Сергей Саканский

Автостопом по восьмидесятым. Яшины рассказы 12

© Сергей Саканский. Перевод с устной на письменную речь.

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

©Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Как у Сереги в судаке невыбух вместе с невыебом произошел

Однажды, стоя в Москве Слезам Не Верит и, вероятно, собираясь в Вильнюс, Серега в очередной раз рассказал мне про этот наш невыеб.

В конце своего рассказа он горестно вздохнул и сказал:

– За один выеб два невыеба дают.

Я сказал:

– Да что там два? За один средней руки выеб можно и три наилучших невыеба дать. Зато нет никакого исчислимого количества самых замечательных невыбухов, за которое можно дать хотя бы один даже самый захудалый бух.

Серега сказал:

– А вот интересно. Яша. Как бы нам невыбухи с невыебами сравнить?

Я сказал:

– Серега. Это просто. Дело в том, что обычно хорошие невыебы именно с плохими выбухами связаны. И наоборот: часто за хорошим невыбухом следует автоматический выеб, как сказуемое за подлежащим.

Этот невыбух, он же невыеб, произошел в Генуэзской крепости, что случилось в то самое лето, когда мы из Гурзуфа на Тамань с Дезодорантом вырвались. А вырвались мы аквабупом: взяли билеты от Гурзуфа до Фрунзенского, и сразу после Фрунзенского у нас и наступил буп.

В бупе главное – не светиться, не мельтешить. В принципе, аквабупом можно и кругосветное путешествие сотворить, если бы какие-нибудь кораблики вокруг света ходили.

В данном случае, у нас был некий замысловатый гибрид бупа и буха. Дело в том, что маленькие кораблики ходили только до Малореченского, а уж оттуда до Судака надо было на метеор пересаживаться.

В метеор нам пришлось вписаться уже бухом, то есть, мы сначала долго разбухивались на малореченской пристани, а потом внезапно возникли уже внутри метеора, где и наступил бух.

Случилось так, что в Судаке нас из этого метеора со страшными морскими проклятиями выбросили, что нам, в принципе, и было нужно, ибо еще с утра мы договорились занайтовать в Генуэзской крепости, ибо знали мы: в Судаке какая-то Генуэзская крепость есть.

И вот, идем мы по Судаку, часов в десять вечера. Генуэзскую крепость ищем. А к нам уже начал медленно подкрадываться вечерний бодун.

Я сказал:

– Серега. А что, если там, в Генуэзской крепости, есть какие-нибудь археологи, как в Севастополе или на Тамани. Тогда мы не просто в Генуэзской крепости будем найт на древних камнях забивать, а у археологов, в спальных мешках.

Серега сказал:

– Мы этим археологам скажем, что мы геологи, тоже, будто коллеги по партии, а ты им расскажешь чего-нибудь из геологии, чему там тебя в твоем МГРИ научили.

Я сказал:

– Чему там меня во МГРИ учили, я уже давно забыл, да и не знал никогда, но о геологии обширные понятия имею, чисто из общей эрудиции. И ты, Серега, им тоже много можешь по геологии рассказать, например, как ты в Жаворонках, в гидрогеологической экспедиции жил и жаворонков там делал.

Серега сказал:

– Мы им расскажем про чувака, который в этой экспедиции Нина кричал, и всех их тоже Нина кричать научим.

Я сказал:

– И Джуманияза их тоже кричать научим.

Серега сказал:

– Бухла у этих археологов, разумеется, нет. Зато, среди археологов полно археологинь. Более того: археологов как таковых, вообще, мало – все больше археологини. И эти немногочисленные археологи среди археологинь как сыры в масле катаются, вроде студентов-медиков среди студенток-медичек. И мы их всех тогда Запорожью и жаворонкам научим.

Так, беседуя и, тем самым, пытаясь отогнать от себя вечерний бодун, прилипающий, словно стая москитов, мы вышли, наконец, на Генуэзскую крепость.

Это сооружение, надо заметить, занимает довольно большую территорию. Мы, вообще-то, ожидали увидеть какую-то одинокую башню, так называемый донжон, а неподалеку – несколько трепещущих на ночном ветру палаток, полных археологинями, которые, едва завидев нас издали, на фоне еще светлого неба, начнут нас в палатки на слип зазывать, потрясая спальными мешками, и Яшины рассказы слушать.

Донжон там на самом деле был, но о нем речь впереди, ибо именно в донжоне и произошел невыбух вместе с невыебом.

Как у Сереги невыбух вместе с невыебом в донжоне произошел

Как известно, в процессе вечернего бодуна, бухом и бупом вырвавшись из Гурзуфа в Судак, мы с Серегой набрели на Генуэзскую крепость и обнаружили, что крепость представляет собой довольно обширную территорию, окруженную высокими стенами. И где-то посередине этой территории или, возможно, на краю ее находился донжон.

И вот, идем мы по Генуэзской крепости и видим какого-то археолога, который навстречу нам, в пелвис пьяный идет. Издали и в сумерках нам даже показалось, что он Чишей идет, хотя каждый разумный человек знает, что Чишей только втроем идти можно.

Серега сказал:

– А можно тут где-нибудь найт забить. Ведь мы тоже археологи, только отбились от стада.

Чувак сказал:

– Сегодня здесь очень трудно найт забить, ибо как раз сегодня у нас день археолога, и много гостей понаехало.

Мы с Серегой переглянулись, ибо мы очень хорошо знали, что такое день археолога. И в нас возникла и сразу окрепла надежда, даже уверенность в том, что мы сегодня не только бухнем, но и знатно разбухаемся в этой Генуэзской крепости.

Но, увы – это были только мечты, ибо чувак привел нас в какой-то угол этой крепости, где валялось несколько археологов и археологинь, уже прокричавших Нина, и все они как-то сгрудились вокруг алюминиевой сорокалитровой фляги вайна.

Вернее, это мы с Серегой сначала так подумали: фляга вайна. На самом деле, эта ужасная фляга была уже пуста.

Это могло значить только одно: в археологической экспедиции больше не было бухла. Реконструкция событий была такова: в день археолога археологи взяли где-то в поселке эту флягу, тогда еще полную бухла. А на текущий момент они ее всю выжрали. И вряд ли они взяли больше, чем одну флягу. Так что, искать в Генуэзской крепости какую-нибудь другую флягу было совершенно бессмысленно.

От нечего делать Серега решил снять ченчину. Из валявшихся на земле ченчин он выбрал себе по вкусу (обычно он выбирал самую страшную) и снял ее.

Когда Серега со своей свежеснятой ченчиной направился в сторону донжона, я, оглядев остальных валявшихся ченчин, решил и себе подснять какую-нибудь.

Но мною владел уже такой страшный бодун, что мне не хотелось никаких ченчин. Вот если бы во фляге остался хоть стакан вайна, то я бы сразу стал резвым и разговорчивым.

Я подошел к фляге, опрокинул ее и потряс над стаканом. Чувак, который кричал Нина ближе всех и был уже несколько в Джуманиязе, поднял сонную голову и сказал:

– Мы уже все так делали.

Это был стюп, большой и страшный. Мне оставалось только одно: подкатился я к какой-то теплой спящей ченчине и решил тоже слип забить.

Но бодун, мною владеющий, никакого слипа мне не давал, и я стал думать обо всем, о чем думаю в таких случаях: об Арабатской стрелке, о завтрашнем розбухе и горькой нашей судьбе.

А вдали, на фоне заездного неба, угрожающей громадой чернел донжон.

Как у Сереги невыбух вместе с невыебом в донжоне произошел

Часть вторая

Данный Яшин рассказ обычно рассказывает Серега, потому что описываемые события происходили именно с ним. Но иногда и я его Сереге рассказываю. А он слушает, из кружки прихлебывает и поправляет меня с блуждающей улыбкой.

Вот я, пожалуй, его и расскажу, чтобы не нарушать стройность повествования. Ведь если бы одни рассказы рассказывались от Сереги, а другие – от Яши, то никто бы так и не понял, кто из нас Серега, а кто – Яша. И стал бы путать нас, как это прапорщик Шаталин делал, когда мы в Харькове ассистировали ему при грандиозном Харьковском бухе. За мной читатель. Сейчас ты узнаешь, паскуда, что произошло в этом черном донжоне.

Итак, Серега снял ченчину и повел ее в донжон. Вернее, она сама его повела, сказав, что там, в этом донжоне и живет, среди самых избранных археологов, а те, кто не избранные, живут в палатках и мешках.

По пути Серега вяло целовал ее в губы и похлопывал по пелвису, чтобы она побыстрее двигалась по направлению к донжону.

Серега сказал:

– А почему ты избранная?

Ченчина сказала:

– А избранная я потому, что мой муж – далеко не последний человек в экспедиции.

Серега сказал:

– А какой же он человек – первый?

Ченчина сказала:

– Нет. Но и далеко-далеко не последний.

Тут Сереге пришла в голову мысль: а не к мужу ли своему его эта ченчина ведет? В таком случае, в этом донжоне и произойдет очередной Серегин невыеб.

Серега сказал:

– А где твой муж – не в донжоне ли он?

Ченчина сказала:

– Нет. Он с другими, тоже не последними людьми, пошел купаться в ночное море. А уж если они пошли, то это надолго.

Серега сказал:

– Тогда давай, двигай. Быстрей иди по направлению к донжону.

И стал Серега эту ченчину в буквальном смысле по склону горы на руках нести, как жертвенного агнца к алтарю.

И вот, пришли они в донжон, поднялись туда, где ченчина с мужем жила, и начал Серега эту ченчину раздевать и разувать. Снял Серега с нее штаны, трусы, кофту какую-то и бюстгальтер. Нагнулся и снял кроссовки с носками. Подумал немного и снял обручальное кольцо. Ибо негоже с замужней ченчиной жаворонков в ее обручальном кольце творить. И вот стоит она перед ним вся разутая и раздетая.

И говорит:

– Серега. А не пойти ли нам бухнуть?

И тогда Серега снова одел ее и обул, надел на нее сначала трусы, потом бюстгальтер, кроссовки с носками, потом штаны и какую-то кофту. И увенчал все это обручальным кольцом.

И спустились они во двор донжона. Стоит ли говорить, как был потрясен Серега тем фактом, что в экспедиции еще остался бух.

Это и понятно: ведь первые люди этой экспедиции бухали, разумеется, отдельно от всего коллектива, от вторых и третьих людей, именно – во дворе донжона. И совершенно естественным оказался тот факт, что когда в общей фляге совершенно кончился бух, и все стали эту флягу трясти над пустым стаканом, в донжоне еще этот бух оставался, между прочим, почерпнутый, как понял Серега, из той же фляги и разлитый по трехлитровым банкам.

Итак, одну из этих банок большие люди с собой на море унесли, где они купались, естественно, побухивая. Другая банка была уже пуста и стояла под столом. А вот в третьей банке было еще литра полтора бухла.

Кроме того, на столе, среди всяких овощных объедков, стояли недопитые стаканы. Как Серега прикинул, всего буха на этом столе, сымпровизированном во дворе донжона, было около двух литров. Если учесть, что в пелвис пьяная ченчина могла выжрать не более полулитра, то Сереге доставалось все остальное, а именно – порядка полутора литров бухла.

Если же ченчина захочет пить с ним поровну, то все равно Сереге достанется больше, поскольку делить они будут банку, а Серега будет еще и из недопитых стаканов бухать.

Я бы на месте Сереги так долго не рассуждал, а просто взял, да и немедленно выпил, как Веничка. Но Серега не торопился: он растягивал удовольствие предвкушения, как это он всегда делал.

Да и торопиться ему было, как он считал, некуда, ибо с высоты крепостной стены, в смутном звездном свете видел, как внизу, на море, купаются достойные, первые люди экспедиции. И, как он понимал, пока они соберутся, да наверх залезут, он успеет выбухать здесь всё до последней капли, а потом еще, если захочется, и ченчину отфачить.

Как же он ошибался! Едва подойдя к столу и протянув руку к банке, он услышал какой-то шум, и чей-то властный голос сказал:

– Не трожь банку.

Серега повернулся на голос и увидел какого-то чувака, по виду – учителя физкультуры. Серега сказал:

– Почему же не трожь? Очень даже и трону.

И немедленно налил себе из банки полный стакан.

Но тут этот странный чувак подскочил Сереге и выбил у него из рук стакан. Это было неслыханным преступлением, пролить бух на землю. Это у нас приравнивается к библейскому греху Онана, который проливал на землю семя свое.

Серега очень обиделся на чувака и решил дать ему по фейсу. Но тут между ними встала ченчина и защитила чувака своей тощей грудью.

Она сказала:

– Не фейсуй его. Это мой муж.

Ченчина явно хотела выслужиться перед мужем, грудью его от Сереги защитив. Но разъяренный муж отшвырнул эту довольно легкую ченчину прочь и встал перед Серегой, уперев кулаки в бока, как лист перед травой.

Тут Серега понял, что ему надо уходить. С чуваком, который просто не хочет дать ему бухнуть, учитель физкультуры, Серега справился бы даже с такого бодуна, в котором он в тот час пребывал. Ибо Серега кабан еще тот, как и я, Яша. Но вот с чуваком, который ворвался в донжон, словно Отелло, бросив своих товарищей на берегу, ибо думает, что здесь уже фачат его жену, справиться с бодуна невозможно. Даже кабан тут неприменим.

И тогда Серега принял самое мудрое решение. Прошмыгнув под грозящими ему кулаками чувака, он быстро покинул территорию донжона, откуда ему вслед доносились ужасные проклятия, впрочем, адресованные не ему, и громкие шлепки.

То чувак, далеко не последний в экспедиции, фейсовал свою невинную жену.

Все это происходило именно тогда, пока я лежал неподалеку от пустой сорокалитровой фляги и думал о разных мучительных вещах: о завтрашнем розбухе, об Иисусе Христе и, конечно же – об Арабатской стрелке.

Арабатская стрелка как основной вопрос философии

Как известно, основной вопрос философии заключается в том, что первично – материя или сознание? Основной же вопрос лично нашей жизни в том, может ли человек пройти Арабатскую стрелку, побухивая?

Разберемся. В чем суть нашей мечты? Главное в нашей мечте то, что мы должны идти по Арабатской стрелке, побухивая. С собой мы не будем ничего нести. В руках должны быть стаканы, иногда – Беломор, и больше ничего. Возможно, за спинами у нас будут легкие, почти не заметные рюкзачки, литра по три, но не более.

Вторым решением могут быть специальные аппараты, которые мы видели на Олипиаде-80. Там, по всем олимпийским объектам ходили какие-то молодые люди, похожие на космонавтов. За спинами у них висели баллоны, а из-под мышек торчал кран, откуда они и наливали желающим утолить жажду.

Наливали они, конечно, не бух и не пиво, а фанту. Но мы с Серегой, внимательно осмотрев эти аппараты, повертев чувака-космонавта так и сяк, поняли, что подобные аппараты могли бы нам пригодиться на Арабатской стрелке.

Вот, идешь себе по песчаной косе: одна рука свободна, в ней Беломор, когда куришь, или же просто – энергично жестикулируешь ладонью, оформляя беседу, ногой пинаешь всякие вынесенные морем бессмысленности, в другой руке стакан, а справа вода и слева тоже вода. Время от времени суешь руку со стаканом под мышку, мизинцем нажимаешь потайную кнопку, и в стакан тебе бух журчит. И вытаскиваешь ты из-под мышки уже полный стакан.

Когда же в баллонах бух кончается, то кто-то незаметно подходит сзади – ченчины, нами для этой миссии подписанные, или там – какие-нибудь чуваки-небухи, или, допустим, с вертолета шлангом нас заправляют, как истребителей. А мы идем, побухивая, мирно беседуя, как древние греки, и ничего нам не надо.

Серега сказал:

– Что в философском вопросе Арабатской стрелки главное?

И сам себе ответил:

– Главное, это идти, да так, чтобы слева было Азовское море, а справа – Сиваш. Но так ли это важно, что Сиваш будет справа, а Азовское море – слева?

И снова сам ответил:

– Не так важно. Всё может быть и наоборот, если по Арабатской стрелке обратно идти. А зачем нам по Арабатской стрелке обратно идти, что от этого изменится?

И снова сам себе ответил, поскольку я ему ответить не мог, ибо уже давно Нина кричал:

– Ничего не изменится. Главное в нашем деле – это чтобы слева была вода и справа – тоже вода. Предлагаю. Будем ходить по Арабатской стрелке туда сюда, периодически возвращаясь на станцию Валок и закачивая заспинные фляги, и нам все время будет казаться, что мы по Арабатской стрелке идем.

Сказав так, Серега прокричал Нина и умер, и приснился ему очень странный сон. Снилось, что мы разбогатели от перепродажи всяких трусов и лифчиков, купили яхту, и вдоль Арабатской стрелки на яхте плывем. А по самой Арабатской стрелке тоже Серега с Яшей идут, и мы к тем, другим Сереге с Яшей, время от времени подплываем и бух им в баллоны шлангом закачиваем. И себя на яхте – тоже не забываем.

Впрочем, потом у Сереги стрём начался: снилось ему уже, что мы, не разбогатев от перепродажи всяких трусов, лифчиков и презервативов, на своей яхте плывем, а бупом на чьей-то чужой яхте едем.

Как мы в первый раз бупом ехали

Буп – это всего лишь частный случай буха, и ехать бупом отличается от ехать бухом лишь тем, что на бухе момент проникновения в транспортное средство в памяти не откладывается.

Рассказывают, что когда мы с Серегой в 1980-м году в Харьков из Тулы бухом приехали и на харьковском вокзале отслипились, бодун на нас напал знатный.

С этого грандиозного бодуна мы с большим трудом на улицу Свердлова выбрались и на первой свердловской точке до тех пор зависли, пока великий харьковский бодун нас не отпустил.

Размявшись местным пивом, мы приступили к осмотру достопримечательностей: вот тогда-то мы и обнаружили в Русском музее Мальчика в феске работы Борисова-Мусатова и изрядно над ним постеблись.

Делать в нам в Харькове было больше нечего, ведь это было задолго до того, как туда Еню Алини служить назначили, и прапорщика Шаталина пришла пора из армии провожать. Вот мы и решили спуститься дальше на юг.

Вернувшись на вокзал, мы увидели какой-то поезд, стоящий носом к югу. Поезд как раз трогался, и проводница загоняла пассажиров в вагон. В наших руках были две открытые бутылки пива, из которых мы мирно прихлебывали, заходя вместе с другими пассажирами в вагон. Так как у нас не было с собой никаких вещей, кроме двух бутылок пива, мы производили впечатление пассажиров, которые в этом поезде едут и пытаются в этот поезд войти, потому что он уже трогается.

Причем, я заметил, что на входе проводница о чем-то спросила Серегу, а он ей что-то ответил.

Когда мы образовались в тамбуре и стали, побухивая, курить свой Беломор, Серега сказал:

– Вот, вероятно, и вчера мы тоже так сделали, в Туле, только не знаем об этом, поскольку момент проникновения в поезд в нашей памяти не отложился. Давай тогда этот способ передвижения назовем бупом.

Я сказал:

– А почему бупом?

Серега сказал:

– А потому бупом, что когда проводница спросила меня, из какого мы вагона, мой рот был полон харьковского пива. Я честно хотел сказать, что мы из восьмого вагона, но, поскольку мой рот был харьковским пивом полон, у меня только и получилось, что:

– Буп, буп.

С тех пор мы и стали называть такой способ перемещения – бупом. Как я уже говорил, буп – это всего лишь разновидность буха, но можно трактовать и иначе: бух – это частный случай бупа. Иногда выходило, что один из нас ехал бухом, а другой – бупом, хотя оба мы и проникали в вагон одновременно. Чаще всего, мы, конечно, оба ехали бухом, ибо бух – это есть способ существования белковых тел вообще, независимо от скорости их передвижения, что мы с Серегой еще в школе, на уроке химии вывели.

* * *

Дальше:

Как мы в Евпаторию выступили

Как мы к Ене Алини в Евпаторию стремились

Content

Сергей Саканский
Автостопом по восьмидесятым. Яшины рассказы 12

Как у Сереги в судаке невыбух вместе с невыебом произошел

Как у Сереги невыбух вместе с невыебом в донжоне произошел

Как у Сереги невыбух вместе с невыебом в донжоне произошел Часть вторая

Арабатская стрелка как основной вопрос философии

Как мы в первый раз бупом ехали