бывать на чердаке. Солнце опускало свои спицы в дыры старой крыши, и казалось, что идет солнечный дождь. В этом доме нет чердака – просто выход на крышу. Она сидит на парапете и думает: «Как научиться жить?»

Вернуться домой? Пролежать еще полгода в сером здании с садом, где каждый день – свидетель человеческих трагикомедий. Опять начать жизнь под недоверчивым присмотром приторно-сострадательных глаз? Говорить и чувствовать, как слова попадают в лабораторные пробирки, как их рассматривают на свет, разлагают на составные части, сравнивают с другими и… не понимают.

А небо такое белое. Закат уже скатился вниз, и небо наверху – как полотно. Еще несколько минут, и его зальет чернило подступающих сумерек. Это значит, что завтра будет хороший безветренный день. Значит, все-таки будет «завтра»? В кошельке – мелочь. Ясно, на обратный билет не хватит. Даже на автостоп. На пять рисовых супов разве что…

Небо такое спокойное. Оно обволакивает, укачивает, пеленает в облака. Небо шепчет: «Все будет хорошо. Не все в мире – любовь. Есть еще покой…»

Мать-одиночка, запихивая в рот ребенку очередную ложку, поднимает глаза: «Я от своего сбежала – еду к сестре в Луганск. Заживем!»

Мужчина с пельменями оборачивается: «А что у меня?.. Все в норме. Живу вот. А что еще делать, а?»

Женщина, сняв модные туфли, ушла…

Девочка Оля доверчиво заглядывает в глаза: «Если я буду в тишине думать о маме, она ведь выздоровеет?..»

«Есть еще покой…» – говорит небо, и ветерок нежно подталкивает в спину: «Полетаем?»

«Может быть, сердце разорвется еще в воздухе?» – думает она, делает шаг и оказывается там, где на шкафу висит ее свадебное платье…

* * *

Звук разбившегося стекла заставляет Анну-Марию вздрогнуть. Да это же она выпустила из рук бокал с мартини! Его звон испугал семейство ежей. Она встряхивает головой, матрешки воспоминаний быстро складываются – одна в другую. К черту! Все – к черту. Она давно уже воспитала в себе дитя под названием цинизм. Только он, цинизм, имеет право на жизнь и процветание в этом мире. Если бы не он, быть бы ей юродивой. Одной из тех дамочек, что вечно жалуются на жизнь и депрессию.

Цинизм, который ханжески называют жизненной философией, единственное средство от смерти и разочарований. Иначе можно было бы сойти с ума.

А так в любой ситуации можно посмеяться над собой, над всем, что происходит вокруг. Можно сокрести свои куски с асфальта, отряхнуться и – идти дальше.

Анна-Мария наливает новую порцию мартини – благо в номере несколько бокалов! – и решает принять ванну. Кстати, какая тут ванная комната – туда она, кстати, еще не заглядывала…

Анна-Мария погружается в теплую воду. Напротив – огромное (неужели – венецианское?!) зеркало. Из него на Анну-Марию смотрит красивая женщина – из тех, кто не вопрошает печально: «Где мои семнадцать лет?»

Глаза слипаются… Завернувшись в белый махровый халат, Анна-Мария выходит из ванной и падает на широкую двуспальную кровать. У нее даже нет сил расстелить постель.

Это первая ночь в незнакомой стране. Анна-Мария еще не знает, что она называется ВОЗВРАЩЕНИЕ.

* * *

Какая тишина! Это просто невероятно. Рассвет уносит с собой запах петуний. Вместо него так же остро пахнет морем. Вечером Анна-Мария не успела разглядеть, что эта комната такая белая: обои, шторы, мебель… Даже картина на стене написана в бело-голубых тонах.

Она выходит на балкон и не видит внизу той суеты, которая обычно царит на побережьях других стран. Двор и улочки, ведущие куда-то вверх, пустынны. Удивительный город. Он, как странный нарост, прилепился к самому краю скалистой гряды. В нем всего несколько улиц, одна площадь с игрушечной ратушей и рыбный базар. Вдоль побережья пестрой цепочкой выстроились ресторанчики, в бухте покачиваются белые парусники. Но городок кажется вымершим, как в фильмах ужасов. Однако это не пугает Анну-Марию. Она мечтала именно о такой тишине и безлюдье. Едва она успела подумать об этом, как где-то в глубине дорожной сумки зазвенел мобильный телефон. Анна-Мария взглянула на экранчик. Конечно же, это Ада!

– Слушая, подруга, хочешь не хочешь, но я посылаю к тебе Ларика. Ты мне не нравишься! К тому же мальчику нужен отдых.

Анна-Мария пытается сопротивляться, но Ада, как всегда, не слушает ее:

– Ларик тебе не помешает. Ты же знаешь, какой он тактичный. Просто он присмотрит за тобой, а ты… за ним. Может, меньше глупостей натворишь. А то я тебя знаю! Все! Целую!

Ларику, а точнее – Лариону – Адиному сыну двадцать два года (Адка родила его на первом курсе и отправила на воспитание родителям). Теперь парень учится на третьем курсе того же института – Ада настояла, но вся его энергия направлена в неблагодатное русло писательства. И с этим Ада ничего не могла поделать!

Итак, едет Ларик. Судя по всему, он может быть к вечеру…

Анна-Мария спустилась в ресторан. Он был полупустым. Шумное семейство итальянцев толпилось у «шведского стола», накладывая в широкие тарелки салаты и спагетти, в углу за столиком сидела парочка пожилых немцев. Анна-Мария налила себе кофе и села у окна. От моря ее отделяла ровная заасфальтированная площадка. Песка на пляже не было – море окантовано высоким парапетом с железными лесенками, как в бассейне. Камни на так называемом пляже вытесаны в форме скамеек и даже отсюда было видно, как вокруг них снуют проворные пятнистые крабы. Анна-Мария вытащила из пляжной сумки (после завтрака она решила сразу же идти на пляж) сигареты, закурила, глядя вдаль. Мысль о том, что к вечеру ей придется общаться с сыном подруги, неприятно тревожила ее. Это был странный мальчик. Совершенно не похожий на буйную Адку. И вообще – странный. «Мы разминулись во времени…» – однажды сказал он Анне-Марии, когда ему было четырнадцать. «Уж не хочешь ли ты сказать, что влюбился?» – засмеялась Адка, и Ларик сверкнул на нее своими черными недетскими глазами.

Анна-Мария хорошо помнила, как увидела сына подруги впервые. Тогда ему было семь. Ада впервые привезла его от родителей – у нее уже была собственная квартира и достаточно связей, чтобы устроить мальчика в лучшую школу с английским уклоном. По случаю воссоединения с отпрыском семейство устроило вечеринку. Анна-Мария купила большого плюшевого медведя и отправилась к подруге.

…Все время, пока она была в гостях – сидела за столом, помогала мыть посуду, уединялась с Адкой на кухне, чтобы покурить, – мальчик следовал за ней по пятам. Из глубины его глаз исходила тревога, как будто он, еще не умея сформулировать то, что произнес в четырнадцать, говорил ей этим будоражащим взглядом какие-то совершенно взрослые слова: «Я тебя знаю. Мы встречались. Тогда мне было шестьдесят, а ты, юная и чистая, сидела в кафе на улице Карно и пила кофе. На тебе было свободное черное платье и грубые ботинки с высокой шнуровкой… Ты что-то писала в растрепанном блокноте, и твои волосы густой волной закрывали пол-лица. Я понял, что мы разошлись во времени: моя жизнь клонилась к закату, твоя – расцветала. Я не имел права подойти к тебе. Я сел на скамейку напротив и мог только наблюдать… Ты откинула волосы и посмотрела поверх моей головы куда-то вдаль. А я увидел, какие синие у тебя глаза. Таких глаз я не видел ни у кого, хотя прожил довольно-таки бурную жизнь. Если бы я осмелился присесть за твой столик, ты бы сочла, что я – мерзкий старикашка-педофил, пристающий к молодым девушкам. Мы разошлись во времени. Ты, может быть, и смогла бы почувствовать это… Но тогда глубина моей боли стала бы еще бездоннее, потому что я бы принес ее и тебе. Я всегда буду просто смотреть на тебя, где бы ты ни была. И если верить в реинкарнацию, мы еще встретимся. И возможно, Господь Бог тогда будет более милостив к нам…»

Анна-Мария не заметила, что пепел с сигареты упал на ее на белые шорты.

* * *

…Вода показалась Анне-Марии густой и тягучей, как постное масло. Морская соль пощипывала тело и покрывала ее белесыми пузырьками. Глубина начиналась прямо от бетонного парапета, но море было таким прозрачным, что она видела, как между подводными песчаными дюнам плавают рыбы. Кроме того, вода стояла неподвижно, как и небо над ней. Анна-Мария закрыла глаза и поплыла. Вода смывала усталость, соль – очищала. Анна-Мария нырнула с открытыми глазами, и море поглотило ее, вплелось в распущенные волосы, укутало своим неестественным теплом.

На пляже по-прежнему было пустынно. Итальянцы сидели в шезлонгах далеко от пляжа, и только пожилая немка расхаживала под пальмой, подставляя солнцу обнаженную грудь. К полудню стало припекать. Делать было совершенно нечего. И Анна-Мария направилась в номер. Ей постоянно хотелось спать, и, приняв ванну, она снова провалилась в глубокий сон.

Вечер опять наполнил воздух ароматом петуний. Анна-Мария решила пройтись по набережной, выпить где-нибудь крепкого кофе. Несмотря на то что городок казался пустынным, в кафешках сидели люди – в основном семейные пары с детьми. Анна-Мария облюбовала одну из площадок и, сев на мягкое кресло, заказала кофе. Огромный алый диск заходящего солнца висел у самой кромки горизонта. Такого заката она не видела нигде. Здесь все было намного ярче, как в детском сне. Анна-Мария заметила пристальный взгляд молодого итальянца, сидевшего за соседним столиком, и поморщилась – очевидно, он принял ее за одинокую искательницу летних приключений и собирался начать действовать. Маленький оркестрик в национальных костюмах уже настраивал свои инструменты, постепенно зажигались фонари – вечер вступал в свои права, столики постепенно заполнялись. И Анна-Мария удивилась: где были все эти люди днем?.. Она поймала себя на том, что поглядывает на аллею, ведущую к гостинице, и ей стало неприятно от мысли, что она как будто ждет, когда на ней покажется знакомая долговязая фигура Ларика. И она действительно появилась, не успела Анна-Мария сделать несколько глотков кофе. Ну вот, теперь придется разговаривать, спрашивать о чем-то, наставлять по праву старшинства. А ей так нравилось, что вокруг не слышно знакомой речи!

Ларик шел по аллее, смешно вертя головой, приглядываясь к площадкам кофеен. Очки он отказывался носить категорически. Было видно, что он успел переодеться и делал это впопыхах – край белой сорочки предательски выбивался из-за ремня на джинсах. Придется махнуть ему рукой. Было бы подло сделать вид, что она его не заметила. Итальянец недоуменно повернулся в сторону ее жеста и, заметив юнца, лицо которого расплылось в широкой улыбке, с досадой выбил из пачки сигарету: женщина, сидевшая напротив, ему нравилась, и появление этого субъекта совершенно не входило в его планы…

Ларик ринулся к ней, натыкаясь на своем пути на легкие пластмассовые столики, но уже подходя, замедлил шаг, отдышался. Смуглый от природы, в белоснежной сорочке и узких голубых джинсах, остролицый и темноглазый, он был похож на аборигена, и итальянец ревниво вздохнул: шустрый парнишка, успел раньше его! Но парочка неожиданно заговорила на незнакомом ему языке.

– Я сяду? – Ларик вопросительно замер у ее столика.

– Конечно. Когда ты приехал?

– Только что…

– Ты, наверное, голодный?

– Нет, я хорошо поужинал в самолете… – Он достал пачку сигарет. – Ты позволишь?

Она кивнула. Пальцы Ларика слегка дрожали, и ей стало смешно.

– Ты чего так волнуешься?

– Мать сказала, что ты в каком-то непонятном состоянии и за тобой нужен глаз да глаз!

– Какие глупости! Это значит, что ты будешь за мной следить? А если бы я была не одна?!

– А с кем?

Он напоминал ей большого и глупого ребенка.

– Да вот хотя бы с ним… – и она кивнула в сторону итальянца, который в свою очередь оживился и со значением поднял бокал. Ларик помрачнел.

– Я не буду тебе мешать… – наконец выдавил он, – если хочешь, я вообще не выйду из номера.

– Снова глупости! Ты у меня будешь купаться, гулять, дышать свежим воздухом и есть шкампий! И вернешься домой красивым и толстым. Ты ел шкампии? Правда, в поваренных книгах их называют «скампиями», но здесь другое произношение…

– Не говори со мной, как с ребенком, пожалуйста. Это меня убивает…

– Ладно, не буду… Выпьешь что-нибудь?

Анна-Мария заказала кампари и они выпили, не чокаясь и больше ни о чем не говоря. Море наконец-то пришло в движение и билось совсем рядом, как огромное сердце. Странный полумрак – такой же странный, как и прозрачность пустынного утра, – окутывал лицо сидевшего напротив Ларика, и оно казалось вылепленным из синей глины. Оркестрик тихо наигрывал мелодию из какого-то фильма Кустурицы. Они не заметили, как остались в кафе совсем одни – только итальянец продолжал сидеть, наблюдая исподлобья за странной иноязычной парочкой.

– Пора спать, – наконец сказала Анна-Мария, и Ларик подал ей согнутую в локте руку. Несмотря на вечернюю прохладу, его рука была теплой.

– Замерзла? – спросил он. – Жаль, я не догадался захватить свитер…

Они направились к гостинице по тускло освещенной аллее, и деревья смыкали над ними свои густые душистые кроны. Анна-Мария снова удивилась ватной тишине, стоящей вокруг.

Он провел ее до дверей номера, помог открыть дверь. И затоптался на пороге.

– Уж не думаешь ли ты, что я, как подруга твоей матери, буду учить тебя премудростям любви, как в пошлых кинофильмах? – Наконец резко прервала молчание она. – Иди к себе! И не опаздывай на завтрак!

Ее слова подействовали на него как пощечина, даже на щеках проступили алые пятна. Он что-то хотел сказать, а потом повернулся и, понурив голову, побрел прочь.

– Подожди! – Анне-Марии стало его жаль. – Ну не обижайся… Зачем ты вообще сюда приехал? У тебя что, нет своей компании?

Он повернулся и сделал несколько шагов навстречу:

– Я люблю тебя. Я очень тебя люблю… – еле слышно произнес он и, быстро повернувшись, зашагал к лифту…

* * *

Удивительно: ее еще можно любить! Анна-Мария закрыла дверь и прислонилась к ней спиной… Она представила себя старой баржей, обросшей тоннами ракушек, загрузшей в песке и иле, – эдакой железобетонной конструкцией, забывшей о парусах. Но вот маленькая чайка присела на ее прогнившую корму и почему-то не захотела улетать. И в сердцевине баржи что-то щелкнуло – может быть, включился давно заржавевший двигатель или непонятно от чего крутнулась выцветшая стрелка компаса. И дело было не в этой маленькой чайке… Чайка и баржа, мысленно усмехнулась Анна-Мария, союз сюрреалистический.

Она, наконец, начала понимать, почему приехала сюда: чтобы не возвращаться. Нет, она, конечно же, возвратится назад, согласно купленному обратному билету, но – не вернется. И это стоит обдумать. И думая, счищать с себя налет приросших намертво ракушек. Ей вспомнился фильм «Амели», кассету с которым она купила совершенно случайно. Разве она, Анна-Мария, не ела нанизанные на все десять пальцев вишни, не хоронила букашек в спичечных коробках, не была убеждена, что на свете существует десять разных дождей и все они – ее братья?! Разве она думала, что через пять-десять-двадцать лет загрузнет в песках, превратившись в недвижимый памятник самой себе?..

«Э… милая моя, – словно услышала она голос Ады. – Тебе снова захотелось ходить в драных джинсах и питаться кабачками?! Не выйдет! Да ты и сама не захочешь этого! Ты просто отравилась своей деловой жизнью, но это вскоре пройдет. Через год тебе стукнет сороковник, и искать смысл в этом возрасте просто смешно. Кроме того, ты прекрасно знаешь, что его нет. Смысл жизни – в самой жизни. В том, что ты ешь, спишь, дышишь и зарабатываешь деньги. Кстати, именно «зарабатываешь» – а не в самих деньгах. На это я, пожалуй, могу сделать тебе скидку – в самих деньгах ищут смысл дураки, а ты девочка умная…»

«И ты уверена, что мне уже не выбраться? – продолжила диалог Анна-Мария. – Я что-нибудь придумаю, вот увидишь…»

* * *

…Они сидели на краю парапета и болтали ногами, распугивая мелких рыбешек, шныряющих у самой кромки. Минута неловкости после вчерашнего прошла, как только Анна-Мария произнесла за завтраком несколько незначительных фраз. И теперь они мирно сидели у самого моря, все так же молча, но это молчание не обременяло, не наводило скуку. И то, что Анна-Мария решилась заговорить с Лариком о своем нынешнем состоянии, было платой за его вчерашнюю откровенность.

– Знаешь, чего мне хочется больше всего на свете? – сказала она. – Купить билет на какой-нибудь поезд – все равно куда он идет – и уехать в неизвестном направлении. Снять номер в захудалой провинциальной гостинице и спать там двое суток, а потом снова сесть в поезд… И так – пока не кончатся деньги. А когда они кончатся, попробовать жить без них. Собирать бутылки, жить с бомжами и спускаться все дальше и дальше вниз. Туда, где никто не сможет побеспокоить или найти меня… Ты не удивлен?

– Нет. Я сам иногда думал об этом. Но ты не представляешь, о чем говоришь! Неужели ты думаешь, что никто, кроме тебя, хотя бы раз в жизни не думал о возможности ухода, о некой двери в вечность, за которой совершенно другая реальность! Но беда в том, что даже там, как ты говоришь, «внизу», – это тоже реальность. Ибо совсем уйти – слишком большой подвиг, на который мало кто способен.

– Знаешь, нас учили быть хозяевами своей жизни, а мне кажется, что это и так понятно. Важнее быть хозяином собственной смерти, чтобы потом, в старости, не перейти черту, за которой – потеря памяти своей жизни.

Ларик опустил голову. Анна-Мария подумала, что, должно быть, она его здорово напугала.

– Давай доплывем во-о-он до той скалы! – сказала она. Но Ларик никак не отреагировал на это предложение.

– Хочешь, я скажу, какое на тебе было платье, когда я впервые тебя увидел? – наконец заговорил он.

Анна-Мария улыбнулась.

– Как ты мог такое запомнить, ты был совсем маленький!

– Ну, во-первых, не совсем… – упрямо мотнул головой он. – На тебе было голубое платье из марлевки – так, кажется, называлась эта ткань – с маленькими розовыми букетиками и белые босоножки с пряжками в виде ромашек. Одна потом потерялась… Волосы у тебя были собраны в «конский хвост». А еще были белые клипсы…

– У тебя есть девушка? – спросила Анна-Мария, желая изменить тему и понимая, насколько нелепо прозвучал вопрос. Ларик поднялся с парапета.

– Идем, я кое-что покажу тебе.

Он протянул ей руку.

– Куда ты меня зовешь? Мы ведь еще ни разу не искупались!

– Идем, это быстро…

– Ну хорошо…

Всю дорогу от моря до своего номера он не отпускал ее руки, как будто она могла вырваться и убежать. В комнате он достал из шкафа свой чемодан, вывернул на кровать кучу вещей и наконец достал с самого дна небольшую металлическую коробку.

– Она у меня всегда с собой, – пояснил он. – Не хочу, чтобы мать рылась в моих вещах, есть у нее такая милая привычка, все наркотики ищет…

Ларик криво усмехнулся, откинул крышку и высыпал содержимое на туалетный стол.

Анна-Мария долго не могла понять, что за куча мелкого барахла оказалась у нее перед глазами. Пуговицы, брошка, заколки, пластмассовый браслет, пряжка от туфель в виде цветка… Стоп! Она по очереди подносила вещицы к глазам. Да это же ЕЕ заколки, ЕЕ пряжка, ЕЕ браслет. Сколько же им лет! Она надела на руку смешной пластмассовый ободок. Ну конечно, она оставила это незатейливое украшение много лет назад в ванной, когда ночевала у Адки…

– Послушай, Ларион, ты что – ненормальный? Может быть, ты маньяк? – Она перебирала мелочи, узнавая их и не веря собственным глазам.

– А вот еще… – сказал он и протянул ей потрепанный блокнот. – Возьми. Я хочу, чтобы ты знала…

Анна-Мария взяла блокнот.

Купаться расхотелось. Несмотря на то что слова и поведение Ларика она не могла воспринимать всерьез, ее все же мучило любопытство. Она направилась в свой номер, устроилась на балконе в широком шезлонге и принялась читать.

Конечно же, это был его дневник. Анна-Мария посмотрела на дату. Все понятно, он начал его вести в четырнадцать лет. Записи были не частными. Иногда между первой и следующей лежал временной отрезок в полгода, а то и в полтора. Сначала все это показалось ей забавным, но чем дальше она углублялась в страницы, тем тревожнее становилось на душе, как будто это писала она сама – кому-то неизвестному, далекому и несбыточному.

«Я все-таки женюсь на тебе, когда вырасту!» – гласила самая первая запись, и Анне-Марии пришлось изрядно поднапрячь мозги, чтобы вспомнить, как он выглядел тогда, почти десять лет назад. Первые двадцать страниц показались ей просто смешными. Она улыбалась, читая обычный юношеский бред, вспоминая и себя, тогдашнюю, ибо мальчик подробно описывал, в чем она была в тот или иной день, что говорила и как смотрела: «Ты сидела на кухне. Мать что-то говорила тебе о каких-то «дебетах» и «кредитах». Ты кивала головой, но твой взгляд был направлен за окно. Там шел дождь…»

Несколько последних страниц стерли улыбку с ее лица.

«Я теперь знаю, что испытывает человек, внутри которого поселился сумасшедший звонарь. Он раскачивает колокол так, что золотой звон оглушает и ослепляет, а грудная клетка готова разорваться от напора этого тяжелого колокола. Это то, что я чувствую, когда смотрю на тебя… Когда же я не вижу тебя, мне кажется, что у меня нет какого-то важного жизненного органа – руки или ноги. Я слепну и глохну. И тогда я иду к твоему офису и жду, когда ты появишься из дверей. Мне достаточно видеть тебя…»

«Если бы ты только могла знать, какой значительной кажется мне жизнь, если в ней есть ты. Я веду с тобой бесконечные диалоги. Я говорю с тобой постоянно, где бы ни был – в метро, в институтской столовке, в транспорте. Ты всегда рядом. И всегда – бесконечно далека. Не подумай, что я полный идиот или сумасшедший. Если бы я был в состоянии избавиться от тебя, как от болезненной навязчивой идеи, – это было бы слишком просто. Но ты – не идея. Мне кажется, что мы виделись с тобой в сотнях других жизней, вместе прошли бесконечно долгий путь, как в «Докторе Живаго», как в «Хождениях по мукам», как у Фолкнера, Достоевского, Фаулза или Набокова…»

«Ты снова сидишь на нашей кухне, на своем любимом месте – у окна. Ты говоришь с матерью о разводе, который тебе предстоит пережить. Я так и знал. Я знал, что ты никому не можешь принадлежать! Ты – ветер, что проходит сквозь пальцы. Смешно, что кто-то думает, что способен удержать ветер в кулаке. Если бы только жизнь свела нас в каком-нибудь другом измерении, я бы никогда не посмел выдать свое волнение или ревность даже движением ресниц. Мне всегда казалось – я так чувствовал – твоя жизнь проходит НАД жизнью и не имеет к ней никакого отношения. Ты сама как-то говорила об этом, только другими словами…»

«Сегодня я купил кокс… Это стоило мне кучу бабок, а главное – множество волнений и дурацких вопросов, на которые нет ответа. Знаешь, мне было хорошо. Мне и теперь хорошо, потому что ты была со мной. Я точно знал, что это ты. Можешь мне не верить, но я физически ощущал тебя, слышал твои слова и… не мог оторвать голову от подушки, потому что знал: как только открою глаза – тебя не будет. Как страшно осознавать, что тебя никогда не будет в моей жизни. Это несправедливо!»

«Ларик, что ты мокнешь под дождем? – сказала ты, останавливая машину напротив булочной, и я соврал, что вышел за хлебом. Ты даже не удивилась, почему «за хлебом» нужно ездить в противоположный конец города. Ты подвезла меня к дому, поднялась со мной к матери… Пока мы ехали, я смотрел на твои руки. Они так властно и уверенно сжимали руль… Ты ни разу не посмотрела на меня, только расспрашивала об учебе, еще о каких-то пустяках. Это было так мучительно…»

«Я все равно когда-нибудь скажу тебе, что люблю…»

* * *

– Спасибо, – сказала она, протягивая ему блокнот. – Это самое лучшее, что у меня было за последние несколько лет.

Он отстранил ее руку:

– Оставь это себе…

– Ларион, послушай, ты очень хороший мальчик…

Он съежился, на его щеках вновь проступили алые пятна.

– Будем считать, что… мне опять не повезло, – задумчиво произнесла Анна-Мария. – Знаешь, я ведь могу сказать тебе, что приду… Чтобы ты успокоился и убедился, что я такая же, как все. А ты купишь мне большое яблоко или еще что-нибудь… Но потом, поверь, все будет не так. Совершенно не так, как ты хочешь. И это все, в конце концов, смешно…

Она посмотрела на море, в котором опять тонул ровный красный диск заходящего солнца.

– Я всегда буду любить только тебя…

– Тебе это только кажется.

Но она не была уверена в том, что права.

– Хочешь, чтобы я уехал?

– Да. Мне нужно побыть одной.

– Хорошо. Я уеду…

Он действительно уехал этим же вечером, и Анна-Мария вздохнула с облегчением. Но все равно отдых был немного испорчен, теперь ее одолевали мысли об этом мальчике – как он долетел, что сказала Ада, куда он пойдет и чем будет заниматься все это время? Все это было так странно, будто бы на нее навалилась новая ответственность.

…После завтрака она вышла на пляж, и почему-то сегодня он показался ей особенно пустынным. Из репродуктора на берегу послышалась музыка. Была суббота, и Анна-Мария улыбнулась: очевидно, музыку тут включали по выходным, как в добрые старые времена… Она легла на горячий камень и закрыла глаза. Ничего не могло быть прекраснее – море и саксофон! Море в который раз удивляло своей совершенно гладкой, почти стеклянной поверхностью, под которой шевелился трогательный подводный мирок: сновали рыбешки, переползали с камня на камень голубовато-зеленые крабы. А сакс наигрывал позабытые диссидентские мелодии, вынянченные джинсовыми бородачами в андеграундных коптерках. И теперь все это так странно и пронзительно соединилось: тепло Адриатического моря и легкий озноб ностальгических мелодий. Анна-Мария поняла, что влюбилась в эту маленькую горную страну, слегка разрушенную недавней междоусобицей, но оттого не менее прекрасную, всей своей топографией напоминавшую внутренний рельеф музыкальной шкатулки и так же пахнущую – чем-то призабытым, как… как тот ворох безделушек в коробке Ларика.

Она вдруг поняла, что хотела бы остаться тут навсегда. Поселиться в «старом городе» – небольшом пятачке, окруженном крепостной стеной и сплошь вымощенном желтой плиткой. Улицы в нем были такими узкими, что обе стороны можно было соединить размахом рук. И тем не менее, на них располагалось множество кофеен, антикварных магазинчиков и музеев. А на площади перед ратушей прямо на улице стояли столики, пахло пряностями и свежеподжаренной рыбой. Над крепостной стеной возвышались синие горы, в расщелинах которых угадывались очертания руин средневековых крепостей, а у подножия, на большом расстоянии друг от друга, как кубики, рассыпались дома местных жителей. Во дворах некоторых из них тоже стояли два-три грубо обтесанных стола под широким навесом, оплетенным диким виноградом, – здесь для любителей экзотики и национальной кухни хозяйки готовили удивительно вкусные обеды. Анна-Мария представляла, что зимой этот игрушечный город замирает, превращается в фантом, и это ничуть не пугало ее. Она представляла эти улочки, заваленные снегом, кофейни, за заиндевевшими стеклами которых теплятся огоньки свечек и так же вкусно пахнет корицей и кофе…

Она понимала, что у нее есть все шансы действительно осесть здесь. Например, купить небольшой участок земли у моря – вон их сколько выставлено на продажу! – построить несколько бунгало и наладить элитарный туристический бизнес для избранных. Но это будет всего лишь еще один крючок, на который она попадется и еще больше погрязнет в тысяче суетных дел. Можно просто плюнуть на все, забрать из банка все причитающиеся ей деньги и жить здесь, пока они не закончатся. И не в отеле, а снять комнату у какой-нибудь старушки – с видом на море и уютным балконом, уставленным вазонами…

…В сумке зазвенел мобильный телефон. Анну-Марию уже здорово разморило на солнце, и она не сразу сообразила, кто говорит…

– Это ты во всем виновата! – кричала Ада сдавленным и совершенно незнакомым голосом. – Почему он так быстро уехал?! Что он тебе сделал?

– Подожди. Ты о чем? – Анна-Мария почувствовала, как похолодели ее ноги и этот холод стремительно стал подниматься все выше и выше, захлестывая все тело ледяной волной. – Что случилось?

– Ларик умер… Врачи говорят – от передозировки… А ведь он… мальчик мой… не был наркоманом… Я это точно знаю…

– Когда это случилось?

– Сегодня утром… Захожу в его комнату, а он… – В трубке послышались рыдания. – Что-то жег перед тем всю ночь во дворе, а потом вернулся, сказал: «Спокойной ночи, мама…» Зачем, зачем ты отпустила его?!

Она еще долго что-то кричала в трубку, но Анна-Мария уже не понимала смысла слов. Когда рыдания прекратились, она нажала на кнопку отбоя.

Как сомнамбула, она возвращалась в свой номер, жуткая, непреодолимая сонливость, вязкая, как воды Стикса, навалилась на нее и прижала к земле. Ноги еле отрывались от ворсистого ковролина, устилающего гостиничный пол. Она добрела до своего номера и с трудом повернула ключ в замке. Она хотела упасть на кровать, но вдруг решила поступить иначе: достала из сумки тюбик губной помады и немеющими руками нарисовала на белых обоях высокий полукруглый проем… Четвертая дверь отворилась сама, без малейшего нажима, и Анна-Мария кубарем скатилась вниз…

* * *

…И сразу же вскочила на все четыре лапы: нельзя было падать, нельзя разлеживаться на брюхе, нельзя выказать этим даже малейшую слабость или болезнь, ибо дневная жизнь была только в движении. Ночью можно было забиться в узкий проем между ларьками и улечься там на картонных ящиках, жадно вдыхая их запах – рыбный, мясной, кондитерский… Она повела боками, стряхивая с них пыль и налипшие опилки, огляделась и сразу же наткнулась на собственное отражение в стекле витрины. Хороша! Нет, действительно хороша: узкое тело на высоких поджарых ножках, такая же узкая, почти лисья, мордочка, рыжий, свернутый колечком хвост. Жаль только, что с породой не сложилось: что-то среднее между бездомной дворнягой и благородным доберманом. Отсюда и высокие ножки – слишком высокие для легкого, некрупного туловища, и узкий профиль – слишком острый для благородных кровей… Увы. Вряд ли найдется для нее хозяин.

Она смутно помнила, что год назад у нее был уютный дом – где-то в парке возле лодочной станции под теплым материнским боком – и целый выводок таких же по-лисьи рыжих, с темными подпалинами, братьев и сестер. Потом все разбрелись кто куда… И она привыкла втягивать и без того поджарые бока, ожидая то ли удара, то ли нападения чужих.

– Смотри, какая красавица! – услышала она голос прямо над собой. – Любуется своими прелестями, совсем как человек!

– Интересно, понимает ли она, что это ее отражение? – отозвался другой голос.

– Вряд ли… Иди ко мне!

Она увидела, что рядом присел человек, и от его протянутой ладони не повеяло опасностью. Нет, это не собачник. Не похоже…

– А глаза-то у нас какие! – продолжал тот ласково, будто разговаривал с ребенком. – Ну и глазищи! Ах ты красавица, ах ты умница! Ну-ка, дай лапу!..

Она поняла, что он просит ее что-то сделать, и изо всех сил напряглась, стараясь понять, что именно. Она нерешительно потопталась на месте, аккуратно присела на свой хвост-колечко и, склонив голову набок, пытливо посмотрела ему в глаза. Его протянутая ладонь была перевернута и светилась на солнце, как пустая алюминиевая миска… Она робко оторвала одну лапу от земли.

– Ну-ну… Умница! – ласково сказал он и придвинулся ближе. – Дай, дай лапу!

Жаль только, что лапа была грязная… Ну, ничего… Она несмела вытянула ее и осторожно, одними коготками, дотронулась до ладони. И сражу же почувствовала, как ладонь сжалась. Она была теплой.

– Ну вот и молодец… Вот и познакомились. Как же тебя зовут?.. Пальма? Стрелка? Белка?

Она тоненько и счастливо взвизгнула.

– Ага, значит, Белка?! Пойдешь со мной?

– Да ты что? – возмутился тот, кто стоял рядом. – Мало тебе своих проблем? Зачем тебе эта дворняга?

Но Хозяин (она сразу же поняла, что это – Хозяин) только отмахнулся:

– Люблю я таких рыжих! Сразу видно, что умная. И вообще, дворняги – самые верные…

Он погладил Белку по голове, и та зажмурилась, еще не веря своему счастью. Ее еще никто не гладил по голове.

– Идем, – сказал он.

И она поняла, что нужно идти рядом – так, как ходят другие, те, что на поводке… И она пошла абсолютно правильно – рядом, слева у самой ноги, не быстро и не медленно, а так, как надо… Ей не нужен был поводок, чтобы сохранять этот ровный шаг. И даже наоборот: если бы он был, она бы обязательно постаралась избавиться от него. Она ведь никогда не знала, что это такое…

А потом началась сказка! После купания в теплой мыльной воде он даже разрешил ей спать в своей постели – у ног. Но она долго не могла заснуть, все время была начеку: теперь она чувствовала свою ответственность за Хозяина и настораживала остренькие кончики ушей при любом подозрительном шорохе, идущем от двери. Теперь она знала: даже если бы он лежал на снегу – холодный, больной, покинутый всеми, – она бы легла рядом даже в снег и согревала бы его своим дыханием…

Хозяин приходил поздно. И она весь день лежала на коврике под дверью, прислушиваясь к шуму лифта. Позже она догадалась выглядывать в окно, опираясь передними лапами на подоконник. И тогда звезды отражались в ее больших, как у теленка, глазах.

А когда он приходил, она прыгала, стараясь лизнуть его прямо в нос. Они шли гулять. Хозяин садился на скамейку, курил, и она сидела у его ног.

– Гулять! – приказывал он.

Но она не могла сделать в сторону ни шагу. Он опускал руку и натыкался на ее настороженную, поднятую вверх морду. От его руки волнами исходила печаль. Она чувствовала это и старалась вести себя как можно веселее и беззаботнее, смешила его своим хвостом-бубликом, балансировала на задних лапах, научилась носить в зубах тапочки и газеты. Больше она не умела ничего…

Она не знала, сколько прошло дней – один, два, вечность – с тех пор, как Хозяин забрал ее к себе. Время превратилось для нее в теплый материнский бок. Он кормил ее печалью, и она привыкла лежать у двери, в ожидании его шагов. Однажды его не было так долго, что когда она услышала, как в замке проворачивается ключ, заскребла лапами по нему так, что «собачку» замка заклинило…

Она слышала, как ругается Хозяин, как кто-то с противным чужим запахом долбит дверь. Она поняла, что сделала что-то ужасное и жалобно повизгивала, переминаясь с ноги на ногу, в ожидании наказания. Он ввалился и страшно вращая глазами закричал: «Ах ты, сука!» Это совсем не показалось ей обидным. Ведь она действительно была сукой – рыжей сукой с лисьей мордой и большими печальными глазами.

Он вывел ее гулять, и она заметалась по двору, делая вид, что у нее есть свои, сучьи, дела. Он свистнул. Но из подворотни доносился такой любопытный запах… А может быть, она просто сделала вид, что не слышит – хотела испугать его.

На следующий день он принес ей подарок – поводок и ошейник. И она впервые ощутила, как это приятно, когда тебя боятся потерять. Но если бы она умела говорить, то сказала бы: «Ты – глупый. Ошейник – это всего лишь символ твоей уверенности в себе. Если тебе так спокойнее – я буду считать его лучшей игрушкой в мире. Но он ничего не прибавит и не убавит в моем отношении к тебе…»

Но вот беда: ей было очень трудно научиться идти «рядом». Она то забегала вперед, то плелась сзади, то перебегала на противоположную сторону, опутывая его ноги коротким поводком. Это было просто наказание! Когда поводка не было, она так уверенно шла с ним шаг в шаг… Теперь он злился, дергал кожаный шнур, и ошейник больно врезался в горло. Ему было неприятно, что она не умеет правильно вести себя, как подобает собакам благородных кровей. В ее глазах засветился вначале страх быть хуже других, а потом и тяжелая собачья тоска. Она больше не смешила его по вечерам, хвост ее обвис и не скручивался веселым бубликом. Ей вдруг снова захотелось ночевать на ящиках между ларьками: там было ее настоящее место. А собакам очень важно знать свое место – собственное, нагретое и помеченное своим запахом. Конечно, такое у нее вроде бы было – у его ног на постели, но он все чаще и чаще во сне сталкивал ее на пол…

Она умела быть терпеливой, как, впрочем, умеют быть терпеливыми все собаки, независимо от породы. Слово Хозяина было для нее единственной и непреложной истиной, а безоговорочная любовь к нему – единственным условием, при котором собачья жизнь становится весомой и приобретает смысл. У людей, очевидно, все было иначе. Но до Хозяина она никогда не сталкивалась с этим загадочным племенем двуногих.

Когда его не было, она пыталась дотянуться до ошейника, висевшего на гвозде, и изгрызть его в клочья. Однажды ей это удалось. Увидев на полу куски испорченной вещи, он больно ударил ее по кончикам ушей скрученным в трубочку журналом. И тогда она увидела спасительный проем плохо закрытой им двери – оттуда доносился слабый знакомый запах улицы. Закрыв глаза от ужаса, она тихо попятилась и выскочила туда, откуда пришла… Она спускалась, медленно-медленно переставляя ноги, и ждала, что он все-таки свиснет…

Потом она сделала вид, что ей хорошо. Она бродила вокруг знакомого двора несколько дней, скрываясь в подворотне, и наблюдала, как утром он выходит на работу, а вечером возвращается домой. Ей даже не хотелось есть. Она просто наблюдала. Несколько раз он выходил во двор и беспомощно оглядывался по сторонам. Но его попытки найти ее казались совсем неубедительными… А может быть, в ней просто заиграла гордая голубая кровь предка-добермана. Она наблюдала за ним издали, потому что уже не могла не видеть и не думать о Хозяине. Ей казалось, что она теперь должна надежнее оберегать его. Тем более что он всегда возвращался поздно. А она умела чувствовать опасность на расстоянии.

Однажды она почувствовала ее!

Хозяин шел, покачиваясь и ступая прямо в лужи. Он не чувствовал, что за ним идут трое – от них исходила тревога. Она угрожающе поднялась на лапы. Она не дала им подойти ближе, а преградила путь и впервые яростно зарычала. Они остановились. Этой заминки было достаточно, чтобы Хозяин оторвался от преследователей (которых, впрочем, так и не заметил)… Потом она почувствовал резкий удар в бок и, не удержавшись на ногах, полетела в проем арки. Она успела заметить, что Хозяин уже далеко и что эти трое больше не преследуют его. Она ударилась всем телом о холодную стену дома и впервые не вскочила сразу же на все четыре лапы…

* * *

…из приоткрытой двери балкона повеяло холодом. Анна-Мария открыла глаза и не сразу сообразила, что лежит на полу, вниз лицом, и длинная занавеска, вздымаемая ветром, как чья-то рука, скользит по ее волосам. Она хотела отбросить эту незнакомую руку, сделала неловкое движение и застонала от боли. Очевидно, она неловко упала и разбила лицо. Она, все еще не поднимаясь, провела рукой по губам и носу – на ладони остался след крови… Анна-Мария с трудом поднялась на ноги и глянула на себя в зеркало, висевшее на стене. Действительно, губы и нос были разбиты, но боль в груди прошла – очевидно, она просто слишком долго пролежала на твердом полу. Что произошло? Она смутно помнила, что случилось что-то ужасное. Запах петуний, снова наполнивший комнату, уже казался ей навязчивым и каким-то неестественным – приторным, сладким, удушливым. Так пахнет на кладбище. Вот оно! Она вспомнила, отчего вдруг потеряла сознание: звонок Ады! И это известие о Ларионе…

Анна-Мария прошла в ванную и долго стояла, переключая воду, под контрастным душем, пока наконец смогла прийти в себя.

Когда она наливала себе большую порцию виски, бутылка стучала о край стакана, а потом стакан так же звонко цокал о зубы. Она выпила залпом, залезла под одеяло, навалила на голову две подушки в прохладных шелковых наволочках и так, в полной темноте и удушье, смогла заснуть.

Ей снился пансион на берегу теплого моря, тот, о котором она подумывала, находясь здесь. Пансион назывался «Коперна». В нем было пять небольших бунгало. И в каждом из них жили ее друзья. Она точно знала, что под крышей самого дальнего из них обитает Ларик. Она видела в окне его склоненную над книгой голову и шла к нему по белой дорожке, усыпанной мелким, как мука, песком. Шла, выбиваясь из сил, но дорожка, такая короткая с виду, с каждым ее шагом удлинялась, а идти по вязкому песку было все тяжелее… Она попыталась крикнуть, позвать Ларика, но голоса не было, и юноша все так же безучастно сидел у окна. Анна-Мария остановилась, переводя дух. Ларик наконец оторвал глаза от книги и посмотрел в окно. Он смотрел на нее почти в упор, но Анна-Мария понимала, что он ее не видит. Взгляд его был печален, он смотрел сквозь нее, будто она была стеклянной. Тогда она подняла с дороги круглую гальку и изо всей силы швырнула ее в сторону бунгало. Камешек ударился о стекло и закатился в кусты, сбив головку какого-то тропического цветка. Но Ларик никак не отреагировал на это движение. Она побежала к дому, и дорожка вновь стала удлиняться со скоростью, прямо пропорциональной скорости ее бега…

Анна-Мария проснулась совершенно разбитой. Но она уже знала, что «Коперна» существует. Неясные планы, которые она строила, живя здесь, обрели некоторую четкость. Она гнала от себя мысль о звонке Ады, мозг защищался от боли, как компьютер защищается от опасного вируса…

Этим же утром, легко позавтракав в ресторане, она пошла по побережью, чтобы осмотреть пустующий участок земли.

Она шла по бетонной кромке парапета до тех пор, пока та не закончилась, и море наконец предстало перед ней во всей красе – освобожденное из-под бетонного гнета. Оно с шелковым шумом катило длинные широкие волны, охватывая ими почти все пространство узкого побережья. А чуть поодаль виднелась площадка в полгектара, усаженная кипарисами, еще дальше начинались горы… У самого начала площадки стояла вожделенная табличка «Продается». Этот клочок земли был так похож на пансион из ее сна!

На этих сотках земли, казалось, были сконцентрированы все географические пояса земли: вначале – полоска моря, за ней белоснежная лента песочной пустыни, сразу за которой вставал смешанный лесок, заканчивающийся у подножья синих гор. Морской, хвойный и горный воздух смешивался в причудливый оздоровительный коктейль. Да, она построит здесь несколько домиков, оборудует небольшой закрытый пляж… У нее хватит энергии и средств, чтобы создать на этом клочке благодатной земли собственную маленькую страну. Три сезона в ней будут отдыхать толстосумы – о, она сделает все возможное, чтобы эта страна давала как можно больше прибыли, чтобы еще два-три сезона в ней жили дети и старики.

Внизу под табличкой стоял адрес владельца участка. День ушел на то, чтобы найти нормального переводчика, а с его помощью – хозяина. Несколько дней, в течение которых Анна-Мария почти не спала и не ела, ушло на переговоры. Ей предстояло сделать еще очень много, но дело все же сдвинулось, и в конце следующей недели она с удовольствием и нетерпением выкопала из песка табличку с надписью «Продается» и установила свою – «пансион “Коперна”». Дело было «за малым»: финансы, оформление счетов через подставное лицо из этой страны, составление сметы на строительство, поиск надежной «крыши», организации нового акционерного общества…

Она знала наверняка, что сможет сделать и это. Как знала, что «Коперна» нужна ей, чтобы навсегда поселиться в ней. Вода, море, лес и горы… ТА вода? ТО море? ТОТ лес? Она так долго искала такой уголок. И наконец нашла его…

* * *

Ее охватила жажда деятельности. Анна-Мария знала, что это означает на самом деле: ей нужно было УЙТИ, чтобы НЕ ДУМАТЬ. Так было всегда, когда огромная воздушная подушка наползала на нее, окружая со всех сторон своей тяжелой душной пустотой. Анна-Мария вспоминала недавние слова Ларика: «Уйти иногда хотят все, но уйти насовсем удается немногим…» Значит, Ларик был из этого меньшинства. А она, думая об уходе, должна была постоянно двигаться вперед.

В самые тяжелые минуты жизни, когда многие просто предпочли бы впасть в депрессию, она действовала, загружала свой мозг по полной программе – и тогда, именно тогда у нее все получалось. Но перед любым стартом ей всегда был необходим глоток воздуха, резкая остановка, подобная той, что делает самолет перед тем, как взлететь. Но что теперь может стать такой остановкой?..

Анна-Мария в раздумье вышла на балкон. Стоял теплый вечер. Игрушечный городок на берегу моря уже был наводнен людьми. Даже удивительно: за какую-то неделю здесь все так преобразилось! Вечера уже не были такими тихими, а набережная – пустынной. Анна-Мария вышла из отеля, не зная, куда податься. Она шла по освещенной причудливыми гнутыми фонарями набережной и не находила места, где бы ей захотелось присесть. Кафе, в котором она неделю назад сидела с Лариком, кишело загоревшими итальянцами, оркестрик на этот раз играл слишком громко, слишком бравурно. И Анна-Мария, сглотнув тяжелый комок подступившей к горлу горечи, прошла мимо. Она видела свое отражение в витринах: молодая женщина в узком белом платье без рукавов, смуглая и стройная, как и тысячи подобных ей женщин, с которыми вряд ли кто-то заговорит на улице – слишком строгие глаза… Она свернула в переулок, потом в еще один. Дома здесь были попроще, мостовая поуже, а редко попадающиеся прохожие говорили на местном диалекте. Мрачноватый переулок заканчивался тупиком, и здесь она наконец нашла то, что подсознательно искала: грубый деревянный стол со скамьей под простым полотняным навесом. На столе стояла вазочка с одним цветком, а возле нее горела тоненькая белая свеча, рядом на стене кистью местного Пиросмани был нарисован странный непропорциональный человек в национальной одежде, в руках он держал поднос с фруктами. Все эти незатейливые атрибуты говорили о том, что это – кофейня. Но вокруг было тихо и темно, как в опустевшем после спектакля театре. Однако как только Анна-Мария присела на скамью, из дома напротив выскочила старуха в длинном черном платье (местные женщины – и молодые, и старые – предпочитали этот цвет).

– Мадам? – Старуха скрестила руки на животе и застыла перед ней в почтительном поклоне.

– Кофе, пожалуйста! – попросила Анна-Мария, старуха ласково улыбнулась, скрылась в доме и через минуту поставила перед посетительницей толстую глиняную чашку, из которой вопросительным знаком поднимался дымок.

– Спасибо! – Анна-Мария с наслаждением вдохнула густой пряный запах хорошего кофе.

Старуха не ушла. Она присела напротив и подперла морщинистую щеку кулаком.

Дворик в сине-сереневых сумерках, ярко-алые пятна уходящего солнца на кончиках черепичных крыш, белоснежные занавески на окнах, черный стол, отполированный сотнями рук, и две женщины, сидящие по обеим его концам – черная и белая, – все это так и просилось на полотно какого-нибудь импрессиониста. Анна-Мария сделала глоток. Кофе был великолепен, и она с благодарностью посмотрела на старуху. Та просияла беззубой улыбкой.

– Мадам – чехословенка? – решилась спросить она и, не дожидаясь ответа, о чем-то быстро заговорила на своем языке. И – о, чудо! – Анна-Мария вдруг поняла ее незатейливую речь. Чужая, незнакомая, далекая от нее бабушка говорила о том, о чем говорят старушки в разных концах мира. Она показывала Анне-Марии свои жилистые руки (очень много, деточка, приходится работать: муж умер давно, а я вот все еще живу…), потирала ими свои распухшие колени (шестеро детей и десять внуков – не шутка!), легонько дотрагивалась до загорелого плеча своей неожиданной клиентки (какая же ты, деточка, красавица! Моя дочка точно такая же!).

Анна-Мария положила ладонь на стол и чувствовала под ней тепло нагретого за день дерева. Она закрыла глаза и вдруг отчетливо услышала новый запах, пробивающийся сквозь аромат кофе и дурман петуний. Это был запах мокрого асфальта и отсыревших спичек – так пахло сто лет назад во дворе ее детства. Так вот зачем она забралась в этот дальний уголок чужого городка! Чтобы понять, где набраться сил и что даст ей вожделенную остановку на этом бесконечном пути.

Она поблагодарила хозяйку, оставила щедрые чаевые и поспешила к себе в отель. Еще никогда ей так не хотелось побывать в городе своего детства, который она оставила двадцать лет назад. Она спасалась из него бегством, а оказывается, он все это время жил в ней, превращаясь то в острую занозу, то в пульсирующий шарик тепла, то в обжигающий глоток неразбавленного спирта. Неужели все, все, что она делала в жизни, было подчинено одному потаенному желанию – вернуться туда и сказать: «Вот она, я! Я – есть. У меня все в порядке».

Вернувшись в свой номер, Анна-Мария начала собирать чемодан. Срок путевки заканчивался только через пять дней, но ей уже не терпелось выполнить задуманное. Может быть, именно теперь пришло время оглянуться? Перед тем, как уехать в свою еще несуществующую «Коперну»?..

Четвертая часть

* * *

У нее никогда не возникало желания вернуться. Никогда. Даже тогда, когда жизнь после окончания института казалась невыносимой и даже во сне перед ее взором мелькали широкие жаровни с горячими пирожками.

Анна-Мария вышла на перрон города своего детства, и ее моментально с головой накрыла волна тревожных воспоминаний. Этот город по-прежнему казался ей чужим. Он всегда выталкивал ее, давил на мозги, как поршень шприца. Но Анна-Мария все же заметила, что вокзал изменился в лучшую сторону. Серые стены привокзальных построек теперь были выкрашены в розовый цвет, а уродливая лепнина, изображающая колхозниц и металлургов, была заменена на более романтичные скульптурки. У выхода с вокзала стройными рядами стояли такси.

– В гостиницу! – скомандовала Анна-Мария водителю, который любезно подхватил ее чемодан.

– В какую поедем? – уточнил тот, берясь за руль.

– В самую лучшую!

– Лучшая – «Жорж», – сообщил водитель и нажал на газ.

– Что-то я такой не припоминаю…

– А вы у нас уже бывали? «Жорж» – это бывший «Металлург». Знаете?..

Еще бы ей не знать! Туда, в гостиничный ресторан, ее однажды вытащила Ада. Анна-Мария улыбнулась воспоминаниям. Кажется, они заказали бутылку самого дешевого вина и два капустных салата…

Авто ехало по улицам города, Анна-Мария с интересом выглядывала в окно. Тени прошлого подстерегали ее за каждым поворотом. Вот эта трасса ведет в местный аэропорт. Сколько раз она, нескладная долговязая девочка в мужской шапке-ушанке, ездила туда провожать взглядом самолеты и мечтать о других городах! С каким жадным любопытством вглядывалась она в лица приезжих, как искала среди них своего принца. Смешно… Смешно вспоминать то серое короткое пальто, красный шарф, ужасные детские ботинки и чулки крупной грубой вязки. Неужели это была она?..

– Прошу, мадам, «Жорж»! – прервал течение мыслей водитель.

…Десять «зеленых» сразу же решили проблему с недостачей люксовых номеров. Правда, портье здесь не было, и Анна-Мария, сама подхватив чемодан, прошла к лифту. Номер был более чем скромный – узкая кровать в центре, тумбочка, холодильник. Зато окно – во всю стену. Анна-Мария раздвинула тяжелые портьеры, и город раскрылся перед ней, как на экране стереокино. Она жадно вглядывалась в него, стараясь воскресить в памяти знакомый рельеф. Вот – купол рынка, чуть дальше – почти рядом – два театра, за ними, чуть в сторону, здание цирка… А дальше – бесконечные столбы электросети, трубы заводов, серые трассы, по которым, как букашки, медленно ползли грузовики.

Халата в ванной не было, полотенец тоже. Анна-Мария залезла под холодный душ, кое-как вымыла голову, достала из чемодана джинсы… Ей не терпелось выйти на улицу. Она уже знала, куда направится – на птичий рынок.

Тучная администраторша, которая напоминала большую ленивую рыбу за стеклом аквариума, с удивлением посмотрела ей вслед: приехала такая солидная дама, в белоснежном костюме, в туфлях-лодочках, а сейчас выскочила – девчонка-девчонкой, даже волосы как следует не уложила!

Анна-Мария шла по центральной улице, и странное ощущение не покидало ее. Она знала, что выглядит прекрасно, что на ней дорогие джинсы и модная кожаная курточка, что ее ботинки и сумочка песочного цвета куплены совсем недавно в одном из магазинов Рима, а маникюр стоит пятьдесят долларов, но… Анна-Мария не узнавала себя в отражениях витрин. Она видела другое: удлиненный силуэт девочки-цапли, стыдящейся своего роста и плохой обуви. Город упрямо возвращал ее назад.

На рынке, пройдя сквозь строй собачников и аквариумистов, Анна-Мария сразу же нашла то, что искала: длинноволосый парень держал в руках трехлитровую банку, на дне которой в соломе копошились серые крысы. Но Анна-Мария сразу же обратила внимание на то, что на плече продавца сидит роскошное животное с длинным розоватым хвостиком и белоснежной шерсткой. То, что нужно!

– Сколько? – спросила Анна-Мария.

– Двадцать! – живо откликнулся парень. – Выбирайте любую, не пожалеете!

– Я хочу вот эту, – она указала на его плечо.

– Эта не продается! Демонстрационный экземпляр, – ответил юркий юноша, поглаживая крыску по гладкой блестящей спинке.

– Все продается, молодой человек. Вопрос в цене. А я хочу именно эту или – никакую!

Он посмотрел на нее с удивлением.

– Итак? – Анна-Мария полезла в сумочку за кошельком.

– Сорок и… только для вас! – после небольшой паузы, во время которой в нем боролись алчность и привязанность к животному, ответил продавец.

Анна-Мария молча протянула ему десять долларов. Это было больше названной цены, и лицо юноши вытянулось. Анна-Мария молча сняла крыску с его плеча и аккуратно пересадила к себе на воротник. Животное сразу же по-хозяйски закрутило носиком и даже смешно чихнуло, почуяв незнакомый запах – французских духов. Всю обратную дорогу крыска послушно сидела у нее на плече, щекоча хвостиком ухо.

Возвратившись в гостиницу, Анна-Мария заказала обед в номер: рис с рыбою-гриль для себя и овощной салат для крысы. Когда официантка накрыла на стол, Анна-Мария осторожно пересадила на него своего нового друга. И крыска по-хозяйски прошлась между приборами, нашла свою мисочку с овощами и деловито захрустела ими, время от времени бросая на Анну-Марию благодарный взгляд…

В комнате было тихо. Стены, обитые чем-то мягким, поглощали звуки города. Неужели здесь всегда существовали вот такие тихие островки? Промышленный пейзаж за окном напоминал Анне-Марии огромную картину художника-соцреалиста. Неужели во-о-н там, возле водонапорной башни, в серой пятиэтажке времен хрущевской оттепели кто-то повторяет ее путь, мечтая так же вырваться отсюда, как это сделала она? Но вот вырвалась ли? А может быть, думала Анна-Мария, мне просто повезло? Ведь на моем месте вполне могла бы оказаться другая, и та другая в полной мере ощущала бы радость бытия? Очевидно, в механизме жизни произошел какой-то сбой и ей досталась чужая роль? Которую, впрочем, она играет неплохо…

За окном быстро стемнело. Белая крыска, вдоволь наевшись овощей, тихо дремала возле ее локтя. Оставалось самое главное – произнести ее имя вслух. Анна-Мария открыла бутылку красного вина, налила в свой бокал, а потом, перевернув пластмассовую крышечку от горчицы, плеснула в нее несколько капель и затаила дыхание. Ее сердце забилось быстро-быстро, как перед каким-то важным испытанием. Крыска оживилась, закрутила во все стороны своим чутким розовым носом и с удовольствием осушила импровизированную рюмку…

Теперь Анна-Мария знала точно, какое имя даст своему питомцу. Альфонсино Второй! Не подвел, дорогуша! Анна-Мария ласково погладила крысу по шерстке. Альфонсино Второй внимательно посмотрел на нее черными круглыми глазами-бусинками.

* * *

Вечером Анна-Мария вышла в город с совершенно определенной целью, ради которой и приехала сюда. До того она проспала полдня в гостиничном номере в такой тишине, будто он находился на дне колодца. Альфонсино Второй оказался ленивцем и тоже лежал рядом, изредка взбираясь ей на плечо по скользкой атласной сорочке. Анна-Мария вышла из гостиницы в синие сумерки и медленно пошла по широкой аллее, ведущей к центру. Прохожих на улице почти не было: моросил мелкий теплый дождик. Она не взяла с собой зонтик, и с волос за воротник куртки капала вода, отчего Альфонсино Второй еще сильнее жался к ее шее. Она шла знакомым путем – вниз по улице, мимо водочного магазина, который, впрочем, превратился в довольно-таки респектабельный супермаркет со странным названием «Едок». На влажном асфальте золотыми пятнами лежали отблески фонарей, в конце улицы такими же гроздьями вечерних огней светилась центральная площадь.

Вот и знакомая арка. Анна-Мария не могла удержаться, чтобы не заглянуть внутрь дворика. На земле перед домом так же, как и когда-то – сто лет назад! – лежали отпечатки освещенных окон. Игра в классики! И так же, как и сто лет назад, Анна-Мария ощутила бесконечную, давящую печаль девочки, которая задумала совершить самоубийство. Ей даже почудилось, что в тени разросшегося дерева на скамье сгорбилась знакомая птичья фигура странного старика в длинном черном плаще…

Но кроме одиночества и печали в этом забытом ею городе было что-то очень важное – «другая планета». Она была здесь всегда. И теперь у Анны-Марии есть оправдание – время и есть пропуск – Альфонсино Второй. Она поспешила вниз на площадь и решительно подошла к служебному входу в цирк.

Сонная вахтерша окинула ее возмущенным взглядом сквозь мутное окошко проходной.

– Вы не подскажете… – у Анны-Марии на секунду перехватило дыхание, она не знала, как правильно сформулировать вопрос, ведь настоящего имени старика она не знала. – Здесь работает смотрителем старик по прозвищу Калиостро?

– Да, был такой, – лениво пробурчала женщина. – Старый алкаш.

– Я могу его увидеть?

Вахтерша улыбнулась, обнажив два желтых металлических зуба:

– Можете. Только не здесь, а на кладбище… Не скажу точно на каком… А помер он два месяца назад. Крепкий был старикан, хоть и любил заложить за воротник. Да вот незадача – заснул, пьяный, в слоновнике. А слониха тоже старуха-то была, уже не выступала, так тоже померла в тот вечер и старика придушила собой… Вот такая история…

– Да… да… я понимаю…

Анна-Мария не знала, что сказать. Да и что вообще можно сказать, когда рушится последняя иллюзия.

– А фургончик его сохранился? – нерешительно спросила она.

– Стоит его халупа, вся дырявая насквозь. Никому она не нужна. Грязь одна… До сих пор самогонкой от нее несет за три версты. Да и животных-то почти не осталось – разве что два осла старых да один медведь драный. А так всех распродали. Кормить-то нечем. Зарплаты второй месяц не платят…

– Я вас очень прошу, – Анна-Мария даже забыла, что у нее в кошельке лежит золотой ключик от всех дверей. – Я умоляю, пустите меня посмотреть – на фургон.

– Родственница, что ли? – недоверчиво окинула ее взглядом вахтерша. – Что-то не похоже… Наследства там нет никакого, все прогнило – одно тряпье… Да и не имею я права пускать на территорию посторонних.

Анна-Мария догадалась и достала из сумочки деньги…

– Очень вас прошу…

И вахтерша отворила перед ней скрипучие двери.

Анна-Мария, едва сдерживая дрожь, ступила на захламленный дворик цирка. И сразу же почувствовала знакомый запах. Даже Альфонсино Второй вытянулся в струнку на ее плече, и она машинально погладила его по спине.

Фургончик был тот самый. Только краска на нем потрескалась и свисала с расшатанных стен мелкой стружкой. Анна-Мария пошарила над дверью и ничуть не удивилась, когда в ее руке оказался старый ржавый (тоже тот самый!) ключ. Она сделала глубокий вдох и нырнула в затхлую темноту помещения, нащупала на низком потолке лампочку без абажура и крутанула ее – загорелся тусклый желтый свет.

…Тут все осталось по-прежнему, лишь припало толстым слоем пыли. Узкая комнатка с колченогим столом посередине, койка, самодельный рукомойник. Даже афиша на стене, с выцветшими серыми буквами: «Маг Калиостро – похититель мыслей…» Анна-Мария смахнула со стола пыль, расстелила газету, словно во сне выставила на стол купленную в «Едоке» бутылку вина, разложила множество пакетов со всякой вкусной снедью – колбасой, сыром, оливками. Альфонсино Второй с любопытством обнюхивал стол и с опаской озирался по сторонам.

– Вот мы и дома, – сказала ему Анна-Мария. – Только хозяина нет… И уже не будет… Мы опоздали, дружок…

Она заметила под матрасом книгу и, превозмогая тошноту, вызванную полчищем тараканов, вытащила ее. Теперь она могла прочитать ее название, написанное по-английски: Нострадамус «Предсказания»…

«У тебя может быть самое простое платье, но к нему обязательно купи себе туфли. Это – первое дело для красивой женщины…»

* * *

Она прошла мимо вахтерши, на ходу замечая, как истончилась железная решетка ворот, как поблекли краски некогда пестрой цирковой площадки. По ней не сновали ребятишки, не носились с веселым лаем белые и черные пудели. Цирк больше не был «другой планетой», а если и был, то эта планета изрядно истрепалась, болтаясь в безвоздушном пространстве приукрашенного города. В ее покрытых пеплом кратерах, в ее недрах, истонченных, как пергаментная бумага, покоились разноцветные шары, пылились факирские перчатки, бутафорские носы и туфли клоунов. Красивая карлица Лю-лю больше не выходила на арену с выводком пушистых, ухоженных собачек – она вязала носки из грубой шерсти и по воскресеньям продавала их на рынке, чтобы вечером купить чекушку дешевой водки. Голубоглазый силовой жонглер Стасик прозябал в загородном инвалидном доме, а в круглых коридорах цирка располагались торговые лотки…

Город больше не пугал и не давил. Она просто была в нем чужой. Как и тысячи других приезжих. Но оставалось еще одно дело, которое хотелось сделать. Анна-Мария взяла такси и назвала адрес своего бывшего дома.

Всю дорогу она повторяла про себя где-то услышанное стихотворение:

По несчастью иль по счастью –

Истина проста:

Никогда не возвращайся

В прежние места…

…Двор был тот же, только странно маленький, сузившийся, будто бы ссохшийся. На месте ее бывшей трехэтажки стоял высотный дом, и дворик нелепо контрастировал с его равнодушной величавостью. Вот и все. Даже улетучилась мечта о «Коперне». Ее Коперна была здесь. И ушла под воду времени, как Атлантида вместе с Санюлями, пухленькой рыжей Адкой, немногочисленными соседями, никогда не запирающими свои двери, с наглым розовощеким Алексой… Все, все ушло под воду – и только она, Анна-Мария, еще бодро держится на плаву, как глупая бутылочная пробка.

Она прошла в глубь двора, где некогда стояла детская песочница со смешной скошенной шляпкой-«грибком», разукрашенной под мухомор. От «грибка» остался лишь низко спиленный пенек. Анна-Мария присела на него и посмотрела вверх: теперь некогда зеленый дворик напоминал колодец с глухой кладкой расположенных полукругом девятиэтажек. Высоко над ними синело небо с несколькими уже проклюнувшимися в нем бледными звездами. У подъезда стояли чьи-то изрядно покореженные «Жигули». Двери парадного скрипнули, заставив Анну-Марию вздрогнуть. К машине направлялся хозяин. Он вышел из подъезда, на ходу поправляя широкие спортивные штаны с едкими зелеными лампасами по бокам. Стриженый белесый затылок, одутловатые молочно-розовые щеки, походка вразвалочку, короткий меткий плевок через плечо… Алекса? Не может быть! Анна-Мария поднялась, всматриваясь в грузную фигуру. Вроде похож… Настолько похож на ее тогдашнего 14-летнего братца-мучителя, что кажется его увеличенной в три раза копией. Даже лицо практически не изменилось – такое же гладкое и розовое. Узнаваемое лицо. Алекса, убивший Альфонсино… Алекса, облапывающий ее по утрам… Ее долгий страх – Алекса. Неужели все-таки – он? Теперь она не чувствовала страха. Она шла ему навстречу и видела, как оживают его глаза на тусклом сытом лице. Он подбрасывал на ладони ключи от машины и с любопытством оглядывал приближающуюся незнакомку. А она смотрела в упор, как укротительница. И он стушевался:

– Ты че? – даже ключи жалобно пискнули, плотно зажатые в кулаке.

– Ну, здравствуй, брат Алекса… – сказала Анна-Мария. – Не думала, что увижу тебя еще когда-нибудь…

– Да че ты? Че надо? – Он перевернул кепку-«адидасовку» козырьком на затылок. – Мы че, знакомы?

– Не «че», а «что». А знакомы мы с тобой были лет двадцать назад. Даже жили в одном доме, в одной квартире…

Он подергал себя за нос (Анна-Мария хорошо знала этот жест) и, наконец, присвистнул, присел, зачесал затылок растопыренной пятерней.

– Вот это да! Машка? Вот это номер! – Он обошел машину и приблизился к ней почти вплотную, как к музейному экспонату за стеклом. Разглядывал ее с опаской и любопытством. – Тебя не узнать. Ну и фифа! Кто б мог подумать… Зайдешь к нам?

– «К вам» – это как?

– Ну, к нам: жена у меня, оглоедов двое…

– А мать?

– Мать с батей давно уже в ЛТП загорают. На пару.

– Понятно…

– Так зайдешь? Посидим… Ты такая классная стала…

Она почти не слушала его. Она уже пожалела, что вообще подошла: разрушенные замки воспоминаний приобретали очертания грустных задворков.

– Что-нибудь знаешь о Санюлях?

– Санюли?.. – Лоб его собрался в складки. – А-а… Санька и Сонька… Да их предкам тоже предлагали тут квартиру, когда дома рушили, – лет десять назад. Но Сонька замуж вышла, уехала. А Саня разбился давно.

– Как разбился?

– Ну, он же летчик. Что-то там на испытаниях не сработало…

– Саня все-таки стал летчиком…

– Ага. На свою голову. Летает теперь, – Алекса покрутил пальцем над головой.

– А ты, значит, квартиру получил…

– А что – претендовать будешь?..

Анна-Мария снова поймала себя на мысли, что не слушает, не понимает его слов, пропускает мимо ушей, как чужое, незнакомое наречие.

– Знаешь что?.. – Она порылась в сумочке и достала оттуда несколько сотенных купюр. – Это – для стариков. Купи им что-нибудь… Одежду, еду…

Алекса слишком поспешно взял деньги.

– А это, – она снова полезла в бумажник. – Это возьми – детям что-нибудь купишь.

– Ты что – миллионерша? – он почему-то перешел на шепот.

– Будем считать, что так… – улыбнулась она.

– Во дает! – Алекса машинальным движением снова перевернул кепку козырьком вперед. – Так че, зайдешь в гости? Пошли, посидим, выпьем. Как-никак родственники, хоть и не кровные…

Анна-Мария встряхнула головой и протянула руку к козырьку его «адидасовки»:

– Не думаю, что это хорошая идея! – и надвинула ему кепку почти что на нос, чувствуя, что в этот момент ей полегчало. Как будто к этому непринужденному жесту она шла всю жизнь… – Прощай! – и, резко развернувшись на каблуках, пошла прочь.

– Послушай-ка… – робко окликнул ее Алекса. – Послушай-ка… Ты прости меня за ту крысу, а?!

Анна-Мария не оглянулась. Она знала, что он так и не поправил кепку, надвинутую ею на глаза. Не посмел…

Она шла быстро и чувствовала, как за ее спиной, словно страницы из детского дневника, сгорают воспоминания.

И все же выход еще был. Как это она могла забыть?

Анна-Мария впервые отчетливо подумала о Двери. Но не как о болезненном видении, сопровождающем ее всю жизнь. Здесь, стоя в своем старом дворе, она словно впервые поняла, что Дверь – единственная реальность, данная ей в подарок неизвестно за какие заслуги. Именно сейчас она отчетливо поняла, что ей нужно сделать – и сделать не в порыве беспамятства или отчаяния, а сознательно. И эта мысль бросила ее в дрожь.

* * *

Она гнала водителя такси, словно извозчика, и тот изо всех сил жал на газ, оставляя позади ребристые отпечатки шин на все еще мокром асфальте.

Она вбежала в свой номер и судорожно вывернула содержимое сумочки на стол. Слава богу, в ней оказался синий маркер…

Когда она рисовала полукруг, руки ее дрожали. Она толкнула ладонью стену и впервые ощутила ее сопротивление. Что-то было не так… Стоп! Нужно сосредоточиться. Толчок! И снова рука безрезультатно скользнула по гладкой поверхности. Дверь не поддавалась. Ее попросту не было…

– Конечно. Так и должно быть. Я просто сошла с ума! – произнесла вслух Анна-Мария. – Я сошла с ума. А может быть, всю жизнь была сумасшедшей.

Потом она решила, что нужно выпить, и спустилась в бар. Хорошо, что он работал круглосуточно. В баре никого не было. Она взяла себе рюмку сладкого ликера и спустила Альфонсино с плеча, но он не стал пить приторную жидкость и только смотрел на нее недоуменно.

– Что-нибудь еще? – спросил бармен, подавляя смачный зевок.

– Ничего…

– У вас что-то случилось?

Ему было скучно…

«Сейчас я вернусь в номер, – подумала Анна-Мария, – и увижу, что Дверь открыта!» Она представила это так четко, что больше не смогла усидеть на месте. Разноцветные лампочки в баре раздражали, музыка какой-то новоявленной рок-группы, лившаяся из магнитофона, болезненно въедалась в каждую клеточку тела. Анна-Мария решительно встала. «Нужно только не придавать ЭТОМУ никакого особого значения, как и раньше. Просто подняться на лифте, зайти в номер, принять душ. Уложить бедного уставшего за день Альфонсино в изголовье кровати и… оглянуться на стену. Просто оглянуться…»

…Полукруг, нарисованный ею, светился: Дверь даже была слегка приоткрыта…

* * *

Анна-Мария собралась с духом и ступила на лестницу, ведущую вниз.

В длинном узком коридоре было темно и тихо. Анна-Мария с опаской начала спускаться по ступеням, оглядываясь по сторонам и держась рукой за шершавую кладку стены. Где-то внизу, в конце лестницы, забрезжил свет, и идти стало легче. Анна-Мария ступила на каменный пол и вновь огляделась. Коридор напоминал одну из средневековых улочек, по обеим сторонам горели круглые лампочки, ввинченные в стены, здесь же висели картины в витых тяжелых рамках. Анна-Мария присмотрелась внимательней и увидела, что это не картины, а вполне современные фотографии. Со снимков смотрели разные лица – детские, женские, мужские… Некоторые из персонажей, особенно старики, были одеты в одежды начала века, большинство же выглядели вполне современно. И только массивные рамы делали эти лица значительными, как на исторических портретах.

Казалось, коридору не будет конца. А от неестественной тишины у Анны-Марии слегка заложило уши. Она не сразу заметила, что из глубины коридора на нее медленно надвигается тень. Анна-Мария прижалась к стене и до боли в глазах стала вглядываться в полумрак, пытаясь разглядеть силуэт, окутанный светящейся дымкой. Та постепенно рассеивалась, и шаркающие шаги звучали в тишине более отчетливо. Анне-Марии вдруг показалось, что звук шагов ей откуда-то знаком… Так запоминать звуки умеют только дети и собаки. Анна-Мария затаила дыхание. Приближающаяся тень больше не пугала ее.

И чем ближе подходил к ней человек, тем сильнее билось ее сердце, а в голове крутилась одна мысль: «Неужели?» Шаркающий и слегка западающий, как испорченная клавиша, звук шагов, оставшийся в ней как нечто неуловимое – мысль, нота или вкус, – пронзительно отдался в каждой клеточке тела. Она уже видела клетчатый платок, тапочки с мягкой опушкой, толстую вязаную кофту… Она уже знала, что верхняя пуговица на ней – другая, не соответствующая цвету остальных…

Анна-Мария сделала шаг навстречу.

– Ой Господи, лапушка моя! – Бабушка замерла на месте, взявшись руками за щеки – она всегда так делала в минуту удивления.

Анна-Мария молча шагнула к ней и сгребла в охапку – всю, всю, с удивлением отмечая, что теперь она выше на две головы и может это сделать без особого труда. Так они простояли несколько минут. Анна-Мария не хотела, чтобы бабушка видела ее слезы. Она сглотнула горячий ком, подступивший к горлу.

– Ба, это я…

Бабушка отстранилась и, как это было всегда, засуетилась, оглаживая теплой маленькой ладонью ее костюм, поправила упавший на глаза локон и, едва дотянувшись, крепко расцеловала в обе щеки.

– Вот радость, – сказала она. – Я как раз поставила пирожки, как знала… Вышла за маслом. Ты проходи, проходи. Я быстренько…

И она проворно свернула за угол (только теперь Анна-Мария с удивлением заметила, что коридор имеет множество ответвлений).

– Ба, может, я сбегаю? – крикнула она вслед удаляющейся фигурке.

– Иди-иди, лапушка. Скажи маме, что ужин через час в большом зале… Я сама справлюсь.

Анна-Мария пошла вперед увереннее. Коридор посветлел, и она уже четко различала ряд дверей по обеим его сторонам. Она уже знала, что где-то в одной из комнат есть мама, как знала и то, что безошибочно найдет нужную дверь.

…Мама сама вышла ей навстречу. Она почти не изменилась, только лицо стало бледнее, а скулы четче вырисовались на похудевшем лице. Она обняла Анну-Марию, и так, в обнимку, они зашли в комнату, всю заставленную цветочными вазонами. В некоторых из них торчали окурки, затушенные прямо в землю. Несмотря на это, цветы разрослись так буйно, что оплели стены и потолок, свисали вниз тяжелыми зелеными прядями.

– Как же давно я тебя не видела! – Мама усадила Анну-Марию в кресло, не выпуская ее рук из своих. – Ты совсем-совсем взрослая. Ты счастлива? У тебя есть дети? Муж? На тебе хороший костюм… И туфли замечательные… У тебя все хорошо?

– У меня все хорошо, мама. – Анна-Мария старалась держаться как можно проще, естественнее. – Я была в Париже. Я искала твой дом. Но там жила совсем другая женщина…

– Рыжая? С таким противным резким голосом? – оживилась мама. – Это мадам Бюндшен. Она таки добилась своего – заполучила мою квартиру! Что она тебе сказала?

Анна-Мария замялась.

– Сказала, что ты там больше не живешь…

– И адреса не дала?

– Не дала…

– У нее по-прежнему короткая стрижка и черные стрелки на веках?

– Кажется, да…

– У тебя грустное лицо. Это плохо. Тебе чего-то не хватает?

Анна-Мария задумалась.

– Тебя. Бабушки. Моих кукол… Одного странного старика и одного глупого мальчика… – Анна-Мария вытащила из сумочки пачку сигарет, щелкнула зажигалкой.

– Ага! – почему-то обрадовалась мама. – Вот и ты куришь!

– Ма, мне уже под сорок… – напомнила Анна-Мария.

– Никому об этом не говори, – мама взяла ее лицо в свои руки и внимательно осмотрела каждый его сантиметр. – Выглядишь ты великолепно!

Анна-Мария поймала ее руку и прижалась к ней губами.

– Ма, бабушка сказала, что ужин через час в большом зале…

– У бабушки вечно все расписано по минутам! Ладно, иди в зал. Я пока причешусь…

Анна-Мария снова оказалась в коридоре. Теперь она уже была уверена, что за другими дверями ее тоже ждут сюрпризы. И даже догадывалась какие…

Дверь в следующую комнату была приоткрытой.

Старик Калиостро, как обычно, сидел в своей любимой позе – за столом, накрытым чистой белой скатертью, и зеленая пузатая бутылка какого-то заморского вина красиво вырисовывалась на ее фоне, отбрасывая легкую, салатного цвета тень на бордовые обои. Альфонсино сидел тут же на своем розоватом хвосте и смешно умывал мордочку длинными, почти человеческими пальцами. Калиостро похудел, его седые волосы были по-модному стянуты на затылке, нос, как всегда, блестел, словно отполированный, щеки горели лихорадочным румянцем. Альфонсино первым почуял, что кто-то стоит у двери и насторожился, поводя в воздухе своим черным носиком. Анна-Мария вошла, и Калиостро окинул ее с ног до головы пронзительным взглядом. Анна-Мария, не проронив ни слова, села на стул рядом с ним. Она знала, что старик не был склонен к сантиментам. Тот неторопливо поставил на стол еще один стакан и так же медленно наполнил его до краев рубиновым вином. Выпили молча. Глаза и нос старика заблестели еще сильнее. Он кашлянул.

– Ну что, на Монмартре еще продают жареные каштаны? – наконец спросил он, словно продолжая прерванный разговор.

Анна-Мария смогла совладать с подступившими в очередной раз слезами и с нежностью посмотрела на старика.

– Терпеть не могу эту гадость!

– А как тебе кофе в «Куполе»?

– Отличный кофе… Я принесла тебе твою книжку, – Анна-Мария вынула из сумочки потрепанный томик Нострадамуса.

– Умница. Мне как раз нечего читать… Смотри-ка, подлец-Альфонсино узнал тебя!

Старая крыска уже взбиралась по рукаву ее пиджака… Анна-Мария сняла ее и поднесла к лицу, поцеловала во влажный нос.

– Я так хотела вернуться к тебе…

– Я знаю. Но если бы ты вернулась, из тебя бы ничего не вышло…

– Ты думаешь, из меня что-то вышло?

– Ну, все, как я и говорил – богатая будешь, красивая… Туфли-то себе купила?

– Сразу же.

– То-то… Ладно, девочка, иди в зал. Мы еще поболтаем на сон грядущий.

– Ты разве не пойдешь со мной?

– Конечно-конечно… К ужину я всегда переодеваюсь. Скажешь, чтоб без меня не начинали. Увидимся.

Анна-Мария осторожно прикрыла дверь и глянула на часы – до назначенного бабушкой ужина оставалось двадцать минут. Коридор больше не пугал ее. Наоборот, с каждым шагом приятное тепло разливалось по всему ее телу, как будто она шла сквозь невидимые волны того, что можно было бы назвать памятью и… любовью.

Анна-Мария безошибочно отворила еще одну дверь. Она знала, что должно быть за ней, и не ошиблась. Ларик сидел к ней спиной и что-то писал, низко склонившись над тетрадью. Он не обернулся, но Анна-Мария заметила, как напряглась его спина. Он был в той же белой сорочке и узких голубых джинсах. Она тихонько подошла и положила руки ему на плечи.

– Я знал, что еще раз увижу тебя… – тихо сказал Ларик. – Но не думал, что ты…

Она обошла стул и села на его вздрогнувшие колени.

– Не нужно ничего говорить. Прости меня. Теперь мы не расстанемся ни на минуту.

– Ты шутишь? Ты обманываешь меня? Почему ты здесь?

Но все вопросы и слова не имели значения – он целовал ее лицо, и Анне-Марии казалось, что на щеки, губы и лоб садятся стаи разноцветных бабочек.

– Ты веришь мне… теперь? – наконец спросил он, гладя ее по волосам, словно она была маленькой недоверчивой девочкой.

– Конечно, милый…

– Это все, что я хотел услышать.

– Идем, – сказала она. – Я познакомлю тебя со своими.

– Да-да, пойдем… – Он не решался разжать объятия и спустить ее с колен.

– Знаешь, мне еще никогда не было так хорошо, так спокойно, – задумчиво сказала Анна-Мария. – Идем, идем я ужасно проголодалась! Бабуля сегодня напекла пирожков.

Они вышли в коридор, держась за руки, и яркий свет ослепил обоих: коридор заканчивался просторным залом. В нем не было ни окон, ни светильников – свет существовал здесь как будто сам по себе. За большим круглым столом уже хлопотала бабушка. Мама, Калиостро с Альфонсино сидели за тщательно сервированным столом. Вокруг него весело кружила рыжая дворняга с узкой лисьей мордой. Она смешно поднималась на задние лапы и, балансируя на них, как заправский канатоходец, то и дело выпрашивала со стола кусочки горячих пирожков с печенкой и повидлом.

– А вот и они! – обрадовалась бабушка. – Садитесь, дети, все горячее!

Она подняла крышку супницы, и по всему залу поплыл запах рисового супа…

Анна-Мария чувствовала, что легкое тепло, от которого даже покалывало в кончиках пальцев, не проходит, что оно переполняет ее и рвется наружу то потоком горячих слез, то безудержным смехом. Калиостро все время подшучивал над бабушкой, та забавно отмахивалась от него, успевая при этом подложить каждому на тарелку то кусочек пирога, то соленый огурчик; мама переговаривалась с Лариком, пытаясь выведать у него всю подноготную. Анна-Мария чувствовала себя засватанной невестой, и это ужасно ее смущало. Ларик не сводил с нее влюбленных глаз. Собака Белка то и дело умудрялась выхватить из ее опущенной руки что-нибудь вкусненькое и оглашала зал веселым заливистым лаем. А впереди ее ждал чудесный вечер с долгими-долгими расспросами старика Калиостро, с бабушкиным поцелуем на ночь, с коротким перекуром на кухне с мамой, с мытьем посуды, с обычной домашней суетой в конце трудного дня, с Лариком… Счастье стояло над ее головой, как огромный сияющий шар, и она боялась шевельнуться, чтобы невзначай не задеть, не разрушить его.

Свет в зале постепенно тускнел, становился гуще, разговоры и смех – глуше. Даже собака притихла и уже спокойно лежала у ее ног. Анна-Мария заметила, что все сидящие за столом как-то в одно мгновение словно потухли и избегают встретиться с ней взглядом. Повисла пауза, и сердце Анны-Марии тревожно забилось.

– Тебе пора… – наконец сказала бабушка. Она подошла к Анне-Марии и поцеловала ее в склоненную макушку. – А мы пошли мыть посуду!

– Я помою сама! – начала было Анна-Мария и осеклась на полуслове.

Бабушка помогла подняться старику Калиостро, мама собрала со стола тарелки.

– Зайдешь, попрощаемся, – сказала она, стоя в дверях.

– Идем-идем – пусть дети поговорят, – поторопила ее бабушка, выразительно взглянув на помрачневшее лицо Ларика.

Они остались одни в полутемном зале. Ларик напряженно молчал. Анна-Мария поняла, что сейчас произойдет что-то ужасное.

– Теперь ты должна уйти, – наконец произнес Ларик.

– Ты с ума сошел! Мне так хорошо здесь, с вами! Что ты такое говоришь?!

– Ты должна уйти, – настойчиво повторил он. И Анна-Мария поняла, что он не шутит.

– Почему? – еле выдавила она из себя.

– Потому что… здесь никто не может остаться по собственному желанию.

– А как же ты?!

– Сегодня я понял, что был не прав. Совсем не прав. Я понял это там, в комнате, когда целовал тебя…

– Но…

– Я очень тебя прошу – уходи! Сейчас я стану лицом к стене, а когда обернусь – умоляю! – сделай так, чтобы тебя здесь не было! – почти кричал он. – Я всегда буду любить тебя. Уходи!!!

Анна-Мария попятилась к выходу. У нее еще была надежда. Она свернула за угол и пошла на звук льющейся воды. Мама и бабушка, тихо переговариваясь, мыли посуду. Увидев Анну-Марию, обе, как по команде, повернулись к ней.

– Ты еще здесь? – строго спросила мама. – Уходи!

– Уходи, лапушка!

– Но, бабуля, почему?

– Не спрашивай ни о чем, мы все равно не сможем ответить ничего вразумительного. Просто уходи – и все.

Это слово звучало у нее в ушах как приговор. Анна-Мария вышла и побежала по коридору, пытаясь вспомнить, где находится комната Калиостро. Старик даже не пустил ее на порог! Он стоял в проеме двери – спокойный и серьезный, как никогда.

– Ты тоже хочешь сказать мне это слово? – опередила его Анна-Мария. – Но объясни мне хоть ты – почему? Мне здесь так хорошо, так тепло, так уютно… Почему вы гоните меня? Куда? За что? Ты помнишь, противный старикан, как однажды уже выгнал меня! Помнишь?! Я так любила тебя…

Лицо его дрогнуло. Но он смог совладать с собой и произнес охрипшим голосом:

– У-хо-ди…

Звук захлопнувшейся двери отдался во всем теле такой болью, что Анна-Мария едва устояла на ногах. Ей ничего не оставалось, как медленно побрести прочь, туда, где коридор сужался и переходил в крутую лестницу, ведущую наверх. Холод и страх охватили ее. А вместе с ними пришла и совершенно авантюрная идея: комнат по бокам коридора было много. Что, если забиться в одну из них и спрятаться там, переждать, пока непонятный гнев этих, таких родных ей людей пройдет. А потом выйти к ним, как выходят на палубу отчалившего корабля безбилетные пассажиры!

Анна-Мария улыбнулась и осторожно толкнула рукой двери ближайшей комнаты…

В полумраке она разглядела силуэт подростка, с ногами забравшегося на подоконник. Анна-Мария нерешительно остановилась на пороге. Очевидно, свободных комнат здесь не было.

– Эй! – окликнул ее мальчик.

– Колька?..

Конечно, это был Колька, ошибки быть не могло – те же вихры, тот же упрямый подбородок…

– Я все знаю, – сказал Колька. – Даже хотел выйти к ужину, но…

Она поняла без слов: он стеснялся Ларика. Милый, тактичный мальчик! Анна-Мария подумала, что давно не вспоминала его.

– Послушай, Колька, – быстро заговорила она. – Если ты скажешь, чтобы я осталась, – я останусь. Мы поместимся здесь. Я тебе не помешаю. Потом я переберусь куда-нибудь, найду себе место. Друг ты мне или нет?

Колька покачал головой.

– Я ничего не могу сделать. Ты должна уйти!

– Но может хоть ты объяснишь мне – почему?!

– Потому что ты еще многое можешь изменить. И тот наш подъезд… и Альфонсино… и Ларика… И многое-многое другое…

– То есть как это?

– Все, все, я больше ничего не могу тебе сказать! Кроме одного: уходи! Уходи!!!

…Когда Анна-Мария дошла до подножия лестницы, круглые лампочки погасли, и коридор погрузился в кромешную тьму. Анна-Мария поставила ногу на первую ступеньку…

* * *

Ей показалось, что тело стало пластилиновым, настолько тяжело было оторвать ногу от земли и сделать шаг. Тяжесть и сонливость навалились на нее одновременно, руки обессилено повисли. Возникло ощущение, что она превратилась в бесформенную массу, которая вот-вот растечется по ступенькам. И все же, преодолевая неведомое сопротивление, какое бывает только во сне, Анна-Мария сделала первый шаг вверх, с огромным усилием переставляя ноги. Она глянула вверх: идти предстояло долго. Очерченный яркой полоской света полукруг двери маячил так высоко, что больше был похож на тоненький серпик месяца в небе.

Но следующий шаг дался ей намного легче, тяжесть постепенно уходила. Еще шаг – и Анна-Мария почувствовала, что тело становится легче, словно наполняется изнутри маленькими воздушными пузырьками и по нему волнами расходится легкое приятное покалывание. Несколько следующих ступенек она уже преодолела легко. Ей даже показалось, что ноги оторвались от земли.

Увлеченная этим странным процессом восхождения, она не сразу заметила, что лестничный проем расширился и постепенно начал заполняться светом, густым и белым, как молоко. А сама она постепенно растворялась в нем, и очертания ее тела теряли привычную форму. Наконец, глянув вниз, она не обнаружила под собой ни ступенек, ни собственных ног – все широкое пространство заполнил свет, и она уже не шла, а парила в нем, не ощущая веса. Белый воздух был сладким, как молочный коктейль. Анна-Мария устремилась вверх, ей было любопытно узнать, что там, за кромкой белого горизонта. Она легко преодолела сопротивление невидимой мембраны и оказалась в другом пространстве – оно напоминало море. Пузырьки воздуха, облепившие ее со всех сторон, быстро подняли Анну-Марию на поверхность, и она, воспарив над кромкой воды, оказалась среди крон деревьев, росших довольно-таки странно – сверху вниз.

Здесь было так хорошо, что Анна-Мария решила просто полетать среди густых ветвей. Она подлетала к широким листьям и видела каждую их прожилку так отчетливо, словно была крохотным насекомым. Кора гигантских деревьев напоминала борозды в поле, и ее тянуло прилечь в одну из них, как в широкую, душистую колыбель. Она остановилась на секунду и, легко оттолкнувшись от ветки, подлетела к шершавой поверхности ствола. От него исходило тепло и удивительный свежий запах клейковины. Она прижалась к нему всем своим существом, расплылась по бороздкам коры и, как ночная бабочка, слилась с ее причудливым узором. Ей хотелось немного поспать…

– Тебе не кажется, что ты был к ней слишком суров? – услышала она женский голос где-то совсем близко, так близко, будто бы он звучал у Анны-Марии в голове. – Ты дал ей слишком много.

– Я никогда не даю человеку больше того, что он может вынести! – послышалось в ответ. На этот раз голос был мужским.

– И все же прошу тебя, – продолжала невидимая женщина, – она не заслужила такого пути…

– Любой путь зависит от них самих… Но вряд ли они способны это понять…

– И все же я настаиваю – она мне нравится!

– Делай как знаешь… – отмахнулся от назойливой защитницы обладатель мужского голоса.

Анна-Мария ощутила неловкость от того, что подслушивала чей-то чужой разговор, и резко оттолкнулась от дерева. Так резко, что пулей полетела вверх, поднимаясь все выше и выше, к серпику молодого месяца, светившегося впереди. Полет стал таким стремительным, что у нее захватило дух. Ей казалось, что она разобьется о Дверь. Ведь она еще помнила, что серпик – это ее очертание. Страх охватил ее. Но она уже была совсем близко… Совсем близко… Оставалось сделать последний рывок. И она сделала его, помимо своей воли. Яркий резкий свет полоснул по глазам…

* * *

…Я хорошо помню день и час, когда появилась на свет…

Сноски

1

Из стихотворения А. Ахматовой.

Content

Ирэн Роздобудько
Пуговица. Утренний уборщик. Шестая дверь (сборник)

Пуговица

Книга первая

Часть первая

Денис

Елизавета Тенецкая

Денис

Часть вторая

Денис

Денис

Елизавета Тенецкая

Денис

Лика

Денис

Часть третья

Денис

Книга вторая

Часть первая

Лика

Часть вторая

Эпилог

Джошуа Маклейн

Утренний уборщик

Шестая дверь

Сноски