Ирина Балина

Крот Филипп и мышка По

© Балина Ирина, 2014

© Мартьян Анастасия, иллюстрации, 2014

© Owl Winter, оформление, 2015

* * *

Алисе

Он всё это увидел своими глазами и остался жив, а оставшись в живых, очень этому удивился.

Кеннет Грэм. «Ветер в ивах»

Глава I

Под старым деревом

Наступила поздняя весна. Снега уже нигде не осталось, земля просохла и нагрелась под солнечными лучами. На деревьях зеленели сочные листья, в ветвях щебетали птицы, радуясь возвращению домой. Под большим старым дубом, настолько старым, что часть ветвей его уже засохла, и настолько большим, что оставшиеся распростёрлись огромной тенистой кроной, за столиком, накрытым белой накрахмаленной скатертью и заставленным всяческими угощениями, завтракало семейство кроликов. Как и любое кроличье семейство, оно было большим и шумным. Папа кролик сидел во главе стола и чинно отхлёбывал чай из большой чашки. Мама крольчиха суетливо подбегала то к одному крольчонку, чтобы вытереть ему нос, то к другому, чтобы промокнуть за ним разлитый чай. А так как крольчат у них было семеро, суетиться ей приходилось бесконечно, и галдёж под деревом стоял ещё тот.

– Мама! Младший отнял у меня пряник! – запищал один из крольчат.

– Не сердись на него, он же маленький, – начинает уговоры крольчиха.

Но рёв поднимается до небес, и маме крольчихе приходится бежать в домик, скрытый в корнях старого дуба, на кухню, чтобы пополнить тарелку с пряниками на столе.

Папа кролик неторопливо разворачивает газету. Он никуда не спешит сегодня, потому что у него выходной.

– Дорога-а-ая! – Зовёт он, слегка оборачиваясь назад. – Здесь полно объявлений. Держу пари, что в ближайшие дни мы начнём переезд.

Крольчиха уже возвращалась из дома, неся тарелку с пряниками.

– Ах, милый… – вздохнула она и опустилась на стул рядом с ним, – ну разве нам действительно нужен новый дом? Ведь дуб ещё не такой старый, как лис уверял. Он был уверен, помнишь? Был уверен и нам доказать пытался, что этой весной листья уже не распустятся больше. Но дерево живёт. И я думаю, будет жить ещё достаточно долго.

– Я люблю этот домик не меньше чем ты, дорогая. Но лис ведь прав. Дом староват, ещё мой прадед вырыл здесь первую норку для своей жены и крольчат. А сейчас, когда нас уже девять, в нём становится тесно.

– Я ни на минуту не сомневаюсь, что ты прав. Просто во мне говорят привычка и страх перемен. Если найдётся подходящий дом, мы все с радостью переедем в него.

Сказав это, крольчиха на секунду замолчала, как будто задумалась, а потом вдруг вздрогнула и вскочила со стула, да так, что папа кролик от неожиданности чуть не опрокинул на себя чашку с чаем.

– Что такое? – медленно проговорил он.

Крольчата мгновенно затихли и испуганно прижали ушки.

– Не знаю… – шёпотом ответила крольчиха, – кажется, будто стул подо мною зашевелился.

Все боязливо перевели взгляд на стул, на котором сидела мама.

– Как только он шевельнётся ещё раз, – тихонько проинструктировал папа кролик, – бежать всем. Я остаюсь, а ты, жена, приготовь что-нибудь потяжелее и подай мне из окна, когда забежишь в дом.

И тут стул зашевелился вновь. Только шевелился, разумеется, не сам он, а земля под ним заходила ходуном.

– Все в дом! – шёпотом скомандовал папа кролик.

Но команды и не потребовалось. Крольчата уже ринулись к двери, а мама крольчиха, убедившись, что все зашли внутрь, унеслась на кухню искать что-нибудь тяжёлое.

В этот момент папа кролик, не выпуская из рук газету, медленно подкрался к кучке земли, которая образовалась под стулом. Кучка продолжала увеличиваться, и вскоре стул упал, а из дыры в земле на его месте показался чей-то нос. У папы кролика подкосились лапы, он больше не смог вынести такого нервного напряжения, когда этот нос ещё и захрюкал.

– Пустые шишки! – воскликнул он, зажмурился и со всего размаху хлопнул по этому носу свёрнутой в рулон газетой, а потом быстро отскочил назад и пригляделся.

Нос на какое-то мгновение исчез из виду, но вскоре вновь появился из дыры в земле. Тогда кролик, набравшись смелости, ринулся запихивать этот подозрительный нос обратно.

– Да что же это? – кряхтел он. – Ну, давай-ка назад, ну, ну… – толкал он его со всей силы.

– Эй, там! – послышался вдруг из-под земли вполне звериный голос. – Может, хватит хлопать меня по носу и пытаться запихнуть обратно? Что если бы я с утра пораньше запер вас дома, подперев снаружи входную дверь?

Кролик остолбенел от удивления. В этот момент крольчиха высунулась из окна, протягивая ему сковороду.

– Нет, нет… – помахал ей кролик, не оборачиваясь. – Тут, кажется, вышла ошибка…

Тон кролика совершенно переменился. Он стал невероятно робким и заискивающим. Тем временем из дыры в земле, неторопливо отряхиваясь и поправляя очки, вылез крот.

– Здравствуйте… – пролепетал кролик и тут же спрятал газету за спину.

– Да уж теперь-то… – пробормотал крот, потирая нос.

– Я очень прошу меня извинить, – заговорил кролик, – мы тут все страшно перепугались. Понимаете? Вы прорыли дыру посреди нашего дворика. Понимаете? Понимаете?

– Понимаю. А вы ходите по моей голове, – грубо буркнул крот себе под нос.

Кролик почему-то тут же посмотрел на макушку крота, как будто ожидал там увидеть одного из своих крольчат.

– Простите, как вы сказали? По голове?

– Именно. И я не жалуюсь. – Ответил крот. Потом он два раза топнул ногой и указал пальцем в землю. – Там.

Кролик выпучил глаза, пытаясь рассмотреть, куда он указывает.

– Там, под землёй. Там я живу. Мой дом под землёй, – растолковал крот.

– Ох, так мы соседи? – полностью растерявшись, спросил кролик.

Кролик уже понял, что сосед его угрюм и неразговорчив, а потому сам же и продолжил диалог: «Позвольте предложить вам присесть». Он поднял с земли упавший стул и пододвинул его к столу, одновременно приглашая крота садиться.

– Я постою, – ответил крот. И кролик подумал бы, что крот просто смутился и отказался из вежливости, если бы тон его не был таким недружелюбным.

– Ах, от чего же? – кролик старался улыбаться кроту совершенно искренне, но всё ещё было видно, что он побаивается его. – Отчего же? Зачем стоять? Прекрасная погода. Садитесь и пейте чай вместе с нами.

– Погода прекрасная, – отозвался крот, изредка бросая на кролика взгляд исподлобья. – В сущности, это вообще первая погода, которую я вижу. Я был некогда предупреждён о том, что лучшее время наверху – это поздняя весна. Тогда и солнце ещё щадит глаза, и воздух полон свежести, и птицы поют особенно красиво. Собственно, ради этого я и вылез. Но первое, что получил, – шлепок по носу. Чего и ожидал, откровенно говоря, идея выйти наверх всегда казалась мне крайне сомнительной.

– Ах, простите, простите же нас! – воскликнул кролик. – Да если б мы знали! Да если б мы… – Кролика переполняли неловкость за свой поступок и стыд перед кротом. – И всё-таки попейте с нами чаю. Жена! Дети! Выходите во двор! К нам любезно пожаловал наш давний сосед.

Мама крольчиха опасливо приоткрыла дверь и медленно подошла к супругу. Крольчата хотели было высыпать наружу, но мягкая материнская лапа их остановила. Она подошла к мужу и прошептала на ухо: «Кто этот странный зверь? Ты уверен, что он безопасен?». «Похоже на то, – прошептал он в ответ, – так или иначе, я перед ним виноват. Надо уважить его чаем и хорошим обращением».

Крот выглядел мрачно и насупленно. Он весь был вымазан в земле, и его запылённые очки почти полностью скрывали маленькие глазки, из-за чего он казался ещё более непроницаемым и замкнутым. Но опасностью от него не веяло, а уж что-что, а опасность мама крольчиха в звере разгадать всегда могла. Поэтому она тут же поманила крольчат из-за двери, и всё семейство снова уселось за стол.

– Надеюсь, вы нас простите? – всё ещё продолжал повторять кролик, когда крот медленно и с напускной неохотой всё-таки стал усаживаться за стол. – Мы ведь даже не знаем вашего имени. Вот же как получилось… Ну, мы ведь не знали. Не могли знать…

– Филипп, – коротко представился крот.

– А это моя жена Марта, – поспешил отрапортовать кролик, – детки: Эмма, Лил, Пушинка, Эдмунд младший, Найки, Хвостик и младшенький – Прыг. Меня зовут Эдмунд, но все зовут меня Эд, так что…

Крот выглядел совершенно безразличным. Крольчата с удивлением и опаской смотрели на незваного гостя.

– Прошу вас, угощайтесь, – сказал кролик и пододвинул кроту чашку.

Крот взял чашку в лапы и стал рассматривать её с неприкрытым пренебрежением. Крольчиха поинтересовалась, какого чая он желает, малинового или земляничного и, услышав краткое «всё равно», налила ему малинового. За столом воцарилось напряжённое молчание. Никто не знал о чём заговорить, и хотел ли их сосед вообще разговаривать. Крот выпил чаю, съел несколько пряников, стряхнул со стола крошки, кашлянул пару раз и стал собираться уходить.

– Ну, разве вы уже уходите? – задал вопрос кролик. – Ведь вы совсем ничего не съели. И мы даже не успели ни о чём с вами поговорить.

– Я не прочь посидеть чуток, – на удивление всем ответил крот, – и даже съел бы ещё чего-нибудь, если только вы позволите мне сидеть здесь молча. Прошу вас, говорите со своей семьёй, будто меня нет. Я и без того потревожил вас, да я и не мастер в застольных беседах.

Не успел кролик опомниться от столь длинного монолога крота, как крольчиха уже начала говорить: «Конечно, конечно! Сидите, сколько захочется. Мы можем совсем вас не замечать, если вам так угодно!». Потом она вздохнула как бы с облегчением и принялась поучать детей ровно держать спины и не класть локти на стол. Дворик кроличьего дома снова оживился весёлой болтовнёй и звонким детским смехом.

Кролик был в замешательстве, но решил, что предпринимать шаги по введению соседа в общество своей семьи он больше не станет по двум причинам: во-первых, очевидно было, что кроту этого не очень-то и хотелось, а во-вторых, – такой угрюмый гость за столом в воскресное утро грозил испортить всем чудесное настроение.

Завтрак растянулся до обеда, а на обед крота остаться не пригласили, потому он ушёл, не дожидаясь, пока ему начнут намекать о необходимости покинуть дворик. Он залез обратно в дыру, из которой вышел утром, и кролик аккуратно притоптал землю лапой.

– Гадкий тип.

Папа кролик ещё никогда и не о ком так не отзывался. Сказав это, он испуганно зажал рот лапкой, в страхе, что вслед за этими словами из него полезут и прочие, совершенно непрошенные. К счастью, их так никто и не услышал.

«Пф!» – фыркнул крот, не оборачиваясь, и зашагал вглубь подземного хода. – «Все эти семейные дела, суета, завтраки, Эдмунды и Пушинки, – ворчал он, углубляясь под землю, – ерунда! Как хорошо, что я живу один. Ни тебе жены, что вечно норовит накормить тебя чем-нибудь или стряхнуть крошки с воротничка, ни толпы маленьких бездельников, снующих повсюду, поднимающих пыль и шум». Крот ещё долго ворчал, пока, наконец, земляной ход не начал расширяться. А когда перед ним предстала просторная комната, заваленная сухими листьями и соломой, он вздохнул с облегчением, отдышался и, довольно ухмыльнувшись, завалился на свою любимую подстилку. После такого потрясения, как сегодняшняя встреча с внешним миром, кроту необходимо было поспать. И последним, что он буркнул, проваливаясь в сон, было: «Если б не эти наглые бобры…».

Глава II

В кроличьем домике

Утром кролик по привычке беззаботно вышел во двор своего дома, но, наткнувшись взглядом на разрытую землю в том месте, откуда вчера вылез крот, он тут же вздрогнул и поморщился. Ему было крайне неприятно вспоминать о вчерашней встрече с угрюмым соседом, а от осознания того, что он мог снова вторгнуться на его территорию, кролика пробирала настоящая дрожь. Поэтому он разворачивал утреннюю газету, время от времени поглядывая в сторону кротовьей дыры.

Через минуту во двор уже высыпали крольчата, а за ними показалась крольчиха с чайными принадлежностями на подносе.

– Хвостик, Лил, Пушинка, – строго звала крольчиха, – верните портфель и зонтик вашего отца на место немедленно, он уже опаздывает!

– Мне некогда гоняться за этими сорванцами! – с улыбкой произнёс кролик, поймав за ушки пробегавшую мимо Лил.

Крольчата носились по двору, встречая новый день, счастливые, не ведая, что такое необходимость утром идти на работу. Кролик наспех отхлёбывал не успевший остыть чай.

– Дорогая, я уже опаздываю.

Крольчиха только что догнала Пушинку и пыталась отобрать у неё зонтик.

– Что за непослушные дети?

Остальные тоже включились в игру догонялки. Вот Эмма и Найки уже пытаются спрятать папин портфель меж древесных корней, у порога. И только Прыг, ещё совсем маленький, забавляется, глядя на всю эту кутерьму со стороны.

Но кто это выходит из-за стола? Чинно, горделиво задрав нос, Эдмунд-младший ласково, но настойчиво раздвигает стену из своих сестёр, чтобы забрать портфель отца.

– Эмма, Найки, – тоном очень похожим на родительский, произносит он, – прекратите баловство. Сколько вам лет? Лил, Пушинка, приличные девочки себя так не ведут. Хвостик, посмотри, как ты растрепался от беготни! Маме опять придётся тебя причёсывать. А ты, Прыг, должен знать, что такие затеи глупы, а не смешны. Отцу пора на работу, а вы только мешаете ему собраться. Хорошие дети должны помогать родителям!

– Но мы просто… – обиженно протянула Лил.

– Мы просто… – начала Эмма.

– Мы просто не хотим, чтобы папа уходил! – выпалил Хвостик.

– Будет тебе, Эдмунд, – ласково проговорила крольчиха, приглаживая ушки Хвостика.

Отец семейства ласково обнял сбежавшихся к нему крольчат, а Эдмунд младший бережно и с особым почтением вручил отцу портфель и зонтик. Кролик принял их, выражая полное одобрение действиям сына.

– Семья, – проговорил кролик, окидывая взглядом их всех, – я действительно опаздываю!

Сказав так, он вприпрыжку направился к воротам, ребячья суета всегда поднимала по утрам его настроение.

«Какая глупость! – думал крот, который уже несколько минут наблюдал за происходящим, высунув голову из дыры в земле. – Столько детей, столько шума и гама! Никакого покоя и порядка. Ни тебе спокойно собраться на работу, ни тебе тихонько позавтракать у себя во дворе. Какой же глупец этот Эд. Пф… И имя-то какое глупое!». Последние два предложения он, кажется, произнёс вслух, так сильны и неудержимы были мысли в его голове на этот счёт. Поняв это, крот нисколько не смутился и даже не прикрыл рот лапой, как сделал бы любой другой зверь в лесу. Наоборот, он ухмыльнулся злорадно и безразлично, от чего морда его приобрела очень неприятное выражение. Крольчиха услышала эти его слова и не стала притворяться вежливой.

– Вы невоспитанный хам! – проговорила она. – Я попросила бы вас удалиться с нашего двора, если бы не наше соседство, о котором я жалею, что узнала.

Крольчиха Марта всегда была прямолинейной, и муж её не раз упоминал этот факт, как одну из причин его любви к ней.

Крот не выказал никакого внимания её словам, напротив, он стал, как ни в чём не бывало, выбираться из-под земли. Медленно и неуклюже с непривычки, так как делал он это всего лишь во второй раз в жизни. Марта собрала крольчат и отправила их домой. Когда Прыг последним зашёл в дом, она проследовала за ним и демонстративно хлопнула дверью.

– Отлично… – проговорил крот. – Наконец-то я могу посидеть снаружи, не отягощённый обществом этого взбалмошного семейства.

Он бесцеремонно взял один из кроличьих стульев, пододвинул его поближе к дыре и уселся на него, вытянув задние лапы и откинувшись на спинку, передние лапы он закинул за голову, а нос устремил вверх. Он сидел так несколько минут и рассматривал крону старого дуба, сквозь которую в глаза ему бил солнечный лучик. Этот свет сильно раздражал крота, он пытался уворачиваться от него, но безуспешно. Крот уже почти рычал от недовольства, когда откуда-то на ветку, ближе всего склонившуюся над ним, прилетела стайка птичек. Они завели чудную весеннюю песню, но крот так сконфузился при первых же её звуках, что было совершенно ясно, что такое пение не пришлось ему по душе. «И как же тут, снаружи, можно жить? – думал крот. – Тут вечно какие-то звуки летят со всех сторон. Да ещё и этот ветер дует в спину. А солнце! Это солнце – просто наказание! Нет, неправ был тот крот, которому впервые пришла идея подняться на поверхность. Это место совершенно непригодно для жизни». Размышляя так, крот уже собрался было уходить, но тут внезапно он услышал посвистывание, которое отличалось от птичьего. Он повернул голову в сторону донёсшегося до него звука, тот шёл откуда-то из леса. «А это что? – пробурчал крот. – Ещё одна птица. Наверное, страшно уродливая и большая, раз не поёт с остальными». В эту минуту ветви кустарника у калитки раздвинулись, и из-за них показалась рыжая мордочка с длинным остроконечным носом, а вслед за ней и целый зверь. Он заглянул через забор, потом нагнулся и посмотрел в щёлочку между досок, потом подпрыгнул и снова посмотрел на двор. Кажется, он заметил крота только с третьего раза, потому что, заметив его, он как-то смутился и постеснялся своего поведения.

– Здравствуйте, здравствуйте! – переменив любопытное выражение мордочки на наигранно дружелюбное, прокричал он. – А хозяева дома? Позволите пройти?

Крот лишь пожал плечами. Это дело его не касалось, но ему было слегка любопытно.

Убедившись в безразличие крота, зверь просунул лапу меж двух досок забора и так ловко открыл калитку, будто делал это уже много раз. Затем он прошествовал мимо крота по дорожке, ведущей к входной двери. Он шёл, слегка согнувшись, а уши держал востро. Его мягкие лапы тихо ступали по земле и немного вязли в ней, оставляя следы. Позади себя зверь волок ветку, оторванную от кустарника у забора, – она прекрасно заметала следы.

– Жулик что ли? – поудобнее устраиваясь на стуле, совершенно безбоязненно произнёс крот.

От этих слов зверь весь сжался и пригнулся ещё ниже к земле, как будто на него замахнулись палкой. Он ненадолго замер, озираясь по сторонам, затем выпрямился в полный рост, сделал вид, что ветка ему нужна, чтобы отгонять мух и продолжил свой путь по направлению к двери дома. У самой двери он остановился, заглянул в окно и, убедившись, что в доме кто-то есть, постучал.

– Хозяюшка! Открывайте дверь. Это ваш верный друг и помощник лис! – призывно сказал он.

Дверь скрипнула, открывшись.

– Ааа… – протянула Марта, очевидно разочаровавшись в том, что увидела, – Гил… Здравствуйте. Какими судьбами снова к нам?

– Ну, Марта, я же просто скучаю по малышам. Зашёл повидаться.

– Вчера заходили. Заходили в пятницу. И так всю неделю. Гил, у вас всё хорошо?

– Мои дела лучше, чем у кого бы то ни было! – с сияющей улыбкой ответил лис. – Меня больше интересуют ваши. Видите ли…

Начала этого разговора крот не слышал, но продолжение услышать хотел, поэтому он влез обратно в нору и пошёл по длинному коридору в земле, ведущему в одну из его кладовых. Кладовая крота находилась как раз под кроличьим домиком, и там было прекрасно слышно всё то, что происходило внутри дома. Сначала крот слышал лишь топот маленьких заячьих лапок по дощатому полу, кто-то пару раз упал, один раз заплакал, потом был взрыв смеха со всех сторон, и тут с порога на пол ступили лапы двоих взрослых зверей.

– Видите ли… Ох, я пройду, если вы не против? – с этими словами лис протиснулся между крольчихой и противоположной стороной дверного проёма. – Видите ли, дуб очень стар, и мне крайне небезразличен тот факт, что, оставаясь жить в его корнях, вы подвергаете себя и своих крольчат опасности. – Говоря так, лис проследовал до середины комнаты, остановился и окинул потолок печальным взглядом. – Да, всё так, как я и думал. – Вздохнул он. – Он вот-вот обвалится. И я настоятельно советую…

– И вы настоятельно советуете нам скорее переехать отсюда. – Не дала ему закончить крольчиха. Она всё ещё стояла у открытой двери, как бы выжидая, когда лис вздумает удалиться так же неожиданно, как и пришёл. Но лис и не думал уходить. – Я и мой муж, мы слышали это от вас уже тысячу раз. Вы знаете, что Эд уже почти на вашей стороне, но мнение жены для него, скажу вам с полной уверенностью, не менее важно, чем… – Она помедлила. – Чем мнение лиса.

– Позвольте присесть? – с бессменной улыбкой задал вопрос лис и тут же опустился за стол.

– Садитесь, но завтрак уже окончен, а обед ещё не готов, – сказала крольчиха и плавно отодвинула на другой край стола вазу с печеньем.

– Марта, – доверительным тоном произнёс лис, поймав её лапу в свою, – милая Марта. Почему же вы так не рады мне? Вы и ваша семья мне искренне симпатичны.

Крольчиха брезгливо отдёрнула лапку и обтёрла её о фартук.

– Если бы мы были вам симпатичны, да если бы вы просто относились к нам с почтением, вы не стали бы надоедать нам своими частыми визитами, Гил. Мой муж, возможно, и поддался вашему очарованию, но на то я и его жена, чтобы исправлять подобные упущения.

– Марта, Марта! Вы, кажется, думаете, я ваш враг?

– Не друг, уж точно. Пушинка, Найки, возьмите младшеньких и идите играть во дворе.

Крольчата послушно высыпали на улицу, а Эдмунд-младший остался стоять у закрытой двери, прислушиваясь к разговору матери с лисом. Крот же старательно прижимал ухо к потолку своей норы, который одновременно являлся полом в домике кроликов.

– Вы можете улыбаться мне сколько угодно, – спокойным тоном произнесла крольчиха, – но вам меня не обмануть. Вы знаете, что дерево, под которым мы живём, прекрасно сохранилось и простоит здесь ещё не одну зиму. А место, это чудеснейшее место, на котором расположился наш дворик, – оно просто не даёт вам покоя. Другого такого нет во всём лесу.

– Марта, – прервал её лис, – милая Марта! Да как вы только можете так обо мне думать? Я являюсь добрым другом вашей семьи с тех самых пор, как на свет появился ваш первый крольчонок. Я всегда желал вам только добра.

– Разумеется, семейству мышей вы тоже желали только добра. И где же они теперь? Они…

Крот всё сильнее прижимал ухо к земляному своду, но звук почему-то стал плохо долетать до него, и он решил сменить место положения. Торопливо он перемещался от одной части норы к другой, пытаясь поймать голос крольчихи и наконец…

– А утки? Как жестоко вы поступили с ними! Ведь Агнесс сидела на кладке, их детки ещё не успели вылупиться, как вы согнали их с берега речки и отдали его этим ненасытным бобрам!

– Прошу меня простить, Марта, но я никого не сгонял! – постепенно повышая голос, отвечал лис. – Они добровольно покинули свой дом, я был лишь безучастным советчиком, сторонним наблюдателем так сказать…

– Действовавшим исключительно в интересах бобров! – закончила за него крольчиха. – Я достаточно терпела вас, Гилберт. Теперь убирайтесь из моего дома!

Лис начал что-то говорить в ответ, но по решительному настрою в голосе крольчихи крот понял, что тот очень скоро сойдёт с порога кроличьего домика. А потому он поспешил вылезти наружу, чтобы воочию понаблюдать за этой картиной. И действительно, через пару минут дверь резко распахнулась так, что Эдмунд-младший, терпеливо прислушивавшийся всё это время к разговору за ней, отскочил, едва избежав удара по носу. Из домика выскочил лис и, как ошпаренный, на четырёх лапах, каким его ещё никто не видел, убежал в лес, перескочив через довольно высокий забор. О том, что лис мог так высоко прыгать, не ведал даже он сам.

«Вот гадкий, – ухмыльнулся крот, возвращаясь обратно под землю, – да и эта хороша. Ц-ц-ц… Балаган!».

«Чумазый грубиян! Скандальная мамаша! Пропади они пропадом! Как же я объяснюсь с медведем? Ай-и…» – так думал лис, убегая всё дальше и дальше, вглубь Зелёного леса.

Глава III

У огромной плотины

В Зелёном лесу, куда не взгляни, отовсюду на тебя в ответ взглянут глаза. Глаза совершенно разные: пара маленьких мышиных, пара больших совиных, пара хитрых лисиных или испуганных заячьих, – лес полон жителей. Поэтому когда крот, пообедав, собрался снова выйти наружу, он тщательно обтёр лапы о свою курточку и пригладил всклокоченные волосы на голове. Он никогда не стремился выглядеть хорошо, так как до недавнего времени его вообще мало кто видел, но после событий сегодняшнего утра ему захотелось снова подняться наружу, где, как известно, полагается не оскорблять других своим неопрятным видом.

«Хм… – хмыкнул крот себе под нос, – не могу же я позволить этим глупцам обвинить меня в неопрятности». И с этими словами он направился по подземному ходу туда, где, по его расчетам, должен был находиться выход в лес у берега реки. Несколько дней назад бобры завалили огромным деревом этот ход, поэтому крот не смог выбраться наружу, к воде, а вместо этого вылез во дворе у кроликов. Теперь он твёрдо вознамерился увидеть ту самую широкую реку, рассказ о которой он слышал ещё в детстве.

А ведь до чего же странным был крот, подумает кто-то. Всю жизнь просидел под землёй, исшарил все возможные ходы под лесом, а наружу, где происходит всё самое интересное, так ни разу и не поднялся.

Тщательно отмеряя шаги, выбирая нужный путь на развилках, крот прошёл долгий путь под землёй. Когда он вылез на поверхность, прорыв новый ход в обход поваленному дереву, солнце уже начинало садиться. Красные лучи просачивались меж листвы деревьев и будто поджигали их, поэтому, высунув морду наружу, крот сначала немного испугался, подумав, что лес в огне. Но, не почуяв запаха дыма, спокойно вылез из-под земли.

«Где же река? – подумал он. – Я точно знаю, что она должна быть здесь. Где же шум воды? Плеск волны о берег?» Вместо этого до крота доносилось монотонное дыхание запыхавшихся бобров, которые трудились над плотиной без остановки. Они валили деревья, разгрызали их и тащили, тащили, чтобы возвести стену, которой не видела ещё ни одна пара глаз в этом лесу.

– С дороги! – проронил запыхавшийся бобёр, волоча за собой кусок древесного ствола. Он прошёл мимо крота и чуть было не отдавил ему лапу.

– Грубиян! – прошипел крот ему вслед.

Он всё ещё не мог понять, почему на месте, где его виду должна была предстать широкая полноводная река, сейчас он видел только лишь огромное русло и маленький ручеёк, бегущий по самому его дну. Внешний мир продолжал его разочаровывать.

«Опять понапрасну вылез» – подумалось ему.

– С дороги! – снова услышал он голос уже другого бобра. Тот протащил мимо него древесную ветку. Один из сучков больно щёлкнул крота по носу.

– Безобразие! – на этот раз в полный голос выкрикнул крот. Но бобёр его не услышал, он был слишком занят. И что-то этот «полный голос» у крота получился каким-то тихим, ведь ему ещё никогда не приходилось кричать. Крот посмотрел туда, откуда мимо него один за другим проходили бобры, – там за горизонт утекал ручеёк, который некогда был полноводной и шумной рекой. Он перевёл взгляд в другую сторону и закинул голову высоко-высоко вверх, чтобы увидеть небо. Нужно было посмотреть именно так высоко, ведь совсем неподалёку от крота возвышалась стена огромной плотины.

Вокруг крота кипела работа. Бобрам было совершенно безразлично его присутствие здесь, на их гигантской стройке.

«Взгляну-ка я, что там за этой стеной, – подумал крот и начал искать путь в толпе бобров. – Какие же мужланы, – думал он, и лицо его искривлялось, выражая отвращение. – Большие, сопящие, взмыленные и глупые звери. Только и знают, что работать. Таскают свои деревья взад-вперёд, грызут, грызут, несут, несут. И зачем им прикладывать столько труда, когда можно жить и в доме поменьше? Зачем строить эту громадину? Форменное уродство, ничего примечательного, совершенно ничего…». Пока крот так думал, он успел забраться уже достаточно высоко над тем местом, где в земле зияла дыра его подземного хода. С такого расстояния можно было хорошо разглядеть, как бобры испещрили лес древесными опилками, сколько тропок они проложили, таща по земле древесные ветки, как много их было там, молодых и сильных, старых и опытных бобров. Все они молча выполняли свою работу, и только изредка от кого-нибудь внизу доносилось «с дороги!». А далеко-далеко, туда, где заканчивался лес, и начиналось бескрайнее поле, за самый горизонт убегал маленький ручеёк по руслу, которое было ему очень велико. Всего этого крот не видел, так как зрение у него было плохое, а стёкла в очках исцарапаны пылью. И всё же он чувствовал по шумному дыханию сотен уставших носов где-то внизу, что работа над плотиной кипела нешуточная.

Неожиданно сопение смолкло, откуда-то сверху раздался пронзительный возглас: «Перерыв!», и сотни бобриных лап затоптались на месте, работники побросали на землю свою ношу, перестали грызть древесные стволы, остановили строительство и стали разворачивать корзины со съестными припасами. Монотонное сопение сменилось дружным причмокиванием. Бобры ещё тяжело дышали, но на мордах у них отображалось большое удовлетворение от проделанной работы и вкусной пищи.

«Уселись есть, – подумал крот. – А чавкают-то ещё противнее, чем сопят!». И он продолжил свой путь наверх. Но у самой вершины, когда он уже готов был ступить на верхний ярус плотины, путь ему преградили два огромных бобра.

– Стой! Сюда нельзя! Здесь начальство.

Крот не стал перечить этим господам и благоразумно попятился назад. Отступив на пару шажков, он присел неподалёку от самого края стены и вгляделся вдаль. «Всё тот же жалкий ручеёк, – пробормотал он, – разве что видно чуть дальше». Но ухо его было очень чутким, оно уловило звук, которого никогда доселе не знало. «Что это? – изумлённо подумал крот, – мягкий, шелестящий, прохладный звук, – приводил он на память когда-то давно слышанные им слова, – плеск волны?» – изумлённо пролепетал он и обернулся. О другой край плотины, действительно, бились волны. С того края вид открывался изумительнейший: широкая, синяя, как само небо, река раскинулась по лесу, подтопив кое-где деревья, в серебристой воде играли блестящие рыбки, а над волнами летали, пронзительно вскрикивая белые чайки.

– Да… – протянул голос, который только что сказал кроту «стой», – с того края вид то, что надо.

В этот момент крот вспомнил, что у него открыт рот. Он слегка вздрогнул, ссутулился и сделал вид, что смотрит совсем в другую сторону. Бобры переглянулись с довольной усмешкой на мордах. В них всколыхнулась гордость за творение собратьев.

– Такого вида в Зелёном Лесу нигде больше не отыскать, – протянул один.

– Это верно, – согласился второй.

«Горделивые наглецы», – шепнул крот себе под нос.

В эту минуту бобры прервали созерцание чудесного вида и быстро развернулись в сторону лестницы, по которой наверх поднимался какой-то зверь. Они заметили его издалека, так как шкура зверя не была бурой, как у всех остальных бобров, и её было хорошо видно на древесном фоне.

– Опять этот рыжий? – толкнул один бобёр другого в бок.

– Он самый. Приказано его больше не пускать.

Бобры спустились по лестнице вниз и преградили дорогу лису. Тот в свою очередь попытался сделать вид, что не заметил их. Он быстро поднимался по лестнице, опустив морду вниз, будто считая ступени, а когда уткнулся носом в стену из бобриных животов, извинился как бы мимоходом и попытался продолжить свой путь вперёд.

– Стой. Не велено тебя больше пускать.

– Простите, простите! – встрепенулся лис, – Вы, верно, меня с кем-то путаете. Гилберт! – представился он и протянул лапу одному из бобров. Тот не взял её, тогда лис попытался проделать то же самое с другим, но и второй был непреклонен.

– Виделись! Забыл? – угрожающим тоном произнесли бобры и встали друг к другу ещё теснее.

Лис то и дело пытался заглянуть через их спины, но бобры тщательно пресекали эти попытки.

Когда в стороне лис заметил крота, он поёжился, а затем стал ещё старательнее вставать на носочки и подпрыгивать, чтобы заглянуть через плечи бобров. Крот повернулся в ту сторону, куда так жаждал попасть лис. Там, у края плотины, за большим, богато накрытым столом, сидел бобёр и уплетал за обе щеки разнообразные кушанья. На шее у него была повязана белейшая накрахмаленная салфетка, на которую капали капли и сыпались крошки, когда он жадно вгрызался в богатое угощение. Бобёр обладал небольшим ростом и очень большим животом. Он был так увлечён едой, что не замечал ничего другого вокруг себя. Он только ел, поминутно отрывая взгляд от столаи переводя его на реку, и тихонько с придыханием произносил: «Какой вид!».

Метания лиса стали такими явственными, что бобры-охранники уже собрались удалить его вручную. Они схватили его под лапы и начали раскачивать, но в этот момент лис закричал и запричитал: «Господин Зельден! Господин Зельден! Не дайте вашим громилам меня выкинуть! Что же это делается?! Ай-яй-яй!».

В этот момент господин Зельден как раз допивал последний стакан божественного виноградного напитка и услаждал свой слух криками чаек и плеском волн. Глаза его были слегка прикрыты от удовольствия, поэтому, когда внезапный возглас лиса заставил его открыть их, господин Зельден выказал крайнее неудовольствие.

– Ну что ещё там? – прикрикнул он на бобров-охранников. – Неужели нельзя избавить меня от посетителей хотя бы на время еды?

– Господин Зельден, – отчаянно вопил лис, отпихиваясь от бобров, – это не посетитель! Это я! Ваш верный друг – лис Гилберт!

При звуке этих слов бобёр закатил глаза и разочарованно вздохнул. «Этот просто так не отвяжется», – подумал он и махнул лапой в знак того, что незваного гостя можно было подпустить к нему.

Лис довольно оправил пиджак и отряхнул штаны, приосанился, горделиво задрав нос, намеренно медленно прошествовал мимо бобров и направился к самому хозяину плотины.

– Я знал, я был уверен, что вы не оставите без внимания того, кто помог вам приобрести столь чудесный участок земли у реки, – самодовольно, но всё ещё подрагивающим голосом пролепетал лис.

– Ты как всегда во время, – не скрывая иронии, проговорил бобёр, – как раз к накрытому столу.

– Спасибо, спасибо, – лис сделал вид, что не заметил насмешки в его словах. – Я знал, что вы щедры в своей благодарности со всеми, особенно с теми, кто…

– Ну, выкладывай, чего пришёл? Поесть? Садись.

– Я забежал проведать, как дела на стройке, и вижу, что плотина грандиозна. Только вам под силу было спланировать и соорудить такое! Поэтому я и…

– Садись. Ешь, пей, только избавь меня от твоей болтовни хотя бы сегодня. – Оборвал его бобёр и повернулся мордой к реке.

– Ну если вы так любезны, что предлагаете мне разделить с вами этот чудесный ужин, – привычно начал рассыпаться в любезностях лис, но не докончил фразы, потому что уж очень он был голоден. Дела его в последнее время совсем не ладились, а потому в желудке было пусто. Он с жадностью набросился на угощение, надеясь, что бобёр не видит, с какой скоростью и как неприкрыто жадно он их поглощает. На какое-то время воцарилась тишина. Слышно было лишь, как лис жевал и как кричали чайки.

«Один пресквернейший обжора, – думал крот, – второй – несноснейший и лицемерный плут». Он покачал головой и проводил взглядом чайку, которая пролетела совсем близко от него. «И неужели он теперь сюда только лишь за едой? Видно, дела его, действительно пошли насмарку». Подумав так, крот ухмыльнулся и начал чуть слышно посмеиваться.

– Эй, ты! Уходи-ка отсюда. А то и тебе понадобится поживиться за чужой счёт. А нам перепадёт за плохую работу!

Один из бобров уже направился к нему, но крот не стал дожидаться своей очереди. Он ясно дал им понять, что собрался уходить. В последний раз он обернулся и посмотрел на них, когда уже стоял в самом низу лестницы, ведущей на верхний ярус плотины. «Тюфяки…» пробормотал он. «Гадкий тип», – переглянулись меж собою бобры.

Кроту же предстоял ещё достаточно долгий путь вниз, меж сидевших тут и там на лестницах бобров, жующих и довольно поглядывающих на творение своих лап. Они совсем не замечали крота, так были увлечены едой. Кроту казалось, что он невидимка. Обычно любой зверь тут же подмечал его и стремился либо прогнать, либо исчезнуть сам, а тут – тут он был, словно пустым местом. Он и не знал огорчаться этому или радоваться.

Этот день не понравился никому, кроме бобров. Ни кроту, который снова разочаровался в том, что увидел на поверхности, ни лису, дела которого совсем покатились под гору, ни медведю, который всё ещё не получил желаемого. И только одной маленькой мышке было невыразимо хорошо в этот день сидеть на берегу речки, слушать песни ветра в камышовых зарослях и смотреть на закатное солнце.

Глава IV

На ночной полянке

Крот порядком устал за день рыть обходные пути, взбираться и спускаться по лестницам, поэтому он решил немного погулять по лесу перед тем, как завалиться на боковую. Лазать под землёй – трудное занятие, лапы от этого сильно устают. Гораздо легче ступать по поверхности. К тому же крот хотел ещё чуть-чуть побыть у реки. Плотину он обошёл уже с другой стороны, река разлилась там во всём своём великолепии. Просторная водная гладь, чуть рябая от лёгкого ветерка, зарделась с последним лучом солнца. Крот прищурился и отвернулся к лесу. С реки подул прохладный ветер, он колыхал прибрежный камыш и отовсюду стал доноситься тихий шёпот.

«Речка баюкает рыбок…», – донеслось откуда-то впереди.

Крот решил пойти вдоль берега и посмотреть, кто там.

«Шшш…», – доносилось из зарослей камыша.

Чем ближе подходил к ним крот, тем яснее он слышал их шорох, но среди этого шороха ясное и чёткое «шшш…» какого-то зверя выдавало его присутствие среди этих растений. Крот приблизился к камышам и раздвинул их лампами, а потом нырнул в зелёные стволы и на минуту исчез в них. Потом он снова появился в самой гуще, огляделся и пошёл на «шшш…», которое становилось всё громче и громче.

«Нет, это не камыши, так шипеть может только зверь», – бормотал крот, озираясь по сторонам.

– Конечно, не камыши, – был дан ответ откуда-то впереди, – я не умею, как камыши, но я стараюсь.

Крот прошёл на голос, отодвинул последние ветки, скрывавшие от него владельца голоса, и увидел маленькую мышку. Она сидела у самого берега, на песке, вытянув лапы к воде и повернув к нему мордочку. Мышка широко улыбалась. Когда волны хотели набежать на её лапки, она ловко подтягивала их к себе, а потом возвращала на место.

Крот застыл в недоумении. Ещё никто и никогда при первой встрече с ним не улыбался так широко, даже кролик. «Наверное, эта мышь не в себе, – подумалось ему, – но она маленькая и вреда мне причинить не сможет». Успокоившись этой мыслью, крот подошёл к ней поближе и поздоровался.

– Здравствуйте, я Филипп, – представился он.

– А я По, – ответила мышка, не вставая и не подав ему лапы, – садитесь рядом, – вместо этого предложила она, – я вас тут не видела, вы проездом?

– Я тут первый раз, но живу совсем неподалёку, – ответил Филипп, удивлённый тем, с какой лёгкостью По заговорила с незнакомцем.

– А где вы живёте?

– Собственно, везде понемногу. Зимой перебираюсь подальше от реки, а летом у старого дуба… Но в целом я живу там. – И он указал лапой вниз.

– В норе под землёй?

– В норе живут зайцы и прочие… Хм… А у меня – система ходов.

– Я живу в норе, – сказала По без тени обиды на мордочке.

Филипп кашлянул и ничего не ответил. Они ещё немножечко посидели в тишине. Филипп не хотел уходить. По казалась безобидной, поздний вечер клонился к ночи, а ночью он ещё никогда не был на поверхности. Ему хотелось посмотреть каково это, когда наверху темно так же, как внизу.

– А я вышел посмотреть на ночь. – Прервал молчание Филипп.

– А вы её ещё не видели?

– Нет, никогда.

– У речки лучше слушать ветер, а ночь смотреть надо в лесу, – сказала По воодушевлённо и поднялась с песка, – пойдёмте, я покажу вам отличное место.

Поражённый, Филипп не знал что ответить. Но ему и в голову не пришло отказаться от такой экскурсии. По казалась неподдельно увлечённой тем, о чём говорила.

– Отлично, – сказал неуверенно Филипп, – показывайте дорогу!

И они зашагали к лесу, оставляя реку позади.

Ночью в Зелёном Лесу одни пары глаз сменяются на другие. Этих меньше, но они большие, жёлтые и светятся в темноте.

– Жутковато, – сказал шёпотом Филипп, следуя за По меж кустов и деревьев.

– Погодите! – так же шёпотом отозвалась По. – Вот сейчас лес наполнится ночными звуками, и тогда вам действительно станет страшно.

По оказалась права. Когда окончательно стемнело, и Филипп перестал что-либо различать даже сквозь очки, лес заговорил на языке, совсем отличном от того, на котором он говорил при свете дня.

– Что за звери скрываются в темноте? – не пряча страха, спросил Филипп. Он уже начинал жалеть, что так опрометчиво решил отправиться с незнакомой мышью в чащу леса ночью.

– Я сама этого не знаю. Но тех жёлтых глаз я особенно боюсь.

Филипп чувствовал, что По тоже боялась, но эта лёгкая боязнь переплеталась с уверенностью в дороге сквозь чащу, выбираемой ею. Ещё через пару минут они забрались так глубоко в лес, что заросли стали непроходимыми для крота. По была маленькой мышкой, а потому с лёгкостью юркала меж ветвей кустарника и частых стволов деревьев. Филипп решил, что если через пару шагов они не достигнут цели, он развернётся и пойдёт обратно, но тут стволы расступились, кусты поредели, и перед ними открылось большое чистое пространство поляны. В ночи поляна была похожа на зияющую в гуще леса дыру. Но, выйдя на неё, можно было беспрепятственно любоваться на тысячи звёзд высоко над головой.

По поманила Филиппа лапой, чтобы он присоединился к ней. Они уселись у края полянки и уставились на небо. Филипп никогда не видел ничего подобного. Плотина бобров сегодня поразила его, но он и представить себе не мог, что уже в этот же день он будет свидетелем чего-то настолько величественного, что ни одному зверю не придёт в голову как-то для себя объяснить. Он не стал задавать По вопросов. Он не спрашивал «что это?» или «как это может быть?», он просто застыл в изумлении, а потом повалился на спину, раскрыл глаза во всю ширь, будто пытаясь охватить ими всё небо, и смотрел, смотрел, смотрел… И пускай глаза его видели плохо, а очки были старые и пыльные, ничего из этого не мешало ему наблюдать всю красоту ночного неба. Он забыл об усталости, о страхе и обо всех разочарованиях, постигших его с тех пор, как он выбрался на поверхность.

– И что, – заговорил Филипп после долгого молчания, – такое бывает каждую ночь?

– Почти, – ответила По, – зимой не бывает, не бывает, когда облака…

– Облака – это те большие белые, которые плавают по небу и загораживают надоедливое солнце?

– Они самые. На них ты тоже должен поглядеть, в ветряную погоду они очень красивы.

– Ой, – встрепенулся Филипп, – что, что это? Одна звёздочка исчезла из виду, вторая, ой, кусок неба совсем опустел! Это, наверное, одно из них? Облако?

– Думаю да, – сказала По и легонько повела носом, – ветер налетел.

Над лесом сбежались тучи. Вечерний ветерок стал пощипывать их носы и щёки. Почти все звёзды скрылись из виду. Филипп тяжело вздохнул. Он мог бы до утра любоваться на них, если бы небо не застлала тёмная пелена.

– Погоди, – приободрила его По, – сейчас начнётся!

– Что начнётся?

– Гляди, – радостно прошептала По и показала лапой на середину полянки.

Один за другим над ней начали зажигаться крохотные огоньки. Они появлялись из травы, плавали по воздуху, то поднимаясь вверх, то опускаясь к земле. Их становилось всё больше и больше, они стали кружить и летать друг за другом, будто играя в догонялки. И если звёзды в небе были неподвижны, то эти огоньки здесь, внизу, всего в нескольких шагах от Филиппа и По, кружились в дивной пляске и завораживали их своим свечением.

– Что это? – Не выдержал Филипп.

– Не что, а кто, – прошептала По, – это светлячки. Осторожно, не спугни их. Весной и летом они появляются тут каждую ночь в это время, если нет дождя. Я не устаю смотреть на них.

– Может, подойдём поближе?

– Стой! – громким шёпотом скомандовала По. – Им нельзя мешать! Видишь? Они заняты каким-то делом. Я уже давно подметила это, только всё не могу разгадать каким…

Филипп заметил среди этого светящегося хоровода один огонёк, который постепенно отделился от общей стайки и направился куда-то вглубь леса. Он следил за ним до тех пор, пока тот не исчез из виду окончательно. Филипп ещё какое-то время смотрел в то место, откуда он по его расчетам он должен был вернуться, но огонёк так больше и не показался. По сидела молча, уставившись куда-то в темноту с застывшей улыбкой. Филипп почувствовал себя глупо. «Конечно же, – думал он, она видела всё это много раз. А я, я раскрыл рот, как полный дурак».

– По, – обратился он к ней, – что ты делаешь?

– Слушаю, как поёт ветер, – не отрывая взгляда от темноты, ответила она.

Ветер, принёсший стаю тучек на полянку, действительно, шуршал теперь травой и листьями деревьев. Глаза Филиппа постепенно привыкли к темноте, и он начал различать бутоны цветов, закрывшихся на ночь. Они покачивались на ветру, будто в полудрёме, готовые вот-вот проснуться. Воздух наполнился опустошающей тишиной, лес замер в ожидании дождя, на поляну с неба грудой валунов скатился первый раскат грома.

– О чём он поёт? – спросил Филипп, не очень надеясь на ответ.

А По запела:

Там, где, шумя, течёт река,

Где сосны высоки,

Где возвышается гора,

И звёзды далеки,

Под сводом там зелёных крон

Был светлячок на свет рождён.

Когда подрос, взлетел он ввысь,

И птицы кругом собрались:

Куда летишь, друг светлячок?

Куда ты держишь путь-далёк?

Лечу туда, – ответил он,

Где я когда-то был рождён.

И к солнцу взор свой устремил,

И прежний дом ему не мил.

Кричали птицы – берегись!

Но он бездумно рвался ввысь.

И солнце крылья опалило,

И светляка приусмирило.

А там, внизу, под сенью крон,

Где был когда-то он рождён,

Куда теперь обратно пал,

В тот дом, что вновь уютным стал.

Там путник шёл, усталый был,

От жажды и жары грустил,

В тот миг природу он молил,

Чтоб дождь прохладный вмиг полил.

Внезапно По замолчала, прижала ушки и прильнула к земле. В этот миг откуда-то сзади послышался громкий шорох в траве, затем что-то молниеносно выпрыгнуло вверх и пронеслось над мышью и кротом. Зверь приземлился прямо перед ними с оскаленной мордой и вздыбленной шерстью. Мышка, дрожа, вжималась в землю, будто пытаясь врасти в неё. Зверь, шипя, надвигался на неё. Крота, он, видимо, не заметил, потому что когда тот обратился к нему по имени, он вздрогнул, подпрыгнул на месте несколько раз, а потом, заикаясь, ответил: «Д-д-да, да, лис Гилберт, к вашим ус-с-слугам…».

– Зачем же вы так напрыгнули на нас? – осведомился крот.

– Я… Я… Я хотел появиться эффектно, – мгновенно выдумал оправдание лис. На его морде отобразилось разочарование и неприкрытая злоба. Он тщетно пытался скрыть это, глупо улыбаясь то кроту, то мыши. Вид у него был очень потрёпанный, будто он всю ночь бродил по лесу, цепляясь шкурой за острые ветки и собирая хвостом репейник. Из-под потрёпанного меха торчали рёбра, а глаза были такими большими, как будто ему отдавили лапу. Он быстро пятился в соседние кусты, а когда напоролся на торчавший неподалёку сук, громко взвизгнул, развернулся, пнул его лапой и убежал в глубь леса.

Крот смотрел на то, как рыжий лисий хвост исчезает меж стволов деревьев. Оттуда, где он скрылся, вдалеке показалось рыжее пятнышко, оно стало расти и больно ударило кроту в глаза. Оно блестело и жгло непривычные к свету глаза, как огонь. Вскоре весь лес залился этим светом. Наступало утро. Солнце ещё не успело взойти, а тучи уже заволокли всё небо, и оно превратилось в далёкий поблёкший диск, скрытый в сером тумане.

– Как незаметно пролетела ночь… – протянул крот.

– Сейчас пойдёт дождь, нам лучше где-нибудь укрыться. – объяснила мышка.

Глава V

В сыром лесу и тёплой норке

Небо раскалывалось на части молниями, лес сотрясался громом, порывы ветра грубо срывали ветки с деревьев. Ливень обрушился на лес и завладел им безраздельно, вода лилась отовсюду.

Лис бежал, спотыкаясь о корни деревьев, скользкие и цепкие, вылезшие из земли, размытой водой. Он казался костями и кожей в своей шкурке, промокшей насквозь. Потоки воды прибили его уши к низу, хвост безжизненно петлял за несущимся вперёд телом. Он никак не мог остановиться. «Вот сейчас выбегу из этого леса, от этих зверей, кроликов, бобров, медведя… Ух-ссс…, – он больно напоролся на неприметный пень, но не остановился, – вырвусь отсюда, убегу, исчезну». Никого он сейчас не мог встретить на своём пути, никто не мог его увидеть, – все звери уютно сидели в своих домиках, норах и дуплах, попивая чай, рассказывая истории детям. Совсем один он нёсся, разбивая перед собой стену дождя. Бежал, не видя перед собой дороги, не чувствуя запахов, не зная, куда бежит. Внезапно земля сотряслась под ним, лес всколыхнулся и подкинул лиса вверх, а когда лапы его опустились на землю, раздался страшный треск и прямо перед ним на мгновение забил фонтан из искр. Молния ударила в высокое дерево, оно вспыхнуло и стало разгораться, несмотря на дождь. С минуту лис, оглушённый, смотрел на гигантский факел, выросший в нескольких шагах от него. От горящей сосны на него пахнуло нестерпимым жаром, он не успел отвернуться и усы его слегка опалились. От земли поднимались клубы пара, жар от огня сменился на приятное тепло. Лис опустил взгляд и посмотрел на свои лапы. Истерзанные и сбитые они отогревались и начинали сильно болеть.

Дождь прекратился так же внезапно, как начался. Лис ещё не успел отдышаться от бега, когда дерево перестало гореть, а сквозь поредевшие тучи показалось солнце. Он медленно брёл в ту сторону, откуда прибежал. Позади него обуглившейся головёшкой чернел ствол дерева, которое совсем недавно было самым высоким в Зелёном Лесу. Он шёл туда, откуда хотел убежать, откуда ещё минуту назад несли его голодные, мокрые лапы. С деревьев на него падали капли воды, как будто дождь ещё не закончился. Он шлёпал по лужам и увязал лапами в грязи. Встреться ему сейчас кто-нибудь на пути… «Как жалок буду я, как жалок!» – думал лис и закатывал глаза к верху. Ни «добрый день», ни «как поживаете», ни улыбка, ни поклон сейчас не спасли бы его от этого чувства, которое он непременно вызвал бы всем своим видом. По морде непрерывным потоком стекали капли, небесные вперемежку с солёными.

Лес перешёл в валежник. Бурелом сегодня вырос благодаря утренней буре. Небо было уже таким ясным, а солнце светило так весело, что поваленный лес внизу никак не хотел примириться с радостью, творившейся на небесах. Лис, может, думал сейчас, отчего кто-то бродит вот так же по лесу, как он, холодный и мокрый, отчего он плут и наглец, отчего он всегда «не к месту», а кого-то утром ждал завтрак, детский смех и работа. Возможно, он думал, что лапы у него очень сильно болят и что хорошо бы поесть хотя бы кореньев. Но как только он перешагнул за невидимую границу запахов, где мышиные, заячьи и лисиные сменились на запах медведя, он сосредоточил все свои мысли и чувства на то, что ему сейчас предстояло. Там, куда не ходили другие звери, а если и ходили, то тайно, тихо и опасливо, лис шёл напрямик, повесив голову, ссутулившись и тяжело вздыхая. Ещё несколько шагов и лис услышал рёв медведя. Шерсть лиса на спине вздыбилась, но лапы продолжили нести его в сторону этого страшного звука. Он упорно не хотел поднимать глаз, чтобы не видеть этого огромного свирепого зверя. Медведь вышел на него по запаху. С оскаленных клыков капала пена, в груди хриплым рёвом булькало дыхание, лапы выпустили страшные когти.

– Гилберт! – заорал он. Этот возглас раскатился по лесу, как гром. Птицы поднялись с деревьев, с листьев опали последние капли дождя.

– Я… я… – промямлил лис.

– Ты посмел показать сюда свою трусливую морду? Снова? Значит, ты наконец-то взялся за работу?

– Я…

– Я не принимаю твоих жалких разговоров! Встал лапами на мою землю, значит, выполнил то, что должен был выполнить для меня. Или тебе не унести отсюда своей плешивой шкуры!

Медведь всё ближе подходил к нему, пока зловоние из его пасти не ударило горячей струёй в нос лиса.

– Ты сделал то, что должен был сделать для меня? – прорычал медведь, пуская клубы пара в прохладный воздух. – Ты, может быть, не знаешь, что мне известно, ты охотился ночью в моих владениях! Ты – глупое животное! – медведь замахнулся и отбросил лиса на десяток шагов назад. Обессиленный зверь ударился о дерево, сполз по стволу и упал ничком на землю. На дрожащих лапах лис поднялся и всё так же, не глядя медведю в глаза, произнёс: «Я нашёл. Я нашёл лучшее место для вас в Зелёном Лесу. Сегодня вечером, на закате, оно будет вашим».

– Сегодня же! – взревел медведь и поднялся на задние лапы.

Лис съёжился и припал к земле.

– Сегодня же… – шептал он, повторял он много раз, – и мне снова можно будет охотиться на моей земле? Вы, вы отдадите мне её?

– Хе-хе! Рр-ууаа! – рявкнул медведь. – Твои земли никудышные всё равно. Забирай их, когда приведёшь меня к этому месту.

Медведь удалялся вглубь валежника, а лис стоял, озирался по сторонам и дрожал. Он чувствовал медвежий запах повсюду. Даже когда не был здесь, теперь он чувствовал его всегда, тяжёлый, смрадный, нависший над ним, как грозовое облако.

Когда земля перестала хлюпать под тяжёлыми лапами удаляющегося медведя, лис повернулся и побрёл обратно в лес.

Промокшего усталого лиса увидели в то утро две пары глаз. Филипп и По сидели под небольшим навесом у мышиной норки и пили чай. Горячий сладкий напиток аппетитно дымился по прохладному утреннему воздуху. По несколько раз юркала в норку, чтобы вынести угощения к чаю, а потом вместе с Филиппом уселась под навесом, и они с наслаждением принялись завтракать.

– Ну и выдалась же ночка! – говорил Филипп. Гремело и трясло так, что земля сыпалась на голову.

– А у меня с потолка текла вода, – вздыхала По. Пришлось ведром выносить её наружу. Утихло только под самое утро, тогда и удалось немного поспать.

– Несладко же вам пришлось, – покачал головой Филипп.

– Это ничего, – с улыбкой ответила По, – зато дождик спел мне продолжение песни ветра.

– Я бы с радостью послушал его.

И По пересказала Филиппу, что она услышала от дождя в ту ночь:

Его ль молитва велика,

Иль солнцу жалко светляка,

Но вдруг подул холодный бриз,

И дождь полился с неба вниз.

«Как быстро набежали тучи!»

Подумал путник. Лес могучий

Зелёной кроной зашумел,

Он рад был – тоже пить хотел.

Наш путник высунул язык

И к капелькам дождя приник,

О, как прохладна и свежа

Погода! Пела вновь душа!

Который час грохочет гром,

И путник уж скорбит о том,

Что весь до ниточки промок,

От холода не чует ног.

А потом заговорил Филипп: «Знаете, По, а это очень хорошо, что мы с вами встретились. Заходите как-нибудь и вы ко мне на чай. Потолкуем о том о сём. В Зелёном Лесу решительно не с кем общаться, кроме вас. Знай я это, возможно, никогда бы и не поднялся наружу».

– Но как же? – прервала его По. – А река? А звёзды? А светлячки? А ветер и дождик? Разве вы согласитесь теперь не видеть, не знать, не чувствовать всего этого?

– Бесспорно, всё это замечательно! – отозвался Филипп. – Зелёный Лес поразил меня своей красотой, но глубоко разочаровал своими обитателями.

– Что вы имеете в виду?

– К примеру, Эдмунд…

– Ах, Эдмунд и Марта? Чудное кроличье семейство! У них, кажется, шестеро?.. Нет, уже семеро малышей!

– Я бы сказал чудное. Все бегают, суетятся! За такой оравой не уследишь. Они и под ногами-то мешаются. А Марта! Марта – несносная упрямая крольчиха. Похоже, она так насела на Эдмунда, что он совсем перестал быть кроликом, он теперь все дни напролёт проводит на работе, а в выходные вынужден терпеть засилье крольчат в своём доме.

– А по мне так вполне счастливое семейство. Им некогда скучать, всегда полно дел.

– Чересчур!

– А как приятно видеть, как подрастают малютки.

– А как неприятно устранять каждый раз беспорядок, который они создают.

– Ну а бобры? Как же бобры? Разве не удивительно то, как они смогли построить такую огромную плотину?

– Громадина перекрыла ход реке и завалила один из моих проходов. К тому же бобры – огромные сопящие звери, довольно гадкие вблизи и глуповатые на деле.

По вздохнула и задумалась. Она хотела ещё многое сказать Филиппу, но решила сделать это позже. А в это время Филипп продолжал, он уже не мог остановиться. Поминутно отхлёбывая чай, он стал восклицать всё громче и громче: «А этот лис Гилберт! Он чуть было не съел тебя на той полянке, помнишь? Прохвост, каких свет ещё не видывал! Да, звери глупы, и он глуп, но как он навязчиво обходителен в своей этой глупости! Какой подхалим и лжец!». Казалось, Филипп говорил ещё долго, но По слушала его лишь одним ухом. Вторым она внимала просыпающемуся лесу, пению птиц, шелесту листочков.

– По, дорогая моя По, с меня хватит знакомств с населением этого леса. Я никому здесь больше не подам лапы. Никому, кроме вас.

Филипп наконец выдохся и замолчал. Он стал замечать, что По уже давно не слушает его речей.

– М-мм… – как бы невзначай промычал он, – кажется, чай совсем остыл.

– Сейчас мы это исправим! – отозвалась, словно пробудилась от спячки, По, и исчезла в глубине своей норки.

Чудесное утро в тот день поднялось над лесом. Птицы пели особенно громко, а воздух был невероятно свеж после ночного дождя. Впрочем, на небе за весь день так и не показалось ни облачка, поэтому под яркими лучами солнца лес просох очень быстро, и в воздухе повисло марево. Поговаривали, что эта жара – предвестник не меньшего ливня. Но ливня в тот день не случилось. Случилось кое-что совсем другое…

Глава VI

На другом берегу

На обед в семействе кроликов сегодня было всё только самое любимое крольчатами: тушёные капуста и морковь, мочёные яблоки и брусничный пирог. Эдмунд-младший так намуштровал ребятню, что вчера все вели себя образцовым образом. Девочки помогли маме с уборкой и ужином, а мальчики не шалили, прибрались во дворике и даже пропололи грядки в огороде. За это Марта обещала им пирог и обещание своё сдержала. Папа кролик ещё был на работе. Без него, конечно, было не так весело наслаждаться любимой едой, но всё семейство знало, что самое лучшее начнётся вечером, когда папа вернётся домой, усядется у камина и станет рассказывать о том, как прошёл день на работе. А когда все новости закончатся, начнутся сказки. Этого крольчата ждали больше всего. Мама будет сидеть рядом в кресле-качалке и вязать, девочки заберутся к папе на колени, а мальчики окружат его со всех сторон, развалившись на полу. Потом один за другим они станут засыпать, а папа с мамой положат их в кроватки, укроют одеяльцами и поцелуют на ночь. Так заканчивался каждый день для кроличьего семейства. Однако то, что произошло дальше, заставило Марту усомниться в том, что и этот день кончится для них так же.

Крольчиха и дети сидели за обеденным столом. Ребятня была на диво молчаливой. Ещё бы! Сегодня они ели брусничный пирог – любимое лакомство. Отвлекаться от такого не хотелось никому, даже самым маленьким. Обострённое кроличье чутьё подсказало семейству, что на дворе был кто-то чужой за мгновение до того, как в дверь без стука или предупредительного приветствия ворвался лис.

– Г-гилберт! – воскликнула в испуге Марта.

Лис появился неожиданно, он никогда раньше не врывался к ним в дом без стука. На его грязной исхудалой морде зияли чёрные озёра ввалившихся глаз, они были выпучены, и взгляд их, казалось, проникал сквозь всё, на что он смотрел. Он стоял в дверном проходе, опёршись о дверной косяк одной лапой, сгорбленный, тощий, тяжело дыша и улыбаясь страшной, широкой, острозубой улыбкой.

– Здравствуй, Марта, – не успев отдышаться, выпалил он и окинул комнату своим пронзительным взглядом. Лис не переставал улыбаться, но улыбка его была теперь какой-то пустой, натянутой без старания, как небрежно надетый пиджак с помятыми рукавами, застрявшим внутри воротником и выбившейся подкладкой.

Марту захлестнул доселе неведомый страх, страх, переплетённый с паникой, с желанием вскрикнуть от ужаса. Она шарахнулась вперёд в попытке отгородить детей от незваного посетителя.

– Марта, Марта, милая… – полушёпотом запричитал лис и кинулся к ней.

Крольчиха чуть было не закричала от страха. Она не успела. Лис упал перед ней на колени и, схватив обе её лапы, сильно прижал их к своей мокрой холодной морде. Крольчиха зажмурилась и попятилась назад. Ей казалось, что сердце у неё сейчас выпрыгнет из груди.

– Марта, я знаю вас уже давно. Я знаю ваших детишек, я видел, как они росли и взрослели, как Эдмунд…

Он что-то ещё лепетал из того, о чём уже не раз ей говорил. Монолог его был каким-то надрывным, казалось, будто он сейчас заплачет. Марта отступала от него шаг за шагом и с ужасом обнаруживала, что он подползает к ней на коленях.

– Гил, Гилберт! – выговорила она наконец, – Что с тобой, Гил? Что случилось? Зачем ты тут? Иди домой.

– Н-нет, нет! Я должен… Я хочу… Марта, вам надо переехать. Вам нужно оставить это дерево.

– Гил, мы это уже обсуждали! И речи быть не может о том, чтобы…

– Марта, Марта! Немедленно, прямо сейчас, я прошу… Я умоляю тебя!

Дети ошеломлённые смотрели на происходящее из-под стола, куда они забрались, как только лис появился на пороге. Только Эдмунд-младший стоял позади матери и с трепещущим, как птаха, сердцем ждал, что произойдёт дальше.

– Что случилось, Гил? Что стряслось? – с выпученными от страха и удивления глазами не переставала Марта.

Лис не знал, что свидетелем их настоящего разговора был крот, который проснулся от послеобеденного сна, когда лис ворвался в кроличий дом. Филипп навострил свои чуткие уши, и теперь ему было слышно всё, что происходило над его головой. Но даже знай он это, лис не изменил бы тона своего общения и не встал бы с колен.

– Марта! Марта! Дети! Марта, скажи Эду, скажи детям, что сегодня же вы переезжаете. Я нашёл вам отличное место совсем недалеко отсюда.

Лис говорил это, а лапы и губы его тряслись мелкой дрожью, глаза бегали, и шмыгал нос.

– Гил, присядь, прошу, – стараясь как можно более спокойным голосом уговорить его, крольчиха взяла его под лапы и попыталась поднять с колен. – Гил, давай, садись с нами, Эд скоро придёт. Подождём его. Успокойся, Гил, успокойся.

Внезапно лис зарычал. Крольчиха отшатнулась, крольчата позади неё сжались в пушистые комочки. Он встал, сильно затряс головой из стороны в сторону и произнёс со свирепым рыком, какого они ещё никогда не слышали от него: «Так вы не уйдёте?».

– Г-г-ги… Гил, ты пугаешь нас.

Лис в последний раз окинул взглядом пространство кроличьего дома, затем развернулся и выскочил за порог с такой скоростью, что в воздухе повисло облако пыли.

Прошло несколько минут после исчезновения лиса. Марта всё ещё стояла и смотрела в дверной проём. В голове у неё носилась масса страшных мыслей. Она чувствовала, что над её семьёй нависло неведомое несчастье. Она боялась, а страх матери не бывает пустым, чутьё, которое, ещё никогда её не подводило, стучалось у неё в груди с бешеной силой, зовя её действовать. В мгновение Марта собрала вокруг себя крольчат, она схватила корзинку, наспех накидала в неё еды со стола, а затем вывела детей из дома и со двора.

– Мама, куда мы идём? – спросил Эдмунд-младший, нёсший на руках Хвостика.

– К папе, милый, мы идём к папе.

– Здорово! – вскрикнула Найки. – Мы увидим папину работу! Мы никогда ещё там не были.

– Да… – пролепетала Марта, – да, дети, мы идём смотреть папину работу!

«Такую новость нельзя упустить!» – сразу подумал крот и отправился нанести нежданный визит к мышке. Свежий подземный ход вывел крота прямо к порогу её дома. Но По дома не оказалось. «Где же она может быть?» – подумал крот и пустился вдоль тоннеля, ведущего на полянку. Ему очень не терпелось обсудить с ней новые обстоятельства. На полянке её тоже не было. Тогда Филипп решил, что По пошла слушать ветер у берега реки, в камышах, и оказался прав. Благо и туда им был уже давно проложен подземный ход.

– Фух! – выдохнул Филипп, вылезая из-под земли и протирая свои очки. – И погонялся же я за вами сегодня!

– Здравствуйте, Филипп! Я рада вас видеть. Пришли полюбоваться на реку? Садитесь рядом, глядите, как солнце играет в воде.

– О да, чрезвычайно занимательно, – как можно более искренне постарался сказать крот, – а у меня есть новость.

Не дожидаясь, когда По сама начнёт расспрашивать его, Филипп продолжил свой рассказ и поведал ей о том, как он слышал, как лис ворвался к кроликам, как он странно себя там вёл, как испугалась Марта и как немедленно же она собрала детей и отправилась к мужу на работу.

– Филипп, – сказала По, наконец повернувшись в его сторону, – всё это, наверное, правда, интересно, но разве не занятнее глядеть на чаек? Смотри, как они ловят рыбок. А вода? Вода так блестит на солнце. Смотри – закат начинается. Давай устроимся поудобнее. Это самое красивое время суток. Сейчас по воде побежит красная дорожка. Мне никогда не надоедает этот вид.

Филипп тяжело вздохнул. Он понимал сейчас, насколько далеко лежали интересы По от его собственных. Но эта маленькая мышка была единственным созданием в этом большом лесу, которое не пыталось отгородиться от него надменным обращением или притворной улыбкой. Поэтому он, как и советовала По, устроился поудобнее на бережку реки и стал смотреть, как огромный розовый, постепенно наливающийся алым шар, опускается в блестящую воду. И вдруг, когда солнце было уже на полпути от своей колыбели, он почувствовал необъяснимую лёгкость. То ли ветерок ласково потрепал его шёрстку, то ли один из лучиков подмигнул ему издалека, но только Филиппу ясно представилось, как сейчас, в этот самый момент, сидя молча у реки, рядом с По он глубоко вдохнул и свалил этим вдохом невидимый, но от того не менее тяжёлый валун со своей груди, который всю жизнь мешал ему дышать как следует.

Неожиданно в нос кроту ударил резкий, раздражающий запах. Филипп чихнул, и от этого громкого звука лягушки попрыгали в воду, оглашая берег множеством шлепков по воде. По сидела неподвижно, уставившись в горизонт. Солнце уже село, небо начинало темнеть, вдалеке розовели редкие облачка.

– Вот она природа, – неожиданно проговорила По, – проснулась наконец от зимней спячки. – Всё-таки летом природа разворачивается во всей красе, как вы думаете? Филипп?

По оглянулась и увидела, что Филипп давно уже встал на лапы и бредёт куда-то в сторону леса.

– Филипп? Вы уходите?

Крот обернулся и призывно махнул лапой. Мышка догнала его и побрела рядом.

– Куда вы идёте?

– Там, – указал крот вперёд, – там что-то происходит. Оттуда идёт запах… Бррр… Фррр… – крот шевелил носом, тёр его лапами и чихал всё чаще и чаще.

По принюхалась, но никаких новых, кроме привычных лесных, запахов не обнаружила.

– Вы уверены?

– Совершенно. Глядите! – Филипп резко остановился и поднял морду вверх.

Действительно, над лесом поднимался сероватый пар.

– Туман? – удивилась По.

– О нет, так пахнет что-то другое. Туман, насколько мне известно, безвреден. А здесь сейчас пахнет чем-то опасным.

По вгляделась в странные облака, поднимавшиеся от земли. Уже стемнело, и они казались белыми на фоне наступающей ночи. Но если бы они увидели их ещё при свете солнца, как увидели их жители леса, лежащего вдали от реки, они узнали бы в них большие серо-чёрные клубы дыма.

– Филипп, ты прав… – медленно протянула По. Сказав это, она, казалось, засомневалась в собственном утверждении. Но пройдя пару шагов вглубь леса, они уже могли видеть красные язычки огня, разбегающиеся во все стороны от огромного, с яростным хрустом пожирающего лес пламени. Филипп никогда не видел пожара, но По не пришлось объяснять ему, что это такое и чем это грозит.

– Скорее, По, за мной, за мной! Туда! Я знаю подземный ход недалеко отсюда, он ведёт на другую сторону реки! Ещё ребёнком я исследовал все ходы под лесом, мы непременно выйдем на том берегу!

– Смотри! – По указала в сторону леса. – Звери бегут к воде.

Действительно, со стороны леса вскоре прибыли толпы зверей и птиц, чтобы укрыться от огня у реки. Ещё никогда По не видела рядом таких разных зверей всех вместе, собранных на одном клочке земли, куда привёл их страх за собственные жизни. Они причитали, плакали, вскрикивали от страха, озирались по сторонам, кто-то сразу же кинулся в воду, кто-то поплыл через реку, а кто-то полетел, те же, кто не мог сделать ни того, ни другого, просто заходили в воду и ждали, ждали с выпученными от страха глазами и бешено колотившимися сердцами.

– Филипп, – сказала вдруг очнувшаяся от созерцания этой поразительной картины По, – Эдмунд с Мартой живут на другой стороне от плотины, ведь так?

– Да, несомненно. – Недолго думая, ответил крот.

– Но ведь там всё в огне!

– Да, да, – донеслось откуда-то из стайки уток, которые собирались отплывать на другой берег и пересчитывали своих птенцов, – нам рассказали горлицы, что пожар начался именно там. Заполыхало оттуда.

Вслед за утятами из зарослей кустарника показалось семейство мышей. Филипп видел их впервые и с изумлением отметил про себя, что все они, как один, были похожи на По.

– Скорее, за нами! – обращались они к По, размахивая лапками, указывая в сторону своих мышиных ходов. – За нами, Полли! За нами!

В этот миг всё кроличье семейство показалось из-за деревьев. Они были страшно напуганы и не знали, что им делать. Никто из них не мог плавать, а огонь приближался так быстро, что думать было уже некогда.

– Филипп, нужно им помочь. – Почти что скомандовала По.

Крота не смутил подобный тон, вдруг перед лицом такой опасности, он ощутил, что его и кроликов что-то связывает, как зверей, как жителей этого леса, и сейчас было совершенно неважно, насколько на самом деле разными они были.

Филипп привёл По и кроликов к подземному ходу, когда пламя уже подобралось так близко, что кругом стало светло, как днём. Первыми спустились крольчата, затем По, Эдмунд, Филипп был последним. Он тщательно завалил вход камнями и землёй, чтобы едкий дым не проник внутрь. Ход был на удивление просторным.

– Я давно не был здесь, – шагая впереди, говорил Филипп, – помню, совсем ребёнком этот ход казался мне чем-то вроде той плотины, – величественным и невозможно огромным.

Кролики были так напуганы огнём и так огорчены утратой своего дома, что всё начало пути провели в скорбном молчании, хоть они и были благодарны своему спасителю – кроту. Ни По, ни кроликам, никому из лесных зверей вообще никогда не приходилось так долго идти под землёй. Старый кротовый ход пролегал под рекой и вёл их на другой берег. От осознания того, какая масса воды сейчас бежала над их головами, им становилось дурно, а от мыслей о том, сколько поколений кротов потрудилось здесь, чтобы прорыть этот спасительный теперь для них ход, накатывало чувство трепетной благодарности. Зайчата уставали идти, процессии приходилось то и дело останавливаться, чтобы они могли передохнуть и съесть что-нибудь из корзины, которую Марта так предусмотрительно взяла из дома. Они охотно угощали Филиппа и По, за едой Филипп рассказывал им, куда вели те или иные ответвления хода, которые попадались им по пути. Порою, когда идти становилось совсем невыносимо, кролики начинали подозревать, что Филипп заблудился в веренице этих развилок и ответвлений, но вот, наконец, они увидели лучик света, пробившийся сквозь заросли вьюнка, которым густо порос уже давно заброшенный выход из подземелья.

Когда они выбрались на поверхность, горечь утраты дома сменилась на радость о том, что все они целы. С этого берега было видно, как дымится чёрное пепелище на другой стороне реки. Пожар превратил Зелёный Лес в обугленные головёшки. Выгоревшие стволы деревьев ещё дымились на ветру. Где-то совсем в глубине леса ещё танцевали одинокие языки пламени. Один из них Филипп сначала принял за рыжий лисий хвост, ведь зрение у него было плохое, а очки исцарапаны пылью.

Глава VII

В гостях у мышей

Тем же днём, за обедом, Филипп выучил новый урок – он узнал, почему возню называют мышиной. Дело в том, что отобедать ему пришлось не где-нибудь, а в мышиной норе. И не в какой-то рядовой из многочисленных, а в семейном поместье мышей. А пришлось вот почему.

Отец кроличьего семейства крепко сжимал лапу крота и продолжительно тряс её, боясь смутить своего спасителя более откровенным проявлением благодарности. В этот момент По еле заметно похлопала Филиппа по спине.

– А? Что? По?.. – крот стал оглядываться намеренно неловко, и это сработало. Эдмунд наконец-то разжал лапы и, низко склонив голову на грудь, произнёс: «Ещё несколько дней назад мы и подумать не могли, какое благо в вашем лице послали нам небеса. Знайте, мой дорогой крот, я обязан вам жизнями моей жены и детишек. Вы всегда можете рассчитывать на меня. Могу ли я звать вас своим другом?»

Филиппа ещё не до конца оставили впечатления от пожара и прохода под рекой, как вдруг его захотел назвать другом ещё один лесной житель, а с ним и всё его немаленькое семейство.

– Знайте, мой дорогой крот, если вы мой друг, вы теперь и друг доброй половины кроликов с этого берега. Не хочу хвастать, но мы – семейство большое и дружное. Одних родных братьев у меня девять, а ещё есть сёстры. Впрочем, нужно скорейшим образом заняться их поисками… – кролик озабоченно зашарил глазами по столпившимся вокруг животным.

– Да, да… – не найдя других слов, закивал Филипп.

Имело ли это «да» отношение к предложению дружбы или же просто подтверждало понимание крота о необходимости поиска родственников, а может, и то и другое, ведь «да» было сказано дважды, неизвестно.

Когда признательный монолог Эдмунда прервался внезапными мыслями о родне, Филипп наконец смог обернуться как следует и увидеть, что По потерялась… Потерялась в толпе… Таких же мышек, как она сама. Крот в изумлении смотрел на толпу серых мышей и не мог поверить в то, как легко он смог потерять из виду столь дорогого для него зверя, как По. Ему было стыдно спрашивать: «Вы, случайно, не По?» у каждой попавшейся мыши, поэтому он просто стоял и продолжал терпеливо ждать, когда она сама вспомнит о нём.

Простояв так совсем недолго, Филипп заметил, что мышиная толпа вдруг разом всколыхнулась, затихла, а потом разразилась радостным пищанием. Мышки забегали по кругу, центром которого оказалась По. Она охотно подавала лапы то одной мыши, то другой, подбегавшей к ней с целью убедиться, что это именно она. «Полли, ты цела!», «Иди ко мне, моя деточка!», «Сестрёнка, ты так нас всех напугала!» и ещё множество чего выкрикивали счастливые старые и молодые голоса на разный лад. Когда первая взволнованность от встречи прошла, мышки расселись вокруг По и стали наперебой задавать вопросы.

– Почему ты не пошла с нами?

– Как тебе удалось спастись?

– Ты, наверное, проголодалась, бедняжка?

– Вот, держи пару зёрен, это всё, что осталось после перехода.

– Спасибо вам, дорогие, – ласково ответила По, – я…

Но ей не дали закончить. «По-видимому, в этом семействе никогда и никто не говорил более трёх секунд подряд», – заключил крот.

– Мы отправляемся в семейное поместье дядюшки Грея! – прозвучал из толпы бас, такой глубокий, на какую только глубину способен мышиный голос.

– Благо, оно большое и должно вместить всех, – тараторила сухонькая мышь, преклонных лет, утаскивая По с места за локоть.

– Я никогда там не была! – взволнованно пищала мышь-малышка и высоко подпрыгивала прямо у По перед носом.

– Там никто не был, разве что дедушка Дейл, – закатывая взгляд, промолвила манерная мышь в соломенной шляпке.

Дедушка Дейл не говорил ничего, он был уже очень старым и мирно дремал в тележке, которую катили перед собой двое его пра-пра-правнуков.

– Постойте! – еле слышно проговорила По. Неудивительно, что её никто не услышал, ведь мыши, почти все, говорили одновременно, и, похоже, никто из них не слушал никого, кроме себя. По незаметно отделилась от толпы, которая на целую минуту вдруг уделила ей своё внимание, и подошла к Филиппу.

– Простите, По, но ваша родня, я просто должен сказать вам это… – внезапно Филипп замолчал и вся его мордочка выразила невообразимое желание сдержать слова, которые хотели вырваться из его рта. Он хотел сказать По, что эти мыши были болтливыми пустомелями. – Точнее, – продолжил, сдув щёки, крот, – я хотел сказать, что понимаю, почему вы предпочитаете проводить время в одиночестве.

– Взгляните на них, – выдохнула По, – их очень много. Они напуганы и голодны. Пойдёмте со мной в поместье дядюшки Грея, и, возможно, там они покажутся вам совершенно другими.

– Почему бы и нет? Старые норы всегда дождутся хозяина! – непривычно бодро отозвался крот. Ему вовсе не хотелось идти за мышами и даже не было интересно взглянуть на поместье, но По собиралась что-то рассказать, а он так хотел её слушать!

Вереница серых шёрсток исчезала за холмом, уходя от реки вглубь леса. Солнце уже забралось на самую верхушку неба и навязчиво гладило по голове всех, кто был далёк от спасительной тени деревьев.

– Я сейчас, как тот путник, – пытаясь отдышаться, промолвил крот, – про которого ветер пел.

– Поместье должно стоять на границе с лесом. Так говорят все, кто слышал рассказы дедушки Дейла, когда он их ещё рассказывал.

– Может, оно и вовсе не существует? Вдруг ваш дедушка хороший выдумщик и любит пофантазировать? Откуда вам знать, что оно там?

– Все серые мыши нашего берега знают о поместье, потому что их предкам когда-то пришлось покинуть место, которое они никогда не покинули бы по своей воле. – необычайно серьёзно ответила По. Филипп навострил уши, приготовившись слушать и в тайне надеясь, что это отвлечёт его от нестерпимой жары.

– Дядюшка Грей построил поместье не один, но поставить дом на границе с лесом – было его идеей. Тогда наше семейство пребывало в расцвете и, чтобы поддержать малышей, нужны были огромные запасы. Часть мышей таскала зёрна с заливного луга, другая – семена из леса. Поместье богатело день ото дня. Берег, на котором ты стоишь, Филипп, стал в ту пору называться мышиным, а лесные тропы – мышиными дорогами. Никому это не мешало, разве что звери по соседству жаловались на шум и топотню по ночам. Но мышиному королевству недолго было процветать, – пришёл пожар из глубины лесов.

– Пожар? Опять? – удивился Филипп.

– О, да! Огненные хвосты заполнили лес. Пришли лисы. Их стало так же много, как мышей.

– По… – сочувственно вымолвил крот. Но на мордочке мышки не отразилась ни одна эмоция, кроме удовольствия от внезапно подувшего из леса ветерка.

– Так всегда бывает, – сказала она, – лисы пришли, и мышам пришлось уйти.

– Выходит, твоя семья перебралась на этот берег по норам, вырытым под рекой ещё во времена большого мышиного переселения?

– Всё верно, норы были давно заброшены, мыши расселились в лесу, а поместье осталось лишь в памяти стариков.

– Будем надеяться, что ночевать нам всё же доведётся под крышей, – вздохнул крот.

Лес надвинулся на друзей стеной деревьев и щебета птиц. Поместье было видно издалека. Оно, действительно, было огромным. Филипп сразу представил сотни мышей, шныряющих туда и обратно по верандам, лестницам и переходам. Крыша возвышалась над корневищем старого дуба, вниз, под корни, уходило множество ходов, вокруг на земле виднелись старые, местами заваленные входы в подземную часть сооружения. В одном из окон показалась мышиная мордочка. Кроту вдруг представилось, что это – потомок дядюшки Грея, оставшийся присмотреть за семейным домом на время, пока все ушли, что сейчас он завидел вдалеке гостей и вылез приветственно помахать им лапкой. Мышонок, действительно, взмахнул лапой. Это был первый из путников, добравшийся до леса.

Когда По и Филипп оказались на пороге дома, изнутри уже доносился звук беготни и топотни, а также задорного детского смеха, такого, какой бывает у детей, когда они во сне попадают в старинный замок, о котором на ночь им прочитала мама.

Крот как ни в чём не бывало проследовал за По через порог дома и немало удивился тому, что мыши все как один замерли, завидев его. Он так привык быть невидимкой, что совсем забыл, что на самом-то деле зверем он был довольно крупным, а в тот день ещё и неопрятным в виду всех происшествий.

– Не пугайтесь, – поспешила объясниться По, – это Филипп, мой друг. Он здесь потому что…

– Мы видим, Полли, – перебила её сбитенькая мышка на коротких лапках, – что это крот, причём довольно большой.

– Ага, здоровенный! – подхватила малышня, выпучив глазки-бусинки.

– Большой и неповоротливый, – заговорил мышь откуда-то сверху.

– Видал я таких, как он вообще сюда пролез?

– Я беспокоюсь за сохранность поместья от таких посетителей.

Со всех сторон посыпались комментарии в адрес внешности крота и свойств его сородичей, которые по большей части, уверял сам себя Филипп, были мышиной выдумкой.

– Филипп спас семейство Эдмунда из пожара… – попыталась было продолжить По. Но её вновь перебили.

– Ах, кролики! Не поймите меня неправильно, но я бы усомнилась…

– Прожорливее мышей. Уверяю вас!

– Без сомнения, огромный и вонючий…

«Они сами себя-то хоть слушают?» – думал Филипп, не успевая переводить взгляд с одной мыши на другую. Вскоре они начали говорить абсолютно одновременно и их слова слились в никому не понятный гомон.

– Я пригласила Филиппа погостить у нас сегодня, – не надеясь быть услышанной, проговорила По.

Проходившая мимо пожилая мышь сунула в лапы кроту веник, пробурчав: «Поможешь с листьями, лишняя пара лап не помешает».

Мыши, действительно, принялись прибирать дом от многолетней листвы, налетевшей через дыры в прохудившейся крыше. Кто-то снимал паутину, грозя паукам и советуя подобру-поздорову выбрать другое место для охоты. Кто-то полез на крышу и наскоро стал заделывать дыры кусочками мха и соломы. Кто-то отправился в лес за съестными запасами к ужину. В толкотне и шуме уборки, перемежавшейся криками на мышат, хулиганивших и мешавших делу идти слаженно и чётко, Филипп стоял посреди огромного зала, в куче листьев, которые сметались туда с целью дальнейшего выноса, и смотрел на большой красивый рыжий лист. Он не мог сказать точно, кленовый он был или ещё какой-то. Он ведь совсем недавно познакомился с верхней частью деревьев. Но он очень ему понравился, возможно, потому что был ярким, и крот хорошо его видел.

К вечеру поместье было прибрано, большой стол в гостиной вместил всех прибывших, и ещё куча места осталась. «Как ясно теперь, насколько пришла в упадок эта мышиная семья», – думал крот, осматривая круглый стол, лишь половину которого занимали хозяева.

Угощение было изобильным: оказалось, что в погребах, под домом, беглецы оставили кое-какие припасы. Они были заботливо рассортированы и уложены в корзины, мешочки, завёрнуты в листья, подвешены к потолку, поэтому совсем не испортились и даже лучше просохли и стали ещё вкуснее. За едой Филиппу показалось, что мыши испарились. Вдруг стало так тихо, никто ничего не говорил, и только приглушённый хруст напомнил ему о дружном ужине мышей. По решила воспользоваться на время установившейся тишиной, и родственники вынуждены были её слушать, не желая оставить и кусочка на столе.

– Предки Филиппа тоже бывали на этом берегу, – робко начала она, – они прорыли тоннель под рекой, по которому Филипп вывел нас из леса.

– Нас? Мы шли своим тоннелем, – заголосил, чуть не поперхнувшись, мышь, сидевший рядом с дедушкой Дейлом.

– Наши предки не одобрили бы крота за этим столом, – забрюзжала мышь по соседству от него.

– Меня и семью кроликов… – попыталась продолжить По.

– Кролики – ужасные обжоры, им ничего нельзя доверить посторожить, – буркнул кто-то совсем рядом.

– Ох, Филипп, давай-ка возьмём пару зёрен, сушёных грибов, вон ту вязанку и поедим на крыльце… – протянула По, качая головой.

– Это очень хорошая мысль, я боялся подкинуть её тебе, но теперь я совершенно счастлив.

Вечер был прохладным, приятный ветерок щекотал щёки крота его же усами. Они уселись на ступеньки, разложили припасы на большом листе лопуха и стали смотреть на реку. Тёмно-синий поток бежал далеко у подножья холма, на его склоне можно было разглядеть семейства животных, прибывших с того берега. Не все ещё успели обзавестись временным пристанищем. Многие устроили ночлег прямо на берегу. Близость воды в тот день не пугала даже самых ярых любителей суши, вода казалась гарантом безопасности, спасением от огня.

– Тяжёлый выдался денёк, – протянула По.

– Ну что ты, твоя родня, конечно, не сахар, но я не встречал обратных примеров.

По вздохнула и покачала головой, но объяснять ничего не стала. Ей было привычно оставаться непонятой. А Филипп смотрел на другой берег и почти ничего не видел. Только небо, освободившееся от деревьев, вздыхало привольно и провожало солнце восвояси.

Глава VIII

Взаперти

Из темноты выгоревших стволов в темноту ночи вылез опалённый пожаром зверь. Зверь, уставший, напуганный и голодный. Однако в мыслях его носилось только одно: «свободный». Левый бок ныл почти что вслух, там что-то поблёскивало. Хвост волочился по земле облысевшим шнурком. Глаза краснели, застланные пепельной пылью. Внутри жгло, и было трудно дышать. Кашель глухим гарканьем дёргал тело из стороны в сторону при каждом шаге. Но на безусой морде шевелилась, извиваясь меж обгорелых скул, лисиная улыбка. Любой подумал бы, что сейчас его ведёт только голод, но лис-то знал точно, что его ведёт свобода. Так хорошо было ему бежать по земле, чёрной от сажи, вдыхая невыносимо пронзительный запах гари, в темноте, смешавшей землю с небом. Ему казалось, он уже летит. Он не преставал чувствовать боль, но она совершенно ему не мешала. «Что теперь мне вообще может помешать?» – думал он и смеялся в мыслях, потому что смеяться вслух ему не давало тяжёлое дыхание. Ему казалось, что облысевшие верхушки холмов кланялись, когда он пробегал мимо. Что клубы поднимавшейся от прикосновения его лап сажи, покрывали его спину бархатной мантией. Что пустые древесные остовы трубили ему вослед. Упади сейчас первая звезда у него на пути, он не удивился бы и пробежал бы мимо. «Вот и всё, – думал он, – вот и всё!». «Свободен, свободен, свободен», – стучало сердце из своей клетки.

Лис бежал к плотине – единственной сухопутной дороге через реку, известной ему. И если лес пощадил его, скрыв покрывалом ночи всё то, что осталось от леса и превратило его в никому незнакомое доселе место, то на плотине лис встретил следы пожарища, следы зверей, спасавшихся бегством через этот мост. Оставленные ещё на подъёме вещи: разбитые горшки, столовая утварь, мешочки с едой. Передник повис на перилах, зацепившись за торчавший сук. Липкие, раздавленные лапами ягоды застелили один из лестничных пролётов. Маленький беленький чепчик гонялся по полу, как белая мышь, толкаемый ветром. Лис шёл мимо всего этого почти что ползком. Казалось, сейчас сверху на него прикрикнет кто-то: «Не тронь, сейчас подниму!». Но никто не кричал. Только ветер шумел всё сильнее с каждой ступенькой. Когда лис взобрался на самый верх, силы ненадолго оставили его окончательно. Он вытянул передние лапы и, подложив их под голову, распластался на деревянной поверхности моста. Ветер шевелил остатки шерсти у него на спине, волны, бившиеся о плотину, с одного уха, успокаивали прерывистое дыхание, а шум водопада с другого – начинал убаюкивать. Внезапно кончик его носа дёрнулся пару раз совершенно независимо от него. Остатки острого лисьего нюха уловили свежий след. «Мыши!» – открылся один глаз. «Зайцы…» – второй. «Хомяки…» – лапы сами встали и понесли лиса вперёд, к тому берегу. Он принюхивался всё тщательнее, запах нравился ему, ему казалось, будто он уже ест. Как же он был голоден! Но что это? С каждым шагом он всё яснее осознавал, что идёт по каким-то вещам, которые обыкновенно просто так не валяются посреди моста. Нюх, на минуту завладевший всецело его вниманием, немножечко уступил зрению: там и тут лис видел шляпы отцов, трости дедов, чепчики детей и платочки матерей. Вот разорванная нитка бус, а здесь – тряпичная кукла с оторванным ухом. Горка зерна, высыпавшаяся из мешка, сундук, перевёрнутый вверх тормашками, стёганое одеяльце и кружевная салфетка, чайник с отбитым носиком и фарфоровые осколки, некогда бывшие сервизом, коробка без крышки, ленты и клубки, лейка и кусок пирога. На него никто не наступил, удивительно. Гилберт поднял его с пола и жадно съел в два укуса. Он брёл дальше, всё ниже и ниже опуская голову. «Звери бежали тут, спасаясь от огня… – думал он, – как ужасно…». Он размышлял сейчас настолько сердечно, насколько мог тот, у кого в лесу не было дома, не было семьи, кому и просто голову негде было приклонить. Перед глазами у него всплыл образ Марты. Она смотрела на него с испугом и невыразимой просьбой в глазах. Такой он последний раз видел её в кроличьем домике. «Как же Эдмунд, Марта и дети? Они-то спаслись?» – думалось ему. Внезапно что-то огромное и чёрное обняло его изнутри и сдавило так, что стало трудно думать. Недавняя лёгкость полёта свернулась и рассыпалась, как пожухлый цветок. Рёбра стиснули сердце, в рот бросился солоноватый привкус.

На противоположной стороне моста начиналась другая ночь, ночь лесная, с пением больших тёмных птиц, стрекотанием цикад и перешёптыванием трав. Лис остановился у спуска, но оглядываться не стал, лишь уцепился лапой за перила лестницы, голова кружилась не на шутку. Лес на другом берегу сгорел, оставаться там он не мог, идти вперёд не очень-то хотел, но, как и всё, что он делал в последнее время, пересилив себя, он шагнул вперёд. В спину ему откуда-то издалека ударил раскат далёкого громогласного рыка, от чего уши у него прижались к голове, а из лап сами собой вылезли когти.

Крот Филипп и мышка По сидели на крыльце поместья дядюшки Грея, благодарные запасливым предкам за сытный ужин и прекрасный вид.

– Верно, ваш дядюшка Грей был выдающейся мышью, не такой, как все остальные. Объединить всех этих мышей, – фыркнул Филипп, с ухмылкой и качнул головой в сторону дверей, – чтобы построить такой большой дом, сложить запасы, которых и нам хватило через столько времени.

– О, да, он был удивительной мышью, – мечтательно протянула По, – поговаривают, он даже видел… людей! И не однажды, а много-много раз.

Филипп затаил дыхание, по шее у него гурьбой пробежали мурашки.

– Лю-людей?.. – шёпотом проговорил он.

– Да, людей. – так простодушно отозвалась По, как будто сама видела этих сказочных существ из другого мира.

– Ну это уж байки, – покачал головой крот.

– Про поместье ты тоже не верил.

– Но ведь мы не можем… Эх, что там… Пожар, спаливший добрую половину леса у реки, мышиное поместье, песни ветра в тростнике, тут уж и в людей поверишь, – просмеялся крот.

– Говорят, они хорошие.

– Кто?

– Люди.

– Уж не знаю, какие они, но очень рад, что в лес они не суются.

– Почему же? Думаешь, они, как и мы, не любят посидеть у реки, послушать ветер? А посмотреть на купание солнца на закате?

– Думаю, ты одна такая на целом свете, По. – совершенно искренне ответил Филипп.

– Тогда откуда ветер взял эту песню?

Филипп навострил уши и чуть наклонился вперёд, приготовившись слушать. А По запела:

Летним днём малышка Дженни

Вышла в поле по цветы,

В небесах сияет солнце,

Вдалеке лежат пруды.

Взгляд направив к лесу, Дженни

Отправляется туда,

Где не так пылает солнце,

И блестит в прудах вода.

В чаще леса, меж деревьев Дженни

Рвёт цветы в траве,

Ветерок прохладный нежно

Прикоснулся к голове.

Повернулась быстро Дженни —

За спиною никого,

Только птицы в кронах песни

Распевают высоко.

Нагулявшись вдоволь, Дженни

Прикорнула на часок,

Вдруг проснулась, услыхала

Нежный, звонкий голосок.

Поднялась и видит Дженни,

Что стемнело уж давно,

Через лес и поле долго

Ей идти и далеко.

И на голос звонкий Дженни

Через лес идти решила,

О цветах своих и доме

Вмиг девица позабыла.

Вышла на опушку Дженни,

В небесах Луна светила,

И таинственным сияньем

Душу девушки пленила.

На полянке видит Дженни —

Пляшут огоньки по кругу,

Завороженная дева

Протянула смело руку.

И из круга вышел к Дженни,

Как из звёздной пыли собран,

Статный, стройный и красивый

Юноша и с виду добрый.

Отвести не может Дженни

Глаз от юного красавца,

Тот же, песню напевая,

Продолжал ей улыбаться.

В танца вихре наша Дженни

Закружилась вместе с принцем,

И домой теперь уже ей

Никогда не воротится.

Если ночью к той поляне

Подкрадёшься незаметно,

Затаишься осторожно,

Их увидишь непременно!

Ночью лунной там танцует

Эта пара век от века,

Но растает, лишь почуяв

Взгляд любого человека.

Дивным ликом, стройным станом,

Нежным звуком сладких слов

Так сманил малышку Дженни

Молодой король лесов.

– Думаю, это был светлячок… – зевая протянул Филипп. Он уже почти уснул, убаюканный тихим голоском По.

– Кто?

– Король лесов. Он, наверное, был светлячком. Они все светятся, очень красивые и разгуливают по ночам, как короли, ничего не боясь. Только вот насчёт пения не уверен, не слышал, чтобы светлячки пели. Может, только очень тихо… И, уж точно, не так хорошо, как ты.

По хихикнула и положила голову на плечо кроту. Филипп уже несколько минут спал и разговаривал во сне. Одинокое стрекотание сверчка под крыльцом больше не прерывалось шумом из мышиного поместья, спали все.

В эту ночь спали все звери. Усталые, измученные переселением, дневными трудами, новыми надеждами. Каждому снился свой сон, но всем им в ту ночь приснился лес, новый лес, который должен был стать их домом. Не спал лишь лис, но ему казалось, что он бежит во сне. Убегает и никак не может убежать, догоняет и никак не может догнать, и так всю жизнь. Хотел бы он проснуться, но так хотелось есть, а мышиный след вёл прямиком от речной долины к лесу и был таким свежим, что он уже не мог остановиться.

Филипп внезапно упал на бок и ударился головой. От этого он резко проснулся, словно в яму упал. Очки отлетели в сторону и скатились вниз по лестнице.

– Филипп! – услышал он приглушённый писк.

– По! – выкрикнул он, – где ты, По?

Ответа не последовало. Филипп наощупь спустился с лестницы и пролетел последние три ступеньки кубарем.

– По? – снова позвал он.

Страх пронзил крота насквозь и пригвоздил на месте. «Пожар!» – мелькнуло на секунду. «Нет, нет, не снова…». Филипп подался вперёд, нащупал очки задней лапой, дрожа, нацепил их на нос и увидел, как чёрная фигура лиса с чем-то маленьким в лапах исчезла в ветвях кустарника. Запаха лиса не было слышно, Гилберт слишком обгорел и пах, как потушенный костёр.

– По! – ещё раз попытался он.

Тишина в ответ оправдала его худшие ожидания. Он, было, кинулся в лес, но, пробежав шагов десять, понял, что одному ему не справиться. Он кинулся к поместью так быстро, как только мог. «Помогите!» – кричал он что было мочи. «По унёс лис!».

Будь мышиная семья такой никчёмной и трусливой, какими их видел крот, ни к чему было бы ему спешить к ним за помощью. Однако, Филипп только потом понял, что его ничуть не удивило то, что они сразу же повскакивали с кроваток и стали вооружаться тем, что попадалось им на пути из комнат к выходу. Вскоре толпа мышей, вооружённых палками, скалками, верёвками и мешками мчалась по ночному лесу, ещё лишь слегка потревоженному первым лучиком, проскочившим вперёд солнца.

Крот сильно отстал, он запыхался так, что пришлось высунуть язык. Сучья пару раз больно ударили его по морде, мышиный след уводил всё дальше, в глубь леса. Он не слышал ничего, кроме собственного дыхания. Он никогда так долго не ходил без остановок, а уж тем более не бегал! Солнце поднималось всё выше над лесом, ветви деревьев раздвинули сучья и стали пропускать свет, как песок сквозь пальцы. Чаща заливалась светом и теплом. Постепенно Филипп стал видеть, как вдаль от него убегает, прыгая то в одну сторону, то в другую, рыжеватое пятно. Оно металось из стороны в сторону, потом резко становилось меньше, а иногда и увеличивалось. Мышей видно не было, но они были там тоже, впереди, в одном крот был уверен – обогнать мышей ему бы не удалось. Внезапно лес поредел, и лапы вынесли Филиппа на поляну. Он огляделся по сторонам. «Куда бежать?». Пятнышко пропало, мышей нигде не было видно. Чуть позади раздался шорох травы, он пошёл на него. Высокая трава шелестела рывками, а потом и вовсе утихла. Когда крот достиг цели, он увидел, что посреди круга, образованного примятой травой, лежал лис. Лапы его были связаны и спрятаны в мешки, глаза закрыты повязкой. Он лежал неподвижно, не пытаясь сопротивляться, только движения груди выдавали в нём дыхание запыхавшегося зверя. Изумлению Филиппа не было предела, – мыши отловили лиса! «Не успел вылезти из-под земли, и сразу столько чудес!» – думалось ему. А не был ли он сам ко всему этому причастен? Сейчас уже было похоже, что да! За прошедшие несколько дней взгляд крота на мир переворачивался с ног на голову уже несколько раз. Вам-то всё может показаться таким простым и вполне естественным, а вот совсем недавно угрюмому и неповоротливому зверю, впервые вылезшему из норы несколько дней назад, такой вот сейчас и виделась жизнь на поверхности – нет, не спокойные чаепития в кругу близких знакомых, и не размеренная подготовка к зиме, и даже не тихие вечера у очага, с моросящим дождём за окном. То ли крот пришёл, когда жизнь леса перевернулась, то ли жизнь леса перевернулась, когда пришёл крот… Кто бы мог подумать?

Никогда мышиное семейство не испытывало такой гордости, разве что при постройке поместья дядюшки Грея. Хотя многие в тот день подумали, что превзошли своих славных предков. Лис был заточён в клетку из тростника, сооружённую специально для него, и заперт в одном из подземных хранилищ поместья. Чтобы спустить его туда, мышам пришлось разобрать часть крыши и расширить проход в полу. Дядюшка Грей гордился бы ими.

Глава IX

В ожидании

Филипп ещё не ходил взглянуть на лиса в мышином погребе. А ведь к обеду следующего дня там побывало немало любопытных. Каждому хотелось взглянуть на такое!

– Сегодня пишется история леса! – восклицал мышонок, возвышавшийся над толпой посетителей, забравшись на клетку сверху, – и вы – её свидетели. Этот берег давно забыл славу мышей, но теперь-то она возродится в полной мере.

Никто особенно не обращал внимания на его восклицания. Посмотреть на лиса в клетке пришли бы и без оповещения. Зайцы, утки, хомяки и другие переселенцы с замиранием сердца смотрели на обессиленный комок грязно-оранжевой шерсти, дышавший неглубоко и часто.

– А что, если он сейчас проснётся и сцапает тебя? – полюбопытствовал кто-то из толпы.

– Он не спит. Посмотрите на эти зубы! Одолели бы такого?

На полузакрытой хвостом морде, действительно, виднелся оскал.

– Кто поймал лиса, а? Не зайцы, не хомяки! Мыши поймали! – ликовал мышонок и остальные мыши вторили ему.

– Может, вы нас угостите в честь такой победы? – поспешила спросить хомячиха.

– Да! Да! – раздалось в толпе. Все зашумели ещё сильнее, будто мысль об угощении была куда интереснее лиса, запертого в клетке.

– Да это же лисёнок! Смотрите, какой худенький! – выкрикнул кто-то недовольным тоном.

– Да он же полумёртвый! – подхватил насмешливый голос.

– Давай угощение! – загомонили остальные.

Увидев эту толпу, Филипп решил не входить внутрь, а подождать, когда все разойдутся. Всё утро он провёл у постельки По, вытирая её горячий лоб смоченным в воде полотенцем. Совсем недавно По уснула, так ничего и не съев. Он ужасно переживал за неё, но знал, что потребуется время, прежде чем мышка оправится от такого злоключения. Лис протащил её далеко в лес, но она не поранилась, только сильный испуг оставил её без чувств, а крепкая хватка похитителя сильно передавила горло. Крот был сильно напуган тем, что в нескольких шагах от него таился, хоть и взаперти, хищный зверь. Гилберт всегда был вхож во все семьи леса на том берегу, знался с зайцами, дружил с хомяками, его и за лиса-то уже перестали считать. А тут вдруг такое! Проснулась в нём рыжая лисиная кровь. Заговорил с миром на языке своих сородичей. «И что с ним стряслось? – думалось кроту, – тлел и тлел себе красный уголёк в печке, а тут вдруг разбушевался, выскочил и пошёл гулять по всему лесу, как пожар».

Крот тихонько сидел на скамейке у входа в погреб и временами заглядывал внутрь, узнать, не разошлись ли все и нельзя ли ему наконец пощекотать себе нервы, приблизившись к опасности на расстоянии вытянутой лапы. Когда он уже поднялся с лавки, чтобы шагнуть внутрь, крот обернулся, заслышав чьи-то лёгкие шаги. На мягких лапах ступало семейство кроликов. «Шли они особенно тихо из-за того, что боялись? Или они всегда ходили тихо? Или они всегда боялись?» – размышлял крот, усаживаясь обратно. Две мыши-стражника, стоявшие по обе стороны от клетки, многозначительно предупредили кроликов: «На сегодня вы – последние. И скажите там всем, что завтра тоже можно будет прийти».

– Уважаемые господа мыши, – преклонил голову Эдмунд, – мы восхищаемся вашей отвагой и ловкостью.

– Да, да, – подхватила Марта, – мы скоро покинем ваш чудесный дом и не заставим вас долго ждать.

Крольчиха поспешила выстроить крольчат в один рядок возле двери.

– Ни в коем случае ни шагу вперёд! – строго пригрозила она им.

Марта была очень недовольна тем, что Эдмунд решил прийти сюда.

– Эд, давай-ка уйдём, – шептала она, боязливо посматривая на зверя в клетке, – мало ли кого они поймали. Нам-то что?

– Марта, это же Гилберт, я сразу понял, что это – он.

– Да пусть хоть Гилберт, что с того? Поймали лиса, который хотел съесть мышь! – громким шёпотом затараторила она.

– Это точно он! – воскликнул Эдмунд и отшатнулся. – Гил, Гил… – тихонько позвал он.

– Он сумасшедший! – воскликнул один из стражников.

– Он с ним в сговоре! – сказал второй и схватился за копьё.

– Нет, нет, – вступилась Марта, – мы его не знаем, муж фантазирует.

– Значит, сумасшедший, – успокоившись, сказал первый страж, – я угадал.

– Эд, пойдём же отсюда, – взмолилась крольчиха, – здесь наши дети, здесь стража!.. Да пусть он и был Гилом, теперь он – не он.

– Марта, ты права.

– Ну, вот и славно.

– Забирай детей, вы подождёте меня на улице.

– Ну, вот уж нет! Без тебя мы не сделаем и шагу.

– Уважаемые господа стражники, не трудно ли будет вам проводить меня, мою жену и детей к выходу из поместья? Оно такое большое и величественное, что, боюсь, мы заплутаем и сами не найдём дороги.

Расплывшись в довольных улыбках, мыши зашагали вперёд, а Марта бросилась собирать и пересчитывать крольчат. Она думала, что муж последует прямиком за ними, но уже у выхода не увидела его рядом. «Ох, Эд…» – пробормотала она, и слёзы навернулись ей на глаза.

Оставшись с лисом наедине, Эдмунд осторожно просунул лапу между прутьев и приподнял краешек уха Гилберта.

– Эй, Гил… – шепнул он.

– Эд, – раскачивая головой из стороны в сторону, лис поднялся на лапы, но не смог полностью выпрямиться, – клетка была слишком мала, – Эд, что я наделал?

– Так это правда? – опечаленным голосом спросил кролик.

– Да, да, правда. Но как вы узнали?..

– Так ты же держал её в лапах.

– Да, да, держал, нёс… – забормотал лис, окунаясь в воспоминания.

– Ну как же так, Гил?

– О, Эд, как же так?.. – запричитал лис.

– Скажи, ты и вправду хотел её съесть?

– Съесть? – внезапно опомнился лис.

– Да, мышку. Ты хотел её съесть?

– Ах, мышку… – как будто бы, встав ото сна, заговорил лис.

– Мышку, которую ты унёс.

– Да, Эд, съесть мышку – ужасно, – задумчиво ответил лис. – Я просто хотел съесть мышку. Только и всего.

– Только и всего, Гил? – всполошился Эдмунд. – Только и всего?! А кролика ты не хотел съесть? Может, ты Эдмунда-младшего тоже съесть хотел? Или Хвостика? Посмотри на меня, Гил, посмотри! Может, ты… и меня бы слопал?! А?!

– Эд, дружище, я сам не свой из-за этого пожара!

– Да уж, нам всем досталось…

– Как же мне всё исправить? Что нужно сделать, чтобы вы снова верили мне? – и лис улыбнулся своей привычной улыбкой, которая, как думал кролик и многие другие, была настоящей.

– Не врать, Гил, не врать, – воспитательным тоном протянул Эдмунд, – сказать правду и попросить прощения! А главное, больше никогда такого не совершать. – и он похлопал лиса по плечу. Ему всегда казалось, что он – прирождённый воспитатель, ведь у него так много детей. А ещё он думал, что достаточно лишь сделать замечание, дать наставление, и каждый сам собой начнёт вести себя как полагается в приличном обществе.

Кролик неспешно проходил мимо крота. Прежде он не заметил его, был слишком взволнован. Теперь же, увидев, он остановился и радостно обнял его.

– Дружище Филипп, где вы пропадали? Мы уж боялись, что вы решите вернуться обратно, на тот берег!

– О нет, Эд, я, похоже, обоснуюсь теперь здесь надолго.

– Прошу, пойдём со мной. Хочу показать тебе одно дерево, мы с Мартой думаем, оно отлично подойдёт под новый дом. Проверишь почву. Вдруг понравится? И снова будем соседями!

За разговором они вышли на улицу. Марта облегчённо вздохнула, увидев крота. «Ах, вот что его задержало!» – подумала крольчиха.

За весь день мыши не принесли лису ни куска пищи. У него очень болели хвост и лапы от того, что он не мог выпрямить их в тесной клетке. Он лежал на спине и тихо постанывал. Когда сквозь дыру в крыше заглянули звёзды, стража захрапела, а у двери послышался какой-то шорох. Лис навострил уши.

– Я прошу, – заговорил лис, – дайте мне немного воды.

– А, разве, ты заслужил её, коварный хищник? – послышался из темноты наигранно грубый голос.

– О, я за всё прошу у вас прощения! – взмолился лис, – я всё исправлю, только дайте пить. И есть… хотелось бы поесть…

– Кормить врага? Чтобы он стал сильнее? – забурчал срывающийся бас.

– Чтобы не дать умереть раскаявшемуся другу! – отозвался лис.

Из темноты под свет луны и звёзд на него вышла мышка. Он прищурился и часто заморгал.

– Это вы? – робко спросил он.

– Это я, – уже не надрывая связок ответила По.

– Дорогая мышка, – жалобным голосом проговорил лис, – я готов сделать что угодно, лишь бы вымолить у вас прощение. Я сошёл с ума от пожара, дым ударил мне в голову. Я…

По покачала головой. Взгляд её маленьких чёрных глазок пронизывал лиса насквозь.

– Вы только лишь хотели есть? – спросила По.

Лис задрожал. От голода ли? Возможно, от внезапного осознания того, что его секрет – секрет не для всех.

– Да, только есть… – будто пробуя ответить, проговорил он.

По вздохнула, как вздыхают, дочитав неинтересную книжку, и протянула ему чашку с водой.

Глава X

На суде

Филиппу всегда казалось, что По знает всё. Поэтому он удивлялся, когда для неё что-то было новостью.

– К лису вчера приходил отец семейства кроликов, – сказал он, а По приклонила ухо, – они расстались друзьями. Вот посуди, По, кто-то спасает зверей от пожара, а кто-то пытается их съесть. И всё равно оба остаются друзьями. Ну, не странно ли?

По ничего не сказала, а только лишь стала ещё задумчивее. Филипп уж было испугался, что сейчас она окончательно станет ему непонятна, но тут вдруг раздался голос судьи: «Пострадавшая, мышка Полли, встаньте и обратитесь к суду со своим обвинением!». По встала на задние лапки. Звери утихли. Все уставились на неё, дожидаясь услышать голос героини этой захватывающей истории. Но По молчала.

– Пострадавшая, прошу огласить ваше обвинение, – повторил судья – мышь в чёрной мантии и с париком.

– Дядя, – обратилась к нему По, – я бы хотела, чтобы лис сам произнёс обвинение в свой адрес.

«Ох! Ах!» – раскатилось в толпе. Взгляд лиса заметался по клетке. Сначала никто ничего не понял. Но Филипп предусмотрительно начал хлопать первым и всем стало ясно, что сейчас должны быть аплодисменты. Когда овации утихли, судья произнёс: «Обвиняемый лис, по просьбе пострадавшей, вы произнесёте обвинение в свой адрес самостоятельно». Лис украдкой взглянул на мышку. Она зорко следила за каждым движением его глаз. «Почему она так уставилась на меня?» – думал он и сам боялся ответа на свой вопрос. Глазки По моргали редко, а сама она была неподвижна. Этот взгляд жёг его, как раскалённый уголь, а он, поверьте, знал, каково это! «Закрыть глаза? – думал лис, – нет, отвернуться…». Стражники по бокам уже начали просовывать копья сквозь решётку.

– Поторапливайся! – сказал один из них.

– Обвинение! – прикрикнул на него второй.

– Я, лис Гилберт из леса, схватил мышку Полли и унёс в лес… – робко начал он, – потому что хотел… съесть её.

В этот момент многие дамы потеряли сознание, джентльмены сжали кулаки, также заплакал ребёнок. Лис не сводил взгляда с По, но даже после всего, что он сказал, она осталась неподвижна и продолжала смотреть на него всё так же испытующе. «Не может быть, не может…», – накатывали мысли на лиса и больно бились внутри головы.

– Я… я… – лепетал лис, – я, действительно, хотел её съесть.

– Ну, довольно! – возвысил голос судья. – Довольно пугать здесь всех своими лисиными рассказами.

– Довольно! – презрительно выкрикивали присяжные.

На полянке, где проходил суд, в тени большого ствола старой ивы укрылось семейство кроликов. Их отец сидел среди свидетелей, неподалёку от Филиппа.

– Прошу дать мне слово, ваша честь! – выкрикнул он, подняв лапу.

«Дорогой мой Эдмунд, помолчи, не ручайся за этого зверя. Он идёт своей дорогой, и нам с ним не по пути», – думала крольчиха и сильнее прижимала к груди Пушинку и Найки.

– Возможно, вы не знаете, – не дожидаясь позволения, продолжил Эдмунд, – но этот лис всегда пользовался доверием нашей кроличьей семьи, которое давно заслужил верной дружбой и совершенно безобидным поведением.

Лис сжал зубы и опустил морду.

– К примеру, он часто навещал нас, не причиняя нам никаких неудобств.

Лис сжался, а шерсть на нём вздыбилась.

– Всегда был весел и приветлив, никогда не грубил и не злился.

Задёргался кончик носа.

– Заботился о нашем семействе.

Закачал головой.

– И даже думал о нашем будущем!

Застонал.

– Хотел помочь нам с переездом!

Завыл!

Все вздрогнули. Стражники отшатнулись и тут же взяли себя в лапы, вспомнив о клетке.

– Ему же больно, ослабьте в конце концов путы! – выкрикнул Эдмунд, жалобно глядя на судью.

– Эд! – вымолвил лис, – Эд, прошу, не защищай меня!

Все дружно замолчали, боясь пропустить мимо ушей что-то важное. Лишь птицы продолжили чирикать в кроне дерева.

– Я этого не заслужил!

– Взгляните на него, он совершил ошибку, он сожалеет, ещё и скромен, укоряет сам себя! – кролик развёл лапы в сторону и затряс ими, взывая к пониманию присяжных.

– Кролик Эдмунд, вы, без сомнения, наш честный друг и добрый сосед, – сказал судья, – и нам всем трудно пренебречь вашим свидетельством. Но…

– Судья! – услышали все голос подбежавшей Марты. – Мой муж бывает и наивен, но ради безопасности семьи на риск бы не пошёл. Я и сама была, как вы минуту назад. Но теперь я вижу, вижу ясно, что лис хорош, он просто оступился. Как я ошибалась! Эд, прости меня, Эд, что я тебе не доверяла.

Они обнялись.

– Ничего, дорогая, всё в порядке.

Настроение толпы значительно изменилось после того, как за лиса вступилось целое кроличье семейство, которое все в лесу любили и уважали. Одна лишь По продолжала смотреть на Гилберта пронзительно требовательным взглядом. А ему становилось всё хуже и хуже, он начал метаться по клетке и с каждым оправдательным словом в свой адрес стонал всё громче.

– Эдмунд, Марта!.. – выкрикивал он.

– Помогите же ему, – махал лапами кролик, – сейчас я…

Эдмунд подобрался поближе к клетке и попытался отстранить преградивших ему путь стражников. Казалось, что уже никто не был против освобождения лиса. Под въедливым взглядом мышки пасть лиса раскрылась, и он произнёс (сначала тихо, а потом почти крича): «Я виноват не только в том, что хотел съесть мышь… Я виноват в том, что вы все ЛИШИЛИСЬ ДОМА!». Толпа зашепталась, а лис продолжал: «Я всех вас выгнал сначала из ваших домов, а потом и из вашего леса. Я был обходителен и хитёр. Я был дружелюбен с вами, но дружить с вами не было моим намерением. Я искал землю для охоты. Охоты зверя большого, страшного, рядом с которым вы и минуты бы не остались целы! Я отнимал ваши дома и отдавал их вашему свирепому врагу, пострашнее, чем я».

Всеобщее оцепенение зазвенело в воздухе. Некоторым стало трудно дышать, у других закружилась голова, а кто-то и вовсе упал без чувств. Лис вперился глазами в По, теперь ему стало легко смотреть на неё, а она, наконец, отвела взгляд. Поляна разразилась оглушительной тишиной. Никто ничего не понимал, у всех перед глазами стоял туман, а когда он рассеялся, случилось вот что:

– Звери! – обратился ко всем Эдмунд, – Друзья мои! Добрые соседи! Нам стало очевидно, что лис достоин глубочайшего порицания и величайшего наказания. Но позвольте мне задать вам последний вопрос – чем обернулось бы это дело, если бы сейчас он смолчал? В момент, когда мы уже были готовы простить и отпустить его, он признался в своих преступлениях и признал свою вину, раскрыл нам правду, которую мы могли бы никогда не узнать. Почему он это сделал, если не из раскаяния? Если не из желания открыть нам правду и обвинить самого себя? Разве это – не знак исправления? Разве это не заслуживает нашего снисхождения? Речь кролика прервалась отрывистыми рыданиями дам.

– Эд… – услышал кролик шёпот из клетки, – Эд, подойди…

Эдмунд приблизился к лису с сочувственным видом.

– Я так рад за тебя, Гил, – зашептал он в ответ, – ты молодец! Ты смело признался во всём. Я тебя не виню. Остальные тоже простят тебя, дай только время. Я горжусь тобой. Да, Гил, горжусь. Ты сделал много зла, но то, как ты поступил сейчас, сотрёт его следы и даст почву для ростков будущих добродетелей.

Кролик чувствовал, что присутствует при преображении души, каком-то чудесном и тайном событии, которое происходит внутри незаметно, но так сильно влияет на всё вокруг. И он был прав. Вот только речь шла не об одной душе.

– Эд, лес сгорел из-за меня.

Кролик замер и произнёс: «Повтори ещё раз, что ты сказал?».

– Я поджёг ваш дом, Эд, я держал её в лапах, я принёс её в ваш дом, я бросил тлеющую головёшку на пол, в солому, всё вспыхнуло… Но вы же никак не хотели уходить, Эд… Я не знал, что сгорит весь лес. Я не хотел…

Перед глазами кролика выросла Марта, не настоящая, нет, – представление о ней. Настоящая Марта сейчас была с детьми там, за стеной толпы, восхищённая им, Эдмундом, его речью, признанием Гилберта, сочувствующая, простившая, счастливая. «Что я скажу им? – думал кролик, – для себя-то я уже всё решил».

Эдмунд опустил лапу на голову лиса, что-то сильно пульсировало под шерстью, будто зверь только остановился от бешеного бега. Они постояли так пару минут. Толпа позади умилённо вздыхала, изредка подавляя возмущение отдельных представителей.

– Кто этот зверь, что заставлял тебя? – наконец вымолвил Эдмунд.

– Медведь, – прохрипел лис, не поднимая морды.

Кролик повернулся к присяжным.

– Дорогие соседи, добрые друзья! – снова начал он слегка дрожащим голосом, – наш враг – не лис. Наш враг там, на другом берегу, под остатками леса, что мы раньше знали. Он больше не сможет никому причинить зла. Давайте же возьмёмся за постройку новых домов. Мы многое пережили в тот день, но худшее теперь позади. Начнём же нашу новую жизнь здесь с доброго и милосердного поступка – простим и отпустим лиса!

Речь Эдмунда была встречена дружным одобрением.

Вечером этого дня семьи переселенцев были особенно счастливы. У них ещё не было уютного крова, им предстояло много потрудиться, чтобы обосноваться на новом месте. Но они были совершенно счастливы, потому что прощение сладко для того, кто прощает.

Послесловие

Лис ещё некоторое время жил по соседству от кроликов. Часто бывал у них, когда дети гуляли, а Эдмунд был дома. Мыши возродили поместье дядюшки Грея, но все комнаты пока ещё не были заняты, поэтому крот жил в одной из них. Они с По часто сидели у реки по вечерам, а потом и вовсе куда-то уехали, говорили, что вверх по течению, дальше от плотины. А плотину вскоре и вовсе разобрали, потому что она выгорела изнутри при пожаре и стала неблагонадёжной. Настоял на этом сам кролик Эдмунд, который с недавних пор стал очень уважаемым зверем в лесу. «Плотина может рухнуть в любой момент! – предостерёг он всех, – нам необходимо попросить у бобров помощи и разобрать её, пока на прибрежные дома не обрушился огромный поток воды!». Так они и сделали. Река разлилась, жизнь расцветала, лис Гилберт ушёл вглубь леса, и больше никто его не видел. Поговаривали, он отправился проверить, куда ушли лисы, которые раньше здесь жили.

Content

Ирина Балина
Крот Филипп и мышка По

Глава I Под старым деревом

Глава II В кроличьем домике

Глава III У огромной плотины

Глава IV На ночной полянке

Глава V В сыром лесу и тёплой норке

Глава VI На другом берегу

Глава VII В гостях у мышей

Глава VIII Взаперти

Глава IX В ожидании

Глава X На суде

Послесловие