Юрий Гельман

Зал ожидания

© Гельман Ю. Е., 2015

© ООО «Литературный Совет», 2015

* * *

Девяносто копеек

– Простите, я не знаю, как быть. Вы поставили меня в затруднительное положение…

Елена смущенно оглядывалась по сторонам. Ей было неловко беседовать с этим человеком.

– Простите, я не понимаю, о чем вы говорите, – ответил мужчина, тоже оглядываясь по сторонам.

– Я – Витина мама. И ваш поступок…

– Ах, это! Я вам постараюсь объяснить…

* * *

Вите недавно исполнилось десять лет. Он учился в четвертом классе, вернее, только начал учиться.

Стоял октябрь – еще по южному теплый и солнечный. По утрам, правда, уже было прохладно, и мама заставляла Витю надевать ветровку. Зато днем, возвращаясь из школы, мальчик запихивал легкую курточку в ранец, так что всем казалось, что он закаленный человек. Так думал Витя, шагая по освещенной солнцем улице. Разлапистые листья платанов, высохшие и скрюченные, с громким шорохом разлетались в стороны от его туфлей.

Сегодня у мальчика был особый день. К нему он готовился давно, почти целый год, наверное. Витя точно не помнил – сколько. Да и зачем это помнить? Главное, что его тайная копилка медленно и неуклонно пополнялась. И сегодня пришел срок ее, наконец-то, опустошить.

Возвращаясь из школы, Витя направился мимо своего дома – в сторону детского супермаркета. До него было всего несколько минут ходьбы прогулочным шагом, но Витя почему-то заторопился, будто куда-то опаздывал. То ли приближение исполнения мечты добавляло торопливости, то ли каким-то неизведанным внутренним чувством он заставил себя ускорить шаги.

Наконец, стеклянные двери магазина раздвинулись перед ним, и мальчик, минуя плотные ряды одежды и игрушек для самых маленьких, направился в отдел конструкторов. Там, на верхней полке четвертой по счету слева стояла внушительная коричневая коробка, о которой он мечтал уже целый год. Вернее, не о самой коробке с одним прозрачным боком, а о том, что в ней находилось. А находилась в коробке железная дорога – большая и красивая, с множеством рельсовых частей, из которых можно было сложить путь любой конфигурации, со станцией, семафорами, шлагбаумами, переездами, предупредительными знаками, с паровозом и несколькими вагонами и даже с деревьями и кустами, которые составляли попутный пейзаж.

Когда-то он просил маму купить ему эту дорогу, но мама, которая раньше никогда не отказывала сыну, вдруг сослалась на нехватку денег. Мальчик не стал настаивать, капризничать, как другие дети. Он затаился. И поставил перед собой цель – накопить деньги самостоятельно. Витя не знал, сколько времени ему для этого может понадобиться, он просто стал собирать купюры и монеты, которые мама давала ему для школьных завтраков. То булочку не купит, то от сока откажется. Так и скрывал он с прошлой осени от матери свою тайну. А иногда заглядывал в магазин и подходил к знакомому стеллажу: там ли еще заветная игра?..

…Продавщица оживленно разговаривала с кассиршей. Обе были одеты по фирменному, по-супермаркетовски – в голубые юбочки, белые рубашки с галстуком и бейджиками, прикрепленными скрепкой на кармане рубашки.

– А можно мне купить? – робко спросил Витя у стройной брюнетки с именем «Татьяна» на бейджике.

– Что купить, малыш?

– Там, на верхней полке…

– Там много чего на верхней полке, – сказала Татьяна и, переглянувшись с подружкой, хихикнула.

– Железную дорогу, – уточнил Витя.

– Ого! – воскликнула продавщица. – Это дорогая игра. А денег у тебя хватит? Или ты с родителями?

– Нет, я сам. И денег у меня хватит, – уверенно ответил Витя, насупившись. С этими словами он расстегнул ранец, который давно снял с плеч, и вынул оттуда небольшой сверток. – Вот.

– Это твой кошелек? – спросила кассирша со странным именем Ирма и тоже хихикнула.

Витя промолчал. Он положил сверток на стол рядом с кассовым аппаратом и стал его разворачивать. Внутри конверта из двойного тетрадного листа оказался полиэтиленовый пакет, в котором действительно находились деньги: монеты и купюры.

– Ну что ж, – с иронией в голосе сказала Ирма, – мы видим, что мужчина ты состоятельный, так что наша сделка действительно будет иметь место. Тань, тащи коробку, а я пока деньги пересчитаю.

Продавщица направилась к стеллажу с игрушками, и Витя почувствовал, как у него учащенно забилось сердце. Он, конечно, не совсем понимал эти взрослые слова про состоятельность и сделку, для которой где-то было место, но то, что долгожданная железная дорога наконец-то достанется ему – стало в эту минуту главным в жизни.

Вскоре Татьяна вернулась с коробкой, которая показалась Вите еще бóльшей, чем раньше. Девушка принялась распаковывать игру – так принято: вставить батарейки, проверить, все ли работает. Ирма продолжала считать сбережения мальчика.

Витя не смотрел на кассиршу. Он неотрывно следил за действиями Татьяны. Вот она достала из коробки паровоз, вот вскрыла небольшую крышечку на его днище…

– Мужчина, эй! – вдруг позвала Ирма.

Витя оглянулся.

– Ты нас обмануть хотел, да? – спрашивала кассирша. – Денег-то у тебя не хватает.

– Почему не хватает? – Голос Вити задрожал. – Я считал…

– И я считала, – сказала Ирма. И добавила, глядя на Татьяну: – Представляешь, я два раза пересчитала. Делать мне больше нечего! Не хватает целых девяноста копеек. Он, наверное, думал, что здесь лохи работают, возьмут его денежки да в ячейки кассы побросают, не проверяя.

– Ирма, ты что! – Татьяна остановила подругу. – Не видишь, мальчик от твоих слов уже не в себе!

– Ну и что! Так, если каждому мальчику верить, потом самой придется недостачу покрывать!

– Можно подумать, что дети толпами приходят, чтобы что-то купить на такую большую сумму. В основном же с родителями покупают.

– А мне все равно: с родителями или без. Если не хватает денег – кругом и шагом марш! Или я не права?

– Формально права, – согласилась Татьяна.

Она повернулась к Вите, замершему возле кассового стола. Мальчик заметно покраснел, ему было действительно не по себе. И переживал он вовсе не от того, что не хватило денег, а больше от того, что его пытались уличить в обмане.

– Ты, пожалуйста, иди домой, – сказала Татьяна, положив руку на плечо мальчика, – и скажи маме или папе, что здесь немного не хватает. Потом приходи, когда соберешь всю сумму. Вот, смотри на ценнике, сколько нужно.

Завернув свои сбережения в тот же тетрадный листок, Витя вышел из магазина. Папы у него уже несколько лет не было, а маме говорить – это значит признаться во всем, а затем получить или нагоняй, или сочувствие – это какое у мамы настроение будет после тяжелого рабочего дня…

* * *

– Мальчик, ты почему грустишь?

Голос был глуховатый и теплый. Витя повернулся. Худощавый мужчина в светлой, давно не стиранной куртке и старых, потертых джинсах стоял рядом. У него были пыльные волосы, потемневшие от небритости щеки, но доброе лицо и печальные глаза.

– Тебя кто-то обидел? – Мужчина присел на скамью рядом с Витей и поставил у ног серую брезентовую сумку, звенящую стеклом. – Не бойся. Расскажи о своей проблеме, и я, может быть, пойму…

– Мне денег не хватило… – Витя и сам не понял, почему вдруг открылся незнакомцу с подозрительной внешностью. – Я, наверное, сам виноват. Нужно было пересчитать, проверить сначала…

– А что такое? На что не хватило?

– Я мечтал, понимаете! Я так долго мечтал! Копил деньги тайком от мамы…

– Она у тебя строгая?

– Она добрая. Просто когда папа ушел, стало трудно жить на одну ее зарплату. Она мне так говорила. Я ведь понимаю…

– А давно?

– Что давно – папа ушел?

– Нет, деньги копил давно?

– Почти год.

– Да, немалый срок! И на что, если не секрет?

– На большую железную дорогу. Знаете, на такую – на всю комнату!

– Знаю, приходилось видеть. И что же?

– Да вот, кассирша пересчитала мои деньги и сказала, что не хватает. Теперь придется целые сутки ждать. Мама на завтрак даст, я и добавлю. А вдруг ее за этот день кто-то купит! Мою дорогу…

– Да уж, ситуация, – сочувственно сказал незнакомец. – И много не хватает?

– Девяносто копеек.

– Всего-то! Пустяк просто!

– Ага, из-за этого пустяка я могу ни с чем остаться!

– И то верно, – согласился небритый. Потом добавил после паузы: – Послушай, а что если я тебе помогу?

– Вы? Как это?

– Ну, дам тебе эти копейки. Возьму и подарю.

Глаза Вити загорелись и тут же погасли. Он давно слышал от мамы, что такие случайные знакомства на улице с подозрительными мужчинами бывают очень опасны. И по телевизору однажды передачу видел… Невольно мальчик даже привстал со скамьи, собираясь дать стрекача. Но все же что-то его останавливало.

– Ты, пожалуйста, меня не бойся, – сказал незнакомец, и осторожная улыбка тронула его губы. – Я не бомж и не насильник. И мне понятны твои подозрения.

– Как-то непривычно, что деньги могут подарить… – смущенно сказал Витя.

– Ну, хорошо, я тебе одолжу, если хочешь. Потом отдашь как-нибудь. Я на этом бульваре почти каждый день прогуливаюсь, увидимся.

С этими словами незнакомец вынул из кармана горсть звенящей мелочи и отсчитал Вите ровно девяносто копеек.

– Держи! И ничего плохого обо мне не думай, – сказал он. – Знаешь поговорку: дают – бери, а бьют – беги?

– Знаю.

– Вот и бери.

Витя робко протянул руку, все еще не веря своему счастью. И уже через минуту мчался в сторону супермаркета.

* * *

– Что опять не так? – Знакомый голос прозвучал совсем рядом. – Где же покупка?

Витя поднял голову. Ему стало стыдно перед незнакомцем, и он торопливо размазал слезы по щекам.

– Не успел…

– Вот досада! – воскликнул небритый и присел рядом. – Что там произошло?

– Понимаете, я пришел… – сбивчиво начал рассказывать Витя, – а там… этот мальчик… И его мама как раз уже деньги дает… Одной рукой его держит, а другой кошелек… А он, а он… все время в сторону смотрит, как будто не интересно ему… У него такие глаза… такие… не знаю, как сказать…

– Невидящие?

– Да, какие-то невидящие. Он ничего не понимает. Он не сможет играть с этой железной дорогой, я же знаю…

– Да, жаль… – Незнакомец вздохнул. – Бывает…

– Но ведь она ему не нужна! – воскликнул Витя.

– Да, скорее всего, не нужна. Просто его мать купила эту «железную дорогу» для себя.

– Как это?

– Когда-нибудь ты поймешь… – ответил незнакомец и осторожно положил свою руку мальчику на плечо. – Не отчаивайся. Тебя как зовут?

– Витя.

– Рад знакомству, Витя.

– Что же мне теперь делать?

– Жить дальше, Витя. И ждать. Вся наша жизнь, малыш, состоит из двух частей: первая полна ожиданий, вторая – воспоминаний. У тебя еще все впереди, все наладится. Это у меня все ожидания остались далеко позади…

– Послушайте, – встрепенулся Витя, – возьмите себе мои сбережения. Все, до копейки. Мне не жалко. Теперь, когда нет дороги… мне ничего не нужно!

– Вот еще глупости! Сам ведь говорил, что без папы…

– Это мама говорила, а мне без папы лучше…

– Как же так?

– Он бил меня… Я помню…

Незнакомец помолчал. Его рука по-прежнему лежала на Витином плече, и мальчик не пытался от нее избавиться. Он весь как-то сжался, сник.

– А знаешь, – вдруг сказал небритый, – я кое-что придумал.

Витя поднял голову и посмотрел на мужчину сквозь слезы.

– Ты ведь убедился, что я никакой не педофил, – продолжил незнакомец. Витя пожал плечами. – Так вот, у меня дома для тебя кое-что есть. Не железная дорога, правда, но, думаю, тебе понравится…

– Так у вас и дом есть?

– Есть.

– Я к вам не пойду!

– Все-таки боишься… Ну, хорошо, я не настаиваю. Просто постоишь на лестничной площадке, пока я в квартиру войду и тебе кое-что вынесу. Идет?

– Идет.

– И не сбежишь? Обидно же будет…

– Мне?

– Мне.

– Тогда идемте, – согласился Витя. – Это далеко?

– Тут совсем рядом. Не пройдет и четверти часа, как твои слезы высохнут…

* * *

– Простите, я не знаю, как быть. Вы поставили меня в затруднительное положение…

Елена смущенно оглядывалась по сторонам. Ей было неловко беседовать с этим человеком.

– Простите, я не понимаю, о чем вы говорите, – ответил мужчина, тоже оглядываясь по сторонам.

– Я – Витина мама. И ваш поступок…

– Ах, это! Я вам постараюсь объяснить…

– Сделайте одолжение. Только…

– Вам неудобно беседовать со мной на улице?

– Гм… А вы проницательны.

– Просто вы очень зажаты и нервничаете, это бросается в глаза. Я вас понимаю: мой внешний вид… мягко говоря, не внушает доверия…

– Да уж, не обижайтесь.

– Я давно уже ни на что не обижаюсь.

Они помолчали с полминуты, не глядя друг на друга. Неподалеку, на перекрестке, взвизгнули тормоза машины. По дорожке мимо них молодая мама прокатила коляску с ребенком. У коляски сильно «восьмерило» левое заднее колесо, оставляя на песке зигзагообразный след. Откуда-то тянуло дымом от сжигаемых листьев.

– А знаете, у меня есть предложение! – вдруг сказал небритый. – Пойдемте ко мне домой – там, вдали от чужих глаз, поговорить нам будет гораздо удобнее. Я вижу, как вы меня здесь стесняетесь.

– Это что, новый способ такой придумали: сначала подкатиться к ребенку, а потом его мать заманить в свое логово?

– Ну что вы такое говорите! Какое логово? Честное слово, обидно! Вы же меня совсем не знаете.

– И знать не хочу! Я пришла, чтобы отдать вам деньги. Только не знаю, сколько…

– Да нисколько. Вы мне ничего не должны.

– Так не бывает! – воскликнула Елена. – Скажите же, сколько я вам должна, и прекратим этот разговор.

– А я все же предлагаю вам пройтись ко мне домой. Это в двух кварталах отсюда. Если хотите, будете идти не рядом, а чуть поодаль, будто мы с вами не знакомы.

– А мы и так не знакомы. Спасибо, что хоть догадались!

– Я вам покажу свое жильё, и вы все поймете…

– Я себе представляю! Только не знаю, что я там должна понять…

– Идемте же!

Небритый повернулся и сделал несколько шагов по аллее. Потом оглянулся, чувствуя, что собеседница продолжала стоять на месте.

– Кстати, меня Егором зовут, – сказал он. – А вас?

– Елена, – нехотя ответила Витина мама.

Их глаза пересеклись. Лишь на короткое мгновение, лишь на миг. И женщина поняла, что за этим человеком можно идти без колебаний.

* * *

– Когда… сын умер, ему было двенадцать лет. Немного старше вашего Вити. Сейчас бы он уже школу заканчивал. Мы с женой думали, что не переживем, что сами… Я тогда запил – поначалу и сто пятьдесят помогало, потом организм привык, стало требоваться больше… Я не мог остановиться. Это длилось больше полугода, наверное, месяцев восемь. Я всегда думал, что у меня есть сила воли. Какое там! А вскоре и с работы уволили, выгнали, можно сказать. Жена меня пыталась уберечь от этой гадости, но не смогла. Тогда она стала молиться – сначала робко, потом все чаще и неистовей. Натаскала в дом каких-то образов, книжек всяких, свечей. Я наблюдал за ней со стороны – пусть себе, думаю, молится, что в этом такого. Знаете, у каждого из супругов в душе есть уголок, недоступный для другого: это та ниша индивидуального одиночества, куда порой хочется спрятаться даже от счастья. Это тот единственный уголок, где душа остается наедине с Богом. А уж в горе – и подавно.

– Вы так интересно сказали, – перебила его Елена, – прямо как из философского трактата какого-нибудь. Как афоризм, честное слово.

– А я и есть философ. Теперь уже домашнего, так сказать, а не общественного образца. Зачем, скажите, в уважаемом вузе преподаватель философии – пьяница? И правильно, что уволили.

– Вы работали в вузе?

– Представьте себе, в Педагогическом университете.

– И читали философию?! Нет, вы точно не такой, как все…

– Как все – кто, бомжи?

– Ну, вы поняли, – замялась Елена.

– Во-первых, я не бомж, – сказал Егор. – Как вы убедились, у меня есть жилье. А во-вторых, каждый из них когда-то кем-то был, причем, замечу, что не всегда отрицательным персонажем. Вы со мной не согласны?

Елена пожала плечами. Ей было неуютно в этой большой пустой комнате с отставшими кое-где обоями, с голой лампочкой под потолком вместо люстры. Женщина настороженно стояла у окна, опершись бедром о подоконник и не выпуская из рук свою сумочку. Егор сидел по-турецки на матраце, расстеленном в противоположном углу комнаты. Поначалу он принес из кухни единственную табуретку, но гостья брезгливо отказалась на нее садиться.

– Как хотите, – сказал ей тогда хозяин, – а я присяду. Устал что‑то…

И вот теперь она слушала рассказ этого одинокого человека, и постепенно переставала чувствовать страх перед ним. А он продолжал с убийственной монотонностью.

– Потом в нашей квартире начали появляться какие-то люди. Я думал, что жена приобрела новых друзей, которые помогают ей справляться с потерей сына… И только через некоторое время, случайно застав трезвым, соседка, баба Шура, просветила меня. Это ведь были не простые знакомые жены. Это были какие-то сектанты, которые пытались воспользоваться ситуацией и как-то отобрать у нас квартиру. Тогда мне бросилось в глаза, что уже и каких-то вещей в доме не стало. Я стал спрашивать жену, она молчала, как будто загипнотизированная. И я устроил скандал, да такой, что соседям пришлось вызывать милицию. Когда-то в молодости я боксом занимался, даже разряд имел. Вот и пришлось спустить с лестницы пару этих… прихожан…

Егор замолчал. Воспоминания давались ему с трудом.

– А ваша жена? – робко спросила Елена после паузы.

– Ушла вместе с ними.

– Совсем?

– Нет. Она вернулась через месяц. Какая-то другая вернулась, не прежняя, которую я любил… Поначалу я не замечал перемен…

– Вы продолжали выпивать?

– Да, было. Мы почти не разговаривали с ней. Я подрабатывал случайными заработками, приходил поздно вечером, ужинал, что придется, и ложился спать. А она… Я даже не знал, работает ли она на прежней работе.

– А где?

– Заведующей библиотекой.

– А жена готовила хоть что-то?

– Да, что-то было, но совсем не так, как раньше. Мы и спали на разных кроватях. В том углу стояло раскладное кресло, я спал на нем. Мы в тридцать пять лет перестали быть супругами, перестали быть родными. Нас много лет связывал ребенок, а когда его не стало, оказалось, что мы просто чужие люди…

– Как это страшно!

– А однажды ночью я проснулся и увидел, как жена сидит в темноте перед трюмо и тупо смотрит на свое отражение в зеркале. И знаете, я испугался. Мне удалось проскользнуть мимо нее на кухню, жажда мучила. Там я увидел, что жена ничего не ужинала, все осталось стоять на столе. Я вернулся в комнату, подошел к ней. Мне так захотелось, нестерпимо захотелось ее обнять! Такая нежность к этой женщине вдруг поднялась из самых глубин души! Как энергетический толчок, как импульс из светлого прошлого. И знаете, весь алкоголь, что накопился в моей крови, в один миг улетучился тогда. Хотите – верьте, а хотите – нет. Я осторожно положил руки ей на плечи. Она даже не вздрогнула. – Почему ты ничего не ешь? – спросил я. – Ты хочешь умереть от голода? – Я уже умерла, – ответила она. – Разве ты не видишь, что я мертвая?.. У меня есть тело, но в нем нет тепла, я – призрак…

Егор замолчал. Елена смотрела на него с нескрываемым состраданием.

– Вы можете мне ничего больше не рассказывать, – сжалилась она над ним. – Я вижу, как вам больно…

– Правда никогда не бывает приятной. Правда – это, действительно, боль. И поскольку мало кто способен терпеть боль, чаще всего люди лгут. Но я же вам обещал объяснить свой поступок…

– Да, но я не настаиваю.

– Нет, слушайте дальше. – Он перевел дыхание. – Я не отниму у вас много времени. Вскоре я определил жену в психиатрическую клинику. Она пробыла там около года. Я навещал ее один раз в неделю – в приемные дни, как было положено. Сам что-то готовил и приносил ей вкусненькое. Но я все время замечал, что она чахнет на глазах. И однажды мне сказали…

– Не продолжайте, прошу вас! – взмолилась Елена. – Я все поняла.

– Спасибо, – глухо ответил Егор, играя желваками.

– Скажите только, почему у вас пустая комната? Где вся мебель, вещи?

– Вы думаете, что я все пропил? Нет, я еще вовремя остановился. Просто уже больше двух лет я не могу найти достойную работу. У меня ведь кроме гуманитарного образования – за душой ничего нет. И сбережений никаких нет. В теплое время года перебиваюсь по шабашкам, в холодное – то грузчиком, то еще что-нибудь подвернется, то просто нигде, вот, на бульваре бутылки собираю. А жить как-то надо, и за квартиру платить исправно. Мне ее терять никак нельзя! Вот и пришлось потихоньку распродавать – мебель, посуду, одежду, книги. Чтобы на кладбище сделать все, как положено, тоже ведь деньги немалые были нужны…

– Простите, – спросила Елена, – вы не сказали, что с вашим мальчиком случилось…

– Его машина сбила, дорогая такая иномарка, когда он со школы возвращался. Потом я узнал, что водителю всего три года дали – мальчик, оказывается, не по переходу шел… хотя я его всегда учил…

«Какой ужас!» – хотела воскликнуть Елена, но губы ее задрожали.

– Я вам теперь покажу то, что обещал, – сказал Егор, поднимаясь с матраца.

Он сделал несколько шагов к стене. Елена только теперь обратила внимание, что там была плотно запертая дверь. Егор взялся за ручку и потянул ее к себе. И сразу свет – яркий солнечный свет – хлынул в пустую, мрачную комнату. Как свет из прошлого, как свет воспоминаний, кроме которых уже ничего не осталось у хозяина этой квартиры.

– Здесь все, как было тогда… – сказал он. – Посмотрите.

– Нет! – Женщина встрепенулась. – Я не смею!..

Она выставила руки вперед и не трогалась с места.

– Наверное, вы правы, – согласился Егор. – Иногда я вхожу сюда, ложусь на пол среди этих вещей и просто плачу… Чем старше дети, тем отчетливее понимаешь, как безвозвратно уходит жизнь. Родителям всегда хочется, чтобы дети подольше оставались маленькими. Вот и я живу этим. Только этим…

– Может быть, этого астронавта вам не стоило отдавать? – спросила Елена сквозь слезы.

– Знаете, мне показалось, что вашему сыну он теперь нужнее. Когда-то я привез его из Брюсселя. Там был философский форум, в котором я участвовал. И сын этого астронавта очень полюбил. Но я же видел, как Вите было плохо. А теперь он, наверное, счастлив. Разве не так? Пусть и мои там, на небе, порадуются…

– Спасибо… Спасибо вам! – Елена сделала движение навстречу, но не решилась на что-то бóльшее. – И ради Бога, простите меня за то, что я о вас так говорила…

– Пустяки. – Он махнул рукой и гримаса, похожая на улыбку, тронула его губы. – Это вы меня простите за мои откровения.

– Знаете, Егор, – впервые обратилась женщина по имени, – мне все же хочется вас как-то отблагодарить. И я подумала, что Витюшины сбережения… вам пригодятся… Я вижу, как вы тут… Пожалуйста, не отказывайтесь, прошу вас!

Она раскрыла сумочку, висевшую на плече, и достала из нее приготовленную пачку купюр. Потом протянула Егору, но тот даже не посмотрел в ее сторону.

– Хорошо, я на подоконник положу.

– Нет, постойте! – Егор шагнул к ней. – Витя говорил мне, что вас оставил папа. Значит, и вам не очень сытно живется?

Елена пожала плечами.

– Вот и оставьте мне только девяносто копеек, что я давал Вите в тот день. Мне больше ничего не надо. Правда. Это ведь ваши деньги, а не мои. И еще… Можно, я провожу вас?

* * *

Они медленно шли по осенней улице. Шли рядом и тихо разговаривали. О погоде и о детстве, о жизни. И уже не оглядывались по сторонам, ловя насмешливо-снисходительные взгляды прохожих. Над ними остатками медно-золотистой листвы вяло шелестели деревья.

– Посмотрите на марлевые прожилки тополиных листьев, – сказал Егор, – они, листья, уже рождаются старыми и морщинистыми, неся в себе память всех предыдущих поколений. Так и люди, наверное… Только память эта почему-то недоступна для пользования.

– Да, человек далеко не всё может знать и понимать в этом мире, – согласилась Елена. – Никому, например, не дано знать, какой ценой оплачивается счастье.

– И горе, – добавил Егор. – Простите, я опять о грустном…

– Ну, вот мы и пришли. В этом подъезде наша с Витюшей квартира на третьем этаже, номер двенадцать.

– Вы так сказали, будто приглашаете меня в гости…

Елена улыбнулась в ответ и пожала плечами.

– Я просто хочу вас покормить.

– Не сегодня, конечно, – сказал Егор. – Я, наверное, должен как-то по-другому выглядеть… Дайте мне несколько дней.

– Хорошо. Мы будем ждать, – сказала она. – Только… не собирай больше бутылки…

– Обещаю. А вы… передайте привет сыну. Он правильный пацан! И пожимает плечами… как ты…

– Хорошо, передам, – сказала она с теплотой в голосе.

Он поднял руку, прощаясь. Потом повернулся и быстро стал удаляться, не оглядываясь. Елена проводила его глазами, пока светлая куртка не скрылась за углом…

Николаев 2012

Зал ожидания

1

Вначале, точнее, напоследок – я решил пойти в редакцию. Хлопнуть дверью, так сказать. Не натурально – с дрожанием стекол и осыпанием штукатурки. Я ведь не психопат, не сторонник эпатажа. Хлопнуть дверью означало для меня узнать, наконец, что хоть кто-то не станет заворачивать в газету селедку, а бережно вырежет подборку моих стихов и, может быть, даже захочет прочитать их еще раз – когда-нибудь, в непростую минуту. Такое вот желание, прощальная мечта. Заключительное слово подсудимого, так сказать.

А еще хлопнуть дверью – это доказать самому себе, что не зря я отмучился сорок лет в этой стране, врастая корнями в ее благодатную и веками поруганную землю, впитывая всеми капиллярами своей души ее особый, не поддающийся теоретическим выкладкам менталитет. И не зря всю сознательную жизнь тяготился своей авторской невостребованностью, душившей во мне самые светлые замыслы. И не зря так долго сопротивлялся, пафосно заявляя в заводской многотиражке, что «никогда не буду эмигрантом». Был такой порыв души – что отказываться…

А вот теперь, в середине южного ноября, когда слякотная осень пролилась на мой город мокрым сумраком стылых вечеров, я твердо знаю, что совсем скоро окажусь в другой точке планеты, можно сказать, в другом измерении, где нынче просто сезон теплых дождей, где в городах дома проектируют без системы центрального отопления…

Да, я решился. Я, наконец, отважился на этот шаг. Достала меня эта жизнь, что ли… Семья была, а теперь нет. За пазухой – одни долги. В столе – роман в двух книгах, сотни стихов и два десятка рассказов. А в голове – не смотря ни на что – рожденные неустроенностью грандиозные творческие замыслы.

Мои приятели и сослуживцы – украинцы и русские – с которыми мне всегда было легко и просто общаться и с которыми я никогда не испытывал ущемленности, – они давно называли меня идиотом, завидуя, может быть, в душе моему происхождению и, вместе с тем, высмеивая мои патриотические лозунги. А я неизменно отмахивался, утверждая, что уезжают только смелые люди, а остаются очень смелые, как я. Эта шутка поначалу работала безотказно, но потом приелась и перестала вдохновлять меня самого. Что поделаешь – время способно проделывать любые метаморфозы с человеческой душой, и я для него – времени – не исключение. Вот и меня, стало быть, оно подвигло на решительное изменение образа жизни.

И теперь, в середине ноября, когда невыносимо стало думать о своей беспомощности, когда даже голодные собаки на скользких, разлинованных косыми дождями улицах смотрели на меня с редким состраданием, я отправлялся в редакцию областной газеты. Я надеялся напоследок напечатать там свои стихи – как память о себе для тех, кто меня знал и хоть чуточку ценил, как прощальный взмах ладонью из терминала, отделенного толстым стеклом от провожающих.

У меня было все готово: оформлены документы, продана за смехотворную сумму квартира. Уже две недели я ночевал у приятеля, каждый вечер испытывая на себе укоризненный взгляд его миловидной жены. Но Леша был молчун и философ, он понимал, что когда-то все неудобства должны закончиться, и по-дружески, терпеливо ждал. А мне оставалось только съездить в Одессу, чтобы заказать билет на самолет. И все – гуд бай, арриведерчи, оревуар и как там еще, родная сторона!..

Вот… Последние дни на этой земле, последние шаги по этим улицам. Мимо пестрых, как музеи игрушек, магазинов. Мимо частных двориков старой части города, где на каждом из ворот жирной белой краской написано «ТУАЛЕТА НЕТ». Мимо подвальчика, где раньше принимали стеклотару, а теперь почему-то устроили мясную лавку с рулеточным названием «УДАЧА». Мимо памятника вождю мирового пролетариата с загаженной голубями непокрытой головой, где однажды голубым майским утром меня принимали в пионеры. Мимо церкви в строительных лесах, у входа в которую молодой опереточный батюшка беседовал с прихожанами, а из-под рясы его ненавязчиво и как бы случайно сверкали кроссовки «Dr. Martens». Мимо сквера с давно разломанными скамейками, где по дорожкам с выпученными бусинками глаз шныряли голодные голуби. А под ногами там шуршали пустые сигаретные пачки, бесформенными кляксами бросались в глаза размокшие стаканчики от мороженного, и еще попадались иногда вялые тряпочки презервативов.

Я слонялся по родному городу уже несколько дней, я пытался зацепиться за его знакомый образ – знакомый до трещинок в асфальте. Я хотел увезти в своей памяти его порой неприглядное, но все же такое родное, взрослевшее вместе со мной лицо. А еще – его запахи, его звуки, его сложную, как подземные коммуникации, душу. Зачем? Ведь он и так жил во мне сорок лет, давно выплескиваясь артериями своих струнных улиц в мои нервные, всегда пахнущие ностальгией по детству стихи…

2

У Тараса Григорьевича были насупленные кустистые брови, пышные ниспадающие усы с ручейками седины и вышитая узорами белая сорочка-косоворотка, туго выпиравшая наружу между распахнутых бортов темно-вишневого пиджака с золотыми пуговицами. От великого кобзаря его отличала только собственная фамилия на «чук» да отсутствие лысины, вместо которой на большой, приплюснутой сверху голове густо росли смоляные с проседью волосы, расчесанные на правосторонний, «гитлеровский» пробор.

За коричневым полированным столом, необъятным, как футбольное поле, он восседал с горделивым редакторским видом, отлично сознавая свое высокое положение и ту степень зависимости, какую испытывал, входя в этот кабинет, каждый посетитель. Маленькие серо-голубые пуговички его беспокойных глаз будто болтались на ниточках и суетливо бегали по моей фигуре, когда, получив разрешение, я вошел в кабинет и приблизился к амбразуре его стола.

– Я хочу предложить стихи для газеты, – начал я без обиняков и стыдливой робости, которую давно убила во мне жизнь. – Полагаю, они и ко времени, и к месту.

– Стихи? – переспросил Тарас Григорьевич слегка удивленно, обнаруживая довольно сочный, церковный баритон.

– Да, стихи, – подтвердил я. – О городе, о жизни, обо мне, как о человеке.

– О вас? – снова переспросил редактор, оживившись. – Это что-то новенькое. Вы можете оставить тексты в отделе культуры, а через две недели зайдете и узнаете у девочек, пойдут они или нет.

– Во-первых, это не тексты, а стихи, – сказал я. – А во-вторых, я… не могу ждать. Очень скоро мне, вероятно, придется уехать, вот почему я обращаюсь сразу к вам. Не могли бы вы сейчас посмотреть? Стихов не много, я посижу, пока вы… Для меня это действительно важно.

Тарас Григорьевич с некоторой брезгливостью взглянул на меня, как на муху, нахально вьющуюся вокруг головы, молча взял протянутые мной листы, наскоро перетасовал их, пару раз вздымая метлы бровей и надувая безукоризненно выбритые щеки. Затем остановился, углубившись в чтение, и я хорошо рассмотрел его пальцы, напоминавшие молочные сардели, уши – мясистые, с пухлыми мочками – вдавленные в голову, и лоб, изборожденный неумолимым плугом прожитых лет. В общем-то, в его колоритной административной внешности не было ничего отталкивающего, напротив, он скорее производил впечатление такого «щирого» дядьки, способного при случае пропустить стаканчик-другой самогона, побалагурить «за баб», даже без ужимок и показных страданий дать взаймы. Но в эти самые несколько минут, когда, слегка слюнявя свои колбасные пальцы с подстриженными до мяса желтоватыми ногтями, он перебирал мои стихи, я вдруг понял, точнее, ощутил всею кожей, что уже не задребезжат трамвайно стекла, не посыплется с хрустом штукатурка, и дверь, через которую мне предстоит вскоре выйти из тесноты этого мира, не грохнет за спиной заключительным громобойным аккордом.

Да, я все понял слишком отчетливо, в очередной раз, с прозрачной, как детские мечты, ясностью обнаружив себя в продавленной, разъезженной до овражных глубин колее прожитой жизни, из которой невозможно выбраться, не совершив безумный, отчаянный рывок – не взлетев. Но билета на самолет у меня еще не было и, поймав эту озорную, с ироничным привкусом, мысль, я вдруг почувствовал, как какое-то истерическое веселье внезапно поднимается, вырастает из меня, готовится выпрыгнуть из глаз, сорваться с языка, наброситься на редактора с вызывающим куражом. И когда, наконец, Тарас Григорьевич оторвался от чтения, и, еще только готовясь метнуть в меня уничтожающий взгляд, сочно почесал затылок, а затем с целлофановым шорохом просунул пальцы левой руки между пальцами правой, я спросил с издевательской паузой между словами:

– Что… не нравится?..

Он крякнул и медленно, по редакторской привычке взвешивая полушариями мозга слова, произнес, даже как будто извиняясь:

– Видите ли, товарищ, как вас… Юрий Ефимович, видите ли, Юрий Ефимович, я понимаю, что вы писали эти стихи от души… но ведь они не для… Словом, это не газетный вариант.

– Простите, – встрепенулся я, – а что, поэзия, по-вашему, подразделяется на варианты?

– …и потом, – продолжал Тарас Григорьевич, не выпуская из-под контроля мысль и не слушая меня, здесь есть еще два больших НО.

Он сделал паузу, будто прикидывая, стóит ли вообще делиться со мной своими соображениями, потом все-таки продолжил.

– Во-первых, – сказал он, – если бы ваши стихи были написаны на государственном языке, тогда… знаете ли, еще… А то вы сами понимаете, сколько мы печатаем на русском. Нечурин, Котов, ну, вы знаете наших поэтов. И еще этот, Февралев, очень часто…

– Выходит, не пишут на украинском! – опрометчиво заявил я несколько унизительно для редакторского уха.

– Ще й як пишуть! – ответил он, внезапно переходя на державну мову. – Але, розумієте, за радянські роки, за десятиріччя тоталітарності, як це не прикро, втрачена мова, відсунута за непотребою. Це жах, і це ганьба!

Он отъехал назад в своем кресле на роликах и, театрально поджав губы, повернулся к окну. Наступила пауза, в протяжении которой мне даже стало как будто жаль Тараса Григорьевича: удивительно, но в нем обнаружилась столь несвойственная редакторам патриотическая искренность. Однако пришел-то я сюда не за этим. И, сочувственно выждав несколько минут, я заметил, упорно выгибая свою линию:

– Тарас Григорьевич, но я не умею писать на украинском. Я люблю его, в достаточной степени владею, даже горжусь, что по колориту звучания он признан вторым в мире после итальянского. Однако мыслю я на русском, излагаю эти мысли на русском, и стихи, сами понимаете, могу писать только на русском. Вот какая штука.

– Так. Да, – ответил он, раздражаясь. – Я понимаю. Але… Відверто кажучі, ваші вірші, хоч і на російській мові, не підходять для нашої обласної газети. Це вже друге НО, про яке я казав спочатку.

– Чому? – спросил я, невольно стараясь удержаться на эмоциональной волне разговора. – Чого в них бракує? Вам, як редактору, не подобаються рими? Чи незрозумілі образи?

– Навпаки! – ответил Тарас Григорьевич. – Все доволі ясно і прозоро. Але саме це і лякає мене, як головного редактора. Ось ви самі розумієте, щó написали про своє рідне місто?

– Ну, в общем-то да… – ответил я слегка озадаченно, хотя и начал понимать, куда он клонит.

– А ось, якщо вам не важко, зачитайте мені вголос, будь ласка, оцей, скажімо, вірш.

И он передал мне листок, лежавший теперь первым в тонкой стопочке моих произведений. Я взглянул на заглавную строку и усмехнулся.

– Вы шокированы моими откровениями? – спросил я с ядовитой улыбкой.

– Юрій Юхимович, – сказал Тарас Григорьевич со вселенской усталостью в голосе, – повірте мені, я стільки всякого різного перечув і передивився, що вже нема в світі такого дива, щоб спроможно було мене якось вивести з рівноваги. Прочитайте вголос, і самі побачите, як ви безбожно хаєте і принижуєте своє рідне місто, вважаючи себе його патріотом!

Я взглянул на него поверх листка и увидел совсем другое лицо – не то, униженно жалкое, оскорбленное всеобщим упадком национальной культуры, ревнителем которой совершенно справедливо он должен был являться. Я увидел лицо холодное, жесткое, как бобрик его волос на затылке, лицо с металлическим блеском глаз и смертельными жерновами скул. И я подумал, что здесь, в этом редакторском кабинете, из широкого окна которого хорошо была видна река и лес кранов судоремонтного завода, здесь, на желтом надраенном паркете, перед одним единственным зрителем и слушателем должна была, просто обязана была состояться моя последняя гастроль в родном городе.

Я еще выдержал паузу по Станиславскому и, собрав в кулак все свое авторское мастерство, негромко и внятно прочитал:

Мой город разлинован на квадраты

морщинами проспектов и дворов,

и бродят по дворам дегенераты –

сыны путан и дочери воров.

Глаза в тумане, грязные затылки,

убитые тоскою голоса,

и очередь бомжей сдает бутылки,

чтобы напиться через полчаса.

Мой город, как ты можешь столько скверны

вместить в свои подвалы, чердаки?

И чем ты лучше портовой таверны,

где совесть продают за пятаки?

Мой город, дай ответ на сочетание

недоумения с презреньем пополам.

Мой светлый город, подними восстание

и вымети долой ненужный хлам!

А он стоял, безмолвный, как икона,

стекая талым снегом во вчера.

И сигареты с каждого балкона

летели в бездну каждого двора.

Потом, вздохнув угрюмо площадями,

сверкнув в глаза зрачками фонарей,

смеялся с привокзальными б…

над возмущенной гордостью моей.

Он что-то знал. Он был намного выше

той упрощенной схемы бытия,

которою с пятиэтажной крыши

его пытался урезонить я.

И вдруг дошло: не скрыться от порока,

не осушить бескрайний водоем.

И глупо корчить из себя пророка

в измученном отечестве моем…

Закончив декламировать, вернувшись в кабинет из пространства, в которое улетаю во время чтения вслух, я заметил, как глаза Тараса Григорьевича внезапно потеплели, увлажнились, да и сам он вдруг стал каким-то мягким, податливым, утратил нерушимую стальную прочность редакторского каркаса. Я видел, как неловкость царапает его изнутри, и он стыдливо прячет глаза, не решаясь высказаться.

– Не могли бы вы оставить мне, подарить эти стихи? – наконец, робко спросил он, понимая, что я не уроню своей гордости и вот-вот уйду.

Мне больше нечего было ему сказать и, разведя руками, будто отвечая на его жалобную просьбу «ради Бога», я повернулся к двери.

3

На следующий день – такой же слякотный и хмурый, как все предыдущие, – я отправился на автовокзал. С билетом проблем не было, даже предложили выбрать место в автобусе, чтоб не «на колесе». И действительно, кому нужна в холодном, мрачном, как лицо могильщика, ноябре Одесса – со всеми ее пляжами, каштанами и Дерибасовской? Только такому придурку, как я, потерявшему связь времен, спутавшему цепь климатических поясов и сезонов.

До автобуса было еще часа два. Вяло потоптавшись у кассы, я переместился к киоску с газетами, скользнул по заголовкам равнодушным косым взглядом, а потом вышел на замусоренную платформу и медленно, нехотя закурил.

Группа, как всегда ярко расцвеченных цыган, беззлобно горланя друг на друга, оккупировала сухой угол под навесом. Худощавый, изношенный, со впалыми, давно не бритыми щеками, отец семейства, отделился от пышнотелой квочки-жены, вокруг которой носились дети. Он стоял поодаль и тоже курил – нервно, частыми затяжками, искоса сверкая белками глаз в мою сторону. Я попытался пересчитать детей, но попробуйте это сделать, когда они все находятся в движении. И будто прочитав мои мысли, цыган гаркнул на них – строго и с любовью в голосе – и они в тот же миг покорно остановили карусель своих движений, настороженно обступив мать. Их было семеро – теперь только мне удалось зафиксировать каждого, от мала до велика.

«Как и чем они живут? – подумал я. – Попробуй прокормить такую ораву. Я вот один, предоставлен самому себе, да и то…»

Может быть, на моем лице отразилось, как свеча в зеркале, какое-то сострадание – не знаю. Но только ровно через полминуты ко мне приблизилась худенькая девочка лет двенадцати со сливовидными глазами и белозубой улыбкой на смуглом, одухотворенном личике.

– Дай ладонь погадаю, – без запятых сказала она, смело глядя мне в глаза. – Всю правду расскажу что было что будет…

Я посмотрел на нее снисходительно. Господи, что она, эта неумытая перелетная пичужка, могла мне рассказать? Что она знала обо мне такого, чего сам я не испытал, не пережил, обо что не изранил сердце? А будущее… Зачем его знать? Зачем программировать себя на то, что Всевышнему может оказаться не по нраву?..

– Иди с Богом, – ответил я с нарочитой драматической интонацией. – Все, что мне нужно знать, я уже знаю о себе.

– Как хочешь, – нисколько не расстроившись, ответила юная гадалка. – Тогда просто дай денег на мороженое.

– Куда тебе мороженое? И так холодно!

– Зато оно сладкое. Дай.

Я откопал в кармане какую-то мелочь, пересыпал монеты в ее узенькую ладошку и отвернулся. Весьма довольная этим скудным успехом, девочка вернулась к матери.

До автобуса оставалось еще час сорок, нужно было чем-то себя занять, и я решил просто и без затей устроиться в зале ожидания: все-таки теплее, чем на улице.

В киоске сомнительной кулинарии я с восторгом обнаружил любимое с детства и редко теперь попадавшее в продажу овсяное печенье, и купил его целый килограмм. Затем медленно, безжалостно и хладнокровно убивая время, высматривая каждую щербинку на лестнице, я поднялся на второй этаж здания автовокзала.

Зал ожидания – огромный и светлый по архитектурному замыслу – представлял собой, впрочем, довольно жалкое зрелище. В нескольких обширных окнах зияли пробоины, и над головами немногочисленных «ожидателей» размашисто гулял заштрихованный бледными косыми тенями оконных переплетов осенний ветер. Пять или шесть нестройных рядов убогих грязно-желтых кресел с откидными сиденьями, позаимствованных когда-то в старом кинотеатре «Дружба», составляли всю меблировку этого помещения. А редко разбросанные по ним нахохлившиеся люди с нехитрой ручной кладью подле ног, выглядели лишними и чужими в столь неприветливом месте. Но каждый ждал свой автобус, и каждый знал, что все находящееся вокруг – временно. Так подумал и я, готовый скоротать время в этой нестройной когорте разношерстных людей.

Я прошел в дальний угол – мимо изрезанных скабрезными надписями кресел, мимо мужеподобной уборщицы с бородавкой на щеке. Она проворно сметала шелуху от семечек на ржавый деформированный совок и, кажется, при этом бурчала себе под нос какие-то гадости.

В дальнем углу зала ожидания под целым, но безнадежно грязным окном, куда, как мне казалось, не добирался сырой сквозняк, стояло отдельно три искалеченных креселка, сбитых между собой общей рейкой. Я устроился на одном из них, сразу ощутив шаткость конструкции, вихлявшей в разные стороны от каждого моего движения. Однако другого выбора не было, поскольку мне все же не хотелось еще и простудиться перед отъездом.

Отыскав наиболее устойчивую позу и зафиксировав при этом неправильный угол между спиной и бедрами, я затих и развязал ручки пакета с печеньем. О, с каким наслаждением я собирался жевать его, мое детское лакомство со специфическим привкусом – жевать даже всухомятку. Какой-нибудь воды я купить забыл, а вставать уже не хотелось.

Есть люди, которые, принимая пищу (вот именно, что «принимая»), будь то дома на кухне или в какой-нибудь серенькой столовой, то ли от природной робости, то ли от чрезвычайной важности процесса – тупо смотрят в тарелку, не замечая и не слыша ничего вокруг. В такие минуты священнодействия только, пожалуй, землетрясение способно вывести этих людей из пищевкусовой медитации. Но, может быть, это и правильно? Не знаю, я другой. Я должен смотреть по сторонам, не теряя во время еды связи с жизнью. Я должен участвовать в ее процессе, ничего, по возможности, не пропуская мимо себя. Это, конечно, делает мою еду порывистой, лишает ее монотонной тщательности, но зато не позволяет потерять ощущение места и времени, которым я всегда очень дорожил.

Вот и теперь, откусывая рассыпчатые крошки детства, я медленно водил глазами по сторонам, примечая движения предметов, колебания световых тонов, интонации звуков, перетекания запахов. И уже зал ожидания – мрачный в своей полупустой, акустически цельной огромности – не казался мне малопригодным для отдыха. В нем, как в некой ограниченной части вселенского объема, наблюдалась белковая жизнь, и это радовало глаз, и это подчеркивало мою собственную причастность к происходящему.

И тут я заметил сразу две вещи, заставившие меня вздрогнуть и остановить руку с печеньем на подлете к губам. Слева от меня стайка скудно одетых чумазых мальчуганов – примерно от семи до одиннадцати лет – сбившись в тесный кружок и, казалось, не замечая ничего вокруг, передавала из рук в руки розовый пакет. Каждый из них по очереди опускал в него свое лицо, от чего пакет на какое-то время втягивал в себя сморщенные бока и вяло шелестел молекулами полиэтиленовых стенок. Лица мальчуганов были при этом сосредоточенны и строги, как лица апостолов леонардовской «Тайной вечери», и у меня вдруг затаилось дыхание, будто отторгая, не впуская в легкие ядовитые пары этого розового безумия.

Другое, что одновременно с этим бросилось в глаза, была довольно пестрая, но топорно сделанная вывеска над одной из немногих боковых дверей. Желающим ее прочитать сообщалось, что какая-то голландская фирма с узловатым, как корневище дуба, фонетическим названием, что-то наподобие «Куртсхаард Гуус Хиддигрехт», предоставляет бесплатные обеды всем нуждающимся пенсионерам при наличии документа о размере получаемой пенсии. Дверь, над которой вызывающе пестрела эта умилительная вывеска, в отличие от обшарпанных других, была заботливо (лицо фирмы!) обклеена темным лакированным шпоном, и ручка бронзово сверкала в тени, отполированная сухими ладонями голодных стариков.

И тут мне вспомнился вчерашний Тарас Григорьевич с его мясистым лицом, барабанной грудью и весьма искренним налетом патриотизма в чистом и сытом редакторском голосе. «Господи, – подумал я, – о каком возрождении языка можно говорить! Как бороться за национальную культуру нам, людям среднего поколения, когда мы зажаты с двух сторон в безжалостные тиски голодающих детей и стариков… Как?»

В этот момент, не давая мне развить нахлынувшие умозаключения и, вероятно, заметив на себе мой интерес, стайка пацанов прекратила свои манипуляции и после короткого совещания делегировала в мою сторону из своих рядов самого маленького и жалкого. Он подошел ко мне уверенной, нагловато-расхлябанной походкой – в разных ботиночках, коротко подстриженных полосатеньких брючках, рубашечке из стертой до папиросной бумаги байки и пиджачке без пуговиц и воротника. Он подошел и, остановившись в двух шагах, склонил чернявую, непропорционально большую голову на тонкой, грязной шее набок. Я замер, откровенно растерявшись от той совсем не детской житейской мудрости, которая лучилась из его затуманенных блефаритных глаз. Потоптавшись пару секунд, будто вблизи изучая меня, он вдруг спросил подсевшим, треснувшим голосом:

– Дядя, хочешь подышать?

От неожиданности вопроса мой язык намертво прилип к зубам, не позволяя им разжаться, и я молча покачал головой в знак отказа от столь заманчивого предложения.

– Ты не стесняйся, – продолжал малец. – Нам не жалко.

Тут он оглянулся на свою компанию, наблюдавшую за переговорами, и, как бы условно сообщая ей о моем отказе, выразительно пожал правым плечом.

– Нет, я этим не занимаюсь, – выдавил я.

– Напрасно, – сочувственно заключил пацан. – Знаешь, как бывает классно летать?..

От его сообщения слова застряли у меня в горле, сбились в комок и царапались, выбираясь наружу.

– Может быть, ты голоден? – спросил я. – Вы все, наверное, хотите кушать?

– Не без того, – нахмурясь, ответил малец, переводя взгляд на мой пакет с печеньем.

Я молча протянул ему едва начатый килограмм лакомства. Мальчишка выпростал из недр пиджачного рукава тонкую, с голубыми прожилками ручонку, но остановил непроизвольное движение.

– А тебе? – спросил он, проявляя вершины благородства.

– Да у меня через час автобус, – ответил я, смутившись. – Переживу как-нибудь…

– Правильно делаешь, что уезжаешь, – вдруг заявил мой собеседник. – Тут нечего делать. Хотя, везде теперь плохо…

– Да, вероятно, – подтвердил я. – А тебя как зовут?

– Вова, – ответил он, и уже как давнего приятеля, попросил, не сомневаясь на этот раз в моем согласии: – Ты бы дал еще денег, а?

– На клей? – настороженно поинтересовался я.

– Ну… сам понимаешь…

– Нет! – внезапно восстал я, расстроив мальчугана. – Лучше я куплю вам чего-нибудь поесть.

– Ха! Ты гонишь, дядя! – усмехнулся Вова. – Поесть мы и сами найдем. Ты денег дай!

В эту минуту лакированная дверь в благотворительность медленно открылась, и в пространство зала ожидания просочилась худенькая, полусогнутая старушка в коричневой фетровой шляпке, вышедшей из моды еще до моего рождения, в резиновых ботиках той же эпохи, полузимнем пальтеце бутылочного цвета с узким мехом неизвестного происхождения по воротнику. В руках у старушки была небольшая самошитая хозяйственная сумочка из кухонной клеенки, а в глазах – грусть и следы прежнего достоинства, безнадежно застрявшего в канувших временах.

Оглянувшись по сторонам, будто вспоминая, куда идти, старушка неторопливо засеменила мимо меня к лестнице, а я, в который уж раз за последний час, затаил дыхание. Да, я узнал ее, я не мог ошибиться. Это была Сталина Георгиевна – моя бывшая учительница по истории, с которой я никогда не дружил, которую откровенно даже не любил, в отличие от ее предмета. Впрочем, наши чувства были взаимны, и об этом знали все в моем классе.

И вот теперь, по прошествии четверти века, она, эта высокомерная гордячка с холодным эпохальным именем и не менее холодным сердцем, выходит вдруг из голландской забегаловки в нашем родном городе, где, должно быть, только что торопливо, опасаясь повстречать знакомых, проглотила примитивный гороховый суп и недоваренные биточки с вермишелью. И, проходя мимо меня, опускает глаза, будто внезапно узнает своего ученика. И, розовея от конфуза, убыстряет шажки, унося подальше от чужих глаз свою притупленную годами гордость и, вместе с ней, беспомощность.

– Смотри, дядя, – говорит мне в этот момент Вова, – у нее в сумочке хлеб, я знаю. Она берет его домой, к чаю. Ворует, наверное…

– Откуда ты зна… – успел сказать я.

И вдруг стайка пацанов вскочила с места, рванулась вслед за старушкой, и кто-то из них, выбив из слабых рук сумочку, подхватил ее, смеясь и ликуя на бегу. А она остановилась в растерянности, озираясь подслеповато по сторонам и бормоча вдогонку беспощадному и голодному детству:

– Там только хлеб, мальчики. К чаю. И ключи от квартиры. Денег нет, поверьте… Верните, пожалуйста, мальчики…

А они в дальнем углу огромного зала, наскоро вытряхнув и рассовав по карманам добычу, вернулись и подбросили к ее ногам сумочку с ключами. И тогда Сталина Георгиевна, унизившая меня тройкой на выпускном экзамене, позорно пошла домой, еще более согнувшись. А вечером она, наверное, будет пить голый чай и ждать следующего дня. Следующего обеда… Я видел это по ее удалявшейся спине…

В первое мгновение я хотел вскочить, нагнать пацанов, отобрать у них чужой хлеб, вернуть его беспомощной женщине и еще накостылять им по заслугам. Но что-то до боли жестокое заставило меня удержаться.

– Зачем… Зачем вы это делаете? – спросил я у Вовы.

– А что? Нас ведь туда не пускают, а больше негде… Дай денег, не жмись.

Я взглянул на него, наткнувшись на пронзительную безысходность, слишком четко отпечатанную на детском лице. И в эту минуту вдруг вспомнил, как в первом классе, и во втором, и позднее – мы покупали в школьном буфете пышнощекие булочки, а молоко нам давали бесплатно. А потом на большой перемене, как стайка воробьев, обсев скамьи во дворе, смачно, с голодным удовольствием поглощали эту ежедневную, традиционную сдобу, и еще болтали о своих восьми или девятилетних делах. И еще вспомнил, как макали перья в «непроливашки», и у Игоря Старченко пальцы всегда были в чернилах, а у близняшек Оли и Жени Беляковых постоянно перекручивались колготки… А еще нас всем классом водили в кино – на «Мальчиша-кибальчиша». И мы – каждый из нас в отдельности, и все вместе – точно знали, что живем в прекрасной, самой лучшей на свете стране.

И внезапно я поймал себя на том, что колебания моей долго сопротивлявшейся души качнули ее в сторону единственно верного, окончательного решения. Я поднялся, отряхнул с колен крошки печенья, вынул из кармана билет в Одессу и молча, не попрощавшись с новым знакомым, пошел в сторону кассы.

«Да, – думал я, – наша безалаберная жизнь действительно стала похожей на зал ожидания… И если это так, то должен же отыскаться кто-нибудь, кто не уедет, не покинет его навсегда, но вместо этого выметет мусор, и проветрит, и вымоет стекла. А еще – приберет на могиле родителей… И напишет еще сотни хороших стихов, и напишет новый роман, и издаст его. И к этому времени, может быть, зал ожидания превратится в настоящий дворец. Только не надо ждать, надо что-то делать…»

По дороге к приятелю, который, я надеялся, должен был меня понять, я зашел в адресный стол, затем купил бутылку водки. И уже дома у Леши, на кухне, где утробно дребезжал холодильник, я выпил стакан «Столичной», потом почти сразу еще один и, к удивлению своему, обнаружил, что меня совсем не разобрало. И тогда я набросал в блокноте план действий на завтра: отправить почтовый перевод Сталине Георгиевне, сводить вокзальных пацанов в баню и в столовую, купить русско-украинский словарь и зайти в заводское общежитие насчет комнаты.

Да, мне просто необходима была отдельная комната, пусть маленькая, крохотная, но – своя. Как иначе я бы писал стихи, как иначе я бы пыхтел над романом об этой жизни? На русском, на украинском – это теперь не важно. Но не в Нью-Йорке, не в Иерусалиме, не Бог весть, где еще, а – здесь. Только здесь, где я могу мыслить и общаться на родном языке. Где весенний город, умытый дождем, подставляет солнцу влажные ладони своих площадей. Где корни тополей проламывают асфальт, стремясь к свету, и городским коммунальным службам ничего с этим не поделать. Это – жизнь. Это – корни. И это – мои корни, и это – моя жизнь…

Май 2000 г. Николаев.

Глаза Джесси

– Что случилось? – спросил Андрей.

– Не знаю, – ответила Ирина, пожимая плечами. – Сама ничего не понимаю.

Они бросили гидрокостюмы на голубые пластиковые кресла и теперь оба стояли под душем – в соседних кабинках. Ирина распустила свои роскошные волосы соломенного цвета, они тут же прилипли к мокрой спине. Андрей давно хотел, чтобы она подстриглась коротко, по-современному – тогда бы для выступления не приходилось надевать шапочку. Ирина противилась: длинные волосы для любой женщины – это безупречное приданое. Так считала ее мама, так считала и она сама.

– В какой момент она отказалась работать? – спросил Андрей. – Ты заметила?

– Знаешь, я уловила не сразу. Но можно попробовать восстановить ситуацию по минутам.

– Хорошо, после обеда подумаем, – согласился Андрей. – Не перестраивать же теперь всю программу!

* * *

Жаркое июльское солнце, миновав зенит, нехотя покатилось к горизонту. Птицы попрятались в тень, замерли, замолкли, пересиживая зной. Настал час умиротворенного затишья.

– Простите, мы бы хотели с вами поговорить.

Женщина лет тридцати пяти, с летним ёжиком темных волос и усталыми глазами, одетая по курортному – в шорты и футболку, положила книгу на колени и посмотрела на молодых людей с недоверием. Впрочем, и парень, и девушка показались ей вполне приличными. Кроме них на широкой деревянной веранде никого не было.

– Вы нас не узнаёте? – с улыбкой спросила девушка.

– Если честно, то не узнаю. – Женщина переложила книгу на круглый столик и перевела взгляд с девушки на парня.

– Вы вчера были в нашем дельфинарии, – напомнил парень.

– Ах, да! То-то я смотрю и никак не могу вспомнить, где же я видела ваши лица! – воскликнула женщина и оживилась. – Вы те самые дрессировщики?

– Мы – тренеры, – поправила девушка. – Ну, хорошо, что узнали нас. Меня зовут Ирина, а это мой муж Андрей.

– Очень приятно! Я Людмила.

– И нам очень приятно.

– И что же вас привело ко мне? Да вы присаживайтесь. – Она указала на стулья из дешевого курортного гарнитура, в беспорядке расставленные на веранде. – Сейчас в санатории сонный час, все предпочитают прятаться в комнатах, а я вот мудрости набираюсь.

– Простите, прежде всего, нам бы хотелось уточнить… Это ваш сын… на коляске был вчера на представлении?

– Да, мой. Его зовут Дима. А что, собственно, случилось?

– Ради Бога, не волнуйтесь! Мы вам всё объясним, – сказал Андрей. – А где сейчас ваш мальчик?

– Он спит, как и все дети. Знаете, он так легко засыпает с самого раннего детства. Как раз с этим у нас никогда не было проблем. А у вас есть дети?

– Пока нет, – ответила Ирина.

– Ну да, вы все время выступаете…

– Наши дети – дельфины! – Андрей улыбнулся и переглянулся с женой. – Два мальчика и две девочки.

– Конечно! Как я могла еще спрашивать! – Людмила тоже улыбнулась. Эти молодые и симпатичные супруги начинали ей нравиться. – Так скажите все же, что вас привело ко мне? Да вы присаживайтесь.

Неожиданные гости все-таки присели напротив удивленной женщины. На веранде со старым скрипящим полом было тихо. Легкий ветерок, медлительный и от того еще более желанный, приносил с гор тонкий аромат цветов, перемешанный с запахом хвои.

– Понимаете, тут такое дело… – Было видно, что Андрей подбирает слова. – У нас возникла проблема с одним дельфином…

– Ну и при чем здесь я? – удивилась Людмила.

– Нет, вы сами, действительно, ни при чем, – ответила Ирина. – Нам показалось, что все дело в вашем сыне…

– Как это? Что вы такое говорите, ребята? Причем здесь мой сын! Да, он болен, вы видели сами, что у него паралич нижних конечностей. И что? Что он сделал такого?

– Мы вас очень просим, дорогая Людмила, не волнуйтесь вы так! – Ирина взяла женщину за руку. – Мы просто пришли разобраться. И вас нашли специально для этого, даже сегодняшнее представление отменили – как бы по техническим причинам.

– Да в чем разобраться-то? Я пока ничего не понимаю!

– Андрей, расскажи, что у нас случилось, – попросила Ирина, не отпуская руку Людмилы.

– Вчера на представлении была такая игра: дельфины выбрасывали к зрителям большие надувные мячи. – Андрей смотрел на женщину с надеждой. – Помните?

– Конечно, помню.

– И помните, наверное, чтó мы при этом говорили в микрофон?

– Да, кажется… – задумалась Людмила. – Говорили, что нужно загадать желание. И у того, кто поймает мяч от дельфина, это желание сбудется.

– Ну, вот и прекрасно, вы все вспомнили! – обрадовалась Ирина.

– Да, ребята, трюк этот действительно классный! И придумали вы его не зря – как мне кажется, это самая эмоциональная часть вашего выступления! Понятное дело, что про желания – это выдумка, но все равно впечатляет.

– А если не выдумка? – Андрей пристально посмотрел в глаза Людмилы. – Что скажете?

– А что вы от меня ждете? Какой ответ хотите услышать? Я далеко не ребенок и прекрасно понимаю, что чудес на свете не бывает.

Наступила пауза. Людмила переводила взгляд с девушки на парня, пытаясь уловить, в чем кроется подвох.

– Кажется, я поняла, зачем вы пришли! – вдруг сказала она. – Говорю сразу: я согласна! Вы ведь хотите предложить индивидуальные занятия с Димой. Я слышала и читала в Интернете, что есть такая практика в других дельфинариях. И будто дети даже выздоравливают. Только знаете, я все равно не верю в эту прекрасную сказку! Все делается для рекламы! Вы хотите провести эксперимент? Я согласна! Что мне остается в этой ситуации? Ради ребенка…

– Не совсем так, дорогая Людмила, – перебил Андрей. – Хотя все, о чем вы сказали, существует на самом деле. Но в нашем дельфинарии подобных занятий нет. И у нас несколько иная ситуация…

– Так поясните, наконец!

– Дело в том, что Джесси – это одна из наших девочек – после контакта с вашим сыном перестала работать. Мало того, она замкнулась и не хочет общаться с нами.

– А причем здесь мой сын? Какой еще контакт?

– Вчера он поймал мяч, выброшенный Джесси. И после этого она…

– Ну, вы даете!

– Нет, послушайте. – Лицо Андрея стало серьезным, а голос убедительным. – Дельфины – это умнейшие и чрезвычайно высокоразвитые существа, к тому же тончайшие психологи. И если Джесси повела себя нестандартно, значит, она что-то почувствовала или поняла. А информация, скорее всего, исходила от вашего сына…

– Ну, вы даете, ребята! – повторила Людмила. Было видно, что этот разговор начал ее раздражать.

– Поймите, это важно не только для нас, – сказала Ирина. – Возможно, это важно и для вас.

– А не может быть так, что ваша Джесси просто заболела: поела там что-то не то, простудилась, ну, я не знаю, как у них это происходит…

– Это исключено, – ответил Андрей. – Здесь дело в другом. Причину нужно искать на энергетическом уровне.

– Так что вы от меня хотите?

– Мы просто хотим поговорить с вашим сыном. Возможно, нам удастся как-то прояснить ситуацию.

– Я не стану его для этого будить!

– А мы и не просим немедленно. Сколько он еще будет спать? Мы придем позже, когда скажете.

– Ну, не знаю… Ну, хорошо, – после раздумий согласилась Людмила. – Я буду ждать вас через час на кипарисовой аллее.

– Спасибо вам. И до встречи.

– Да, хочу предупредить: вы будете разговаривать с ним в моем присутствии.

* * *

Величественная громада Аю-Дага нависала над курортным поселком. У подножия горы плескалось ослепительное ласковое море. На тенистой кипарисовой аллее, неподалеку от вяло журчащего фонтана, беседовали трое взрослых и ребенок.

– Скажи, Дима, тебе сколько лет? Восемь?

– Десять, ему десять, он просто всегда сидит, и от этого кажется меньше, – пояснила Людмила.

– А тебе понравилось вчерашнее представление?

– Да, понравилось, – сквозь зубы выдавил из себя мальчик.

– А что понравилось больше всего? – спросила Ирина. – Как я стояла на спинах у двух дельфинов, и они несли меня через весь бассейн?

– Нет.

– Как дельфины прыгали через обручи?

– Нет.

– Как рисовали?

– Нет.

– А что же тебе все-таки понравилось?

Мальчик насупился и молчал.

– Ты не хочешь с нами разговаривать? – Ирина переглянулась с мужем. – Или причина в другом?

Мальчик молчал.

– Ребята, вы, конечно, большие молодцы! – сказала Людмила. – Но, похоже, Дима не настроен делиться своими впечатлениями. Ведь так, сыночек?

– Нет, – ответил мальчик.

– Хорошо, – согласился Андрей. – Позвольте только еще один вопрос?

Людмила кивнула головой.

– Знаешь, Дима, у нас в представлении участвуют четыре дельфина – ты сам, наверное, успел посчитать. Так вот, вчера одна из девочек – ее зовут Джесси – заболела. И очень просила, чтобы мы позвали тебя. Она хочет с тобой повидаться. Ты согласен пойти с нами?

– Как это? – удивился мальчик и оглянулся на маму. – Дельфины не разговаривают человеческим языком. Как вы поняли, что она просила?

– Мы увидели эту просьбу в ее глазах, – сказала Ирина. – Не веришь?

– Не знаю. – Мальчик был смущен и растерян. – Может быть…

– Ты хочешь помочь нашей Джесси?

– Да… хочу. – Мальчик ответил не сразу. Долгая пауза, наполненная сомнениями, предшествовала его словам. – Только…

– Что? Говори, Дима.

– Только я не хочу, чтобы это видела мама.

– Сыночек, ты что! Что ты такое говоришь? Как я тебя оставлю? И почему ты не хочешь, чтобы я видела? Нет, Андрей, Ирина, тут что-то не так! Вы уж меня простите, но я не могу дать согласие…

– Это вы нас простите, – развела руками Ирина, – мы не предполагали, что Дима согласится только на таких условиях…

– А в чем, собственно, дело? – вмешался Андрей. – Вы нам не доверяете? Не так давно вы не возражали, чтобы Дима пообщался с дельфинами… Хотя бы в качестве эксперимента.

– Ну, вы же понимаете, что мой сын – мальчик особенный, и ему необходимо уделять именно особенное внимание. Я уже давно знаю все нюансы его поведения и его желания, а вы… как вы себе это представляете? Вдруг вы сделаете что-то не так?

– Да, тут надо подумать. – Андрей переглянулся с женой. – Вы, конечно же, правы…

– Дим, а почему все-таки ты хочешь пойти в бассейн без мамы? – спросила Ирина, доверительно взяв мальчика за руку. – У тебя есть какой-то секрет?

– У Димы от меня секретов нет, – вставила Людмила.

– Есть, – выдавил из себя мальчик и опустил голову.

– Сыночек! Что я слышу!

– Не обижайся, мамочка!..

Наступила пауза. Людмила достала из сумочки носовой платок, промокнула глаза. Ирина с Андреем терпеливо ждали, глядя в сторону.

– Так что же вы хотите? – спросила, наконец, расстроенная женщина.

– Мы хотим, чтобы ваш сын просто пообщался с Джесси, – ответил Андрей. – Если вы не против, мы могли бы это устроить прямо сейчас. Вы сами подождете где-нибудь в фойе, Диму мы подкатим к воде, а потом выпустим в бассейн Джесси. Вообще-то все дельфины у нас находятся в другом месте – в жилом отделении, так сказать, а не там, где они выступают.

– Я понимаю, – сказала Людмила. – А как долго эта… как выразиться… беседа с дельфином может продолжаться?

– Этого не знает никто, – ответила Ирина. – Можем только твердо пообещать, что с мальчиком ничего плохого не случится. Это мы гарантируем!

– Ну, хорошо, – согласилась Людмила. – И постарайтесь, чтобы мы ужин не пропустили.

* * *

Мальчика аккуратно сняли с коляски и посадили на край слегка шершавого белого помоста. Худенькие, едва загорелые ножки он опустил в воду. Рядом, на корточках, устроилась Ирина с ведерком рыбы.

– А можно будет мне покормить Джесси? – спросил Дима.

– Обязательно! Думаю, она не откажется.

– А она не укусит?

– Нет, что ты!

– А когда Джесси приплывет?

– А она уже здесь, – ответила Ирина, показывая рукой в противоположную сторону. – Она почти минуту плавает вдали от нас и почему-то не приближается.

Вернулся Андрей.

– Представляешь, Ир, – сказал он, – они все хотели плыть к нам!

– Выходит, она им что-то рассказала! Посмотри, она кружит там, вдали.

Андрей взял в руку свисток и подал дельфину сигнал приблизиться. Джесси показала из воды голову, посмотрела в сторону тренеров и снова нырнула.

– Похоже, нам с тобой нужно отойти от мальчика, – решил Андрей. – Она не хочет, чтобы мы мешали. Оставь ведерко, и вставай.

– Не бойся, Дима, – сказала Ирина, подвигая ближе к нему ведерко, – мы будем рядом.

Она выпрямилась и вместе с мужем отдалилась от мальчика вглубь сцены, на которой обычно они проводили часть представления.

– А я ничего и не боюсь, – ответил Дима. – Только вот плавать не умею…

– А плавать тебе, возможно, и не придется. Просто сиди, как сидишь, и чувствуй себя свободно и раскованно, как дома. И смотри, что делает Джесси.

– Хорошо, я постараюсь.

Заметив, что тренеры отошли в сторону, Джесси начала осторожно приближаться к помосту. Вначале она сделала два круга по периметру бассейна, оставляя над поверхностью голубовато-зеленой воды только спинной плавник, и, наконец, остановилась в нескольких метрах от мальчика. Высунув голову из воды, Джесси стала пристально всматриваться в лицо Димы. Он сидел на краю помоста и, как зачарованный, не отводил взгляд от дельфина. И только руки слегка развел в стороны, будто за что-то извиняясь. А Джесси с монотонной настойчивостью ныряла и появлялась снова, то одним глазом, то другим изучая щуплую фигуру мальчика, который по-прежнему сидел, как изваяние, и боялся пошевелиться.

Так продолжалось несколько долгих минут. Наконец, Джесси высунулась из воды на половину своего мускулистого туловища и, раскачивая головой из стороны в сторону, снова нырнула, падая набок и поднимая в воздух миллионы брызг. Потом еще раз покачала головой, и еще раз нырнула. По трибунам катился усиленный пустотой оглушительный плеск воды. Афалина повторяла этот странный ритуал до тех пор, пока на лице мальчика не появилась улыбка.

И в тот самый миг, когда губы ребенка зашевелились, Джесси подплыла к нему вплотную и уместила свою прекрасную морду прямо на помост рядом с ним. Ее рот ощерился в дельфиньей улыбке, в пронзительно умных глазах заплескалась радость.

Преодолевая страх, мальчик дотронулся ладонью до головы дельфина. Кожа афалины оказалась удивительно шелковистой. Потом, когда Дима убрал руку, Джесси соскользнула в воду и принялась на безумной скорости носиться вдоль стенок бассейна, выпрыгивая и ныряя бесчисленное количество раз.

– Смотри, смотри! – Ирина толкала мужа в бок. – Она ожила, видишь?

– Конечно, вижу! – ответил Андрей.

Он снова подал сигнал приблизиться. На этот раз Джесси послушалась и подплыла к тренеру.

– Ну что, что, моя девочка! – Ирина опустилась на колени, протянула руку и потрепала свою любимицу по морде. – Ты пришла в себя, да?

В ответ Джесси развернулась, легла на спину, демонстрируя свой белый живот, и «захлопала» плавниками.

Андрей присел на корточки рядом с Димой.

– Малыш, – спросил он вкрадчиво, – можно нам с Ирой узнать, что ты загадал вчера, когда поймал мяч? Я полагаю, в этом и состоит твой секрет от мамы?

– А зачем вам? – после паузы спросил мальчик.

– Мы все же хотим понять, что между вами произошло. Я имею в виду тебя и Джесси.

– Я… – начал Дима и осекся.

– Смелей, – подбодрила его Ирина, – тебе нечего бояться.

– Я загадал… чтобы поскорее умереть, – сказал мальчик и опустил голову.

– Да ты что! – воскликнула Ирина. – Разве так можно?

– Мне просто тяжело видеть, как она со мной мучается…

– Господи! Ты думаешь, что если бы сбылась твоя мечта, маме бы стало легче?

– Не знаю…

– Теперь я понял в чем дело, – сказал Андрей, выпрямляясь. – Для Джесси желание Димы прозвучало, как сигнал SOS. Она прекрасно знает, что суицид противоречит самой природе мыслящего существа, он не входит в глобальную программу развития цивилизации. Это катастрофа, нонсенс, это сбой той самой программы, который необходимо срочно лечить…

– И поэтому она замкнулась, она не могла понять, как такое может быть!.. – вздохнула Ирина. – И хотела в этом разобраться. Бедная моя девочка!

– Выходит, это она подсказала нам, чтобы мы привели ребенка? – Андрей удивленно посмотрел на жену. – Представляешь?

– Кто кого тренирует?.. – вздохнула Ирина.

Тем временем Джесси подплыла к мальчику и стала подталкивать мордой его ножки, болтавшиеся в воде.

– Она хочет, чтобы ты поплавал вместе с ней! – сказала Ирина.

– Но ведь я не умею!

– Не бойся, Джесси не позволит тебе утонуть, – подбодрил мальчика Андрей.

Он снова подул в свисток, чтобы привлечь внимание дельфина.

– Мне идти в воду, чтобы помочь? – спросил, глядя в глаза Джесси.

Та отрицательно помотала головой и приоткрыла рот в улыбке. Потом подплыла к Диме и снова подтолкнула мордой его безжизненные ножки.

– Давай, малыш, – сказала Ирина. – Я помогу тебе снять футболку. Если хочешь, оставайся в шортах. Вода в бассейне теплая – как в летнем море.

– Мне все равно!

* * *

– Людмила, – позвал Андрей, – вы хотите посмотреть, что у нас происходит?

Женщина встрепенулась и подскочила с дивана.

– Как же долго вы там! – сказала она. – Я уже начинала беспокоиться и собиралась стучать в дверь. Зачем вы заперлись?

– Для чистоты эксперимента, – улыбнулся Андрей. – Теперь пойдемте.

– Что там у вас? Как мой мальчик?

– Все хорошо! Сейчас сами увидите.

Когда Людмила с Андреем вошли, Джесси находилась посреди бассейна. Стоя в воде вертикально и работая хвостом, она медленно и грациозно кружилась на месте – «танцевала». Дима, крепко обняв темно-серое тело афалины, танцевал вместе с ней. Это было волшебное зрелище. Глаза дельфина и ребенка сияли.

– Господи! – вскрикнула Людмила. – Что вы делаете! Димочка, как ты там?

– Хорошо, мамочка! Я тебя люблю, мамочка! – крикнул мальчик. – Джесси сказала, что я буду ходить!

Николаев 2012

Неоконченная повесть

Свинцовой, с розовыми мраморными прожилками тучей, видно, что тяжелой, чересчур обремененной, но замечательно скоро, по-гусарски лихо бегущей, – на город надвигалась гроза. И как вертолет, садясь и взлетая, поднимает вокруг целую бурю стрекозиным дребезжанием лопастей, так и она, эта грозовая туча, гнала впереди себя жесткую, сухую, колючую стену пыльного ветра, ломающего напряженной парусной грудью цветные зонтики уличных кафе, бьющего наотмашь сиротливо оставленные открытыми форточки, свалившего уже у главпочтамта старую, больную тромбофлебитом липу.

И уже тут и там сквозь пыльные порывы разгулявшегося ветра, взметнувшего в предгрозовую хмарь столбы песка и городского мусора, стали слышны пузырчатые взрывы стекла, и оскаленные по-акульи рамки запоздало огрызались темной занавесочной пустотой.

И уже прохожие с вздыбленными волосами и лицами, понимая, что не избежать столкновения со стихией, плотно набивались в открытые еще магазины, ставя в тупик заведующих, которым давно пора было сдавать кассу и переворачивать таблички на дверях с гостеприимной на другую, отталкивающую, сторону.

И надо же было так случиться, что именно в это время, должно быть, не случайно выбранное природой для своего коварного замысла, – Павел Игнатьич, выпав из душного трамвая в оранжево-серую мглу, должен был пройти или пробежать еще целых три квартала до своего дома. Маленький, по сути, отрезок пути в его каждодневных геометрических перемещениях, отрезок, где не озираешься по сторонам, давно выучив наизусть каждую трещинку в асфальте.

Три квартала – это всего восемь с половиной минут на ходульных ногах Павла Игнатьича, время, неоднократно проверенное как в ту, так и в другую сторону, время для составления планов на день или размышлений о том, почему этим планам все-таки не суждено было осуществиться, – это в зависимости от того, в какую сторону двигался Павел Игнатьич.

Но теперь, в эти роковые восемь с половиной минут, которые, казалось, нестерпимо растянулись в целую вечность, Павлу Игнатьичу было не до анализа прожитого дня: он бежал домой, бежал от дождя, который, в общем-то, любил (но не до такой же степени), бежал от грозы, которой, как очень многие, даже образованные люди, весьма боялся.

Но ему не повезло, хотя, вырываясь из трамвайной духоты, он уже заранее знал, что не успеет добраться до подъезда сухим. И действительно, примерно на середине дистанции, в районе зарешеченного окна какой-то конторы, под которым на грязно-зеленой штукатурке было нацарапано неприличное слово, Павла Игнатьича накрыла стена крупного, как тропические плоды, дождя.

Сначала грянул гром – это, должно быть, Господь, выглянув из-за тучи, закашлялся от городской пыли, взметнувшейся до стратосферы. И тут началось…

Акации, покрытые буйными, ароматными кистями, в одно мгновение сбросили в мутный поток гроздья своих цветов. Чей-то белый «Ситроен», трусливо прижавшийся к бордюру, оказался по колени в воде и испуганно завизжал противоугонным дискантом.

Под деревьями на тротуаре в считанные секунды не осталось ни одного сухого пятачка, и Павел Игнатьич, на ходу подкатывая уже липкие трубы своих тощих брюк, мчался по улице, без разбора переставляя длинные ноги куда попало, хотя в сухую погоду, часто проверяя самого себя, мог пройти с закрытыми глазами целых полквартала, ни разу не оступившись. Но теперь было не до экспериментов, теперь нужно было как можно скорее скрыться, умчаться от лавины дождя, хотя уже на середине забега на нём не оставалось ни одной сухой нитки.

* * *

Она пришла, как сон – тихо и незаметно, когда Павел Игнатьич, разомлев от ужина и давно окончательно обсохнув, придал телу особенно удобный изгиб, заданный сидением и спинкою старого, примятого кресла. Его жилистые руки лежали на перилах, безвольно свешиваясь удлиненными кистями вовнутрь, а глаза, потеряв фокус, принимали расплывшееся, скользнувшее куда-то в сторону зеркало телевизора с двумя обозревателями новостей, сросшимися плечами, как сиамские близнецы.

Катя сняла в прихожей свои аккуратные, подросткового размера белые «лодочки» на невероятно хрупкой шпильке (Павел Игнатьич даже не повернул головы), босиком прошлёпала в кухню, загрузила на среднюю полку холодильника кефир в мягком и податливом, как приспущенный воздушный шарик, пакете, десяток увесистых кремовых яиц, водрузила на голый стол кирпичик хлеба, от чего он стал походить на небоскреб в пустыне, и мягко, по-кошачьи, с врожденной грацией аристократки, вошла в комнату.

На ней была джинсовая юбка классического цвета и голубая, в тон, футболка с какой-то овальной эмблемой и надписью на тарабарском языке. В пшеничных волосах, стриженых под «каре» выблёскивали две ажурные бирюзовые заколки, в ушах искрились миниатюрные маятнички золотых серег.

Приблизившись, она присела на корточки у кресла, где, по-прежнему не поворачивая головы, затаился Павел Игнатьич, долго сопела, изучая его продолговатое лицо с черными штрихами двухдневной щетины на острых скулах, потом положила свою почти детскую ладошку на его руку, как раз на то место, где узелок вены раздваивался на извилистые рукава, и тихо спросила, пугаясь собственного вопроса:

– Паша, мне… уйти?..

Павел Игнатьич моргнул, гулко переместил кадык вверх-вниз, сглатывая слюну, и медленно, будто не решаясь взглянуть на Катю, повернул голову. В его темно-карих глазах, сосредоточившихся на переносье девушки, калейдоскопически сменяя друг друга, промелькнули какая-то отягощенная внутренними переживаниями любовь, юная, почти девственная нерешительность и болезненная, примитивно-потребительская жалость к самому себе.

– Катя… – выдавил он и осекся.

– Что случилось, Пашенька? – спросила она, просачивая свои пальцы сквозь пальцы его ладони.

Он оторвал взгляд от её лба, устремил его дальше, вглубь комнаты, где над дверью монотонно такали секундной стрелкой настенные часы, долго следил за тонкой красной ниточкой, нервно шагающей по кругу.

– Я решил… вернее, я понял… – сказал он, стараясь не смотреть на нее, – мы… не можем так больше. Это всё нелепость, абсурд. Зачем это?..

Ha секунду, всего лишь на одну секунду, их глаза пересеклись, будто шпаги фехтовальщиков на подиуме для соревнований, и Павел Игнатьич, тридцативосьмилетний одинокий волк, писатель с немалым жизненным опытом, вдруг понял, что это юное создание, съежившееся рядом, этот, по сути, ребенок, возведенный, возвеличенный им в ранг любимой женщины, – она, Катя, давно все поняла и, мало того, ждала этого разговора.

Как было бы просто удивить ее внезапным холодом своих жестов, ослепить ее, исцарапать колючей проволокой обидных слов, заставить плакать, биться в отчаянии, умолять… Потом рассудочно, шаг за шагом, унизить ее натиском ледяных умозаключений и отпустить с Богом в одиночку барахтаться и выживать в том мире, из которого однажды, голодная и продрогшая, она нырнула к нему под одеяло, угрелась, затихла, да так и осталась с ним – не жена, не любовница, не Муза…

Как было бы просто – раз и навсегда решительно взмахнуть топором мнимой бунтарской вольницы и разрубить, наконец, этот путаный, замысловатый узел, связавший однажды его, бывшего учителя, бывшего плотника, геолога, а нынче довольно известного писателя – с ней, одиноким одуванчиком на выстриженном газоне, с продрогшей пичужкой в слезливом морозном сумраке январского города, с ней – уличной проституткой…

В уста героев своих повестей и романов он умел вкладывать веские, почти афористичные фразы, а теперь… теперь слова, с которыми он жил какое-то время, слова, прораставшие в нем уже несколько недель, вдруг застряли где-то совсем рядом с гортанью, отказываясь принимать фонетические очертания. И он беспомощно шарил глазами по сторонам, будто ища суфлерских подсказок у давно знакомых вещей, заполнявших его холостяцкий домострой.

– Что случилось, Пашенька? – спросила она дрогнувшим, испуганным голосом и будто вся сжалась, превратившись в беззащитный комок, опутанный сеточкой обнаженно пульсирующих нервов.

– Да ничего не случилось, – ответил Павел Игнатьич, понимая, как неубедительно звучит его тон. – Просто пришло время нам… расстаться…

– Почему именно сейчас? – спросила Катя, опускаясь на колени и пытаясь заглянуть ему в глаза.

Павел Игнатьич сделал над собой усилие, посмотрел на Катю и снова зацепился глазами за ее переносье.

– Сейчас лето, – выдавил он, – тебе проще будет… устроиться…

Наотмашь, будто плеть, со свистом и обжигающей болью, ударили Катю эти слова. Она выпрямилась, еще не веря собственным ушам, замерла, сжимая кулачки на груди, потом убежала в другую комнату и, рухнув на диван лицом вниз, горько, в голос, разрыдалась.

Павел Игнатьич некоторое время слушал эти трагические всхлипы, еще и еще раз взвешивая свой поступок, пока Катя не затихла, будто её и вовсе в доме не было.

По телевизору уже давно шел какой-то фильм с погонями и драками, Павел Игнатьич невидящими глазами следил за событиями, на несколько минут даже увлекся действием, потерял счет времени, и вдруг спохватился, вздрогнул, ощутив горячую волну прилива по всему телу, и повернулся на голос, внезапно возникший рядом с ним – там, где только что никого и ничего не было.

– Ты… уже совсем меня не любишь? – спросил голос.

Павел Игнатьич поморщился, боднул головой: это был тот вопрос, которого он больше других ожидал и которого столь же панически боялся. У него был ответ – правдивый, искренний, но произносить его теперь вслух означало бы перечеркнуть все, что было сказано до этого. И он вынужден был соврать, нагромождая конструкцию из неприкрытой лжи, которая была столь же очевидной, сколько и несправедливой.

– Да, – сказал он принужденно. – Я никогда тебя не любил. Ты была лишь приключением в моей жизни…

– Это неправда…

– Нет, это правда.

– Нет, нет! Паша, ты не можешь быть таким жестоким! Я же тебя знаю! С тобой что-то произошло, иначе ты бы не стал…

– Катя! – оборвал он ее. – Прости меня, но все твои усилия бесполезны. Я решил, и это окончательно.

Она съёжилась, будто придавленная его тоном, незнакомым ей, суровым, решительным, и от того показавшимся тяжеловесным, железным.

Наступила пауза, повисла над ними, как колечко дыма. Катя стояла рядом с Павлом Игнатьичем, опустив глаза, не решаясь отчаянно убежать в ту же секунду, хлопнув дверью, не осмеливаясь отважно продолжить выяснение отношений.

Павел Игнатьич скосил глаза на её ступни, приметил облупившийся лак на ногте большого пальца правой ноги, скользнул по её хрупкой фигурке с плоским животиком и маленькими пуговичками сосков, проступавших сквозь трикотаж футболки, увидел подбородок, часто дрожащий в такт ее сердцу, губы, изогнутые в плаксивой гримасе и, наконец, эти серые, эти бездонные колодцы глаз с плескавшимися в них слезами.

– Иди ко мне, – позвал он с прежней, так хорошо знакомой ей, нежностью в голосе.

Она встрепенулась, всплеснула руками, будто пытаясь ухватиться за ускользающий лучик надежды, подпрыгивая, кинулась к нему и, как собачонка, снова упала на колени возле кресла, преданно заглядывая в глаза.

Он опустил левую руку на её голову, сгреб пальцами невесомый шелк её волос, и она тут же молниеносным взлетом рук убрала заколки над ушами – чтоб не мешали, потом наклонила голову, подставляя ему затылок со слегка выпуклым позвонком. И затаилась, только мурашки от его прикосновений побежали ручейками, растекаясь от шеи по всему телу.

– Прости меня, Катюша, – тихо, с выдохом, сказал Павел Игнатьич. – Наверное, я должен был тебя подготовить как-то исподволь, ненароком. А вышло резко, оскорбительно. Ты, конечно, не заслуживаешь такого отношения. Она слушала его, не поднимая головы, и слезы, набухнув до критического веса, срывались с ее мохнатых ресниц, бусинками падая на пол.

– Но я долго думал, – продолжал он, – прежде чем решиться на этот шаг. Поверь, я действительно долго думал, я ведь не урод какой-нибудь, не отморозок, и год назад, почти полтора, ты мне понадобилась не для плотской утехи. Ты ведь помнишь, как мы с тобой познакомились? – Она кивнула. – Ну вот, просто сейчас кое-что поменялось в моей жизни, и тебе, моя милая, моя ласковая мышка, к сожалению, не осталось в ней места…

После этих слов Катя вывернулась из-под руки Павла Игнатьича и пристально, в упор, посмотрела на него. Он не стушевался от прищуренного напалма ее глаз, напротив, принял вызов и столь же долго отвечал девушке своим непроницаемым взглядом.

– У тебя кто-то есть! – скорее утверждая, чем спрашивая, выпалила Катя. – Как же я раньше-то не догадывалась?

Она вскочила на ноги, стала беспорядочно кружить по комнате, горячо жестикулируя и встряхивая головой.

– Конечно! Она, должно быть, из благородной семьи: мама учительница, папа врач – так? Интеллигентка, умница! Куда мне, шалаве уличной, до нее?! Ещё бы, мы только восемь классов, необразованные-с. Уж извините-с, телом торгуем, университетов не кончали. Улица – мой университет, а. Валерка, сутенер, – мой ректор и мой педсовет! И на кой черт ты прилип ко мне тогда? Ну, сделала бы я тебе минет, ну, трахнул бы ты меня – давай бабки и вали на все четыре стороны. А ты, ты! Красивые слова говорил, про тепло человеческих отношений, про грех и всякое разное… А я, дура набитая, повелась, как дешевка последняя, поверила…

Она вдруг остановилась посреди комнаты, будто какие-то слова, готовые вот-вот сорваться с ее губ, требовали прекратить беспорядочное движение, требовали монументальности и особой тишины.

– Я ведь… люблю тебя, Паша, – сказала она тихо. – Слышишь? – И продолжила, уже снова повышая голос: – Слышишь ты, Кащей недоделанный, я ведь люблю тебя! Ну что ты натворил, что ты сделал со мной, а? Зачем заставил так привязаться к тебе?

Будто сухой, горячей ладошкой по щекам, хлестала она Павла Игнатьича словами, а он слушал ее приговор молча, подавляя в себе реплики возражения или покаяния, понимая, что теперь уже никакие слова не способны были перевесить, унять отчаянный ураган ее обвинений.

Прошла минута, другая, Катя угасла, фонтан ее энергии иссяк, умер. Она стояла перед ним, беспомощно опустив руки, как школьница у доски, не выучившая урока. Глаза ее уткнулись в пол и будто остекленели.

* * *

Она ушла тихо, не заполняя беспорядочным шумом квартиру однажды ставшую её вторым домом, ушла молча, с достоинством. Правда, собираясь, складывая в пакет свою косметику, ещё какие-то вещи, Катя медлила, прислушивалась к дыханию Павла Игнатьича, будто ждала, всё ещё ждала от него приказа остановиться.

Но Павел Игнатьич молчал, глядя в окно и лишь искоса наблюдая за ее медлительными сборами. Когда за Катей затворилась входная дверь, он оглянулся, как будто убеждаясь, что её действительно уже нет в комнате, затем сел в кресло и, откинув голову назад, закрыл глаза. «Всё кончено, – промелькнуло в его мозгу, – все кончено… Теперь можно начинать работу…»

И уже вечером, устроившись за письменным столом и бережно положив перед собой стопку бумаги, он начал писать повесть, идею которой вынашивал уже очень давно. Легко, с наскока, своим аккуратным, нигде не сбившимся почерком он выстрелил страниц пять или шесть, потом отложил ручку, перечитал написанное, остался доволен началом и успокоился.

Ему нравился сам процесс творчества, это конструирование словосочетаний, когда посредством образности и сложноподчиненности предложений, перед глазами постепенно выстраивался объемный мир, до сих пор живший лишь в его воображении и теперь получавший реальное воплощение на бумаге. Здесь двигались, толкая друг друга боками, облака; здесь дождь азбукой Морзе стучал по подоконнику – только успевай записывать шифрованное послание небес; здесь ночной автобус выметал с неприютных остановок последних пассажиров; здесь люди, суетясь и двигаясь, как марионетки, по воле автора то вступали в конфликты, то мирились между собой, то надевали маски, то оставались девственно чисты наедине со своими размышлениями.

Павел Игнатьич любил писать по ночам, когда ни один посторонний шорох не нарушал течение творческой мысли. Порой он засиживался до двух, а то и до трех часов, потом спохватывался, вспоминая, что в семь утра нужно вставать и собираться на работу, бегло перечитывал последнюю страницу написанного и, нехотя откладывая рукопись до следующего вечера, отрывался от письменного стола.

Спал он крепко, чаще всего и во сне оставаясь в том мире, который придумал сам, который населил героями, вылепленными из собственного воображения. Иногда они приходили в его сны, разговаривали с ним, просили каких-то более достойных ролей, и Павел Игнатьич, просыпаясь утром, мог даже размашисто набросать пару строк в черновике – какие-то реплики, замечания, подсказанные ему ночью за пределами сознания.

И потом, на работе, в Клубе железнодорожников, где Павел Игнатьич занимал должность директора, он, восседая в своем кресле, обитом коричневой кожей, и время от времени отвечая на телефонные звонки или подписывая какие-то бумаги, продолжал додумывать сюжеты своих повестей и рассказов. Это был непрерывный процесс, это были лучшие дни, недели или месяцы его жизни – пока не дописывалась заключительная фраза, пока не утыкалась в бумажный лист последняя, долгожданная и выстраданная точка.

Он писал несколько дней, скрупулезно, без суеты развивая фабулу, главными героями которой являлись он сам и Катя, и порой ему казалось, что никакая из его прежних повестей или новелл, ни даже грандиозный роман, осиленный им за четыре года, – ни одно из его произведений не писалось так легко, весело, без напряжения и мороки. Это был поистине праздник творческой мысли, это был карнавал.

Даже рутинная стряпня по вечерам, от которой Павел Игнатьич, в общем-то, давно отвык, не отбирала столько времени, как раньше. Даже субботние вылазки на рынок за продуктами, даже утомительная стирка носков и рубашек превратились теперь для него в творчество.

Так прошли три недели, месяц, затем полтора месяца, даже два. И однажды, в один из душных августовских вечеров, когда бронзовое солнце уже наполовину опустилось в копилку горизонта и верхним полукружием перемигивалось с позолоченными окнами домов, Павел Игнатьич, дописав очередную страницу и прикрепив на «зебру» чистый лист, вдруг ощутил болезненный озноб и какую-то внутреннюю вибрацию. Он отложил ручку, откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Озноб не проходил.

Что-то было, что-то было рядом или внутри него, что-то происходило – неосознанное и необъяснимое – от чего Павел Игнатьич почувствовал холодок в солнечном сплетении и мурашки страха, рассыпавшиеся по плечам.

Он попытался расслабиться, прислушался к ритму сердца, умерил дыхание. Нет, всё в организме работало без сбоев, как обычно. «Что же это такое?» – подумал он, и вдруг его осенило, пришло откуда-то сверху, из атмического уровня, пришло и вдавило его в этот стул у письменного стола.

Суетливым движением он перебрал несколько последних страниц, пробежал глазами только что родившиеся строки. «Да! Да! Да!» – стучало в его мозгу, как набат. Он понял всё – понял в одно мгновение – и ужаснулся: он не знал, о чем писать дальше.

* * *

Дверной звонок на «бим-бом», разорвав тишину замешательства в его квартире, звеневшую по-комариному уже несколько дней, прозвучал с огромной, провинциально-нелепой паузой между «бим» и «бом». Павел Игнатьич встрепенулся, вскочил из-за стола, ударившись коленом о выдвинутый ящик и, прихрамывая и морщась больше от досады, чем от боли, пошел открывать. «Катя! – мелькнуло в его голове. – Неужели это Катя?»

Не заглядывая в глазок, он повернул ручку замка и распахнул дверь, готовый принять в свои объятия ту, которой ему теперь так не хватало. Но вместо Кати на красном резиновом коврике у входа стояло хрупкое существо в перекрученных колготках, с двумя крендельками косичек торчком и глазами, переполненными страхом и вместе с тем невыразимой небесной чистотой. За спиной у этого существа, как рюкзак туриста, висел пухлый школьный ранец, и было видно, каким невероятно тяжелым он являлся, поскольку ремни, как веревки в бурлаков, врезались в жалкие плечики ребенка.

– Тебе чего, девочка? – спросил Павел Игнатьич, поморщившись и принимая её за попрошайку.

Та смотрела на него, не моргая, потом через паузу, вызвавшую бы восторг у самого Станиславского, спросила в свою очередь:

– Вы – Павел Шаганов?

– Да… – ответил Павел Игнатьич недоуменно.

– Вам письмо, – сказала девочка облегченно.

– Что за письмо? От кого?

– Оно у меня в портфеле… – сказала девочка. – Можно я войду?

Павел Игнатьич выглянул на площадку, прислушался: никого нигде не было.

– Ну, входи, – сказал он, всё ещё недоумевая.

Девочка переступила порог, подождала, пока Павел Игнатьич закроет дверь и попыталась избавиться от своей ноши.

– Помогите снять! – чуть ли не в приказном тоне сказала она.

Павел Игнатьич протянул руки, вызволил девочку из плена ремней и поставил ранец у её ног, отмечая про себя его действительно чудовищный вес.

– У тебя там что, кирпичи? – попытался пошутить он. Девочка взглянула не него полупрезрительно и, не ответив, нагнулась, нажимая на кнопки застежек. Павел Игнатьич заметил в переполненных недрах какие-то книжки, туфельки в прозрачном пакете, змеевичок кипятильника, еще что-то, завернутое в газету.

Девочка просунула ладошку между плотно набитыми книгами, вынула оттуда заклеенный конверт и протянула его Павлу Игнатьичу.

– Вот, – сказала она, – Это вам. Можно я, пока вы будете читать, в туалет схожу?

– Сходи, конечно, – пожал плечами. Павел Игнатьич, одной рукой зажигая свет в туалете, а другой принимая письмо. Он прошел в комнату, вертя пальцами конверт и не находя на нем ни адреса, ни имени. Но внутри действительно что-то было и, усевшись в кресло, Павел Игнатьич оторвал полоску бумаги и извлек из конверта тетрадный листок, сложенный пополам и еще немного сбоку. Развернув его, он прочитал следующее:

«Здравствуй, Паша. В своей интересной писательской жизни ты, наверное, уже и не помнишь обо мне, но тот июль в Рыбинске, который мы провели с тобой, остался самым светлым месяцем всей моей жизни. Поверь, это действительно так. Сейчас, когда мне осталось совсем немного, нет смысла притворяться и выдумывать то, чего не было. Все эти годы я помнила о тебе и любила, но не хотела тебя искать, не хотела вмешиваться в твою жизнь. Теперь всё поменялось, и у меня действительно никого не осталось родней и ближе (как смешно звучит!) тебя.

В прошлом году я узнала, что ты стал писателем, случайно увидела в книжном магазине твой роман и прочитала с огромным удовольствием, и поняла, что ты знаешь жизнь, понимаешь её светлые и темные стороны. И тогда я специально ездила в Москву (еще могла ездить) и в издательстве узнала твой адрес. Но у меня ещё была надежда жить, и я не стала беспокоить тебя понапрасну. У тебя ведь наверняка хорошая семья, замечательная жена. И я радовалась твоему успеху.

А сегодня я узнала, что врачи мне отпускают от силы полтора-два месяца, и в одно мгновение пришло решение: отправить к тебе Жанночку. Это твоя дочь, Пашенька, это наша дочь. Свидетельство о рождении и все, что нужно, будет при ней, а соседка, которой я заплатила, привезёт девочку в твой город, когда меня уже не будет. Я никогда не была замужем, помнила и любила только тебя. Прими и воспитай нашу девочку. Я уверена, что ты не оттолкнёшь её, а твоя жена все поймёт и поможет тебе в этом. Прости меня и прощай. Твоя Аля».

Закончив читать, Павел Игнатьич вдруг заметил, как листок письма скачет в его руках, как строки вспрыгивают одна на другую. Со скоростью света в его мозгу промелькнули жаркие волжские берега: красивый зелёный город, и уютная танцплощадка, где они познакомились, и общежитие, где он провел всего несколько ночей, и маленькая квартира Али, где он прожил все остальное время командировки.

«Господи! – думал он. – Что это такое? Неужели это не блеф, не дикий розыгрыш?»

– Это кино какое-то, – прошептал он. – Мыльная опера, ей-богу…

Он повернул голову. Рядом с ним, на том же месте, где два месяца назад была Катя, теперь стояло жалкое, похожее на ивовую веточку, создание с голубыми глазами и голубыми же прожилками на висках.

И он увидел перед собой ту, о ком помнил какое-то время, но потом забыл; ту, чьё отчаянное письмо тетерь жгло ему руки; ту, чьи лучшие женские черты угадывались в ребенке.

– Папа, ты не прогонишь меня?

* * *

Дети становятся взрослыми не тогда, когда им надоедают игрушки, а тогда, когда сами перестают быть куклами для взрослых. А ещё тогда, когда теряют тех, у кого были под защитой.

Жанна ворвалась в жизнь Павла Игнатьича со своим особым, умилительно-непредсказуемым взглядом, с чётко выстроенными философскими рассуждениями, от которых веяло теплом и чистотой души, не искалеченной большим городом.

С первых дней совместной жизни она взялась хозяйничать на кухне, чему Павел Игнатьич вначале слабо сопротивлялся, но очень скоро убедился в бесполезности своих усилий. У девочки получалось абсолютно все, за что бы она ни бралась, только необходимые продукты, заказанные ею, покупал он сам, всякий раз удивляясь и радуясь тому, какая необыкновенная растет у него дочь.

Да, он быстро привык к ней, смирился с ее иллюзионным появлением, и девочка, которая поначалу была весьма зажатой и колючей, постепенно отходила, раскрывалась и привязывалась к нему, не чувствуя себя чужой в его доме.

Уже заканчивалось, но ещё было таким ласковым лето, Павел Игнатьич взял отпуск, повез дочь к морю, где сам не был уже тысячу лет. Он научил ее нырять с мостика, плавать на спине, всякий раз с трогательным вниманием наблюдая, как девочка поправляет лифчик купальника, размещая под его чашечками едва тронувшиеся, проснувшиеся бугорки сосков.

В самом конце августа, используя свои связи, почти без проволочек, он оформил удочерение, устроил Жанну в школу – ту самую, которую закончил сам и где его помнили и гордились им, как известным писателем.

Начав учебу не без трудностей, девочка во второй четверти подтянулась и догнала по успеваемости лучших учеников своего класса.

Павел Игнатьич забросил свои литературные замыслы, все свободное время уделяя дочери. Вместе они посещали музеи, часто ходили в театр, много читали, подолгу обсуждая потом прочитанное.

Этот подарок судьбы придал одинокой, холостяцкой жизни Павла Игнатьича особый смысл, расцветил её яркими красками, наполнил необыкновенным содержанием.

И – странное дело, – не договариваясь с отцом, а будто глубоко чувствуя ненужность лишних расспросов, девочка ни разу за несколько месяцев не поинтересовалась, почему Павел Игнатьич до сих пор жил один, без семьи.

Он же, в свою очередь, давно заметил, что девочка обходит эту тему с осторожной предупредительностью, и от этого привязывался к ней ещё больше.

А однажды, уложив дочку спать, он сидел на кухне, перебирая гречку, и вдруг поймал себя на мысли о том, что по-настоящему, без преувеличения, счастлив.

* * *

В один из мрачных апрельских вечеров, когда неустойчивость весенней погоды с особенной остротой ощущают ревматики и гипертоники, Павел Игнатьич с дочерью сидели у телевизора, вместе переживая приключения неутомимого и обаятельного Индианы Джонса. Уроки были сделаны, ужин, как всегда, заботливо приготовленный Жанной, тоже оставил о себе приятные воспоминания, и девочка сидела на диване, поджав ноги и зарывшись отцу под руку, которой тот время от времени поглаживал её шелковистые русые волосы.

И вдруг он почувствовал какой-то импульс, исходивший от дочери – она как-то сжалась, испуганно замерла, будто прислушиваясь к собственным ощущениям. Павел Игнатьич, не сомневаясь в том, что отнюдь не перипетии киносюжета послужили причиной этому, слегка отстранился и спросил с нежностью:

– Что с тобой, доченька? Что-то болит?

Та ответила не сразу, будто колеблясь, будто взвешивая в уме, стóит ли нагружать этим отца, поймет ли он. Потом всё же решилась и, положив ладошку ниже своего пупка, сказала:

– Здесь.

Человеку, не искушенному в физиологии, красноречивый жест девочки, может быть, не сказал бы ничего, но Павел Игнатьич понял всё сразу, в одно мгновение. И растерялся.

«Господи! – мелькнуло в его мозгу. – Не рано ли все это? Ведь только двенадцать лет. Впрочем, я где-то читал, что бывает ещё раньше. Что же делать?»

Со всей нежностью, на какую он был способен, Павел Игнатьич стал гладить Жанну по голове, целовать её макушку.

– Ничего-ничего, – только и приговаривал он, – скоро пройдёт. Это бывает.

В ту ночь он почти не спал, прислушиваясь к посапыванию дочери. Всякие мысли, полезность или уместность которых было невозможно определить, лезли ему в голову. А утром он уже твёрдо знал, что ему делать.

* * *

После дождя вечер был не по-весеннему свеж. Апрель, отвоевав у зимы ещё не все плацдармы, будто испытывал город чередованием плохой и хорошей погоды.

Павел Игнатьич надел костюм с галстуком плащ, кожаную кепочку и около девяти, когда закончились новости, и начался какой-то концерт, собрался уходить. Как правило, по вечерам он всегда оставался дома, и теперь, собираясь по неотложному делу, вынужден был что-то соврать дочери.

– Пойду, прогуляюсь, – сказал он. – Мне нужно кое с кем встретиться. Если буду задерживаться, ложись спать без меня. И не забудь выключить телевизор.

В небесных глазах Жанны застыл вопрос, но каким-то врождённым женским чутьем девочка не позволила ему вырваться наружу.

…Мокрый асфальт отражал радужные круги фонарей, лоснился, как антрацит. Машины, проносясь по опустошённой улице, оставляли колесами две пенных колеи с лопающимися бесшумно пузырями.

Павел Игнатьич шёл неторопливо, искоса поглядывая на угловато-размытые фигуры, томящиеся на краю тротуара, и ему казалось, что в каждой из них он видит Катю.

Знакомая улица – аптека, кафе «Надежда», магазин с режущей глаза дикой иллюминацией в аляповатой витрине – все проплывало мимо него, как будто он ехал в медлительном поезде и бесконечно, до одури, глядел в закопченное дорожной пылью окно.

Наконец, у перекрёстка, где желтый глаз светофора с завидной периодичностью впрыскивал в холодный мрак вечера горячие пятна скользкого света, Павел Игнатьич остановился. Ему показалась, что к огромному стволу платана, голому, как очищенная палка колбасы, жмется, явно желая оставаться незамеченной, угрюмо нахохлившаяся тень. Павел Игнатьич приблизился ещё на несколько шагов, подождал, пока прошелестит троллейбус, передвигая по асфальту прямоугольные пятна своих окон, затем кашлянул и произнес, будто вовсе ни к кому не обращаясь:

– Однако скверная погода для прогулок. Не правда ли?

Тень у платана пошевелилась, вглядываясь в тощую фигуру Павла Игнатьича.

Заметив, что его услышали, Павел Игнатьич оживился и приблизился еще на несколько шагов.

– Я говорю: ещё совсем далеко до настоящей весны, – сказал он с явным намерением подключить тень к разговору. – Вы не находите?

– Дядя, вали куда шёл! Поял? – неожиданно грубо выбросила тень, обнажая нотки родного южного диалекта.

– Да нет, никуда я не уйду, – с удивительной твердостью ответил Павел Игнатьич. – Я, собственно говоря, по делу. Вы ведь Валера, не так ли?

Тень насторожилась, прижимаясь к стволу дерева.

– Ты чё, мент? – спросила она. – Так я тут пацана жду, ща подойдёт.

– Я не мент, – ответил Павел Игнатьич. – Меня не нужно бояться.

– А кто тебя ссыт? – возмутилась тень.

– Простите, вы действительно Валера? – повторил Павел Игнатьич, не обращая внимания на интонации тени. – Это очень важно для меня.

– Ну… – ответила тень. – Толкай дальше, чё надо.

– Валера, повторяю, меня не нужно бояться, – ещё раз, более убедительно, сказал Павел Игнатьич. – Мне просто нужна одна девочка.

– Так бы сразу и сказал, – облегчёно ответила тень. – А то крутишь вокруг да около. Вон, иди выбирай любую.

– Нет, вы не поняли, – досадливо поморщившись, сказал Павел Игнатьич. – Мне нужна девочка, но… не просто, в смысле, не для этого…

– А что, носки постирать? – хохотнула тень.

– Да нет же. Я ищу Катю.

Повисла пауза, покачалась на разлапистых ветвях дерева и шлепнулась, как оплеуха, к ногам Павла Игнатьича.

– А-а! Так ты, наверное, тот пидор, который Катюху у себя в каморе ютил? – спросила тень, выходя на свет и приближаясь к Павлу Игнатьичу. – Это ты, что ли, крыса конторская, писатель долбаный, да?

От подобной грубости Павлу Игнатьичу стало не по себе, простая человеческая, да и мужская гордость уже вскипала в нем, но он сдержался, прекрасно понимая, что если войдет в конфликт с этим наглым блондином в черной болоньевой куртке, повздорит с ним, пусть даже подерется, – то ни к чему хорошему это не приведёт, а главное, лишит его возможности разыскать Катю. Вот почему он проглотил оскорбления и сказал тихо и кротко:

– Валера, я не знаю, что вам обо мне рассказывала Катя, это не имеет значения. Я готов снести любые ваши оскорбления. Помогите мне, очень прошу. Поверьте, мне крайне важно разыскать Катю. Так случилось, что она не оставила мне своего адреса, a вы, может быть, как раз его знаете, или кто-нибудь из ваших девочек…

– Я не горсправка, поял! – заявил Валера.

– Я понимаю, и всё же… – с надеждой в голосе продолжал Павел Игнатьич.

Валера посмотрел на него с явным пренебрежением, поежился, медленно достал из кармана сигареты, закурил, выдерживая мучительно долгую паузу.

– Катюха давно уже не работает, – сказал он, наконец. – Завязала.

– Вот как! – воскликнул Павел Игнатьич. – Знаете, я очень рад!

– Заглохни, ты! – рявкнул Валера. – Чё ты гонишь, падаль? Ты знаешь, какие клиенты, на нее западали? Ты знаешь, сколько бабок я потерял?

Павел Игнатьич молчал, опасаясь спугнуть откровения сутенёра. Тот ещё выплёвывал какие-то обидные фразы, помогая себе каруселью фрайерских жестов, от чего огонек его сигареты плясал в вечернем воздухе, описывая замысловатые фигуры. Наконец, Валера умолк, удивляясь тому, как спокойно и выдержанно ведёт себя Павел Игнатьич.

– Ну, чё увял, ты, лоханка? – спросил он после паузы. – Зачем тебе Катя? Ты ж её прогнал когда-то.

– Видишь ли, Валера, – проникновенно оказал Павел Игнатьич, – в жизни случается, так, что мы совершаем ошибки, очень поздно это понимая.

– Опа, заговорил, – снова хохотнул Валера.

– Помоги мне, очень прошу, – гнул своё Павел Игнатьич.

– Да… – протянул Валера и помялся. – Ладно, достал ты меня своими соплями, козлина. Пошли, отведу тебя к Людке, она адрес знает. Только учти, мы разошлись, и ты меня забыл, поял?

– Разумеется, – облегченно вздохнул Павел Игнатьич.

* * *

Дворик был похож на сотни других, оставленных в историческом центре города догнивать свой и без того затянувшийся век. Два-три домишки буквой «П», старая, заляпанная голубятня, палисадничек под окнами, ржавый кузов от «Запорожца» на кирпичах, ещё какой-то хлам в углу, перекошенная стойка с почтовыми ящиками, перевисевшее до желтизны белье на верёвке, подпертой посередине древком от бывшего флага…

Катина дверь, почему-то черная, как старая школьная доска из воспоминаний Павла Игнатьича, оказалась в дальнем углу двора, где обрывалась вручную закатанная асфальтированная дорожка, и начинался нестройный ряд хозяйских сараюшек, пронумерованных жирной белой краской с завидной тщательностью.

Когда он еще собирался идти по добытому адресу, Павлу Игнатьичу представлялось, как округлятся, вспыхнут бенгальским огнем Катины глаза, как потом, после каких-то его слов, примирительных и нежных, улыбка тронет её слегка припухлые губы.

Но на деликатный стук Павла Игнатьича никто не отозвался. Еще бы, прошло так много времени со дня их печального расставания, целая череда наполненных новым содержанием месяцев, просто какой-то калейдоскоп событий.

«Смешно было предполагать, что Катя именно в это время окажется дома, – подумал Павел Игнатьич, переминаясь у двери. – Она ведь могла и на работу устроиться, и учиться куда-нибудь поступить. Впрочем, какая там учеба? Наверняка концы с концами еле сводит…»

– Вы кого ищете? – услышал Павел Игнатьич за спиной и оглянулся.

В нескольких шагах от него, заслоняя своей дебелой фигурой выход со двора, стояла тетка лет шестидесяти пяти, широкая, как футбольные ворота.

– Если Катюшу, так она к двум прибегает пообедать, а если Шурика, так дверь не заперта, он сам не выходит.

– Здравствуйте, – слегка кивнув, будто стесняясь своего разоблачения, произнес Павел Игнатьич. – Мне, в общем-то, Катя нужна.

– Так проходите, – уверенно предложила необъятная соседка, – у них дверь не закрывается. А Катюша, должно быть, скоро будет.

– А… – протянул Павел Игнатьич, – а Шурик, это кто?

Соседка посмотрела на него с некоторым недоверием, придирчиво оценила фигуру и качество одежды незнакомца, затем поставила у ног ведро с мусором, которое до того держала в руке.

– Так вы не от Общества инвалидов? – спросила она разочарованно. – Мы ведь Катеньку научили обратиться к ним за помощью, а то ведь крутится одна, бедненькая, а те хоть бы на Шурика пособие какое выписали.

– А Шурик этот кто? – уже более уверенно переспросил Павел Игнатьич.

– Ну, как же кто? Отец Катин, вот кто.

– Отец?

– Ну да. Зимой, в январе, что ли, из тюрьмы пришел, или из зоны, как у них там называется. Ну, инвалидом вернулся, ничего делать не может, вот Катя за ним и смотрит теперь. Он ведь, когда сел, она совсем малая была, лет десять, а то и меньше. Тетка ее забрала, шалава бешеная. Потом, через насколько лет Катя тут объявилась, уже барышня, самостоятельная. Квартира-то за ней сохранилась, вот. Да вы сами кто будете? – спохватилась вдруг она. – А-то я рассказываю тут…

– Не пугайтесь, – спокойно ответил Павел Игнатьич. – Я директор Клуба железнодорожников. Недавно с Катей познакомился, вот она меня к себе и пригласила. Только про отца не рассказывала.

– Ну, как же! – воспрянула словоохотливая соседка. – Известное дело, стыдно ей про такое вам говорить. Только вот приглашала вас чего, если стыдно? Отец ее, Шурик, стало быть, ну, Александр Иванович, за убийство жены сидел, Катюшиной мамки. Их две сестры было, Верка да Любка, беспутные обе, тьфу! И как он, такой интеллигент, на Верку позарился, ума не приложу. Он ведь музыкантом был, пианины настраивал разным людям, да. А Верка, царство ей небесное, вдруг водить стала в дом, кого ни попадя. Терпел он, горемыка, дочь ведь росла, а потом однажды не выдержал, да и бахнул ее по голове, застукавши. А тот, ейный хахаль, аж два квартала в одних трусах потом бежал, выскочить успел, гад. Шурику тогда десять лет дали. На суде весь наш двор был, а как же, такое дело! Говорили, «в состоянии дефекта» совершил преступление, вот почему, мол, только десять, а не целых пятнадцать. Конечно, мы все и так понимали, что от такого у кого угодно в мозгах дефект может образоваться, да. – Она сделала паузу, ища в глазах Павла Игнатьича сочувствия. Тот понимающе кивнул, и соседка продолжила. – А теперь Шурик вернулся. Года два не досидел, что ли. Травму какую получил там, или другое что, не знаю, только стал он совсем слепой, да. По квартире и то неуверенно ходит, не то что по улице. Вы зайдите, не стесняйтесь. Если спросит, мол, «кто?» – скажите, так, мол, и так, а Катя вот-вот подойдет, ей самой покушать, да отца покормить надо. Она почтальоном работает по нашему району.

– Спасибо вам, – выдавил из себя Павел Игнатьич, – спасибо, Так я… зайду?

– Ну! Сказали же вам.

* * *

Из светлого весеннего двора, омытого вчерашним дождем, Павел Игнатьич нырнул в полумрак незнакомой прихожей, зацепил что-то левым боком, от чего это «что-то» звякнуло велосипедным звонком, и направился по коридору направо, откуда падал рассеянный уличный свет. Через несколько шагов он оказался между двумя дверями, одна из которых была распахнута, и глазам Павла Игнатьича открывалось нехитрое кухонное хозяйство, а другая, по всей вероятности, вела в комнату.

Пройдя в кухню, Павел Игнатьич осмотрелся, отметив своим цепким писательским взглядом просевший и осыпавшийся до дранки потолочный угол, голубые в белый горошек занавесочки на узком окошке, старенькую до неприличия газовую плиту с таким же допотопным алюминиевым чайником на ней, самовязанную полосатую подстилочку от двери к окну, массивный раздвижной стол на слоновьих ногах и два стула из совершенно разных гарнитуров.

Убогость обстановки смутила Павла Игнатьича до такой степени, что в какой-то момент он вдруг почувствовал в себе настоящую жалость к обитателям этого жилья, сменившуюся, впрочем, собственным стыдом за то, что никогда раньше не расспрашивал у Кати о бытовых условиях ее прежней жизни.

Однажды, еще в самом начале их знакомства, она наврала ему, что отец с матерью погибли в автомобильной аварии, а квартиру продала тетка, у которой десятилетняя Катя осталась жить после трагедии. Павел Игнатьич, понимая, что лишние расспросы могут только разбередить раны, давно, казалось бы, зажившие на сердце девушки, не стал вдаваться в подробности, принял её, как есть, и искренне считал Катю сиротой.

Теперь же, после рассказа соседки, когда трагическое прошлое, в корне отличное от легенды, которую он принимал за правду, открылось ему с такой ошеломляющей ясностью, Павел Игнатьич вдруг понял, что девушку нужно во что бы то ни стало вытаскивать из этого омута, Катю просто необходимо было спасать. И уже две причины, сложившиеся в одно твердое намерение, теперь владели им, принуждая действовать решительно и бескомпромиссно.

Размышляя так, Павел Игнатьич переступал ногами по кухне, не замечая, как жалобно скрипят половицы от его шагов, и хриплый голос, который вдруг послышался из комнаты, заставил его вздрогнуть.

– Это ты, девочка? – прорвалось через неплотно прикрытую дверь, а Павлу Игнатьичу показалось, что доносится из какого-то погреба. – Разве уже есть два часа? Как будто еще не «пикало», я все время радио слушаю.

Павел Игнатьич пересек коридор и осторожно заглянул в комнату. Его взору открылось довольно просторное помещение, погруженное в полумрак, поскольку шторы на двух окнах были занавешены. Но мебели, каких-то деталей, за которые он привык цепляться взглядом, Павел Игнатьич уже не замечал. Магнит черных очков старика, сидевшего на диване, притянул его прочно, неотрывно.

Худой, с жилистыми руками, сложенными накрест, с большой, почти лысой головой, с монгольскими скулами и двумя огромными, как марсианские каналы, носогубными впадинами, этот старик казался привидением, выдернутым из какого-то комикса и посаженным здесь охранять полумрак таинственной комнаты. Его клетчатая рубашка с рукавами, подкатанными до локтей, была заправлена в трикотажные спортивные штаны с белой дырочкой на левом колене.

Но больше всего Павла Игнатьича привлекали глаза этого человека, спрятанные за темнотой солнцезащитных стёкол. Он чувствовал, как они, пусть даже не способные различать свет, будто два буравчика, сверлят его длинную фигуру в плаще, ощупывают, изучают.

– Кто здесь? – спросил старик, потянувшись к табурету и выключая радиоприемник, стоявший у изголовья дивана. – Егоровна, ты?

– Здравствуйте, – сказал Павел Игнатьич, кашлянув. – Я думал, что застану Катю, а мне сказали, что она на работе.

– Я вас не знаю, – ответил старик настороженно. – Но если вас знает Катя, то проходите к столу, там должен стоять стул.

– Спасибо, я вижу, – ответил Павел Игнатьич и осекся, ловя себя на том, что неправильно выбрал глагол, Старик будто понял его смущение, принужденно улыбнулся и, кивнув головой, сделал широкий жест руками.

– Располагайтесь, – сказал он. – С кем имею честь?

– Я, собственно, ненадолго, – поспешил успокоить хозяина Павел Игнатьич. – Мне с Катей нужно просто парой слов переброситься, если не станете возражать. Меня зовут Павел, я Катин давний знакомый.

– Хм, – ответил старик, – девочка мне о вас никогда не рассказывала.

– Не мудрено, – осмелел Павел Игнатьич, осваиваясь, но все еще с осторожностью оглядывая убранство комнаты. – Мы с ней давно не виделись.

– Ну, посидите немного, она вот-вот надойдет, – сказал старик.

– Да-да, я знаю, – ответил Павел Игнатьич, укладывая ногу на ногу. – А вас, простите, как зовут?

– Александр Иванович, я Катин отец.

– Это я понял. А, простите, сколько вам лет, Александр Иванович?

Катин отец сделал паузу, переложил руки на коленях.

– Что, плохо выгляжу? – спросил он в свою очередь.

– Да нет, я из чистого любопытства, – ответил Павел Игнатьич. – Мне вот скоро сорок, но я полагаю, что, несмотря на это, как к отцу Кати, мне следовало бы обращаться к вам на «Вы».

– Сорок? – переспросил Александр Иванович. – Да мы ровесники, приятель. Мне-то всего сорок три.

– Сколько? – на этот раз переспросил Павел Игнатьич и снова осекся. – Впрочем, какое это имеет значение?

Он давно уже не смущался в присутствии Александра Ивановича, щекоча себя мыслью о том, что для Катиного отца, по сути, является «человеком-невидимкой». Павел Игнатьич даже позволил себе усмехнуться этой, казалось бы, крамольной мысли; мало того, всматриваясь в лицо, скользя взглядом по тщедушной фигуре, он вдруг почувствовал, как в нем просыпается, занимая стойкие позиции в душе, обыкновенное презрение к этому человеку. И цепочка ассоциаций, выстроившаяся в сознании Павла Игнатьича, начинаясь с понятия «настройщик роялей» и стремительно перескочившая к понятиям «рогоносец» и «убийца», теперь совершенно отчетливо заканчивалась понятием «ничтожество», – и обрывалась на этом, даже не прикасаясь к чрезвычайно важному звену «отец Кати»…

Они молчали несколько минут; один, не видя необходимости продолжать разговор, а другой, для которого основным органом общения давно являлся слух, – напряженно вслушиваясь в тишину и наверняка догадываясь о том, что вызывает у случайного гостя неприязнь. Но гость ожидал его дочь, и это оказывалось гораздо более значимым, чем собственное желание выставить его за дверь.

…Катя появилась шумно, как привыкла, вернее, приучила себя делать так за несколько последних месяцев, – чтобы отец знал о ее приходе.

– Девочка, у нас гость! – громко сказал Александр Иванович, услышав возню в коридоре и радуясь, что пытка тишиной для него закончилась. Катя вошла в комнату, приготовившись с размаху швырнуть в угол свою почтальонскую сумку, да так и застыла в дверном проёме, раскачивая на ремешке с полсотни неразложенных газет.

– Ты?! – вырвалось у нее. – Как ты нашел?

– Катя, я … – начал говорить Павел Игнатьич, вставая.

– Молчи! – приказала девушка, сдвинув брови и прикладывая палец к губам. – Сейчас выйдем и поговорим.

Павел Игнатьич покорно кивнул головой и направился к выходу. Катя посторонилась, пропуская его в коридор, и он удалился, даже не попрощавшись с Александром Ивановичем.

– Папа, я сейчас, я быстро, потерпи минутку – сказала Катя отцу и выскользнула следом за Павлом Игнатьичем.

Они прошли в кухню, и девушка плотно прикрыла за собой дверь.

– А ты изменилась, – сказал Павел Игнатьич, несколько тушуясь от сурового взгляда Кати, – я никогда не видел тебя такой строгой. У тебя из глаз торчат кактусы.

– Оставь свои писательские штучки! – оборвала его Катя. – Говори, зачем пришел?

– Катюша, – взмолился Павел Игнатьич, – ну не смотри на меня так, ну виноват я перед тобой, да, признаю́сь и каюсь. Но что было, то прошло, ладно? Кто старое помянет, тому глаз вон, ладно?

– Давай глаз! Хоть наполовину узнаешь, что это такое! – в сердцах сказала девушка.

– Катенька, ну, не надо так, – снова взмолился Павел Игнатьич. – Я пришел к тебе с самыми добрыми намерениями…

– Я к тебе никогда не вернусь! – гордо заявила девушка, стремясь немедленно поставить точку во всём предполагаемом разговоре.

– Не торопись, Катюша, ты ведь не знаешь ничего. Мне нужна твоя помощь, причём, больше, чем когда бы то раньше. Понимаешь, мне просто не к кому обратиться. Ты ведь была для меня самым близким человеком…

– Вот именно, была.

– Да постой, не придирайся к словам, хотя, впрочем, это действительно правда. Сейчас самый близкий человек для меня не ты… К сожалению. Катя, да, к сожалению… Глупо, нелепо всё тогда вышло, прости.

– Бог простит, – вставила Катя.

– Да, вероятно…

– Короче, Павел Игнатьич, мне некогда, – сказала Катя. – У меня до конца обеда осталось сорок минут, а ещё нужно покормить папу. Надеюсь, вы познакомились?

– Да-да, конечно, – ответил Павел Игнатьич, ловя Катин взгляд. – Всё нормально. Видишь ли, Катя, у меня для тебя как бы сюрприз… нет, не то говорю… впрочем, да, для тебя это прозвучит ошеломительно. Дело в том, что у меня появилась дочь…

Катя перестала расхаживать по кухне и уставилась на Павла Игнатьича, высоко взметнув брови.

– Не сейчас появилась… – продолжал тот, – не женился я, нет. Это давняя история, понимаешь? Я тебе потом как-нибудь расскажу. Просто сейчас девочке уже тринадцатый год…

– А-а, грехи молодости! – язвительно вставила Катя.

– Как хочешь называй, – продолжал Павел Игнатьич. – Понимаешь… ну, ты через это… ну, все девочки через это проходят, понимаешь?.. А я ведь совершенно ничего не могу ей подсказать. Ну, не отцовское это дело, ведь так?

Кактусы в Катиных глазах втянули иголки, обмякли, подернулись влагой рвущегося наружу смеха.

– Господи, чушь какая! – прыснула она. – Паша, ты что, крови испугался? Или рекламу прокладок по телевизору никогда не видел?

– Да при чем тут это? – возвысил голос Павел Игнатьич. – Я просто хочу, чтобы рядом с девочкой была женщина, способная правильно всё растолковать, помочь советом. Я хочу, чтобы ты стала этой женщиной, я знаю, вы быстро найдёте общий язык. И потом… как ты живёшь? – добавил он, жестом обводя кухню. – Катя, я хочу, чтобы ты забыла все обиды и вернулась ко мне…

– Ах, вот оно что!

– Да, у нас могла бы получиться прекрасная семья, – продолжал Павел Игнатьич. – Ты бы родила еще мальчика…

– Пошел вон, – тихо сказала Катя.

– Что? – переспросил Павел Игнатьич.

– Пошел вон! – повторила Катя громче, и в её глазах снова появились колючки. – Вспомнил обо мне, да? Как смеешь ты о чём-то просить сейчас? Ты, который выставил меня из дому, приручил, как собачонку, а потом выбросил безжалостно! Ты, который пробудил во мне самые светлые чувства, заставил бросить улицу, заставил поверить в любовь! Ты, с которым я, счастливая дурочка, мечтала о будущем! Как ты смеешь о чем-то просить меня? Да ты знаешь, чего мне стоило от Валерки отбиться? После этого «хора» я три дня валялась, как тряпка, пошевелиться не могла! Да ты знаешь, чего мне стоило на работу устроиться, особенно теперь, когда такой бардак кругом? А сейчас… Ты знаешь, что такое ухаживать за слепым, а? Вытирать за ним везде, водить в туалет… Месячных он испугался. Господи, Паша, какой же ты дурак!

– Катя, ну я…

– Что Катя? Что Катя! Да знаешь ли ты, как я любила папочку с раннего детства? Представь, это мои самые первые воспоминания: мы с ним на «чертовом колесе», в кафе «Мороженое». Он ведь всегда со мной гулял, каждый выходной, и в кино, и в кукольный театр ходили. Я всё помню… А когда… это случилось, мне ведь не рассказали ничего, сказали просто, что родители уехали надолго, а тетка Люба, мамина сестра, забрала к себе и всё. Это потом, позже, года через три, она мне рассказала всю правду, и папу обзывала по-всякому… Только я никогда не верила, что он плохой, слышишь? – никогда! И теперь у меня родней и ближе нет никого! Понял? Понял, ты, айсберг несчастный? Что ты знаешь вообще о любви и преданности, что?!

Она замолчала, поток слов иссяк, и Катя, остановившись у окна, повернулась к Павлу Игнатъичу спиной.

Он потоптался еще с полминуты, потом подошел к ней, поднял руку, намереваясь тронуть девушку за плечо, но не решился.

– Прости, Катя, – выдавил он из себя. – И… прощай…

Повернувшись, Павел Игнатьич шагнул к двери, распахнул ее. Катя оглянулась.

– Паша… – позвала она тихо.

– А? – сказал он, останавливаясь.

– Паша, – мягко, так знакомо для него, произнесла Катя, – прошлого не вернёшь, у каждого из нас теперь своя жизнь, свои проблемы. И решать их друг за друга никто не должен. Ты пойми это и примирись с этой мыслью.

– Я понял, – сказал он и пошел по коридору.

– Паша! – позвала Катя.

Он остановился. Светлячок надежды вспыхнул в потемках его души.

– Ничего… прощай, – сказала Катя.

– Прощай, – ответил Павел Игнатьич и вышел во двор.

Из окна кухни Катя видела его тощую, длинную, но теперь будто согнувшуюся, как перочинный нож, фигуру, удалявшуюся и исчезающую в лучах промытого дождем апрельского солнца.

Простояв ещё какое-то время, опираясь ладонями о подоконник, она вдруг, спохватившись, шмыгнула в комнату к отцу и увидела, как он, оторвав от лица носовой платок, поспешно прячет его под подушку.

* * *

Когда Жанна пришла из школы, Павел Игнатьич встретил ее в фартуке.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил он с нежностью.

– Нормально, папа, – ответила девочка, пристально всматриваясь в его лицо.

– Ну, вот и хорошо, вот и славно, – сказал он. – Мой руки, обед готов.

– Папа, а мы пойдем гулять? Девчонки сказали, что в парке запустили колесо обозрения…

– Да, милая, обязательно пойдем, – ответил Павел Игнатьич, прижимая к груди голову дочери.

…Поздно вечером, уложив Жанну спать, он долго сидел за своим письменным столом, склонившись над рукописью, потом медленно, листок за листком, изорвал всё в мелкие клочки и выбросил ворох бумаг в мусоропровод.

Дописывать повесть не было никакого смысла.

Николаев

Ноябрь 2002 г.

Ночь в безымянном городе

Город был похож на часовой механизм, пахнущий машинным маслом. Всё время в нём что-то вертелось, дёргалось, колебалось, подвластное внутреннему взаимодействию, и это движение, принудительное по своей природе и хаотичное по содержанию, было единственным и бесспорным признаком жизни. Бледный, болезненный свет фонарей загустевшим клеем стекал на грязную декабрьскую мостовую. Троллейбусы, как зубную пасту, выдавливали из себя людей, и те разбегались в разные стороны, растворяясь в скользких, растянутых, как органный звук, сумерках.

* * *

Муза появилась в двенадцатом часу.

– Почему так поздно? – спросил я, отложив авторучку.

– Вас много, а я одна! – парировала она полуобиженным тоном, снимая пальто.

– Надо же было помочь человеку.

– Кому ещё?

– Зотину.

– Этому дурачку кумачовому? И над чем он опять пыхтит? Небось, к Новому Году что-нибудь? Дед Мороз неси подарки октябрятам всей страны, потому что октябрята делу Ленина верны! Угадал? Нет, скажи, угадал?

– Почти, – вяло ответила Муза. Она устроилась на диване, поджав под себя ноги, ноготком выудила из пачки сигарету. – Я уже шла к тебе, когда заметила его. Представь, сидит в своей лоджии на девятом, как эмбрион скукоженный, курит и приговаривает: о, Муза верная приди, и строчку нужную найди. Я и задержалась.

– Глупая, давно пора понять, что ваш союз бесплоден! – почти вспылил я. – Этот рифмоплёт выше праздничных стихов никогда не поднимется. Самое удивительное, правда, что его шедевры регулярно печатают в газете. Ты читала последний?

– А ты завидуешь? – съязвила она.

– Ну и стерва ты! – вырвалось у меня. – О какой зависти речь? Кому завидовать? И вообще, это чувство у меня атрофировано, запомни!

– Знаю-знаю, – ничуть не обидевшись, сказала Муза и смастерила губами подобие улыбки. – Ты у меня самый бескорыстненький, самый талантливый.

– Ага, всем так говоришь! Зотину тоже?

– Бог с тобой, Юрочка! Мы вообще на эту тему не говорили.

– Надеюсь, ты не проболталась, что ночуешь у меня?

– Ещё чего!

Она, наконец, закурила, трогательно округляя рот и медленно выпуская дым тоненькой, прозрачной струйкой.

– Кофе сварить? – по-домашнему спросила она между затяжками и положила руку на мои листы. – Что пишешь?

– Не знаю, – ответил я, честно глядя ей в глаза. – Что получится…

– О чём, хотя бы?

– Естественно, о любви. – Я повернул к ней первую страницу, подождал, пока она прочитает. – Ну?

– И это о любви? Этот мрачный загустевший клей, эта паста, это хаотичное движение – о любви? Бедный Автор, ты не болен, а?

– Глупая, это только фон. Понимаешь? Антураж. Всё ещё впереди.

– Всё-таки я сварю кофе, – сказала Муза, неумело притаптывая сигарету о скользкое дно пепельницы. Она поднялась, грациозно пригладила юбку на бёдрах, потом обхватила меня руками сзади и поцеловала в затылок.

– Работай, – пробормотала на ухо томным растянутым шёпотом.

* * *

Квартира дышала напряжённой, застоявшейся тишиной. Только старомодно-надёжный будильник «тиктакал» на кухне, распугивая «пруссаков». Увы, моя война с этими насекомыми продолжалась уже несколько лет – и всё с переменным успехом. После каждой генеральной травли они исчезали на неделю-другую, а потом, выработав иммунитет и новую тактику, настойчиво появлялись опять.

Холодильник, приветствуя хозяина, встретил меня радостным, утробным дребезжанием. Я разогрел суп, вскипятил чайник. Из плохо закрытого крана пунктирно сочилась вода, скатываясь в чёрную металлическую бездну.

Зазвонил телефон. Этот пластмассовый сводник явно приглашал к разговору, но я настолько устал за день, что поленился пойти в комнату и снять трубку. В такое время мне может звонить человек, абсолютно не знакомый с расписанием моей жизни, следовательно – чужой человек. Зачем тогда подходить? Чтобы вежливо сообщить о неправильно набранном номере? Обойдутся.

Однако вызов повторился, заставляя прервать ужин в самом разгаре, и, бурча под нос гадости, я пошёл грубить.

– Ты?!

Я действительно был удивлён, причём двум вещам одновременно: тому, что звонила Она, и тому, что я узнал её голос.

– Бог ты мой, сколько лет, сколько зим!

– Много… – ответила Она, протяжно вздохнув.

У неё была такая манера – часто вздыхать, и после этого знакомого шороха в трубке, ничуть не изменившегося за долгие годы, я вдруг совершенно ясно вспомнил всё, нет, почти всё, нет, не почти всё, а, во всяком случае, многое, что было между нами…

* * *

В моём фартуке, с закатанными по локти рукавами блузки, Муза выглядела очаровательно. Она вплыла в комнату, толкая впереди себя поднос с кофейником и двумя чашками – последними оставшимися в живых предметами моего сервиза. Тончайший парок, преодолев замысловатую кривизну, струился из носа кофейника, вызывая при этом грёзы о далёкой стране, в которой я никогда не бывал.

– Милый, оторвись на несколько минут, – пропела Муза, занимая часть моего письменного стола кофейными приготовлениями. Она разлила дымный напиток в чашки, размешала мне сахар, подвинула печенье. – Пожалуйста, не нарушай нашей традиции.

Я позволил ей отнять у меня ручку, потянулся и поцеловал её в висок.

– Ты знаешь, я не люблю горячий, – сказала она. – Можно я пока…

– Да, посмотри, конечно, – разрешил я, передавая Музе только что исписанные страницы.

За несколько минут она пробежала глазами текст.

– Совсем другое дело, – сказала, как бы размышляя вслух. – Только про тараканов не надо было и «малиновый колокольчик», по-моему, штампом пахнет, а?

Окончание фразы неожиданно обернулось вопросом, и Муза, подняв глаза, преданно и робко посмотрела на меня.

– Я подумаю, – ответил я, не собираясь открывать полемику, потом быстро перечитал страницу и заменил колокольчик пластмассовым сводником.

– А кто это звонил? Твоя первая любовь? – непринуждённо спросила она, продев заострённый пальчик в ушко и поднося чашку к губам.

– Не совсем. – Я помялся, не решаясь выкладывать Музе часть своей биографии. Впрочем, от неё у меня никогда секретов не было.

– Просто с этой девушкой мы очень долго дружили, даже были настолько близки, что понимали друг друга с полувзгляда.

– Духовно близки? – с некоторым ехидством спросила Муза.

– Нет, у нас ничего не было, поверь. Мы только целовались.

– И сколько же вы были рядом? – спросила Муза, нажимая на последнее слово.

– Года три.

– А почему не поженились тогда? – не унималась Муза.

– Что за допрос ты мне устроила?! – вспылил я. – Не всё ли равно тебе, что было в моём прошлом?

– Но ведь речь идёт о женщине – значит, и меня каким-то образом затрагивает, – обиженно сказала Муза, и я пожалел, что накричал на неё.

– Извини за резкость, – как можно нежнее сказал я, поглаживая её руку. – Спасибо за кофе.

Муза была отходчива. В её глазах вспыхнул весёлый огонёк.

– Я буду на кухне. Захочешь курить, приходи.

Я кивнул, потом, сложив руки замком на затылке, откинулся на спинку стула. Передо мной лежал чистый лист – всё ещё было впереди.

* * *

Этот звонок, этот сигнал из другого мира, как камень, брошенный с высоты, всколыхнул застоявшееся болото моей жизни, пробудил память к невероятным усилиям. Я превратился в пляжный песок, не успевающий просохнуть до следующей волны: так воспоминания, наслаиваясь и теснясь, хлынули из всех закоулков памяти, где хранились столько лет.

Институтские лекции, пропущенные нами, вечера и шумные сборища однокурсников по поводу и без повода, наши походы в кино и просто поздние скамейки вдвоём – всё это с голографической расплывчатостью вдруг заполнило мою комнату. И я лавировал между этими картинами, заглядывал в глаза себе и ей тогдашним, прислушивался к нашим голосам – и ностальгическая боль сладко вплывала в мою нынешнюю жизнь.

А потом я оказался за письменным столом и раскрыл тетрадь.

«Когда полжизни прожито не так,

и понимаешь: ей не повториться;

когда двенадцать лет – сердца не в такт,

да и теперь моё не так стучится, –

тогда ложатся мысли, будто цепь,

и со смертельным лязгом вяжут руки,

отодвигая радужную цель

на самый край пожизненной разлуки.

А цель проста, как чистая тетрадь,

стихами не успевшая начаться:

мы все живём, чтоб после – умирать

и лишь потом вовек не разлучаться…»

Господи, мы не виделись двенадцать лет – с тех пор, как я бросил институт, сойдя с середины дистанции. А она доучилась, закончила и уехала. До её отъезда тогда оставалось целых два года, можно было что-то решить, как-то определиться. Но после моего демонстративного выпада, после того, как, забрав документы, я перестал появляться в тех местах, где появлялась она, – жизнь потекла совсем по-другому, больше наперекосяк, чем гладко. Иногда мы перезванивались, намечали встречи, но в последний момент всё срывалось, откладывалось, и козни судьбы оказывались сильнее нашей слабеющей тяги друг к другу.

Это была агония любви, оборвавшейся на взлёте, это был спуск на тормозах головокружительно разогнавшейся юности.

* * *

Дописав до этого места, я остановился. Трудно восстанавливать в памяти воспоминания о воспоминаниях. Если бы тогда, в те самые январские вечера всё записать, – вышло бы совсем иначе: свежее и ярче. Но разве до этого было тогда?

Вошла Муза. У неё было удивительное чутьё на те моменты, когда я переставал писать. То ли она прислушивалась к моему дыханию, то ли к фигурному бегу шариковой ручки.

– Покури, – сказала она ласково, левой рукой обняв меня за шею, а правой поднося пачку «Пегаса».

«Ну, баба! – подумал я. – Уж сколько лет не выпускают эти сигареты, а у неё – всегда пожалуйста!»

– Специально для тебя! – прочитав мои мысли, сказала Муза.

– А ты знаешь, между прочим, – сузив глаза, сказал я, – что в «Пегасе» обнаружили наибольшее количество канцерогенов? Он даже хуже «Беломора».

– Этот – не хуже, – спокойно парировала Муза. – Кури, не бойся.

Она устроилась рядом на диване, положив ногу на ногу, и её бёдра приобрели умопомрачительные очертания. Сигарета в тонких пальцах была столь же естественна, как арфа в руках Аполлона, а светло-золотистые волосы, террасами спускавшиеся к плечам, благоухали, будто вымытые в струях Иппокрены.

В какой-то момент мне захотелось оставить свою писанину до следующего вечера, но Муза, как истинный знаток моей души, моментально уловив эти колебания, тут же преобразилась. В общем-то, мне было грех на неё обижаться, да и права на это, если быть честным, я не имел. Но в строгом коричневом костюме, закрытом, где только можно, она всё равно смотрелась как кинозвезда.

– Зачем ты? – спросил я.

– Чтобы ты не отвлекался, – улыбнулась она. – Хочешь, я к Зотину слетаю, посмотрю, что он там наваял.

Мысль была интересная. Я взглянул на часы.

– Да он спит давно! Кроме того, ты думаешь, я тебя отпущу так поздно?

– Юрочка, ты же знаешь, что мне ничто не угрожает. К тому же это тебя развеселит.

– Пожалуй, только ты не долго, – сказал я, поднося к губам её руку.

* * *

Мы встретились в последний день года. Невольно вспомнилась песенка про пять минут из «Карнавальной ночи». И хотя до полуночи оставалось ещё несколько часов, – по сравнению с долгими годами разлуки и неведения они и впрямь стали похожи на мимолётные пять минут. Мир застыл в ожидании, притворился неподвижным; казалось, ничего уже не может произойти.

У меня была маленькая искусственная ёлка, оливье и холодец, над которыми я колдовал накануне, две бутылки вина и торт, доставшийся мне в качестве трофея после боя в «Кулинарии».

Когда звонок заикнулся и осёкся на полуфразе, – у меня было всё готово. Я распахнул дверь, даже не посмотрев в глазок.

Это была Она, но невесть откуда возникшая досада просочилась в область эмоций и примешалась к радости, которую сулила мне наша встреча. Это была она – но совсем другая, изменившаяся настолько, что в это трудно было поверить. Впрочем, чего же я хотел: чтобы женщина на четвёртом десятке выглядела, как в девятнадцать? И всё же в пыльном свете тусклой этажной лампочки стояла моя юность.

– Ну вот, это я, – вздохнула она, снимая с головы лисью шапку – должно быть, для того, чтобы я точно узнал её.

– Здравствуй, Света, – сказал я, с трудом сокращая паузу. – Входи.

Она вошла в прихожую, не спуская с меня своих зелёных глаз, и я почувствовал, что она как будто ожидает моего движения в сторону взаимных объятий. И я действительно готовился именно к такой встрече, но что-то удержало меня, я спасовал, и Света тут же уловила эту мою нерешительность.

* * *

В этот момент вернулась Муза.

– Ну что? – спросил я, отложив ручку и закуривая.

– Ты был прав: он спит, – ответила она грустно. – Не туши.

Она тоже подожгла сигарету, прошлась по комнате, обхватив себя руками, так, что ладони едва не касались друг дружки на спине.

– Замёрзла?

– Совсем чуть-чуть. – Она остановилась посреди комнаты, посмотрела на меня в упор. – А знаешь, ты этого Зотина неплохо изучил.

– То есть…

– Могу воспроизвести то, что он сочинил.

– Ну-ка, забавно.

– Ёлки-палки, лес густой, три бочонка кваса!

Где ты прежний наш застой: колбаса и мясо?

Где ты прежний Новый Год, до утра попойка?

Спать ложусь, пустой живот – вот так перестройка!

– Слушай, Муза, – сказал я, поморщившись, – у меня на твоём месте язык бы не повернулся. Это как вообще называется, поэзия?

– Милый, но ты же не на моём месте. Послушай, во все века находились бестолочи и графоманы. Так что же мне из-за них в тартарары лететь? Слава Богу, что на тысячу бездарей находится хоть один нормальный поэт, а это значит, что я ещё нужна, что ценности этой жизни ещё не до конца утрачены. А сор – он осыплется, как отмершая кожа, перегниёт, как на свалке, и исчезнет.

– И ты называешь это сором? Но почему этот сор забивается во все щели, мешает дышать?

– Юрочка, пожалуйста, я тебя очень прошу: ты пиши, обязательно пиши, ты должен это делать. Не отвлекайся.

* * *

– Ты сильно изменилась. Извини… – сказал я, отводя глаза.

– Догадываюсь, – вздохнула Света. – Той девочки, которую ты знал, больше нет, не существует в природе.

– А ты – ты другой человек? Не она?

– Я…

Света поставила бокал, откинулась на спинку кресла, пытаясь стряхнуть с себя напряжение.

– Я слышал, что у тебя всё в порядке: работа, семья…

– Хм, слышал… Из Северодвинска сюда не слышно.

– Допустим, но разве это неправда?

– Правда, – вздохнула она. – Всё правда – и работа и семья. Но в прошлом, всё в прошлом…

– Не понял, – сказал я и убавил звук телевизора.

– Ну что, на работе не заладилось с самого начала. Технологом я не хотела и пошла мастером. Что ты, это была северодвинская аномалия – баба мастер! Со всего завода ходили смотреть. Механосборочный цех, в коллективе одни мужики, а тут я… Честно говоря, я не представляла себе эту работу. Для того чтобы всё шло хорошо, нужно крутиться, как белка в колесе, всё время что-то выбивать, с кем-то ругаться, ловчить. А ведь я наивно полагала, что завод – это чётко отлаженный механизм… Куда там! Вот и пошло-поехало. Терпела сколько могла, потом уволилась. За последних семь лет сменила несколько работ, сейчас – приёмщица в ателье женского платья, вот…

Она умолкла. Я подсыпал ей в тарелку оливье, наполнил бокал.

– Дай сигарету, пожалуйста, – попросила она.

– Ты – куришь? Вот уж чего не могу представить!

– Я не курю. Так, иногда…

Света затянулась глубоко, самозабвенно, и мне показалось, что она слукавила насчёт «иногда».

– А семья, знаешь, тоже… Не думаешь ли ты, Юрочка, что мы с тобой оба были запрограммированы на это?

– Но я ведь не знал, я думал – у тебя порядок.

– Ах да! Это мне писали о тебе.

– Ты хочешь сказать, что если бы мы остались вместе…

– Не знаю, – вздохнула она и отпила из бокала. – Сколько времени?

– Около десяти.

Я жестом предложил Светлане кушать, она жестом отказалась, и я поднялся из-за стола, чтобы убрать холодец. На кухне я поставил на огонь чайник, вымыл тарелки.

– Тебе помочь? – Она бесшумно вошла и тепло посмотрела на мой фартук.

– Спасибо, что ты! Я уже справился.

– Ты хозяин… Никогда не думала, что ты можешь быть таким. Прости, но ты всегда витал в облаках.

– А я и сейчас витаю, просто иногда приходится спускаться на землю. Чтобы оттолкнуться – и снова витать.

– У тебя чисто, уютно.

– Света, кто бы мог подумать, что Новый Год я буду встречать с тобой! Это в голове не укладывается: из Северодвинска вдруг…

Она приблизилась ко мне, прикрыла ладошкой мои губы, потом обхватила обеими руками за шею.

– Неужели это ты? – выдохнула печально и тихо, и её глаза наполнились родниковой влагой.

– Неужели… мы? – поправил я.

* * *

– Слу-у-ушай, – протянула Муза, откладывая листы, – вы такая пара! Серьёзно. По-моему, она все эти годы тебя любила, а?

– Скажешь тоже!

– Я женщина! Уж поверь моей интуиции.

Я промолчал. Контраргументов не нашлось.

– А что у неё с семьёй было? – спросила Муза.

– Напишу – узнаешь, – может быть, излишне резко ответил я, закурил, прошёлся по комнате, распахнул дверь балкона. На улице бесшумно и вяло падал снег.

* * *

На улице бесшумно и вяло падал снег. Он падал с обречённым однообразием, будто знал, что в этом городе ему не судьба залежаться.

– А в Северодвинске холодно?

Я опустил свой вопрос в золотистые локоны и услышал где-то рядом с левым плечом её голос.

– И одиноко…

Мы танцевали. Этот вечный, неумирающий медленный танец, это однообразное топтание на месте под спокойную мелодию – давало возможность не смотреть друг другу в глаза, создавало иллюзию близости и родства.

– Скоро двенадцать. Жаль, что у меня нет шампанского.

– Есть, – сказала она. – В коридоре сум…

Я поймал её губы, не дав договорить, и долго перебирал их своими губами.

– А ты всё такой же неистовый, – сказала она, слабея. – Помнишь, как мы целовались…

– Света, ты превращаешь мой Новый Год в праздник!

– Нам бы не прозевать его приход, – прошептала она, отклонившись назад и повисая на моих руках. Её тело стало мягким и податливым, с ним уже можно было делать всё, что угодно.

Я усадил её в кресло, выставил закуски и чистую посуду, отыскал в коридоре шампанское.

– Я не хочу, чтобы ты считал меня идиоткой, – сказала она, посерьёзнев в последнюю минуту. – Понимаешь, есть вещи, которые невозможно объяснить.

– Бог с тобой! О чём ты?

– Так… За тебя!

– За тебя и за нас!

Куранты в телевизоре медленно, с достойными паузами, чтобы каждый в стране успел налить и пожелать, отсчитывали двенадцать ударов.

– Ну вот, всё сначала, – сказал я.

– Не хочу сначала! Пусть будет всё по-другому, – капризно сказала Света. – Сделай музыку, будем танцевать!

Я понял, чтó именно ей нужно, и отыскал кассету с быстрой музыкой. Тут были и Газманов, и Добрынин, и «На-На.» И хрупкая фигура из розового шифона закружилась по комнате. Она выделывала такие коленца, на какие и в юности не была способна. Перед моими глазами вереницей проплыли наши институтские вечеринки, но ничего подобного выудить из памяти мне не удалось. Наконец, обессилев, полностью сбив дыхание, пышущая жаром она упала мне на колени.

– Никогда… так… не плясала! – раздельно выдохнула она и заплакала.

* * *

Было около трёх. Я дико устал. В голове, под «крышкой», перекатывался какой-то воздушный пузырь, как в лежащей бутылке.

Выбравшись из-за стола, я прошёлся по комнате, разминая одеревеневшие суставы, потом закурил. И тут только почувствовал, что зверски, невероятно голоден. В такие минуты я всегда обращался за помощью к моей непревзойдённой ночной хозяюшке, но, взглянув на Музу, тихо и отрешённо сидящую на диване, я забеспокоился.

– Что, что с тобой? – Я подошёл к ней, тронул за плечо. Она подняла на меня глаза, полные невыразимой женской тоски, и сказала с несвойственной для себя интонацией:

– Как я её понимаю…

* * *

– Бедненький мой, – шептала она, прижавшись щекой к моему влажному плечу, – я помню, как ты хотел меня тогда, как мучился.

– Ещё бы, – хмыкнул я. – Были дни, когда я не мог смотреть в твою сторону от злости и досады.

– Но между нами был уговор, табу…

Я промолчал.

– А теперь, сегодня – ты доволен мной?

На этот раз я выразил свой ответ движением всего тела.

– Выключи телевизор, – попросила Света. – Мне кажется, что все они смотрят на нас.

– Им не до нас, они пьют и веселятся.

Я поднялся, совершенно не стесняясь, как будто при жене, с которой прожил много лет, прошлёпал к голубому экрану, повернулся к Светлане.

– Выпьешь ещё?

– Больше нет, всё, – ответила она. – Может быть, кофе.

– Спать, как я понимаю, ты не собираешься?

– С тобой разве уснёшь? – шутливо пожаловалась она, села в постели и надела трусики. – Пошли варить кофе.

Уравняв положение по части одежды, я отправился за Светой на кухню. Выдав ей кофемолку и банку зёрен, я закурил и устроился на табурете, закинув ногу на ногу. Минуту-другую я наблюдал за тем, как моя гостья хозяйничает, потом спросил:

– Может быть, ты не захочешь, но, по-моему, тебе самое время рассказать о муже.

– Ты знаешь, Юрочка, я ждала этого вопроса. Почему-то сама не решалась начать…

Я промолчал, давая ей собраться с мыслями.

– Понимаешь, – начала она, – всё довольно глупо, хотя и не тривиально. Тебе же не нужны подробности, правда? Я постараюсь покороче. Дело в том, что он… у него… Нет, он хороший человек, у нас было всё нормально, просто… Понимаешь, он оказался, ну, в общем, он оказался… он не может… Ну, ты меня понял?

Я пожал плечами.

– Я проверялась, у меня всё нормально. А он… Я его понимаю, он не хочет идти. А я не смогла уговорить. Это длилось целых пять лет. Я клялась, что не брошу его, что всё будет по-прежнему хорошо. Возьмём ребёнка из детского дома. А он… он ушёл в себя, стал каким-то другим, начал меня избегать. Можешь себе представить, что за жизнь пошла у нас. Тут у меня ещё и на работе, я говорила. В общем, было весело. – Света поставила кофемолку на стол, села на второй табурет, опустила голову. – Я ходила по врачам, консультировалась, достала немецкое лекарство. Он, когда его увидел, сначала наорал на меня, потом заплакал… не могу тебе передать. В общем, попил он это. Потом три месяца каждый день – и ничего. И тут он сломался, понимаешь? Приходит раз домой – пьяный, за стены держится. Упал на колени передо мной: ты только не бросай меня и всё! Ну, как, как мне было это выдержать?!

– Тебе не холодно? – Я заметил, как она дрожит и ёжится.

Не дожидаясь ответа, я принёс свою рубашку и набросил ей на плечи.

– А недавно мне дали адрес одной бабки, недалеко, в деревне. Взяла я у неё траву какую-то. Бабка сказала, что если через месяц ничего не будет, то уже не будет никогда. Но он думает, что нужно пить дольше, так я сказала. Прости меня… теперь ты понял, почему я пришла…

Признáюсь, я ожидал любого исхода, только не этого. Как удар молнии, как столбняк. Это теперь я буду… как отец чужого реб… Почему «как отец»? Отец!

Прошла секунда, и кровь, хлынувшая к мозгу, получила от него информацию о том, что я ненавижу эту женщину, не-на-ви-жу! И кровь, растекаясь по всему телу, передавала эту ненависть уже каждой клеточке, каждому нерву.

Я готов был задушить, разорвать, уничтожить её! Ах, дрянь какая, юношескую любовь она вспомнила, соскучилась, видишь ли, по Юрочке! Одиноко ей в Северодвинске. Тварь, сука, дешёвка!

Я сидел, обхватив голову руками, не слыша и не видя вокруг ничего. Я кипел, бурлил, я готов был вот-вот взорваться.

И вдруг её мягкая рука легла мне на затылок. И сразу какие-то тёплые лучи разбежались по моему телу, успокоительно-нежные, материнские.

– Я знаю, – сказала она почти шёпотом, – всё будет хорошо, правда? И только мы с тобой…

Я медленно поднял голову, перехватил руку Светланы и опустил губы в её влажную ладонь, пахнущую кофейными зёрнами.

– Если бы меня так любили… – сказал я.

Большая горячая слеза сорвалась с её ресницы и упала мне на колено.

* * *

Муза долго молчала. Сигарета в её пальцах давно погасла и осыпалась.

– А знаешь, – сказала она, наконец, – ты так и не понял, ведь Света тебя до сих пор любит.

Я пожал плечами.

– Да-да, правда, – добавила Муза. – Не пропала даром, не исчезла бесследно ваша юность. И ребёнок этот – от любви, а это хорошо.

Я молчал.

– Ещё хочу спросить: её муж знал, где Света встречает Новый Год?

– Нет, он был в командировке и возвращался только пятого. А она улетела от меня на следующий день.

Мы ещё посидели молча.

– У неё сын? – тихо спросила Муза. – Или… у вас…

– Дочь, – после паузы ответил я. – Елена Николаевна.

– Елена Юрьевна, – поправила Муза.

– Да, конечно. Хотя это не имеет значения. Кто об этом знает?

Усталость от бессонной ночи пополам с неповторимым удовлетворением от завершённой работы заполнили меня целиком. Окно посерело, и Муза стала собираться.

– Уже утро, – сказала она. – Ты устал, Юрочка. Ложись отдыхать. Я поздравляю тебя. Ты сделал то, что должен был сделать.

Она нежно, по-матерински, поцеловала меня в лоб, и сразу как будто полог выстраданного сна окутал моё сознание. И мне приснился город, незнакомый, безымянный город, похожий на часовой механизм.

Николаев 1997 г.

Пляжный роман

Пляж тонул в мареве июльского дня. Пласты раскалённого воздуха, лениво перетекая один в другой, грузно висели над песком, и в этих слоях, причудливо искажающих видимость, человеческие тела приобретали гиперболические формы.

Солнце, выпарившее с неба все облака, немилосердно роняло на землю огненный дождь, оставляющий на зелёном полотне лета сухую, корявую царапину.

Пару дней назад, оставив о себе добрую память, с побережья исчез ветер, и море, постепенно обретя равновесие, разгладило кожу до ласковых озёрных очертаний. В неторопливо сползающих с берега языках прозрачной воды отливали синевой и перламутром мириады известковых черепков, бывших когда-то убежищем морских моллюсков. Они составляли границу между пляжем и водой, и сотни отдыхающих – розовых, золотистых, коричневых – с вожделёнными улыбками на лицах, радостно повизгивая, решительно преодолевали эту преграду, чтобы укрыться в воде от безжалостного зноя.

В один из таких дней середины июля приехал отдыхать Петухов.

* * *

Черноморское побережье, со всем разнообразием санаториев, домов отдыха, пансионатов и диких пляжей, видело на своём веку немало отдыхающих. Такие, как Петухов, встречались, должно быть, один раз в столетие. И дело тут не в тщедушной фигурке, не в тоненьких куриных ножках, покрытых редкими кустиками волос, не в огненно-рыжей, коротко остриженной голове. Таких и Одесса, и Сочи, и Ялта, и даже провинциальный Очаков видели сотни и даже тысячи. Всё дело было в коже. У Петухова она была не просто белой, как чистый лист бумаги, – она была голубой, то есть не совсем голубой, как, скажем, небо, а отливала особенным светом – таким сияет в полной фазе ноябрьская луна. И самым восхитительным свойством кожи Петухова было то, что она не темнела от солнца, а сохраняла свой естественный, данный природой девственный цвет. Мучительные часы, проведённые Петуховым на пляже, не давали желаемых результатов, и он покидал своё место под солнцем расстроенный и утомлённый, но по-прежнему белый, как Миклухо-Маклай в толпе туземцев.

Такой феномен, достойный изучения всемирным форумом дерматологов, угнетал Петухова, как увечье, как дефект, бросающийся всем в глаза. Несколько лет он отказывался от путёвок, не желая после возвращения выслушивать насмешки коллег, выбирал отпуск зимой или осенью, а тут вдруг сам пошёл в профком и записался на июль. Как будто что-то толкнуло изнутри: езжай на море. Он и поехал. «Ну и хрен с вами!» – думал Петухов, адресуя свою мысль коллегам-острословам.

В коммерческом магазине, по явно разорительной для холостяцкого бюджета цене, он без колебаний приобрёл крем для загара несоветского производства, и теперь этот симпатичный тюбик – «умеют делать, сволочи!» – приятно оттягивал карман его старомодной рубашки навыпуск. Путёвку дали без проволочек, и через неделю Петухова встретил раскалённый пляж и комната на двоих в благоустроенном корпусе базы отдыха.

Приоткрыв дверь, Петухов просочился в номер, как монета в копилку. Его сосед на ближайшие две недели заезда спал на своей койке лицом в подушку. Могучее тело, разделённое пополам синим лоскутом плавок, источало волнительный запах морской соли с примесью тонких, явно дорогих духов.

Было около одиннадцати.

«Интересно, почему это он спит в такое время?» – подумал Петухов и, стараясь не шуметь, начал располагаться.

Чуткое ухо соседа уловило, тем не менее, посторонние звуки, и тот, с грузной ленью повернувшись на спину, открыл глаза.

– Здравствуйте. А меня вот к вам поселили, – сказал Петухов, почему-то прижимая руки к груди.

– Привет. А который час? – полусонным басом спросил хозяин соседней койки.

– Сейчас без… четырнадцати минут одиннадцать, – замедленно уточнил Петухов, долго глядя на свои часы.

– Ё-моё! Вот это я дрыханул! – воскликнул сосед и решительно сел. – Пожрать чего-нибудь есть?

Петухов помялся. Делить с незнакомцем куриные котлетки, которые заботливо завернула мама, не очень-то хотелось.

– Да ты не жмись, я уплачу! – простодушно заявил незнакомец. С этими словами он поднялся, оказавшись мужчиной богатырского роста и телосложения, рядом с которым Петухов выглядел, как швабра, прислонённая к фонарному столбу.

– Ты не бойсь, я тебя отблагодáрю, – успокаивал он Петухова, заметив на его лице явное беспокойство. – В бар сходим. А хошь, я тебе сникерса куплю?

Странное ударение в слове как-то расположило Петухова к новому знакомому. А тот, пройдя в туалет, долго и громко освобождался от ночных накоплений, продолжая поддерживать разговор.

– Я с Тюмени приехал, слышь? С Тюмени я! Талды-Булдыев моё фамилие. А звать Сеня. Семён Семёнович, слышь?

– Да, слышу, – подтвердил Петухов, всё ещё прижимая руки к груди. – А меня зовут Петухов, Леонид Иванович.

– Лёня, значит? Нормально, пойдёт. А я, стало быть, Сеня. Слышь? Так и называй! Ты вообще не очень смотри на меня. Это я с виду такой медведь неотесанный, а в душе я мягкий – как провод от электробритвы.

Выйдя из туалета, он подошёл к Петухову, сидящему на своей койке, и в знак знакомства подал ему руку. Маленькие пальцы Петухова утонули в могучей ладони.

– Ты вообще местный? – спросил Талды-Булдыев.

– Да, из Никольска.

– Ну, я понял. Ага. Девчата у вас доскональные здесь. Вчера вот приехал и сразу познакомился, да. Петька Уплетаев наставления говорил, дружок мой по Тюмени, мол, не перегибай палку там, на море. А чего её перегибать, если она не гнётся, а?

С этими словами он потряс комнату смехом, хихикнул и Петухов.

– Ну, ничего, будем жить, а? Так пожрать дашь чего-нибудь, или мне в баре гриль резиновый жевать?

* * *

Через полчаса они уже были закадычными друзьями. Талды-Булдыев съел и котлетки, и все четыре яйца вкрутую, и хлеб с маслом, которые Петухов извлёк из своей дорожной сумки.

– Ты не бойсь, Лёня, – приговаривал Талды-Булдыев с полным ртом, уплетая запасы Петухова. – Вон видишь мой чемоданчик? Там есть всё: и чай, и кофе, и коньяк с шампанским, и всякие марсы со сникерсами, и этот самый баунти, что с дерева падает. Рекламу видел, а? Вот. И девчата ваши – тоже там есть.

– Деньги? – догадался Петухов, поджимая губы.

– Ага, – самодовольно ухмыльнулся Талды-Булдыев. – Я с Тюмени! Не забывай об этом, Лёня. Нефтишка – она денег стоит.

– А… много?

– Ну, мне хватает, – уклончиво ответил нефтяник.

Подкрепившись, он засуетился, как будто опаздывал на поезд. Полминуты ему хватило для того, чтобы собрать вместе все части одежды, разбросанные накануне, ещё столько же, чтобы одеться. Этого же времени хватило Петухову, зачарованно наблюдавшему за перемещениями соседа, чтобы отметить про себя: «Ну и машинка у Сени – безоткатная гаубица!»

– Ты это, не скучай. На море сходи, – наставлял Талды-Булдыев, застёгивая ремешок часов на последнюю дырочку. – Вечером увидимся. Ну, будь!

С этими словами он исчез в проёме двери, и в небольшом двухместном номере стало светло и просторно.

Разложив свои вещи и промаявшись минут двадцать, Петухов переоделся для пляжа, долго пристраивал на голову пилотку из газеты со статьёй о засухе в Нечерноземье и отправился, наконец, в самое людное место базы отдыха. Его красные «вьетнамки», умопомрачительные шорты времён Хемингуэя, белая футболка с надписью дугой «Ich esse gern Mineralwasser», пакет с подстилочкой и книгой в руке – всё это на сто процентов, даже на сто двадцать, подчёркивало в Петухове курортное настроение. Инженер Петухов остался дома, народился пляжник Петухов, один из десятков тысяч равных между собой под солнцем.

* * *

– Ишь ты, грибков понатыкали! – радостно сказал Петухов, ни к кому, собственно, не обращаясь. Просто при виде ласкового моря, жёлтого песка, нескольких чаек, отстраненно сидящих на воде поодаль от пляжного пространства – душа его запела, захотелось выразить вслух переполнявший ее восторг, захотелось пообщаться с кем-нибудь, поделиться счастьем.

– А возле вас как будто свободно. Странно, почему никто до сих пор не занял самое лучшее место. Вы не станете возражать, если я осмелюсь расположиться рядом?

Молодая женщина, возраст которой, по оценке Петухова, не мог перевалить за тридцать три, лениво оторвалась от своей книжки и медленно подняла голову.

– Располагайтесь, сделайте одолжение, – сказала она приятным голосом и снова углубилась в чтение, всем своим видом демонстрируя, что высокий слог незнакомца ее нисколько не впечатляет.

Не теряя времени и проявляя невиданную сноровку, Петухов расстелил свою подстилочку, снял с себя и аккуратно сложил вещи, а затем, гимнастически выгнув спину, опустился рядом с незнакомкой. С высоты птичьего полёта было видно, как на золотисто-румяном пляже появилось серебристо-лунное пятно.

* * *

Надо сказать, что по части женского пола Петухов был малоопытен, как первоклассник, хотя в его паспорте при желании можно было обнаружить оба штампа, характерные для отношений между мужчиной и женщиной. И разница между ними была всего-то в полгода. Молодой инженер Петухов, увы, не оправдал надежд своей первой и единственной до сих пор супруги: не продвинулся по службе, не замахнулся на вечный двигатель, а его гениальной конструкторской разработкой оказался всего-навсего ухват для сковородки – проза жизни, одним словом. Не видя перспектив, законная супруга Петухова тихо и мирно оставила его с мамой, а сама отправилась на поиски современного Кулибина или Ползунова. Или кого другого – Петухову поначалу было обидно, потом все забылось…

С тех пор прошло двадцать лет. Мама Петухова состарилась. Она давно потеряла надежду на повторную женитьбу сына, тем более что сам он, Леонид Петухов, и не стремился к этому. Женщины, встречавшиеся на его жизненном пути, не пробуждали в Петухове никаких желаний, не толкали на рыцарские поступки: на лазание в окна по водосточным трубам, на серенады под балконом, на букет роз, срезанных на площади перед обкомом партии. Он обходил всякие поползновения со стороны слабого пола, если таковые случались, и давно уже решил для себя больше никогда не впрягаться в столь обременительную повозку семейной жизни.

Но странное дело: при всём его равнодушии к женщинам, Петухов считал себя неплохим знатоком прекрасной половины, знатоком женских характеров и женской логики. Иногда ему казалось, что пяти минут достаточно, чтобы понять женщину, и ещё пяти – чтобы завоевать её. Кто знает, как бы сложилась жизнь Петухова, пустись он однажды со своим сомнительным опытом в бескрайнее море флирта. Но он был сдержан, он был холоден, как пингвин, он не пытался проверять свои знания на практике.

Но сегодня определенно что-то стряслось, что-то перевернулось в его душе, какая-то сила, поднимаясь из потаённых глубин, переполняла организм Петухова энергией и куражом. Сегодня он был готов знакомиться и влюбляться. Сегодня сама собой незаметно изменилась жизнь, переместились в какую-то сторону векторы гороскопа. Пришёл срок.

* * *

Итак, была середина погожего июльского дня, был знойный пляж, и было неуёмное желание нравиться и покорять сердца.

– А вы, простите, давно отдыхаете? – спросил он у соседки по пляжу с явным намерением в голосе не ограничиться только этой фразой.

– А что? – с томным вызовом спросила незнакомка, не поворачивая головы, а только слегка скосив глаза в сторону Петухова.

– Нет-нет, ради Бога! – воскликнул он извинительно. – Я могу и по загару определить. Просто хочется пообщаться, знаете… Впрочем, не смею вторгаться в тот мир, который создает чтение хорошей литературы. Признаться, сам не люблю, когда меня отрывают от чтения.

– Да?.. – с любопытством сказала незнакомка, закрывая книгу и поворачиваясь на бок в сторону Петухова. Ей было откровенно скучно, и в беседе с новичком пляжа маячила слабая перспектива развлечься.

То ли название книги, автором которой была г-жа Арсан, то ли грудь незнакомки, переполнявшая размер купальника, от чего чётко проступала граница загара, словом и то, и другое, и Бог весть что ещё наполнили Петухова каким-то предполётным внутренним зудом, и он заёрзал на своей подстилочке, как нетерпеливый молодожён. Первый шаг был сделан, и был он удачным.

Через несколько минут они уже весело болтали о том, о сём, как давние знакомые. Соседка по пляжу оказалась Алей, тридцати двух лет от роду, отдыхающей, вне сомнений, в одиночку. Она заразительно смеялась в ответ на убогий холостяцкий юмор Петухова, сама шутила, нахлобучивая ему на глаза пилотку из газеты. Она была так мила и привлекательна, так естественна и открыта, что Петухов позволял ей решительно всё: и посыпание песком своей алюминиевой спины, и щекотку, которой он, в общем-то, боялся, и трогательное гадание по руке.

– А не окунуться ли нам? – наконец, придумал Петухов, чувствуя, что температура внутри него давно превышает температуру окружающего воздуха.

– Пожалуй, самое время! – безоговорочно согласилась Аля и в одно мгновение, сминая подстилку, оказалась на ногах. – Догоняйте, Лёня!

Взметая фонтанчики песка, она побежала к воде, грациозно прижимая локотки и разбрасывая ступни в стороны, как будто танцуя забытый твист.

Обалдевший Петухов, хрустя коленными суставами, тоже поднялся, уронив при этом свою пилотку из газеты. На какое-то мгновение он замешкался, соображая, прижать её шлёпанцами или все-таки бросить, как есть. Потом, отважившись на второй вариант, вразвалочку потрусил за Алей. К тому времени она уже входила в воду.

«Афродита!» – подумал Петухов, жадными глазами оценивая восхитительную спину своей новой знакомой и ни на секунду не сомневаясь в уместности мифологического сравнения.

Оглядываясь и смеясь, Аля неторопливо заходила всё дальше и дальше и, наконец, медленно поплыла, едва заметно взмахивая руками. Для Петухова приближался волшебный миг, когда он, догнав её, невидимым для всех движением обнимет свою русалку за талию и слижет горько-солёные капли с её очаровательных губ. В предвкушении этого поступка он пружинисто отталкивал от себя мягкое и податливое морское дно, рассекая ребристой грудью изумрудную толщу воды и оставляя позади себя пенные водоворотики, пока вдруг не почувствовал всем телом – от ногтей на ногах до волос на голове – полную свободу и невесомость. Вот он, простор, вот она, стихия риска. Подними все паруса, подставь их тугому ветру удачи и мчись вперёд – к своему призу, к своему счастью, лежащему на волнах. О, сколько мореплавателей поступали именно так со времён Одиссея! Но Петухов не был Одиссеем, не был он и не хотел быть ни Джеймсом Куком, ни капитаном Бладом. Петухов был и оставался Петуховым, рядовым конструктором на обыкновенном заводе. И он не умел плавать.

Лихорадочно работая руками и ногами, подняв волну, достойную Бискайского залива, и чудом развернувшись перекошенным лицом к берегу, Петухов отчаянно рвался на мель. Вскоре ему это удалось. Почувствовав под ногами дно, Петухов резко прекратил борьбу за выживание, обмяк и ослабел, и даже слёзы радости выступили на его глазах – такие же горько-соленые, как морская вода.

– Лёня, что же вы! – откуда-то издалека позвала Аля.

С глуповатой улыбкой он оглянулся на голос русалки и, вяло махнув рукой, поплёлся к берегу. Через пару минут, шатаясь, как пьяный матрос, Петухов ступил на сушу, заплетая ногами, добрёл до своей подстилочки и рухнул, как подкошенный, лицом вниз. Его мокрый локоть при этом уперся в пилотку, орошая засушливый нечернозёмный регион.

Прошла минута, затем другая и ещё, может быть, десять или двадцать. Петухов не знал, не чувствовал времени. В нём, панически боящемся глубины, боролись теперь три чувства: стыд, страх и радость.

Стыд – за то, что он, так удачно начав пляжное знакомство, так быстро и, главное, позорно его разрушил. Что теперь говорить Афродите? Как оправдать своё бегство?

Страх – тот самый страх, точнее, даже ужас, испытанный уже несколько раз в жизни, когда из-под ног уходит опора, и не умеющий плавать человек теряет контроль над собой, теряет самообладание. Этот страх не проходит сразу, он ещё долго и цепко держится в сознании, улетучиваясь медленно, как вода из аквариума.

Но вместе со стыдом и страхом – Петухова, постепенно вытесняя то и другое, заполняла радость – радость от того, что вот он, Петухов, живой и невредимый лежит на своей подстилке, вокруг люди, голоса, в спину греет солнце и продолжается жизнь. А раз так – значит, всё ещё можно поправить. И когда Афродита, стоя над ним и роняя капли на его спину, расплетала свои спутанные волосы, у Петухова уже был готов ответ на её вполне законное недоумение.

– Знаете, Аля, – сказал он спокойным и ровным голосом, – у меня всегда так бывает в первые дни: от моря кружится голова. Такое вот странное свойство. Я забыл вам сказать.

– Да? – в шутку надувшись, сказала Аля. – А я думала, что голова у вас закружилась от меня.

Она лукаво смотрела на Петухова, и эта фраза, оброненная легко, как пробитый трамвайный талон, мгновенно вышибла из Петухова и стыд, и страх, оставив в его душе только радость. Всё было восстановлено на свои места, и Петухов снова почувствовал себя человеком.

* * *

«Бычки-и! Маринованная мидия, креветка!» – голоса приближались и отдалялись. И уже следующий, еще более растяжный, призывал: «Сла-а-адкая вата! Сла-а-адкая вата!»

Продавцы, чей сезонный бизнес никто не собирался осуждать или оспаривать, сновали вдоль линии пляжа с огромными сумками, самодельными тележками или вязанками вяленой рыбы. Их голоса растворялись в гамме иных звуков, к ним за несколько часов, проведенных под солнцем, привыкали настолько, что уже переставали замечать.

И вдруг по пляжу, как лёгкий ветерок, пробежало оживление. Это брёл по мокрой полоске песка фотограф, волоча за собой сколоченный из старой расслоившейся фанеры и жирно раскрашенный пиратский бриг с поролоновой пальмой и чучелом Джона Сильвера из папье-маше. За фотографом увязалась стайка ребятишек, которая, как снежный ком, обрастала с каждым шагом, и, наконец, фотограф остановился и позволил мальчишкам потрогать свой реквизит. Ещё через несколько минут он уже бойко щёлкал затвором фотоаппарата и собирал деньги в полиэтиленовый пакет.

Солнце перевалило зенит и, разбрызгивая огненные искры, как колесо фейерверка, покатилось к закату.

– А давайте сфотографируемся – для памяти, – предложила Аля, и в ее голосе не слышно было подвоха.

– А я вас и так не забуду, – прищурившись, ответил Петухов, радуясь удачному комплименту.

– Да? Ну, спасибо, – усмехнулась Аля. – И всё же…

– А, была-не была! – решился Петухов, как будто собирался не фотографироваться, а покупать лотерейный билет.

Фотограф долго прилаживал на белоснежную фигуру пиратскую портупею, затем вручил Петухову огромный деревянный пистолет с граммофонным раструбом вместо ствола, долго смотрел в видоискатель, корректируя позы снимавшихся – и на протяжении всего этого времени стайка пацанов, окруживших съёмочную площадку, ухохатывалась от рыжего дядьки, при всей амуниции ну никак не похожего на пирата. Смеялась и Аля, пристроившись между Сильвером и Петуховым, не зная, кому из них отдать предпочтение и, наконец, прижавшись к серебряному плечу, замерла. Щёлкнул затвор, и изображение новоявленных пиратов, уменьшенное в десятки раз, легло на плёнку.

– Ну вот, наконец-то, – облегчённо вздохнул Петухов и добавил, ощутив в себе прилив веселья: – А ну, пацаны, кто следующий?

* * *

Вечером на базе отдыха была дискотека. В углу огороженной высоким сетчатым забором волейбольной площадки расположился диск-жокей с аппаратурой. В его огромном арсенале было множество записей на все вкусы, хотя сам диск-жокей явное предпочтение отдавал «рэпу», бесцеремонно навязывая этот звукоряд танцующим. Чаще других, как было, видимо, принято в этом сезоне, звучали шедевры группы «Доктор Албан», сводившие с ума развесёлую молодёжь. Петухов видел по телевизору пару клипов «Доктора», и вокалист с головой, напоминающей ананас, давно вызывал у него отвращение. Нет, Петухов вовсе не был расистом, просто раз и навсегда невзлюбил он эту музыку, не принимала её душа, и тут уж ничего с этим не поделаешь.

Из культурных развлечений по вечерам, обозначенных на доске объявлений, были ещё кинотеатр под открытым небом и телевизор. В кинотеатре сегодня царствовал Шварценеггер, к которому Петухов давно испытывал чёрную зависть, от чего не любил ещё сильнее, чем «рэп». А по телевизору – почему-то сразу на нескольких каналах – транслировали футбол, к которому Петухов был равнодушен.

Итак, первый же вечер был испорчен отсутствием достойных развлечений, и, выбрав меньшее из трёх зол, Петухов отправился на дискотеку. Бегущие огоньки по периметру площадки задавали весёлый колебательный ритм танцующим, и молодёжь – а в основном, здесь, конечно, была она – включившись в эти колебания, живо реагировала на посылы диск-жокея, полностью доверяя ему и находясь в его власти.

Приблизившись к площадке, Петухов притаился в углу и стал наблюдать за танцующими. «Ну что это за танцы, что за движения, срам какой-то!» – подумал он и тут же поймал себя на том, что брюзжит не по возрасту. «Старею, что ли?» – испугался Петухов и попытался отогнать от себя нехорошие мысли.

И вдруг в бешено дёргающейся толпе он увидел Алю. Раскованно и отрешённо, до самозабвения уйдя в заданный ритм, она совершала телом такие движения, от которых у ретрограда Петухова захватило дух. А сколько лёгкости, сколько грации было в ней! «Вот это женщина!» – воскликнул в душе Петухов, и в одно мгновение ему вдруг пригрезились чарующие перспективы случайного знакомства. Но не успел Петухов искупаться в своих грёзах, как сон растаял. Рядом с Алей танцевал Талды-Булдыев. Впрочем, танцем движения гиганта можно было назвать с большой натяжкой, они напоминали скорее раскачивания из стороны в сторону тоскующего в зоопарке слона. И, тем не менее, Талды-Булдыев был там – рядом с королевой, а он, Петухов, жалко прижавшись к сетке ограждения, даже не состоял в свите. Он был шутом, которого забывают короли, когда им весело.

«А этот Булдыев хват! И когда успел?» – подумал Петухов и тут же вспомнил мощное тело соседа по комнате и «машинку», приведшую его в восторг ещё утром. «Так вот почему он спал так поздно! – мелькнуло в голове у Петухова. – Девочки у нас… как он сказал?.. доскональные…»

И тут ему стало жарко. Жарко и тошно. Тошно и обидно. Обидно до глубины души, до слёз. И он хотел уйти, но они, эти двое, заметили его.

Повернувшись одновременно в сторону Петухова, Аля и Талды-Булдыев помахали ему, приглашая в свой круг, но Петухов, изобразив на лице ухмылку, которая по смыслу должна была обозначать «я, мол, выше этого», мотнул головой, как строптивый осёл, понукаемый тронуться с места. Усилив свой решительный отказ отмашкой руки, Петухов, глупо и, должно быть, обиженно улыбаясь, ретировался с танцплощадки, оставив место своего позора более удачливому сопернику.

Потом еще долго, невольно вслушиваясь в рокот дискотеки, Петухов бродил по сосновым аллейкам, и на каждой скамье ему попадались знойные пары – как насмешка над его горьким одиночеством. В довершение всего ему за шиворот упала какая-то ночная гадость и в борьбе за существование больно укусила Петухова под лопаткой. Извиваясь и пританцовывая, он вытряхнул ночного пленника и, вложив всю свою злобу в удар каблуком, чертыхаясь, отправился спать.

Сон, однако, не приходил. Через распахнутое окно в душную комнату гулко врывались все те же раскаты дискотеки и, отражаясь от стен, осыпáлись на Петухова горькими осколками обиды. Ворочаясь с боку на бок и гофрируя простыню под собой, он промучился часа полтора, пока не вспомнил, как мама в детстве учила его считать слоников. Радостно прибегнув к испытанному методу, Петухов представил себе узкую тропу к водопою, по которой, держась хоботами за хвостики, тянулась вереница добродушных гигантов. Один, два, три… четырнадцать… восемнадцать… О Боже! Что за напасть?! На двадцать первом слоне, лениво раскачиваясь, восседал погонщик в тюрбане и широко улыбался Петухову. Это был Талды-Булдыев. Расстроившись окончательно, Петухов даже сплюнул с досады и открыл глаза. По тёмной комнате бродила огромная тень. Сначала она встала на четвереньки и щёлкнула замками булдыевского чемодана, потом, кряхтя, выпрямилась и стала натягивать на себя футболку. Петухов лежал, затаив дыхание и боясь шевельнуться.

– Ты спи, Лёня, спи, – сдавленно шепнула тень. – Утро вечера мудренее.

* * *

За ночь в погоде произошла разительная перемена. Где-то в атмосфере сдвинулись необозримые фронты давлений, и эта подвижка, незамеченная спящей землёй, застала её врасплох на рассвете.

Когда солнце, обозначившее своё появление просветлением неба, вылупилось, наконец, из покатого яйца горизонта, над разбуженной землёй вовсю гулял ветер. Он первым, опережая светило на целый час, ворвался на побережье, срывая паутину сна с поникших сосен, полоща на своей пыльной груди сотни вырванных из окон занавесок.

Открыв глаза и прислушиваясь к течению жизненных сил в организме, Петухов обнаружил себя слабым и разбитым после кошмаров ночной полудрёмы, после дурацких снов, отвязаться от которых он так и не сумел до самого пробуждения. Последней каплей, переполнившей его страдания, последней точкой в томительной повести этой ночи явилось шумное и бесцеремонное возвращение в пятом часу утра тюменского буровика, отстоявшего ночную вахту.

Кряхтя и фыркая, Талды-Булдыев стащил с себя шорты и футболку, раскатисто зевнул и грохнулся на свою кровать лицом вниз, от чего видавшая виды панцирная сетка протяжно взвыла, едва выдержав подобное испытание. Через минуту он уже храпел богатырским храпом, достойным Ильи Муромца.

Промучившись ещё с полчаса от чудовищных вибраций соседской носоглотки, Петухов с тяжёлой головой сел на кровати, утомлённо сложив руки на коленях и с презрением глядя на спящего нефтяника. Затем оделся и вышел на балкон.

Уже рассвело, и мохнатые сосны, качаясь под напористыми порывами ветра, шумно тёрлись друг о друга игольчатыми боками. Было свежо и сыро, как в октябре, от вчерашнего зноя не осталось и следа.

Накинув на плечи колючее одеяло, Петухов устроился в глубоком плетёном кресле и закрыл глаза. Монотонный шум ветра заглушал раскаты, доносившиеся из комнаты, и приглашал погрузиться в остатки сна, обещавшие стать целебными для ослабленного организма Петухова. И он погрузился в этот сон, не заметив тонкого перехода от реальности в мир иллюзий.

* * *

После завтрака репродуктор базы отдыха, торопясь и кашляя, сообщил о штормовом предупреждении, и его механический голос, разорванный ветром на клочки, передал тревогу отдыхающим. По плиточным тропинкам летали обрывки жалобных разговоров по поводу испорченной погоды, а вместе с ней омрачённого отпуска.

Море шумело, злобно набрасываясь оскаленными волнами на пустынный пляж, слизывая с песка вчерашний мусор и снова выбрасывая его далеко на берег. Небо приобрело нездоровый серый оттенок, в котором угадывались лютость и ненависть к отдыхающим.

Завернувшись в одеяло, Петухов снова устроился на балконе в глубоком кресле, жадно вдыхая солёный воздух далёких кораблекрушений. После тёплого завтрака беспокойная ночь отдалилась настолько, что её можно было забыть, и Петухов, прикрыв глаза и укутавшись до самого носа, ощутил, как медленно и вязко окунается он в полудрёму. Грохот аномального прибоя своей монотонностью заслонял иные звуки, и даже обрывки слов, долетавшие иногда до уха Петухова, не раздражали его. Именно теперь, в минуты неуправляемой стихии, он вдруг почувствовал себя счастливым, и шторм, разыгравшийся на побережье, радовал его. Так сидел он час или больше, наслаждаясь погодой и радуясь состоянию своей души, и даже богатырский храп Талды-Булдыева, с которым резонировала балконная дверь, не портил радости Петухова.

И вдруг какой-то внутренний толчок, импульс, посланный из неведомой области подсознания, заставил Петухова открыть глаза, стряхнуть сладкую пелену полусна. Минуту-другую он адаптировался к своему координатному положению и, наконец, сообразив, что находится на балконе, глянул через перила вниз. И – о совпадение, о чудо! – по дорожке в сторону бушующего моря, наклонившись навстречу ветру, как флажок на горнолыжной трассе, шла Аля. На ней был синий спортивный костюм Puma и белая панама, пригвождённая встречным потоком к голове.

«Боже, куда она идёт? – ёкнуло в груди у Петухова. – И зачем?»

Он хотел окликнуть её, пригласить к себе в комнату и чуть было не открыл рот, но вовремя вспомнил, что по горькому стечению обстоятельств живёт в комнате не один. Тогда что ж, выйти вдогонку, провести с ней время, наверстать упущенное вчера вечером. «Шанс есть, и немалый, – мелькнуло в голове у Петухова. – Что я, совсем уже ни на что не гожусь, что ли?» И, быстро натянув спортивный костюм производства местной фабрики им. Патриса Лумумбы, он сбежал с третьего этажа и бросился вялой грудью на стремительный поток плотного морского ветра.

Вначале его отбросило на несколько метров назад к рекламному щиту «Welcome to Marlboro country», но постепенно, пробуксовывая шлепанцами и скрипя зубами, с упорством, достойным олимпийского марафонского забега, Петухов стал продвигаться вперёд. С Алей он поравнялся уже на берегу. В грохоте прибоя она даже не слышала его шагов, и когда Петухов догнал беглянку и попался ей на глаза, – в этих глазах отразилось неподдельное удивление.

– Лёня, господи! – воскликнула она. – А вы как здесь очутились?

– Шёл за вами, след в след, – глупо улыбаясь, ответил Петухов и почувствовал, как ветер, искажая артикуляцию, выметает слова изо рта.

– А я думала, что никто кроме меня не решится в такую погоду высунуться.

– И я думал то же самое, пока не увидел вас. Надеюсь, я не испорчу вам прогулку?

Петухов почувствовал, что выбранный им тон по части этикета соответствует ситуации, и червячок надежды шевельнулся где-то в области солнечного сплетения.

– Что ж, давайте гулять вместе, – сказала Аля, взяв его под руку. – Вам не холодно?

– Пустяки! – парировал Петухов. – Июль всё-таки.

Они пошли вдоль пустынного пляжа, ступая по границе сухого и мокрого песка, и лишь изредка пенные брызги, сорванные с гребней волн, холодными плевками долетали до их лиц. Море откатывалось вспять, на добрый десяток метров обнажая сиротливое дно, и с новой силой, выворачивая волны наизнанку, швыряло их на берег.

– Вы когда-нибудь видели картины Айвазовского? – вдруг спросил Петухов.

– Да, в репродукциях, – ответила Аля.

– А я когда-то был в Феодосии, в музее. И видел их своими глазами. Что-то есть в этом море от его картин, – задумчиво произнёс Петухов, описывая рукой полукруг.

– Или наоборот? – спросила Аля.

– Сколько лет прошло, а море всё то же, – продолжил свою мысль Петухов. – Это самое древнее, что есть на земле.

Они снова замолчали. Петухову показалось, что приблизилась минута, когда можно было перейти к откровениям.

– Аля, знаете… – сказал он после паузы и осекся.

Она повернулась к нему. Он опустил глаза, потом тихо, почти невнятно сказал:

– Вы знаете, я иногда замечаю за собой дар предвидения…

Она остановилась, и приподнятые брови женщины выразили удивление.

– Да-да, иногда мне кажется, – продолжал Петухов, – что я могу предсказать развитие некоторых событий.

– Как интересно, Лёня! Но о чём вы? Я пока не понимаю!

Петухов замялся. Несколько секунд природная робость мешала ему говорить.

– Знаете, Аля, – решился он, наконец, – мне показалось, что наша встреча на этом прекрасном берегу была не случайной. Я, в общем-то, одинокий человек, и на протяжении многих лет, почти не испытывал дискомфорта от своего одиночества. Впрочем, что это я говорю! Ладно, проехали. – Он сделал паузу, собираясь с мыслями. – Но сегодня, сейчас, в этот шторм, я чувствую, как во мне проснулся другой человек. Он не такой, каким я был раньше, и он не может быть один. Этот другой хочет быть с вами, Аля!

Петухов замолчал, поймал, наконец, её за руки. Она смотрела на него с нескрываемым удивлением, но где-то в уголках её глаз, ещё не замеченная им, уже бесилась, рвалась наружу усмешка. А он не видел ничего и говорил, говорил.

– Может быть, со стороны всё выглядит нелепо. Мы так мало знакомы, а я… Но поверьте, Аля, я не пляжный ловелас, я вполне трезвый и серьёзный человек. Я видел вас на дискотеке. Вы просто очаровательны! Честно! Вы вернули меня на четверть века назад, в мою юность. Ей богу, вчера у меня так же билось сердце. А он… Что он рядом с вами? Вы богиня! А он – жлоб с деньгами. Знаете, он даже слово «фамилия» произносит в среднем роде «моё фамилиё». Это всё так, пустое. Подумайте, Аля, ведь он уедет в свою Тюмень, а мы с вами останемся… Останемся рядом, в одном городе…

– Господи, Лёня, да что с вами! – воскликнула она, наконец. – Вы мне такого наговорили, я просто в растерянности, честное слово. Вы же меня совсем не знаете. И вдруг – такие слова… А если я замужем? Что вы тогда скажете? И при чём тут Сеня?

– О, вы не замужем, Аля, – протяжно заявил Петухов. – Таких женщин мужья самих не отпускают на море. Ведь так? Не в том смысле, конечно, что вам нельзя доверять… Вы просто… очень привлекательны…

– Ну, предположим, – сказала она с лёгкой досадой в голосе. – Но вы даже не знаете, как и чем я живу.

– Ну и что? Я всё узнаю, но позже. Поверьте, это не главное, Аля. Сначала я хочу вам сказать, напомнить, что мы живём в одном городе, и нет причины, которая бы не позволила нам сблизиться. Поверьте, я предчувствую это.

– Леня, вы смущаете меня своим напором! – воскликнула Аля. – Честное слово, еще вчера, познакомившись с вами, я и не предполагала, что все так повернется.

– Еще вчера я был другим человеком, – с пафосом сказал Петухов, глядя мимо Али в бушующую даль.

* * *

От порыва ветра балконная дверь с треском захлопнулась. То ли от прохлады, метавшейся по комнате, то ли от грохота двери проснулся Талды-Булдыев.

– Лёнь! Слышь, Лёнь, – не поворачивая головы, сказал он. – Который час, а?

Вопрос повис в воздухе, как колечко дыма. Повернувшись на спину, тюменский буровик убедился, что соседа нет рядом, и сквознячок удивления слегка наморщил его широкий лоб. Потянувшись и протяжно зевнув, Талды-Булдыев опустил ноги на пол и задумался.

* * *

– Знаете, Лёня, – после паузы сказала Аля, – вы мне очень симпатичны. Я даже не думала вчера на пляже, что мне с вами придётся вести такой разговор. Но ведь не всё так просто, Лёня. Вы меня совсем не знаете. А у меня, между тем, есть дочь, и ей уже десять лет…

– Ну и что? – встрепенулся Петухов. – Я очень люблю детей. Я уверен, что смогу найти общий язык… Это судьба, Аля, я знаю.

– Оставьте, вы неисправимы, Леня! – почти с раздражением сказала женщина. – Вы всё преувеличиваете. Мне кажется, это солнце сыграло с вами злую шутку.

– Вы хотите сказать, Аленька, что я вчера перегрелся? – обиделся Петухов. И тут же добавил, поймав новую мысль: – Да, во мне кипят чувства, и чувства эти благородны и чисты. Я понимаю, насколько трудно вам сделать выбор. Но уверяю вас, Аля, вы не разочаруетесь. Прошу вас, будьте… моим другом на всю жизнь!

Они остановились у скользкого зелёного валуна, и штормовой ветер, как колосья на пшеничном поле, прижимал к поверхности головы Петухова его жёсткие рыжие волосы.

Аля молчала. Женщина никогда не станет смеяться над чувствами, обращенными к ней. Даже если мужчина ей вовсе несимпатичен.

– Знаете, Аля, – после паузы сказал Петухов, подобрав камешек и швырнув его в волны, – я в своей жизни ни разу не признавался в любви. Не верите? Даже бывшей жене ещё в молодости я не говорил ничего подобного. Как-то так получилось, что мы обошлись без этих слов. Но вы, вы пробудили во мне родник красноречия. Я счастлив от нашей встречи и я не боюсь сказать, что после первой же нашей встречи, в одно мгновение… полюбил вас. Я готов сделать для вас всё, всё что угодно! Хотите, я набью морду этому Талды-Булдыеву?

Замешательство Али, владевшее ею несколько последних минут, легко разрешилось звонким смехом в ответ на запальчивые слова Петухова.

– А что? – кипятился он. – Чем я хуже? Подумаешь, бугай здоровый, ну и что?

– Не надо, Лёня! – смеясь, воскликнула Аля и взяла Петухова за руки. – Вы просто смешной мальчишка, и мне очень бы не хотелось вас разочаро…

Она не договорила. Порыв ветра, улучив момент, когда руки женщины были заняты, сорвал с её головы панаму и, подняв высоко над пляжем, швырнул к самому краю воды. Набежавшая тут же волна, не мешкая, подхватила головной убор растерявшейся женщины и, как драгоценную добычу, уволокла в пучину.

– Ой, надо же! – воскликнула Аля. Ее пепельные волосы взметнулись, как развёрнутое полотнище флага.

– Я сейчас! – вскрикнул Петухов, и не успела женщина опомниться, как он, освободив руки, в одно мгновение скинул с себя спортивный костюм, потом метнулся к воде и решительно зашагал по упругой полоске обнажённого дна. Белая панама была совсем близко, в нескольких шагах.

– Вернитесь, Лёня! Немедленно вернитесь! – крикнула Аля. – Вы с ума сошли!

Но Петухов не слышал её. Ему оставалось только дотянуться рукой.

Первая же волна опрокинула жалкую фигурку, накрыла смельчака с головой и, протащив несколько метров по дну, как щепку, захватила его обратно. Ещё несколько секунд Петухов отчаянно барахтался, пытаясь встать на ноги, потом ему уже не стало хватать набранного воздуха, он открыл рот, и горько-солёный поток с травой и песком заполнил его нутро. Он ещё успел подумать о том, что у него порезана ладонь и вспомнил, что не захватил из дому гиоксизоновую мазь. Сквозь мутную толщу воды мелькнул какой-то просвет, и тут же всё поблекло, потемнело, стало спокойно и тихо.

Петухов уже не видел, как в истерике металась по берегу Аля, и как бросился в воду невесть откуда взявшийся Талды-Булдыев. Набегающие волны, как о скалу, бились о его грудь, раскалываясь пополам.

Прибежали ещё какие-то люди, но их помощь была не нужна. Через несколько минут тюменский богатырь уже выходил из воды. На его руках лежало, а точнее, висело, как мокрая тряпка, белоснежное тело Петухова. Выйдя на сухое место, Талды-Булдыев поднял тело за ноги и держал на весу, пока изо рта, из ушей и из носа не перестали течь грязные струйки. Попытки откачать утопленника, искусственное дыхание и массаж сердца ни к чему не привели. Петухов был тих и беззащитен – как покойник.

Вызванный кем-то фельдшер, от которого пахло спиртом, после недолгого осмотра констатировал смерть.

* * *

– Дурак! – сказал Талды-Булдыев. – Какого чёрта было лезть в воду, когда не умеешь плавать? По-дурному погиб…

Был вечер. Шторм утих. Небо постепенно прояснялось, и в редких пока островках чистоты радостно поблескивали звёзды.

Они сидели на скамье возле медпункта, и Аля рассказывала буровику подробности.

– Да, ты бы достал, ты бы смог, – задумчиво сказала она. – Но Лёня – другое дело. Он из-за меня… Влюбился, как мальчишка… Глупо-то как, господи!

Талды-Булдыев длинно, будто непонимающе, посмотрел на неё.

– Он что, о любви с тобой говорил? Объяснялся?

– Да, говорил, – сказала Аля, закрывая лицо руками. – И объяснялся. Я поеду с ним в город, я должна это сделать.

Талды-Булдыев долго молчал. Потом, взяв женщину за руку, он глубоко вздохнул.

– Я завтра уеду, – сказал он. – У меня еще две недели отпуска осталось. Думаю в Крым теперь махануть. Ты в следующем году приедешь сюда? Может, договоримся…

– Сюда?! – Она взглянула на него презрительно. – Никогда! Теперь – никогда! Чтобы вспоминать?.. Сеня, Сеня… И вообще, знаешь, что-то перевернулось во мне. Это Лёня сделал, это он. Я тебе не говорила, да и зачем тебе это, у меня ведь есть дочь. Она в пионерском лагере. А ты знаешь, сколько сейчас стоят детские вещи? Да и вообще всё… Здесь на базе, я уже четвёртый год подряд. Июль – мой месяц. И в каждом заезде кто-то вроде тебя…

Она замолчала, отвернувшись.

– А потом? – спросил Талды-Булдыев тихо и вдумчиво.

– Потом школа. Я же в младших классах. Это кошмар, знаешь, сколько работы! А зарплата… Вот так и живу: от лета до лета.

Они помолчали.

– Я сейчас, – сказал буровик, поднимаясь. Он ушёл в темноту, оставив Алю одну возле медпункта, где на жесткой коричневой кушетке лежало холодное тело Петухова.

«Как ничтожна человеческая жизнь, – размышляла она. – Только что ты был полон сил и энергии, говорил о любви и вдруг – в одно мгновение – ничего нет, ничего нет и никогда уже не будет… Как несправедливо…»

– Аля, это я, – сказал Талды-Булдыев, вынырнув из темноты и подсаживаясь. – Вот, возьми.

С этими словами он передал ей плотный свёрток.

– Что это?

– Это на похороны и тебе, – сказал он твёрдым голосом. – Тут хватит.

Аля расплакалась.

– Спасибо, Сеня…

– Ну что ты, что ты. – Он обнял Алю за плечи. – Мама у него старенькая, ты там как-то постарайся, а? Успокоить, то да се, понимаешь?

– Больше никогда я сюда не приеду, – тихо сказала она.

Утром в вызванную из города «Скорую» погрузили окоченевшее тело Петухова, его вещи. Кроме Али в машину сел завхоз – как представитель администрации базы отдыха.

Заплаканное, постаревшее лицо Али вызывало сочувствие у отдыхающих.

– Боже мой, боже мой, – шептала одна старушка, – вот ведь горе-то какое! Называется: отдохнула семья…

После завтрака пропустившие день из-за шторма все отдыхающие потянулись на пляж.

Из распахнутых ворот базы выкатил белый «Рафик» с красными крестами на боках и, петляя по побережью, выбрался на трассу. Здесь водитель переключил скорость, и машина помчалась в город, подальше от моря, от песка, от солнца – навсегда увозя отсюда Лёню Петухова, так и не успевшего в это лето загореть.

Николаев 1993–1995 г.

Руди

Дождь шел второй день.

Небо будто переломилось, и из трещины, которую не способно было запаять октябрьское солнце, сочилась вода. Капли падали отвесно и тихо, будто кто-то держал над городом огромный дуршлаг – от горизонта до горизонта. Земля давно напилась: все поры, все ее капилляры были заполнены влагой. Мокрая трава улеглась под тяжестью воды, деревья понуро опустили ветви.

«Господи, как же там Руди?»

Весь день Саша думал только об этом. Зеленый троллейбус с номером 3125, разбрызгивая грязь передними колесами, в очередной раз пришвартовался к остановке. Из окна хорошо было видно суетящихся людей, зонты над которыми раскрывались или складывались. «43 минуты», – отметил про себя Саша. – «Задержался где-то. Предыдущий круг был на две минуты меньше…»

С самого утра он прилип к окну и, уцепившись за зеленый троллейбус, отмечал продолжительность его маршрута. Спутать этот троллейбус с другими было невозможно. На его борту большими желто-красными буквами был нанесен трафарет фирмы ULKER, а среднее боковое стекло заменял кусок вздутого наружу картона. «Обидно тому, кто сидит у этого окна, – подумал Саша. – Не видно улицу».

Было около пяти. В комнате становилось сумрачно. Саша оторвался от окна, прошел на кухню, порылся в аптечке. Руки и ноги были будто чужими, голова отяжелела, налитая чугуном температуры. Растворив «Эффералган» в чашке, он торопливо размешал его ложечкой. Потом проглотил двести грамм пузырящейся влаги, раздавив зубами оставшийся от таблетки комочек.

«Как же там Руди?..»

Пробежал глазами программу, включил телевизор, дал ему нагреться, и выключил. Старый диван с привычным протяжным вздохом принял усталое, больное тело хозяина, забившегося в угол. Покрывало сползло со спинки, и Саша не стал его поправлять, укрывшись под самый подбородок и сложив ладони на груди. Ломило под лопатками. Было больно и неуютно в теле и пусто, до вакуума пусто на душе. И одиноко…

Саша закрыл глаза, попытался вспомнить, когда он ел в последний раз. Зачем?.. Просто что-то шевельнулось под ложечкой и затихло. «Странно, – подумал он еще, – я совсем не голоден».

В подъезде на лестнице раздались голоса. «Пошли с работы, и опять лифт где-то застрял», – решил Саша.

Вдруг какое-то парнóе облако окатило его с головы до ног, разбросало по телу тысячу иголочек – не колючих, так, щекотных, – и прошло.

«Как ты там, Руди?»

Эти дни – как созвездие Южный Крест,

к которому я приколочен разлукой,

и Судьбою, как бабою близорукой,

не замечен и брошен…

Хотя окрест –

тысячи лиц – чужих, незнакомых –

снуют в беспокойном хаосе дня,

не слыша меня, не видя меня.

Что происходит? – наверное, кома.

* * *

Соседский ротвейлер Фред был грозой всего района. На два сантиметра превышая стандарт по росту, он выглядел худее других кобелей, однако в силе и выносливости не уступал никому. Овчарки, доберманы, даже бультерьер Руф обходили его стороной. Точнее, их владельцы, зная агрессивный характер Фреда и завидев его издалека, уводили своих собак в сторону.

По словам же хозяина, в доме милее и добрее существа нельзя было пожелать. Однако, выходя на прогулку, Фред будто переключал в себе какой-то рычажок, и нетерпимость по отношению к другим кобелям выступала у него на первый план.

– Ты знаешь, – говорил хозяин Фреда Саше, когда они встречались на улице, – ей-богу, лучше бы было наоборот. Гуляя с ним, я испытываю жуткий дискомфорт, поскольку вынужден вертеть головой во все стороны. И стоит мне увидеть чужую собаку позже Фреда, нам уже трудно избежать драки. Другие-то не понимают его и подбегают поиграть, а мой зверь становится неудержим. Ты же знаешь, сколько у меня было неприятностей?

– Знаю, – сочувственно вздыхал Саша. – Однако все равно хотел бы такую собаку.

– Да брось! Ты не представляешь себе, что это такое!

Откуда мог знать хозяин Фреда, что у Саши дома – гора литературы по собакам всех пород: справочники, пособия, фотографии… Откуда было знать хозяину Фреда, что с детства Саша прикармливал бездомных дворняг, часто приводя их в квартиру, о чем сердобольные соседи не раз докладывали его маме. И откуда было знать хозяину Фреда, что много лет Саша мечтает приобрести собаку – именно ротвейлера! – существо, способное скрасить его холостяцкое одиночество.

Родителей у него уже давно не было. Жизнь, как мозаика, сложилась как-то несимметрично, кособоко. А Оля… Что Оля? Это совсем другая история…

Приезжая по выходным на рынок, Саша неизменно сворачивал в «собачьи» ряды, высматривая щенков, интересуясь ценами. И каждый раз все знакомо повторялось. Потом он быстро уходил, покупал продукты и возвращался домой – расстроенный и по-прежнему одинокий. Что тут поделаешь?..

* * *

Саша очнулся, когда за стеной снова начали стучать молотком. «Да что ж ему неймется! – подумал он раздраженно. – Опять новую икону купил, гвоздь забивает…»

Было уже темно. Из окна дома напротив бил резкий, неприятный свет. Много лет там вместо люстры висела всего одна лампочка, но какая яркая, зараза!..

В голове будто посветлело – не от света напротив, нет. Просто появилась какая-то пустота, освободилось место для мыслей…

Саша нехотя поднялся, задернул занавески.

«Как там теперь Руди?»

* * *

Мечта сбылась неожиданно – как все, что случается в жизни.

– Ты еще хочешь собачку? – без тени лукавства спросил как-то хозяин Фреда, встретив Сашу во дворе.

Саша посмотрел на него с подозрением, стараясь уловить насмешку в глазах.

– Я серьезно, – добавил сосед. – Есть щенки от Фреда. Мне, как хозяину кобеля, по неписанным законам положен любой щенок из помета. Я выбрал там одного. Хочешь?

На мгновение у Саши перехватило дух. Еще бы он не хотел! Какую бурю в душе порой вызывает такое близкое, осязаемое осуществление мечты!.. Но ведь… это же не бывает бесплатно…

– С-сколько? – спросил он нерешительно.

– Сто восемьдесят. Ну, как для тебя – сто семьдесят.

Поджав губы, Саша покачал головой.

– Я понимаю, – сказал сосед. – Отдашь не сразу, можно частями. Я могу подождать. Мальчик хороший. У суки, да и у нас, конечно, родословная – что надо. Руководитель породы в клубе считает, что это лучший помет в году. Сейчас им по полтора месяца.

– А когда… можно взять?

– Да хоть завтра.

* * *

Сеточка тюля растянулась на половину комнаты. Лунный свет фосфоресцировал в каждой клеточке на полу, мягко серебрил коричневую полировку шкафа.

Голова уже не болела, но тело по-прежнему было ватным, тяжелым. Саша опустил ноги с дивана, долго стряхивал с лица остатки рваного сна, потом включил настольную лампу, зажмурился, вывалившись на свет из тьмы.

Было около одиннадцати. Он прислушался, подошел к окну, с минуту постоял, не шевелясь. Дождя уже не было, и оцинкованный лист подоконника молчал, как барабан, спрятанный в чехол.

Пройдя на кухню, Саша поставил на огонь чайник, присел к столу, долго смотрел на струйки голубого пламени, зализывавшего эмалированное дно.

Потом пил чай, и ему казалось, что в полутемной квартире, где можно ходить с завязанными глазами, он был не один. С ним был Руди…

* * *

Войдя в дом, Руди принюхался и решительно направился в кухню. Остановившись между столом и газовой плитой, он поднял мордочку и долго втягивал в себя запах супа и котлет. Затем оглянулся, посмотрел на Сашу, будто говоря взглядом «ну, корми меня, что ли», и, усевшись, почесал себе бок.

Включившийся холодильник щелчком и вибрацией испугал малыша, Руди вскочил и прижался к Сашиным ногам.

– Потерпи немного, – сказал Саша, – скоро я тебя покормлю. А пока пойди, познакомься с комнатой.

Он жестом пригласил Руди, но тот смотрел Саше в глаза и не двигался с места. Детский, не тронутый жизненным опытом взгляд. Тогда Саша повернулся и пошел в комнату, а щенок, как привязанный, потрусил за ним.

* * *

Наверное, есть в этом мире какая-то жуткая несправедливость. Она присутствует во всем, как некая постоянная составляющая в формуле жизни. Чем иначе можно объяснить то, что хорошее, светлое, все, с чем связаны надежды человека, его стремление к гармонии, все это покидает сей мир, увы, безвременно, оставляя пронзительную горечь разочарования, оставляя высосанную пустоту в душе. И тогда в эту душу – опустошенную и малоспособную сопротивляться, – легко проникает едва различимая тень, как авангард зловещей Тьмы, раздающая фиктивные авансы и соблазны вечного благополучия. Не каждому дано устоять, не каждому дано пройти это испытание.

Потеря близких, как веха, несущая в себе колоссальный заряд отрицательной полярности, становится этапом, становится, порой, рубежом, за которым человека часто ожидает Тот, чья улыбка, как правило, бывает фальшивой, а голос, сдобренный елеем, таит в себе двусмысленность и ложь.

Как не поддаться, как не вляпаться в привлекательную ажурную паутину, как сохранить понимание своего истинного места в этом мире – сохранить ВЕРУ? Кто прошел через это – пусть расскажет…

* * *

Ночь втянулась в комнату незаметно и естественно, как всегда. Настольная лампа выгревала круг под собой, и в этом круге суетливо дергалась красная секундная стрелка будильника. А еще были несколько листов бумаги и ручка, бегущая по ним торопливо, наискось.

Саша уже не чувствовал времени. Такое случалось с ним довольно часто и сопрягалось, как правило, с необъяснимым процессом творчества. Приходила ночь, обнимала его теплым, материнским крылом, избавляла от болезненных прикосновений чужих взглядов, давала в руки нить, берущую начало от звезд, – и тогда по ментальным каналам струйками стекали мысли, оформляясь в слова и строки. И в этом было непередаваемое наслаждение, в этом был трепетный момент общения с Космосом, который дарил ему неповторимое чувство полета и возвышения над рутиной и суетой. А может быть, и над собой… И рождались стихи – будто продиктованные Вечностью заклинания.

О чем стихи?

Так, ни о чем.

О том, как медленно тянутся сутки.

О том, что кто-то навис над плечом.

О том, как пошлы чужие шутки.

О чем стихи?

О крылатом конвое,

оцепившем ночью письменный стол.

О шепоте, стоне, о крике, о вое

склонившихся над листом.

О том, как всклокочены мысли-паяцы,

слово в слово жизнь повторив.

О том, как волосы-протуберанцы

разряжаются в воздух – искрами рифм.

Письменно, устно – под напряжением –

как на ветку,

на строчку черным грачом

упаду

и замру без движения.

О чем стихи?

Так, ни о чем…

* * *

Покормив щенка манкой, Саша постелил на кресле кусок войлока и посмотрел на Руди. С тугим животиком, круглым и сытым, тот превратился в такого себе увальня и бродил по комнате, заметно освоившись и осмелев. Ему уже нравилось у Саши, и Руди оглянулся, чтобы пообщаться с хозяином. Их глаза встретились.

– По полу тянет из щелей. Здесь тебе будет лучше, – сказал Саша, совершенно ясно видя в глазах собаки «человеческое» выражение.

Прислушиваясь к словам, щенок склонил головку набок и приподнял одно ухо. Как примерный ученик, он был послушен и внимателен.

– Тебе не нравится это место? – спросил Саша.

«Конечно, нравится, – подумал Руди. – Я просто знаю, что через несколько месяцев я уже не стану помещаться в кресле, и что тогда?..»

– Я утеплю дверь, – успокоил его Саша. – Потом, если захочешь, будешь лежать на полу.

«Это уже другое дело», – подумал Руди и, подойдя к Саше, потерся головой и бочком о его ногу.

– Мой ласковый песик, ты все понимаешь, да? – сказал Саша, поглаживая Руди по головке.

«И ты тоже, хозяин», – подумал щенок и зажмурился.

* * *

Так началась новая полоса в Сашиной жизни – полная смысла и покоя. Руди быстро подрастал, набирал вес, и все больше становился похожим на своего отца Фреда.

Со временем он уже научился выполнять все необходимые команды, и иногда Саше казалось, что делает это Руди самостоятельно, не дожидаясь возгласа хозяина. А еще они придумали игру, известную детскую игру – кто кого пересмотрит. Вернее, не придумали, а стали в нее играть, и эти взгляды, замедленные моргания, переломы бровей собаки так хорошо ложились на сердце Саши, что были минуты, когда он вполне отчетливо сознавал себя счастливым.

Но идиллия длилась ровно три месяца. Без дня или двух – впрочем, какое это теперь имело значение?

В начале октября Руди заболел. Его нос стал сухим и горячим, движения вялыми, а глаза подернулись поволокой безысходности и печали.

– Что с тобой, бедняжка? – спрашивал Саша, поглаживая шелковистую головку щенка.

«Не знаю, – думал Руди, грустно вздыхая. – Но кажется, что это серьезно».

– Что же ты меня огорчаешь?.. – приговаривал Саша. – Что же ты, Рудичка…

Он пролистал свои книги, пытаясь по симптомам определить заболевание, и решил все-таки обратиться к ветеринару.

А Руди, тем временем, становилось все хуже. Вечером он уже отказался от еды, стал рвать зеленой слизью, как-то очень быстро отощал и все время лежал, опустив голову на лапы. Саша заварил ему ромашку, подорожник, еще какие-то травы, но пес даже не притронулся к мисочке.

Около семи пришла Катя. Ей было всего двадцать четыре, но хозяин Фреда говорил, что лучшего доктора для собаки не отыскать. Осмотрев Руди, Катя отодвинулась от него, сложила руки на коленях и вздохнула. Было видно, что ей не хотелось огорчать Сашу.

– Парвовирусный энтерит, – сказала она, поправляя свои огненно-рыжие волосы. – К сожалению, ротвейлеры чаще всего от него страдают.

– У меня есть книга, я посмотрю… – сказал Саша.

– Не надо, я скажу и так. Смертность очень высокая, выживают только одна или две собаки из десяти.

Это уже был приговор – ужасный, нелепый. Но Катя не привыкла раздавать обманчивые надежды. Она была реалисткой. В ее профессии, должно быть, иначе нельзя.

– И что… – голос Саши задрожал, – у… у нас нет шансов?

– Шанс есть всегда, но все дело в том, как его использовать.

– Катя, понимаешь, – сказал Саша, чувствуя, как судорожно искривляется его подбородок, – если Руди погибнет, – это будет катастрофа всей моей жизни!..

– Ну, зачем уж так?.. Я вот для чего пришла? Будем бороться, будем искать его шанс.

– Его шанс?

– Да, его, а не наш, – подтвердила Катя. – Любому, кто болеет, Богом отпускается шанс на выздоровление. Собаке ли, человеку – не имеет значения. И врач – это лишь проводник божьей милости в душу больного.

– Но ведь ты лечишь тело, – сказал Саша, удивляясь направлению, в котором сдвинулся разговор.

– Да, лечу тело, – повторила Катя, – тело, как вместилище Души, которым она, Душа, управляет. И если мои усилия совпадут с движением Души, тогда должно наступить выздоровление. К сожалению, такое случается нечасто, особенно с ротвейлерами. Я-то все делаю одинаково для любой породы, методика лечения одна на всех, однако… Что-то есть, видимо, в роду ротвейлеров, что отличает их от других. Какой-то особый собачий менталитет, что ли…

Она замолчала. Саша смотрел на нее с нескрываемым удивлением, и уважение к этой девочке и ее странной философии росло в нем и укреплялось.

Катя достала из сумки какой-то справочник, долго листала его, задерживаясь на некоторых страницах, бубнила что-то себе под нос. Она будто отключилась, ушла в себя, не замечая присутствия Саши. А он все это время сидел на диване рядом с Руди, поглаживал его головку, и руки Сашины заметно дрожали…

Отложив справочник, Катя быстро приготовила несколько шприцев и капельницу.

– Ты завари пока травы для клизмы, – сказала она Саше. – Он теряет много жидкости, будем восстанавливать баланс.

– Да, конечно! – воскликнул Саша и ушел на кухню.

Он отсыпал по ложке травы из пяти или шести коробок, поставил на газ кастрюльку с водой. Из комнаты доносился голос Кати. Она делала щенку уколы, приговаривая при этом какие-то ласковые слова. Саше казалось, что Катя произносит настоящие заклинания.

– Ты куда это собрался, дружок? – вдруг сказала она.

Услышав вопрос, Саша вбежал в комнату и увидел, как Руди, поднявшись на лапки, проявляет явное желание спуститься с дивана. Он подхватил его под грудку и поставил на пол. В ту же секунду струя жидкости слишком характерного цвета и запаха вырвалась у щенка из-под хвостика, образуя на полу грязно-бурую зловонную лужу.

– Такое уже было? – спросила Катя.

– Нет, первый раз, – ответил Саша в растерянности. – Это что?

– Это кровь, – грустно сказала Катя. – Плохо…

Руди, пошатываясь от слабости, стоял посреди комнаты, виновато подняв глазки на Сашу.

«Извини, хозяин, – думал он. – Мне действительно очень плохо. Будь, пожалуйста, всегда рядом, чтобы в следующий раз я не залил диван».

– Это может повториться? – спросил Саша.

– Ну, в принципе, да, – врастяжку ответила Катя. – Болезнь протекает от двух до пяти дней, и кровавый понос может быть неоднократно.

«Да, вляпался я», – подумал Руди, и ему стало страшно.

Саша уложил его на диван, подстелив под щенка простыню, сложенную вчетверо, и кусок полиэтиленовой пленки, а под попку подоткнул рукав от своей старой порванной рубашки.

– Сейчас сделаем капельницу, и он должен уснуть, – сказала Катя. – Я добавила димедрола. Пусть поспит. Пусть его Душа во сне пообщается с Богом, попросит исцеления.

– Катя, ты верующая? – спросил Саша вдруг.

– Каждый человек верующий – это заложено природой.

– А атеизм?

– Атеисты обманывают сами себя, ибо отрицают Бога в собственной душе. Это всего лишь глупая попытка выделиться.

Они помолчали несколько минут.

– Откуда в тебе все это? – спросил Саша.

– Не знаю, – пожала Катя плечами. – Просто это всегда было моим мироощущением, я всегда так чувствовала, с детства.

– А ты… замужем?..

* * *

Пять дней и четыре ночи Саша не отходил от Руди. Все это время он не брился и почти не спал, его лицо осунулось, потемнело. Только глаза еще хранили живой огонек надежды, но и те тускнели день ото дня.

Катя приходила каждый вечер, делала уколы и капельницы, но состояние щенка не улучшалось.

Руди уже не поднимался. Несколько раз он пытался встать, но лапки не держали изможденное тельце. Глаза его потухли, в них застыла невыразимая боль.

– Чего же ты, Рудичка, – приговаривал Саша, сидя возле него. – Ты уж постарайся, а?.. Борись, Рудичка, борись! Не подведи нас, родненький. Помнишь, как мы бегали с тобой наперегонки в парке? Помнишь, как вместе купались в реке? Неужели этого уже никогда не будет?! Я не верю, Рудичка, не верю! Ведь ты сын Фреда, ты должен быть сильным. Борись, сынок! Я ведь тоже Собака по гороскопу, я понимаю тебя, как никто другой, и я верю, что ты сможешь, ты поправишься…

Руди лежал тихо, вяло – как черная тряпочка. Иногда чуть сдвигал головку, тяжело вздыхал. Он давно ходил под себя, и Саша изорвал на прокладки почти все свои старые вещи.

А однажды – это было четвертой ночью, – Руди вдруг поднял головку со скрещенных лапок и долго смотрел, туманно и отрешенно, перед собой. Будто какое озарение снизошло на него.

«Мой Дог, – думал в эти минуты Руди, – я знаю, что Ты есть. О Тебе мне рассказала однажды большая голодная собака на проспекте какого-то ленина. Мой Дог, я родился в год Человека, это плохая примета для нас, я знаю. Всем собакам, рожденным в такой год, не везет в жизни. Но мне-то повезло. В любом правиле встречаются исключения, и ты знаешь это не хуже меня. Какого хозяина я встретил!.. Мой Дог, посмотри, как страдает и мучается теперь мой человек! Он очень добрый, мне было так хорошо с ним. Мой Дог, разве Ты был недоволен, что один из Твоих подданных счастлив? А иногда мне казалось, что если бы мой хозяин родился собакой, то наверняка стал бы одним из Твоих приближенных. Мой Дог, помоги мне выжить! Я не хочу своей смертью приносить горе этому человеку. Не хочу, понимаешь?.. Он не заслуживает этих страданий. Ты молчишь, мой Дог. Почему Ты молчишь? Дай же мне ответ. Снизойди ко мне своей благодатью, и тогда я, когда вырасту, буду славить повсюду имя Твое и величие Твое, каждому брату и сестре своей по крови расскажу о щедрости и милости Твоей… но… почему так? Мой Дог, я не боюсь смерти, но… ведь это несправедливо… по отношению… к человеку…»

* * *

Руди умер на шестые сутки вечером. За несколько часов до этого Саша попытался положить руку ему на животик, чтобы своим биополем воздействовать не его состояние, облегчить муки. Наивная попытка оправдать собственное бессилие. Самоуспокоение… Впрочем, еще вчера было все ясно. Вчера мог произойти перелом, вектор смерти мог бы повернуться вспять. Мог бы… А теперь щенок, невероятным усилием воли приподняв заднюю лапку, оттолкнул Сашину руку.

«Не нужно, хозяин, – подумал он. – Ты не сможешь помешать моему Догу забрать меня…»

– Он не хочет бороться, – тихо сказала Катя. – Он не хочет жить… Бог не дал ему шанс, и Руди понял это. И я тут уже ничего не могу сделать…

– Не верю, не верю! – воскликнул Саша, и слезы навернулись ему на глаза.

Катя ушла, а еще через какое-то время поведение Руди изменилось. Он перевалился на правый бочок, вытянул лапы, задышал поверхностно и часто. Саша не отходил от него все последние полтора часа. Глаза Руди запали, головка была откинута назад, с каждым выдохом из его легких вырывался сдавленный хрип. Были моменты, когда его дыхание становилось более размеренным и тихим, и Саше казалось, что Руди просто засыпает. Но потом все снова возвращалось, и хрипы усиливались.

Около девяти часов вечера Руди вздохнул в последний раз, дернулся, приоткрыл на мгновение глаза и выдохнул – протяжно, облегченно. Затем его лапки распрямились, губы слегка поддернулись вверх, в смертельном оскале обнажая молодые резцы челюстей, так и не ставших грозными…

Он затих и успокоился.

Саша стоял на коленях возле него и плакал. Через час, завернув Руди в старое полотенце, Саша вынес его на балкон. Было пасмурно и холодно. Ни одна звезда не маячила в черной бездне октябрьского неба.

Всю ночь Саша просидел за столом, уронив голову на руки. В его мозгу царил хаос, и лишь одна мысль, как милицейская мигалка, пульсировала в нем: как теперь жить?.. как теперь жить?..

* * *

Утром, уложив тело Руди в дорожную сумку, Саша взял лопату и отправился в большой сквер, расположенный в десяти минутах ходьбы от его дома. Там, на одной из полян, где они так часто гуляли вдвоем, он выбрал место возле молодой, одиноко стоявшей березки, и начал копать.

Шел дождь, холодный осенний дождь, ленивый и медлительный, как полет опавшей листвы. Вокруг не было ни души.

Легко подорвав верхний дерновый слой, Саша обнаружил под ним спрессованную годами полусухую глину с вкраплениями известняка. Вскоре ему стало жарко, и он последовательно снял с себя куртку, свитер, и даже рубашку. Он не чувствовал холода, напротив, его тело пари́ло от выделяемых в работе калорий. Он не чувствовал и усталости, как не ощущал течения времени, которое пришлось затратить на рытье могилы. Его движения были монотонно-механическими, и в то же время в них присутствовала невероятная одержимость.

Наконец, прокопав в глубину на два штыка, Саша остановился и перевел дыхание. Надев на совершенно мокрое тело рубашку и свитер, он постоял еще несколько минут, закрыв глаза и подставив лицо дождю, затем раскрыл сумку и вынул из нее окоченевшее тело Руди. Положив его рядом с могилой, Саша приоткрыл головку щенка и выпрямился.

– Я хороню тебя по православному обряду, лицом на запад и ногами на восток, хотя по происхождению ты, должно быть, лютеранин. Прости меня, Руди, я не смог сохранить твою жизнь. Но я никогда не забуду тебя.

Затем, прикрыв мордочку щенка, он опустил его в яму и торопливо засыпал сверху мокрой и липкой землей. Отыскав неподалеку вывернутую из дорожки бетонную плитку, размером и весом как раз подходящую служить могильной плитой, Саша положил ее на земляной холмик. «Хорошо, – подумал он. – Бездомные собаки не разроют».

Постояв еще какое-то время рядом с Руди, Саша медленно соскреб с лопаты налипшую глину, взял сумку и пошел прочь.

Дома он налил полстакана водки, сделал бутерброд с колбасой и помянул щенка один на один с тишиной.

* * *

За ночь небо очистилось.

Луна, вынырнув из дождливой темноты на сухое место, – будто отряхнулась, как мокрая собака. Улица посветлела, в лужах ярко и празднично отразились умытые ночные фонари; мрак, скуля и поджав хвост, затаился в подворотне.

«Мрак – какое короткое и емкое слово, – подумал Саша. – В четырех буквах спрессована целая бездна…»

Он сидел за письменным столом, и ночь, заглядывая через плечо, заучивала его строки…

Из подъезда грохочет мрак,

из бутылки хохочет змей,

из души выползает враг,

за углом поджидает смерть.

За окном догорает день

и во сне смыкается круг,

по пятам – не укрыться – тень,

и на шею – петлею рук…

* * *

Утром небо на востоке медленно порозовело.

Настало воскресенье. День обещал быть сухим и теплым.

Позавтракав, Саша отправился в знакомый сквер – слишком знакомый и слишком печальный, особенно после долгого, как целая жизнь, дождя. Он шел медленно, отрешенно, как, наверное, любой из смертных шел бы на эшафот. Торопиться не стоило. Ничего нового и неожиданного не могло открыться ему на знакомой поляне – лишь место траура, место, навсегда отмеченное черным крестиком на карте его памяти.

Мимо прошелестела иномарка. Из опущенного стекла задней двери выглядывал огромный дог – независимый, солидный. Он щурился от потока встречного ветра, но не убирал голову внутрь машины. Для него продолжалась жизнь, ему хотелось новых впечатлений. С высокомерной ленцой он посмотрел на идущего по улице человека…

«Ах, Руди! – подумал Саша. – За четыре месяца он прошел путь, который другие собаки проходят за десять лет. Или двенадцать. Или того больше… Что он понял в этой жестокой жизни, что унес с собой?.. Запомнил ли он меня, наше общение, нашу дружбу, как запомнил все это я сам?»

Оранжевый диск неуютного осеннего солнца вскарабкался, наконец, на крышу старой пятиэтажки и брызнул во все стороны лучами яркого, но уже прохладного света. Растекаясь по многочисленным рукавам улиц, в город вплывал день.

…Выйдя на поляну, Саша остановился, как вкопанный. То, что он увидел, повергло его в шок. Все его усилия оказались напрасными, ибо случилось то, чего он больше всего опасался. Бетонная плита, которую он позавчера с таким трудом дотащил до могилы, валялась теперь в стороне, земляной холмик был разрыт, и сквозь грудки мокрой глины выглядывали концы грязно-желтого полотенца.

Подобрав отломанную ветку, Саша деревянными ногами подошел ближе, пошевелил просевшую землю. Сомнений не осталось: могила Руди была пуста…

Тяжелый стон вырвался из Сашиной груди, кровь отхлынула от лица, ноги онемели.

«Четвероногие вандалы! – подумал он. – Трупоеды, изверги! Что же вы натворили, как посмели? Господи, почему так?!»

Увидев неподалеку дырявое ведро, Саша перевернул его дном вверх и, подстелив сложенную газету из кармана, присел рядом с разоренной могилой. Две слезы – крупные, искренние – веско ударились о его колено. Обхватив голову руками, Саша застыл, как изваяние.

Погрузившись в себя, он, по обыкновению, снова выпал из времени, – надолго, а может быть, теперь навсегда…

…Очнувшись, Саша почувствовал, что ему жарко. Расстегнул «молнию» на куртке, огляделся. Рядом, заискивающе помахивая хвостиком, резвился яркий солнечный день. Посреди туманной промозглой осени – он был как бриллиант в потускневшей оправе из мельхиора.

Растерев пальцами влажную пелену, давно застилавшую его глаза, Саша увидел под ногами большого рыжего муравья. Волоча за собой какую-то очень нужную былинку, неугомонный трудяга преодолевал одну преграду за другой.

«Плоскость, – провожая его глазами, подумал Саша. – Плоскость есть уровень жизни муравья. Длина и ширина. Все. Поляна – его страна, сквер – Вселенная. Меня для него нет, я – в другом измерении. Как просто… А ведь часто люди опускаются до уровня плоскости. И снова – длина и ширина, два измерения… Может быть, так легче? Ползти по жизни, не замечая ничего. И никого. Не поднимая головы. Даже не пытаясь открыть для себя небо – третье измерение, высоту… Полет фантазии, устремление мыслей. И еще – время. Как шкала жизни, как индикатор ее уровня. Данное для осмысления, оно всех ставит на свои места. Время… Как оно жестоко порой, чтó оно делает с нами!.. А еще – связи между живыми существами, тонкие, прозрачные нити симпатии или неприязни. Эти неуловимые подвижки души – тоже, видимо, одно из измерений этого мира. Может быть, даже самое главное, исходное, с которого и начинается жизнь. Данное Богом измерение… Вот! Вот что в основе всего! И вот Кто! А я – всего лишь точка, маленькая, неприметная точка на бесконечной голограмме Вселенной. И все мои координаты – в Нем! Мои успехи и промахи, мое одиночество и моя любовь – все в Нем. Ибо сам Он – Любовь. Да, теперь я понял это. Только теперь, когда потерял… Руди…»

Муравей давно выпал из поля зрения. Появившись перед глазами, пробудив в Сашином сознании волну размышлений, он растворился в плоскости. Дотащил ли свою ношу?

Выпрямив спину, Саша расправил плечи, напряг занемевшие мышцы. И вдруг вспомнил о Кате… «Она ведь тоже одна. Ходит на вызовы, лечит дома. Неужели ее судьба – любить только животных?.. Может быть, нам вдвоем было бы…»

Он зажмурился. Какие-то смутные мысли, еще не оформившиеся в мечты, поползли в голову.

А потом он открыл глаза, и в поисках ответа поднял лицо к небу. И оторопел. До мурашек по телу, до озноба, до остолбенения. Он смотрел вверх, и радость, а вместе с ней восхищение и восторг, еще не осознанные до конца, густо и плавно заполняли его душу.

По одинокому белому облаку, утопая подушечками лап в молочной густоте, медленно шел Руди…

Николаев. Ноябрь 1997 г.

Фото героя

В конце августа Фимка поехал на фронт. Главный редактор наконец-то согласился отправить его на передовую.

– Аппарат береги, черт близорукий! – наставлял он Фимку. – Разобьешь – убью!

– Да не беспокойтесь вы так, Павел Егорыч, – отвечал Фимка. – «Лейка» для меня дороже собственной жизни. Я что, не понимаю, по-вашему?

Только что разгромом южной группировки немцев завершилась Ясско-Кишиневская операция. Советские войска освободили Молдавию и выдвинулись к границе Румынии. Ожесточенно сопротивляясь, германская армия отступала.

По заданию главного редактора фронтовой газеты «Советский воин» Фимка, а правильнее сказать, ефрейтор Ефим Глузман был направлен в передовую часть. Там он собирался сделать несколько снимков отличившихся в боях солдат и офицеров.

У Фимки был сколиоз и зрение минус четыре. Звание «ефрейтор», присвоенное военному фотографу, было, по большому счету, формальностью. Но Фимка гордился этим званием. Ему было двадцать пять лет. В армии он не служил по состоянию здоровья. Однако свое фото в новенькой солдатской форме с одной полоской на погонах все же послал маме в эвакуацию, в Чкалов – пусть порадуется, пусть Соньке покажет…

…Было около семи вечера. Августовское солнце, как желток «глазуньи», подрагивая, катилось к закату. Или это полуторку так подбрасывало на кочках и выбоинах, что и солнце, и бронзово-серые перистые облака, процарапавшие небо, и густой темный лесок, сбегавший к дороге со склона – все это скакало вверх-вниз перед Фимкиными глазами. А он, обеими руками вцепившись в борт грузовика, вовсю вертел своей курчавой головой на тонкой шее, схватывая налету детали мелькавшего пейзажа. И такой энтузиазм переполнял его в эти минуты, что если бы и захотел Фимка описать свои ощущения словами – не хватило бы ему этих самых слов.

Рядом с ним на мешках с новым обмундированием лежал и устало смотрел в небо старшина Пархоменко. Фимка познакомился с ним в штабе механизированного корпуса, где майор Холодков ломал голову над тем, куда бы отправить этого смешного и неуклюжего фотокора. Послать к чертям собачьим – нельзя, все-таки по заданию газеты приехал. А тут как раз Пархоменко подвернулся.

– Вот, товарищ ефрейтор, – сухо сказал майор Холодков, – в самый раз на передовую попадете. Старшина лучшей роты вас туда и доставит.

– А что там? – наивно спросил Фимка. – Мне бы героя какого-нибудь, который особо отличился…

– А там все герои! – заявил майор. – И все особо отличились. Правда, старшина?

– Так точно, – лениво ответил Пархоменко, покручивая усы толстыми пальцами.

– Вот и отлично! – облегченно сказал майор. – Доставишь корреспондента в целости и сохранности. Лично отвечаешь! Пусть там на свою статью материал соберет. А завтра…завтра привезешь его обратно, ну, и, конечно, сам знаешь чего еще…

– Сделаем, товарищ майор, – ухмыльнулся старшина, – если останется…

– Что значит «если»? Пошути мне еще! Если…

Пархоменко не ответил, а только тронул Фимку за руку, жестом показывая на дверь.

– Я не корреспондент, – поправил Фимка майора Холодкова, – я фотограф. Я только подписи к фотографиям сочиняю, а статьи другие пишут.

– А по мне вы все, тыловики, равны – как бы ни назывались. Сочинители! Наскоками на передовую попадаете, когда все стихнет, а потом строчите там всякую чепуху. А ты поползай с нами на брюхе, когда немец минами все поле засыпáет или танками утюжит. Вот тогда я посмотрю, много ли ты наснимаешь да напишешь…

Фимку возмутили слова майора, но старшина потянул его за рукав, понимая, что нельзя доводить ситуацию до конфликта.

– У него жена… с редактором каким-то… – тихо сказал Пархоменко уже на улице. – Понимаешь?

Фимка кивнул.

– Да и контуженый он…

Фимка кивнул еще раз.

Потом, уже в кузове полуторки, Фимка сказал, будто размышляя вслух:

– Всякое бывает, наверное. – А потом добавил после паузы: – Товарищ старшина, а что это майор просил завтра привезти?

– Ты только в газете своей не пиши об этом, – встрепенулся старшина. – Куда я тебя везу, это батальон майора Говорухина. Мы вчера в Дубоссарах винзавод у немцев отбили. Ну, и с погребами, соответственно…

– Вот оно что! – воскликнул Фимка. – Молдавское вино – это, действительно, хорошая вещь! Только кто ж его делал во время войны? А если это еще старые запасы, то как оно до сих пор сохранилось, а?

– А видать, его там столько было, что немцы все выжрать не смогли, – ответил Пархоменко. – Это наши смогут! А немчура – слабаки.

Они ехали по узкой грунтовой дороге, прорезавшей когда-то довольно густой, а теперь высеченный войной лесок. Справа и слева сквозь поредевший частокол сосен виднелись почерневшие от взрывов поля. Пахло гарью. Совсем недавно здесь шли ожесточенные бои. Еще три дня назад по этой местности пролегала линия немецкой обороны. Теперь она была отброшена на десяток километров западнее. Тут и там стальными монументами возвышались искореженные орудия и обгоревшие, потерявшие грозный вид – и от того жалкие – танки.

Фимка смотрел по сторонам и радовался. Он понимал, что уж если отогнали фашистов почти к самой границе, стало быть, скоро войне конец. Еще чуть-чуть, еще одно маленькое усилие – и враг будет разбит. А это значит, что наступит мир на земле, что сотни тысяч людей вернутся к привычному труду – направленному на созидание, а не на разрушение. И он, Фимка Глузман, сможет восстановиться в университете на свой родной исторический факультет. Сменит солдатскую военкоровскую гимнастерку на светлую рубашку в полосочку, а галифе – на гражданские брюки синего цвета. И еще – сделает, наконец, предложение Соньке…

Полуторка не спеша, враскачку, двигалась вперед. Мотор взвизгивал на ямах и затихал на кочках, Фимку подбрасывало со скамейки и притягивало к ней снова. И он улыбался. Поправлял сползающие с носа очки – и улыбался.

– Что это? – вдруг спросил он у старшины, вглядываясь в помертвевшее поле.

Пархоменко приподнялся на локте и выглянул через борт грузовика.

– Похоронщики, – ответил он, – кто же еще.

Фимка хотел что-то спросить, уточнить для себя – но промолчал. Он просто смотрел на людей, которые копошились в эти минуты совсем неподалеку. Там, в полусотне метров от дороги, стояла телега, запряженная исхудавшей пегой лошаденкой, и люди в солдатской форме укладывали на эту телегу убитых.

– Вчера здесь жарко было! – добавил старшина. – Отбивались немцы, ох как не хотели уходить! Но мы им дали просраться! Видишь, сколько техники побили?

– Вижу, – ответил Фимка. – А теперь…

– Теперь похоронная команда собирает наших. Немцев, видать, с утра пустили…

– На поле?

– А куда же? Они своих подобрали, а мы – своих. Так положено. По законам войны для этого объявляется перемирие. Не знал, что ли?

– Знал… – тихо сказал Фимка. – Только никогда не видел своими глазами.

– Вот и смотри теперь, – махнул рукой старшина. – Кого целого подберут, а кого и по частям… руки там, ноги… Свезут к братской, потом за следующими поедут. И так пока всех в поле не соберут. Сколько этих могил позади! Не счесть… Так-то… Я от самой Волги иду, так что навидался…

Он снова прилег на мешки, искоса поглядывая на фотокора. А Фимка, как завороженный, продолжал смотреть на непростую работу похоронной команды. Неторопливую, по всему видно, ставшую привычной для этих людей – и от того еще больше угнетавшую постороннего наблюдателя. Фимка чувствовал, как горький комок то ли сочувствия, то ли ужаса поднимается из глубин его организма, подкатывается к самому горлу и душит, душит…

«Как страшно, – думал он в эти минуты, – как страшно сознавать, что эти люди, эти погибшие солдаты, уже никогда не узнают, чем закончилась война. И действительно, сколько их – этих могил – разбросано по всей стране. Не пересчитать. И немецких тоже… Во время наступления всегда погибает больше тех, кто идет в атаку. Значит, здесь больше наших погибло, где-то в другом месте немцев. А в целом, наверное, получается равновесие…»

* * *

В комнате еще было светло. Заходящее солнце било косыми лучами в единственное уцелевшее окно. За столом, накрытым серой льняной скатертью, сидели три офицера. Когда Фимка вошел, старший из них по званию – майор – как раз произносил тост.

– Ну, ребята, – сказал он вполголоса и без особого пафоса, сжимая правой рукой стакан с вином, – я вам так скажу: слава богу, что мы остались живы. Всякие там лозунги и красивые слова говорить не хочу, это для партсобраний больше подходит. А вот то, что вы по-прежнему со мной – за это и стóит выпить. Ура!

– Ура! – повторили вслед за ним капитан и старший лейтенант.

Не обращая внимания на вошедшего, офицеры опустошили стаканы и дружно поставили их на стол. Этих нескольких мгновений хватило для того, чтобы фотографический взгляд Фимки отметил раннюю седину в высокой шевелюре майора, смуглость кожи старшего лейтенанта и глубоко посаженные, острые глаза капитана.

Офицеры пощипали кое-какой закуски со стола, и лишь после этого капитан повернулся лицом к двери.

– Кто такой? Почему без доклада? – спросил он нарочито строгим голосом, в котором угадывалось, впрочем, безразличие.

– Военный корреспондент ефрейтор Глузман, – представился Фимка, правой рукой отдавая честь, а левой неуклюже одергивая гимнастерку. – Прибыл по заданию редакции газеты «Советский воин».

– А-а, вот оно что! – сказал капитан. – Тогда проходи, гостем будешь.

Голос его смягчился, но глаза пристально сверлили фигуру вошедшего. Было капитану на вид лет тридцать, не больше.

Фимка приблизился к столу, на котором стояли несколько бутылок вина и лежали на тарелках овечья брынза, хлеб, десяток помидоров, длинные перья зеленого лука и нарезанное ломтями сало.

– Присаживайся, корреспондент, – глуховатым голосом пригласил майор. – Ключик, налей гостю.

Черноволосый старший лейтенант со смуглым лицом и голубыми глазами, молодой и по виду расторопный, плеснул в свой стакан вина, придвинул к Фимке, который все еще стоял возле стола.

– Ну? – Майор вопросительно посмотрел на гостя. – Скажешь что-нибудь для знакомства?

Фимка засуетился, снял с плеча и начал развязывать свой вещмешок. Быстро у него не получалось, и от этого он нервничал.

– У меня тут… – приговаривал он. – У меня тут домашние пирожки с капустой. В дорогу дали… Шура Федосеева, корректор наша, дала… Вот.

С этими словами он вынул, наконец, из вещмешка сверток и положил его на стол.

– Шура Федосеева – это хорошо! – сказал капитан. – А пирожки – это еще лучше! Три года о домашней пище мечтаю!

Он развернул несколько слоев газеты, обнажая с десяток румяных и ароматных пирожков.

– Годится!

– Угощайтесь, пожалуйста, – сказал Фимка, скромно присаживаясь на свободный стул.

– И ты не стесняйся, – ответил капитан. – Придвигайся ближе. Видишь, сколько нам добра местные жители нанесли. А кое-что мы и сами взяли…

– И это был для нас большой сюрприз! – улыбнулся майор.

Улыбнулся и Фимка.

– Я знаю, – сказал он. – Меня сюда старшина Пархоменко привез, и он рассказал, что здесь винзавод есть.

– И какой! – воскликнул капитан. – Да мы на его территории и находимся. Вот, гляди, пробуем продукцию завода, и нарадоваться не можем! Правильно я говорю, Анатольич?

Майор кивнул, потом жестом показал старшему лейтенанту, чтобы тот наливал еще. Старший лейтенант, в свою очередь, указал гостю на перекошенный буфет в углу комнаты, в котором стояла всякая посуда. Фимка понял, что нужно взять еще один стакан, и через полминуты уже все четверо продолжили застолье.

– Тут, видно, немецкий штаб был, – сказал майор. – Или офицерское общежитие, что ли. Обустроились они неплохо: посуда, спальни, даже бильярд есть. Потом тебе покажем.

– Выходит, немцы из этих самых стаканов пили? – с дрожью в голосе спросил Фимка.

– Ну и что? – усмехнулся капитан. – Где теперь они, и где мы!

– Как-то неловко… – промямлил Фимка.

– Брось! Ничего в этом такого нет. – Майор переглянулся с офицерами – Ну, теперь говори, – повторил он свое предложение.

– Я, собственно… – замялся Фимка. – Я не знаю, как к вам обращаться…

– А, это поправимо, – ответил капитан. Он обвел взглядом своих боевых товарищей. – Ты, корреспондент, сидишь за одним столом с майором Говорухиным, командиром геройского батальона, орденоносцем! Это – Леха Ключик, командир взвода, тоже орденоносец и мой лучший друг. А я – капитан Силантьев.

– Вот за вас, товарищи офицеры, за ваши ратные подвиги я и предлагаю выпить, – сказал Фимка, скромно опуская глаза.

– Молодец! Красиво сказал! – Капитан похлопал его по плечу. – Сразу видно, что образованный человек!

– И за солдат вашего батальона, – добавил Фимка.

– Не-е! Так дело не пойдет! – вдруг воспротивился молчавший до сих пор старший лейтенант. – За солдат – отдельный тост! Что мы всех в одну кучу мешать будем!

– Верно, – сказал майор, – за солдат следующий тост будет.

– Ладно, поехали, – сказал капитан Силантьев и залпом осушил свой стакан.

– Поехали! – повторил вслед за ним старший лейтенант и тоже выпил.

Фимка поднес к губам граненый стакан с терпко пахнущим вином и, слегка наклонив его, отпил пару глотков. Потом поставил на стол и взял кусочек нарезанной пластинками брынзы.

– Э, так дело не пойдет! – Силантьев строго посмотрел на гостя. – Сам предложил выпить за нас, и не выпил. Это как?

– Я не очень пьющий, – робко сказал Фимка, и густо покраснел.

– Ерунда! Кто из нас тут пьющий? Мы, дорогой наш корреспондент, советские офицеры, и мы полным ходом гоним эту фашистскую сволочь с нашей земли. И выпить за это – святая обязанность каждого, кто уважает нас и советскую армию в нашем лице!

– Давай-давай! – поддержал товарища старший лейтенант Ключик. – До дна.

Фимка выпил – задержал дыхание и выпил. Вино было сладким и тягучим. Уже через полминуты оно разнесло тепло по всему его телу.

– Ну, а что там слышно? – спросил Говорухин после того, как все немного поели. – Я имею в виду: в тылу.

– Говорят, что очень вовремя началась операция «Оверлорд», – ответил Фимка.

– Это что за хрень такая? – спросил Ключик.

– Ну, второй фронт, другими словами. Сейчас там как раз американцы и англичане немцев теснят очень сильно, – пояснил Фимка. – Вы разве не слышали последние сводки Совинформбюро?

– Теснят, говоришь? – переспросил капитан Силантьев, снова обводя взглядом своих боевых товарищей. – А где эти суки заморские были полгода назад, в марте, когда мы севернее Ясс неделю вели непрерывные бои? Сколько тогда людей полегло! Где они были, я тебя спрашиваю?

Теперь он в упор смотрел на Фимку, будто это военный корреспондент был виноват в том, что так долго не вступали в войну союзники.

– Я не знаю, – тихо ответил Фимка. – Это политика, там свои законы…

– Какие на хрен законы! – внезапно вспылил Силантьев. – Идет война, можно сказать, всего мира против фашистской нечисти! Так почему только Советский Союз должен нести на своих плечах всю ответственность? Почему только наши солдаты и офицеры гибнут на поле боя? Это что, только нам надо? Скажи, военкор. Это такая политика?

– Я не знаю, что вам ответить, товарищ капитан, – робко сказал Фимка. – У меня нет ни образования, ни опыта, чтобы анализировать подобные вещи.

– Коля, что ты прицепился к человеку! – голос майора Говорухина был глух и спокоен. – Давай еще по одной.

– Как скажешь, командир, – ответил Силантьев и подмигнул Ключику.

Старший лейтенант принялся разливать вино в стаканы.

– А вообще… – вдруг сказал Фимка, будто озвучивая свои мысли, – если позволите, товарищ капитан, я много думал о войне. Сейчас о ней просто невозможно не думать. В свое время я читал философов, историков, хотел понять, как возникают войны? По каким законам развиваются и протекают? И где проходит грань, после которой уже бывает невозможно остановиться?

– Грань проходит там, где цинизм и вероломство одних превышают терпение и доверие других, – тихо сказал майор Говорухин. Наступила пауза. Комбат долго смотрел в окно, на бронзовый закат. Потом он поднял свой стакан и залпом выпил вино. И продолжил, не закусывая: – Я тоже читал когда-то философов… По сути, что такое война – в ней тесное соитие логики и абсурдности, которые являются двумя противоположностями, но и двумя неизменными составляющими одного целого. И в этом весь непостижимый ужас. Есть логика сражений – это выверенное построение войск, точный расчет маневра и сила, помноженная на стойкость и, я бы сказал, запредельный азарт людей. И тут же – нелепость уничтожения человека человеком, этих же самых людей, противоречащая божественным началам, вложенным в мыслящее существо. Как же сочетаются два этих полюса, две противоположности, как уживаются и сосуществуют так долго? Этого я до сих пор понять не смог…

– Командир, я тебя уважаю! – сказал капитан Силантьев. – А, Леха? Бравый у нас командир?

– Что надо! – ответил Ключик.

– А ты, еврейтор, что скажешь? – Силантьев повернулся к Фимке. Его колючие глаза теперь смотрели мимо военкора. – Только откровенно, тут все свои.

– Мне нечего сказать кроме того, что я согласен с товарищем майором, – ответил Фимка, краснея. Он почувствовал, что опьянел, и теперь боялся, как бы не ляпнуть чего лишнего в присутствии незнакомых людей. И даже обидное обращение капитана не задело его так, как задело бы раньше – до войны. – А вообще, я целиком и полностью доверяю Верховному Главнокомандующему нашей армии. Товарищ Сталин – великий полководец! И мы обязательно выиграем войну!

– Тс-с! – вдруг, приложив палец к губам, прошипел капитан Силантьев. – Трубка… Какой он, к черту, полководец! Что бы он делал без Жукова, без Рокоссовского или Конева? Это не он, а они и мы с ними вместе выиграем войну! Понял?

– Понял, – подтвердил Фимка, часто моргая.

– То-то же, – успокоился капитан, внезапно добрея лицом. – Ты не дрейфь, тут стукачей нет. Все свои – до самого нутра. Мы же вместе столько километров…

– Я понимаю, – сказал Фимка. И вдруг встрепенулся: – А хотите, я вам пару анекдотов расскажу?

– Свежих? – спросил Ключик.

– Наверное, – ответил Фимка. – Я вообще-то не очень большой любитель, но вот недавно услышал…

– Валяй! – Майор Говорухин расстегнул ворот гимнастерки, расслабил портупею.

– Ну, так вот, – начал Фимка, – сначала, так сказать, литературный. Пушкин на приеме у Сталина. – На что жалуетесь, товарищ Пушкин? – Жить негде, товарищ Сталин… Сталин снимает телефонную трубку: – Моссовет! Бобровникова мне! Товарищ Бобровников? Тут у меня сидит товарищ Пушкин, чтоб завтра была у него самая лучшая квартира! Что еще у вас, товарищ Пушкин? – Не печатают меня, товарищ Сталин… Снова Сталин снимает трубку: – Союз писателей! Фадеева мне! Товарищ Фадеев! Тут у меня сидит товарищ Пушкин, чтоб завтра напечатали его самым большим тиражом! Пушкин благодарит и уходит. Сталин снова снимает трубку: – Товарищ Дантес? Товарищ Пушкин уже вышел!..

– Сильно! – одним словом прокомментировал услышанное капитан Силантьев.

– И жизненно, – добавил Говорухин.

– А вот еще один, – сказал Фимка воодушевленно, хотя офицеры даже не собирались смеяться. – Стоит мужчина и читает газету. Еле слышно говорит: «Да, доведет нас черт усатый до ручки!» Его забирают тут же, привозят на Лубянку. «Так, кто доведет нас до ручки?» – «Гитлер, конечно!» – «А, ну, тогда идите». – «А вы кого имели в виду?» – спрашивает он от двери и убегает.

Наступила пауза. Офицеры переглянулись.

– А знаешь, ефрейтор, на войне – проще, – тихо сказал майор Говорухин. – Понятнее здесь. Иногда думаешь: как возвращаться?..

– Я… понимаю… – согласился Фимка.

– Ни хрена ты не понимаешь! – Капитан Силантьев положил тяжелую руку на плечо гостю.

Фимка поежился от этого прикосновения.

– Да ладно, фотограф, забудь. За анекдоты спасибо. Все. Завтра снимешь нас, да? Тут где-нибудь, чтоб красиво…

– Обязательно.

– Молодец, еврейтор! Ты действительно не обижайся, мы тут нервные все. Война…

Фимка посмотрел на него доверчиво, и слабая улыбка тронула его лицо. Он чувствовал в словах этих людей, этих воинов-победителей некую вседозволенность, порой обидную, но простительную лишь за то, что они, эти люди, ежедневно рискуя собой, играя в догонялки со смертью, могут себе позволить насмешливый тон в адрес тыловиков.

– Коля, тебе хватит, пожалуй, – сказал Говорухин.

– Да ну, Анатольич, что значит «хватит»? Такого вина я сто лет не пил. А может, не ровен час, подстрелят меня. Вот я и хочу, чтобы потом, на том свете, не обидно было…

– Брось, что раскудахтался! – Майор Говорухин ударил ладонью по столу. – Мы с тобой и вот, с Лехой, еще в Берлине пить будем! И обязательно покрепче что-нибудь – за победу!

– Точно, командир, – подтвердил Ключик. – А ты, Коль, и вправду, не болтай о смерти. Она баба чуткая, слух у ней хороший…

– Плевать! – сказал капитан.

– Лешка прав, – вставил Говорухин. – Давай о чем другом поболтаем. Например, что ты после войны делать будешь.

– Я-то? – переспросил Силантьев.

– Ты-то.

– Ну, не решил еще. Служить, наверное, останусь, – задумался капитан. – Может, до генерала дослужу… Хотя… кому после войны военные нужны будут?..

– А я в институт пойду, – сказал Ключик. – В сельскохозяйственный, у нас в Краснодаре. Хочу, чтобы по всей стране пшеница росла по пояс!

– Это хорошо, – согласился Говорухин. – Это нужно. Наголодались люди на многие годы вперед.

– А еще, – мечтательно произнес Ключик, – танцевать выучусь, и потом в нашем клубе приглашу на вальс Нинку Широкову…

– А это кто, Леха? – спросил капитан. – Невеста твоя, что ли? Ты никогда не рассказывал.

– Нет, Коль, она просто… самая красивая девушка в Краснодаре…

– Тогда понятно.

– А ты, военкор? – спросил Майор Говорухин. – Тоже ведь мечтаешь.

– Конечно, а как же без этого. И я в университет вернуться хочу, – ответил Фимка. – Я на историческом в Харькове учился. А там жизнь покажет… А вы сами, товарищ майор?

– Я… – задумался Говорухин. – Знаете, ребята, как только война закончится, подам рапорт и выйду в отставку, наверное. Надоела мне эта форма, эта служба. Честное слово, надоела. Детей буду растить, воспитывать. У меня ведь один сынишка уже есть, и еще с женой сделаем. Пацанов сделаем. Баб-то много осталось, а мужиков за три года побили сколько…

– А где ваша семья? – спросил Фимка.

– Они в Казахстане сейчас, потом назад в Тулу должны вернуться. Уже скоро, наверное. Война – она, проклятая, всех по свету разбросала…

– Война – это боль, – вдруг сказал Фимка. – Боль потерь, боль разлук, боль физическая и духовная…

– Наверное, ты прав, – согласился майор. – Только я считаю, что война – это еще и работа, тяжелая, нервная, изнурительная. И наградой тому, кто выполнит эту работу лучше, – есть жизнь.

– Не, ребята, – вставил капитан Силантьев, – война – это как русская рулетка: сегодня барабан в револьвере повернулся так, а завтра – иначе…

– Ты опять? – Говорухин строго посмотрел на товарища. – Ключик, ему больше не наливай.

– Все, командир, молчу! – сказал капитан. – Уговорил!

Он взял со стола помидор, поднес ко рту и укусил его так, что брызги томата полетели во все стороны, задевая сидящих рядом. Старший лейтенант Ключик прыснул от смеха, Фимка тоже не смог сдержаться. Только майор Говорухин остался серьезен. Взглянув на него, Фимке показалось, что он задержался в недавних воспоминаниях о своей семье.

– Давно так не смеялся! Уморил! – сказал Ключик через несколько секунд. И добавил философски: – На войне, как ни странно, мало смешного…

– Мало? – переспросил Говорухин. Его лицо изменилось, будто майор из грустных воспоминаний вернулся в эту случайную комнату полуразрушенного дома, приютившую офицеров после тяжелого боя. – А вот я вам сейчас расскажу…

– Ну-ка, давай! – встрепенулся капитан Силантьев. – Тоже анекдот, наверное?

– Нет, похлеще, – ответил Говорухин. – Это было еще в сорок втором, под Сталинградом. Командовал я взводом. Не стану говорить, какая обстановка тогда была, да и не важно это теперь. Дело в другом. Как-то в декабре, ночью, сидели мы в блиндаже – несколько таких же лейтенантов, как я, взводные, политруки, и командир роты с нами. Над картой сидели, что-то разбирали, как обычно. На дворе минус пятнадцать, ветер воет, поземка метет, а у нас довольно тепло: буржуйку натопили. Вдруг часовой у входа докладывает, что один из бойцов роты к нам просится. Ну, впустили. Входит закутанный до самых бровей – не разобрать, кто. Командир говорит: кто такой, что надо? Тот молчит, только глаза сверкают. Ну, подошли к нему, тулуп расстегнули, ушанку развязали. Гляжу, а это мой боец – Бахтиёр Рузметов из Ташкента или Намангана, точно не помню. Тогда я сам к нему – что тебе надо, спрашиваю. А он по-русски еле-еле говорил, такое впечатление, что всю жизнь где-то в горном кишлаке просидел и грамоте не учился вовсе. Стоит, чернющими глазами вращает, что-то под нос себе бормочет. Ты что хотел? – спрашиваю. А все ждут, смотрят на нас. И тут этот красавец достает из внутреннего кармана гимнастерки листок какой-то и мне сует. Беру я у него бумагу, подхожу к столу, где светлее – там керосинка стояла. Разворачиваю листок… и что я вижу: сверху немецкий орел со свастикой в когтях, как на гербовой бумаге, а ниже текст какой-то…

Говорухин замолчал. То ли намеренно выдерживая паузу, то ли передумал рассказывать вовсе.

– Ну, не томи, Анатольич! – взмолился капитан Силантьев. Потом повернулся к старшему лейтенанту и добавил: – Налей-ка командиру, видать, в горле у него пересохло.

Ключик быстро исполнил просьбу капитана и пододвинул стакан ближе к майору. Тот взял стакан, заглянул в него и продолжил свой рассказ.

– А там крупными печатными буквами написано: «Иван, забирай этого обратно! Нах… нам такой язык, пришли другого!»

После этих слов майор Говорухин залпом выпил свое вино и со стуком поставил стакан на стол. Наступила пауза.

И вдруг Силантьев с Ключиком, переглянувшись, одновременно захохотали так, что чуть не попадали со стульев.

– Выходит… – еле выдавливая из себя слова, сквозь смех комментировал капитан, – немцы его, как языка, взяли? А тот ни слова по-русски… Они его допра… а он… И послали обратно с запиской!

– Точно! – ответил майор Говорухин.

– Ну, насмешил, так насмешил! – не унимался Силантьев.

– А как же его взяли? – спросил Ключик. – Выяснили потом?

– Как взяли… Как и наши немцев берут: поссать он отошел, вот и все.

– Да, история… – вздохнул Силантьев. Потом спросил, поворачиваясь к Фимке: – А ты что скажешь, военкор? Тут целый рассказ можно написать.

– Это, конечно, смешно, товарищи офицеры, – смущенно ответил Фимка, – только я на минуточку представил себе состояние этого Рузметова…

– Да обосрался он, наверное, вот и все состояние! – заявил Ключик. – Так, командир?

– Погиб он через день, – тихо ответил майор Говорухин.

– Да, от судьбы не уйдешь… – вздохнул капитан Силантьев.

Он поднялся, расправил плечи, прошелся по комнате. Потом посмотрел на наручные часы.

– А что, командир, – спросил, выглядывая в окно, – продолжим или как? Только девять вечера.

– Может, хватит на сегодня? – Майор повернулся к Ключику. – Отдохнуть надо.

– Точно, успеем еще, – согласился командир взвода. – Я Пархоменке скажу, чтобы как можно больше с собой взял. Не сегодня-завтра дальше двинемся, как же без горючего…

– Тогда по последней, и все, – предложил Силантьев.

Он подошел к столу, сам налил в стаканы каждому, поднял свой.

– Давайте за победу! – сказал, обводя всех горящим взглядом. – За жизнь, которая после победы настанет! За то, чтобы больше никогда… не подняла головы эта фашистская гадина!

Все встали и взяли свои стаканы. Чокнулись над столом – громко, резко, чуть ли не разбивая стекло и расплескивая вино.

* * *

Старшина Пархоменко разбудил офицеров около шести. Ласковое солнце уже охотно карабкалось по небу, щедро золотя верхушки уцелевших деревьев.

– Как спалось, ефрейтор? – дружелюбно спросил капитан Силантьев.

– Как-то не очень, – смутился Фимка.

– А что так?

– Да звуков посторонних много, наверное.

– Это с непривычки. Через месяц-другой все спят без задних ног, – улыбнулся капитан. – Кроме караула, конечно.

– Я понимаю, – согласился Фимка.

Они умывались во дворе полуразрушенного одноэтажного дома, бывшего когда-то то ли отделом кадров, то ли корпусом администрации при винзаводе. Еще три дня назад тут, видимо, находился один из командных пунктов немцев. Отступившие под натиском наших войск, немцы в спешке бросили какие-то сейфы, пишущую машинку, разный канцелярский хлам.

Фимка лил из погнутого, наполовину сплющенного ведра капитану на шею и плечи, а тот, отфыркиваясь и крякая, растирался холодной колодезной водой.

– Ах, хорошо! – сказал он, выпрямляясь. – Давай теперь я тебе.

– Нет, не нужно, – отказался Фимка. – Я такой холодной воды с детства боюсь.

– Закаляйся, ефрейтор, – смеялся капитан. – В жизни пригодится.

– Потом, после войны, – сказал Фимка.

Силантьев вытерся полотенцем, приготовленным для офицеров старшиной, надел гимнастерку, портупею, расправил все складки на одежде.

– Ну, я готов!

– Я тоже, – ответил Фимка. – Сейчас «Лейку» принесу и выставлю.

– А я Ключика позову.

Они разошлись и встретились снова уже через минуту. Старший лейтенант Ключик наскоро умылся, потом оделся молча и сосредоточенно.

– Что-то не так, Леха? – спросил Силантьев. – После вчерашнего?

– Нет, просто настроение что-то не очень, – ответил Ключик.

– Сейчас поправим! – воскликнул капитан. – Эй, Пархоменко, тащи нам для поправки!

Опытный старшина быстро сообразил, что от него требуется, и вскоре вынес из дома бутылку вина и два стакана.

– Без тостов, – сказал капитан, глядя на друга. – Поехали.

Они дружно выпили, вернули стаканы старшине.

– Будешь? – спросил Силантьев у Фимки, расставлявшего треногу для фотоаппарата.

– Нет, что вы, товарищ капитан! Фотография требует точного глаза и внимания.

– Как знаешь. Давай тогда по-быстрому. Командуй, где нам стать.

Фимка огляделся.

– А вот здесь, возле арки, – сказал он. – Хотите, я вас вдвоем сделаю, хотите – по одному.

– Сначала так, потом так, – ответил капитан.

…Мина упала аккурат между Фимкой и Лехой Ключиком. Сначала в воздухе послышался приближающийся шелест, потом нарастающий свист, леденящий душу. Все произошло так неожиданно и стремительно, что люди даже не успели отбежать в сторону и залечь, накрывая головы руками.

Когда капитан Силантьев пришел в себя, вокруг было тихо. Он поднял голову, отряхнулся, встал на колени, потом в полный рост. В нескольких шагах от него зияла воронка. Она дымилась черным, развороченным конусом.

Рядом с воронкой навзничь лежал старший лейтенант Ключик. Его голубые глаза были открыты и смотрели в небо. Из плеча, из того места, где должна была быть правая рука, – пульсируя, хлестала кровь.

– Леха! Б-дь, как же так! Доктора! – стал кричать капитан. – Эй, где все? Доктора сюда!

На взрыв и на крики выбежали люди – солдаты, старшина, майор Говорухин. Раненого оттащили за дом, в укрытие. За ним тянулся мокрый след.

Капитан схватил у кого-то из бойцов автомат и, бешено вращая глазами и матерясь, выпустил весь диск вдоль улицы, по которой накануне отходили немецкие части.

– Откуда стреляли?! – Майор Говорухин подбежал к Силантьеву. – Как это произошло?

– Суки! Сволочи! – кричал капитан. – Надо было еще вчера прочесать весь район. Кто-то же остался, а! Кто-то же засел там! А мы бухать кинулись…

– Да, от немцев я такого не ожидал, – угрюмо произнес командир батальона.

Он отдал приказ, и уже через минуту взвод автоматчиков бросился искать тех, кто своим роковым выстрелом нанес смертельную рану этому прекрасному августовскому утру.

– А где фотограф? – спросил майор Говорухин. – Коля, он же с вами был…

– Хрен его знает, – отмахнулся Силантьев. – Там где-то…

Они стояли возле тяжелораненого Ключика, которому уже делали перевязку. Старший лейтенант пришел в себя и теперь тихо стонал, еще не до конца понимая, что с ним произошло. Его смуглое лицо стало белым, известковым.

– Жить будет, – сказал военврач, вставая с колен. – Правда, много крови потерял. Но это ничего. Сейчас в госпиталь свезем, а там залатают по первому разряду.

– Держись, Леха! – произнес Силантьев, сжимая рукой левую ладонь друга. – Держись! Мы довоюем за тебя!

– Так все-таки где этот ефрейтор из газеты? – повторил майор Говорухин.

Вдвоем с капитаном они вернулись на место взрыва. В нескольких шагах от воронки лежало тело Фимки, рядом валялась нетронутая осколками «Лейка», поодаль – голова убитого ефрейтора.

– Бедняга! – сказал майор. – Хороший парень был…

– Что?! – Капитан Силантьев в бешенстве подошел к голове фотографа. Без очков лицо Фимки казалось совсем детским. – Это из-за тебя, сука, мой друг теперь инвалидом будет! Из-за тебя!..

И он с силой пнул сапогом прямо в висок, так что голова Фимки скатилась в дымящуюся воронку.

– Зря вы так, товарищ капитан, – тихо сказал подошедший старшина Пархоменко. – Фотограф не виноват. У него ведь тоже где-то мать есть, и она тоже не дождется его, как и мать старшего лейтенанта. Во всем виновата война…

– Ты что несешь, Пархоменко! – воскликнул Силантьев. – Лехе только руку оторвало, его в госпиталь сейчас повезут.

– Он умер только что, товарищ капитан. Я пришел вам сказать…

Силантьев посмотрел на старшину, потом на командира. Предательская влага выступила на глазах у обоих.

* * *

Над разрушенным городком поднималось теплое августовское солнце. Высоко в небе, ясном и чистом, совсем не ко времени заливисто пел чудом уцелевший жаворонок. До конца войны оставалось двести пятьдесят пять дней…

Николаев 2011 г.

Турист из Виттена

«В ночь на 27 марта 1898 года среди Тихого океана экипаж бременского судна «Матадор» был немало напуган удивительной фата-морганой. В седьмую склянку ночи (иначе – за полчаса до полуночи) вахтенный заметил на подветренной стороне, приблизительно в двух милях, большое парусное судно, борющееся со штормом, хотя океан кругом был совершенно спокоен. Между тем неизвестное судно напрягало все свои силы в борьбе с разыгравшейся стихией. При ярком лунном свете тропиков, когда ночью почти так же светло, как днем, можно было видеть огромные волны, которые перекатываясь через нос и, пенясь, бежали вдоль палубы. Матросы «Матадора» столпились на палубе с бледными лицами, в боязливом ожидании какой-нибудь страшной развязки…

Призрачный корабль внезапно переменил курс и очутился прямо перед «Матадором». Экипаж охватил ужас в ожидании неизбежного столкновения; некоторые матросы пытались броситься за борт. Но загадочное судно опять резко поменяло курс.

В то время как оно полетело на парусах в южном направлении, увлекая за собою волны и ветер, на «Матадоре» увидели, что яркий свет в двух иллюминаторах капитанской каюты внезапно погас, а через минуту исчезло и таинственное судно.

В одном из портовых городов Чили капитан «Матадора» Геркенс познакомился с рапортом капитана датского судна, заходившего туда за три недели до этого. В нем говорилось, что в ночь на 27 марта, около полуночи, во время сильного шторма в капитанской каюте произошел взрыв лампы, причем старший штурман получил сильные ожоги. Даты испугавшего экипаж «Матадора» видения и зафиксированного в рапорте происшествия совпадали, что позволило установить связь миража с реальным событием, случившимся на датском судне, попавшем в шторм.

Когда установили местонахождение двух судов, оказалось, что расстояние между «Матадором» и датским судном во время появления этого миража равнялось 1700 км; кроме того, в описываемое время в той части Тихого океана действительно свирепствовал сильный шторм.

Итак, если верить этому сообщению, иногда можно увидеть то, что скрыто за далеким горизонтом. Но как это возможно?»

Курт Хайнце отложил газету и посмотрел на часы. Было около девяти. Солнце давно спряталось за холмы, на небольшой, утопающий в зелени город опустились летние сумерки.

«Да, забавные вещи происходят в мире! – подумал Курт. – Когда и, самое главное, кто в этом разберется?»

Он сварил себе кофе, остудил его, добавил немного черешневого сока и снова устроился поудобнее в кресле. Газета лежала перед ним на журнальном столике. Сделав несколько глотков из чашки, Курт вернулся к интересной статье.

«Особую известность получили миражи когда-то прошедших на земле сражений: летом 1686, 23 июня 1744, 8 октября 1881 года, на всем протяжении XVII–XVIII веков в Англии и Шотландии неоднократно лицезрели на небе «кинопленку» с записью давно отгремевших боев… В 1785 неизвестные солдаты-призраки дважды маршировали над Уйестом (Силезия). В 1797, 1800, 1836 над Ирландией неоднократно наблюдались призрачные «армии эльфов» и «волшебные сражения» древних воинств… 3 мая 1848 года над Дофинэ (Вена) двадцать очевидцев видели в небе целую армию… 30 декабря 1850 солдаты в старой форме маршировали над Банмутом, а 22 января 1854 – над Будериком… С сентября по октябрь 1881 фигуры в белых одеяниях и шлемах маршировали над Виргинией, затем Дэлавером и Мэрилендом (США)… 27 августа 1914 отступающая британская армия видела, как параллельно ей в небе движутся кавалерийские эскадроны, древние рыцари, лучники, светящиеся ангелы и таинственные облака… В ноябре 1956 года англичане Петер Зиновьев и Патрик Скипуит пошли в поход в горы Куиллин. В три часа ночи, услышав странный шум, они выглянули из палатки и увидели в небе «десятки шотландских стрелков, которые вели огонь по невидимому неприятелю». Утром друзей опять разбудили небесные звуки – на этот раз они увидели в небе «тех же шотландцев, но выглядевших полумертвыми, отступавших, спотыкавшихся о незримые камни». Спустившись в городок Слайгачан, очевидцы поделились увиденным с администратором гостиницы, а тот лишь сказал, что они не первые, наблюдавшие это явление. И это – «отражение битвы, случившейся в 1745 году».

«Да-а, дела!» – подумал Курт и снова посмотрел на часы.

Спать не хотелось, впереди был выходной. Он включил телевизор, неторопливо отыскал канал новостей и – оторопел. У него, сорокалетнего мужчины, сдержанного и спокойного, вдруг задрожал подбородок, стало неровным дыхание. Курту показалось, что диктор монотонным голосом сообщает лично ему:

«Несколько дней назад в районе населенного пункта Прохоровка в Курской области России местные жители наблюдали явление хрономиража: в полночном небе появились германские и советские танки, участвовавшие в известном сражении двенадцатого июля тысяча девятьсот сорок третьего года. По утверждению очевидцев, были слышны звуки выстрелов и даже крики людей. Мираж продержался около пятнадцати минут, потом все исчезло».

Курт вскочил с кресла и нервно зашагал по комнате. Его, знатока России, даже не смутило, что диктор приписала Прохоровку к Курской области вместо Белгородской.

«Черт возьми, – думал он, – это сигнал! Это точно сигнал!»

С этими мыслями он схватил телефон.

– Пауль! Это я, послушай! Ты новости смотрел? Да, извини, уже поздно, но я просто не могу удержаться. Что случилось? Сейчас расскажу. Хорошо, коротко. Если совсем коротко, сделай мне билет в Россию. Что значит, на когда – на завтра! Нет, я не сошел с ума! Там появился хрономираж, в районе Прохоровки, где погиб мой дед. Понимаешь? Я хочу это увидеть! Ну, как – не знаю, у тебя ведь жена – директор турагентства! По программе городов побратимов, что ли. Или ты забыл, что Виттен с Курском… Вот и хорошо, что не забыл. Так сделаешь? Попроси Эльзу. Когда мне зайти?

* * *

– Понимаешь, Пауль, я чувствую, что это – сигнал свыше!

Приятель посмотрел на Курта с сочувствием.

– Мы дружим с тобой уже двадцать пять лет, – сказал он, растягивая слова, – но я и не предполагал, что ты можешь быть настолько экзальтированным…

– Да пойми ты, наконец, – стараясь говорить предельно убедительно, продолжил Курт, – ничто в этом мире не исчезает бесследно, и ничто не возникает ниоткуда. Это один из основных законов бытия, который время от времени проявляется перед нами с пугающей очевидностью. Но не стóит бояться так называемых чудес, каких-то феноменов: всё это лишь отдельные намеки человечеству на более тонкий мир, который далеко еще не познан, но к познанию которого нам следует стремиться.

– Знаешь, Курт, как друг, я могу тебя понять, а вот как простой обыватель – извини, считаю твою затею… как бы это помягче сказать?

– Дуростью?

– Ну, примерно так.

– И все же…

– Конечно же, я помогу. Можешь не сомневаться. Завтра билет на самолет до Москвы будет у тебя. А во Франкфурт уже доберешься сам.

– Я знал, что на тебя можно положиться!

– И все же я не одобряю эту затею?

– Да успокойся, Пауль, все будет хорошо. Вернусь – расскажу.

– Ну, с языком, я знаю, у тебя все в порядке. – Пауль улыбнулся. – Студенты говорят, что ты уже по-немецки говоришь с русским акцентом.

Теперь улыбнулся Курт.

– Я не знал, что наши студенты сексотят обо мне.

– Да нет, тебя просто очень любят, особенно девчонки, я-то знаю. И всегда отзываются хорошо.

– Так ты на лекциях с ними о медицине говоришь или обо мне?

– Когда как… – улыбнулся Пауль. Потом спросил, посерьезнев: – Ты в самом деле веришь, что можешь увидеть деда?

Курт сжал губы и кивнул головой. В его серых глазах блеснул какой-то глубинный огонь.

– Но ведь этого может и не случиться, там же был страшный бой! Даже если вдруг появится этот мираж… Как ты собираешься ориентироваться? Там были сотни танков и тысячи людей! Я читал когда-то.

– Я тоже, – сухо сказал Курт. – Ты даже не представляешь себе, сколько я читал. Я даже русский язык выучил специально, чтобы не только классиков их литературы читать в оригинале, но и всякие мемуары, периодику.

– Зачем?

– А ты не догадываешься?

– Нет. Ты хороший филолог, я знаю. Но почему именно русский язык? Кстати, мы никогда это не обсуждали, ведь так?

– Я хотел понять, почему мы проиграли ту войну…

– Вот как! Ну, ты даешь!

– Именно.

– И как, понял?

Курт пожал плечами.

– И ты сейчас едешь в эту деревню, чтобы найти ответ? – Ироничная улыбка мелькнула на лице Пауля. – Курт…

– Мой дед был потомственным дворянином, капитаном Вермахта, он знал пять языков, и он погиб там… Мне очень много о нем рассказывала бабушка.

– Я помню твою бабушку, она всегда угощала меня пирожками. Всё говорила, что я худой. Как ты думаешь, если бы она была жива, она бы одобрила твою идею?

– Я не знаю. Но я чувствую, что должен это сделать.

* * *

Небо на закате медленно тускнело. Красно-горячие тона остывали, становясь пунцовыми, потом лиловели и угасали совсем, уступая место аспидно-синим оттенкам.

Курт Хайнце наблюдал эти метаморфозы прямо перед собой, неторопливо продвигаясь по извилистой проселочной дороге, пыльной и горячей. Прогретая за день немилосердным солнцем, земля теперь отдавала накопленный жар липкому вечернему воздуху, который даже не колебался, а грузно висел над пшеничным полем.

Приехав в Прохоровку под вечер на разболтанном пригородном автобусе, Курт Хайнце поспешил удалиться от центра села к окраине, справедливо полагая, что его, незнакомца, к тому же иностранца, легко может «вычислить» местное население. Да еще и заподозрить в чем-то может. Ему не нужны были случайные встречи, какие-то разговоры и выяснение отношений. Он приехал сюда, чтобы побыть наедине с самим собой. Поэтому, тщательно готовясь к своей ночной вылазке, профессор филологии Виттенского университета в небольшой дорожной сумке, перекинутой через плечо, имел всё самое необходимое: пару бутербродов, бутылку минеральной воды и, конечно же, фотоаппарат Nikon.

И теперь, в половине десятого вечера, уже отойдя от села на пару километров, он испытывал необычайный прилив энергии, его сердце билось учащенно, а душа трепетала в предощущении чего-то грандиозного и феерического. Курт Хайнце почему-то был абсолютно уверен, что мираж под Прохоровкой, о котором три дня назад он услышал в новостях, сегодня обязательно повторится. И тогда, возможно, он увидит на небесной голограмме не только командующего Четвертой танковой армией генерал-полковника Германа Гота, отдающего приказы, а и своего боевого деда, гауптштурмфюрера СС Карла Хайнце, ведущего танковый взвод в атаку.

В высоком июльском небе затрепетали звезды. На юго-востоке сверкал величественный Большой Летний Треугольник: выше всех Вега, левее и ниже Денеб, а справа над горизонтом Альтаир. Глядя на сияние трех звезд, Курт Хайнце вдруг вспомнил семейный склеп на Виттенском кладбище, где были похоронены его родители и бабушка. Три надписи на могильной плите, три имени.

«А где-то здесь, – подумал он, – в этих полях…»

Поблизости застрекотал сверчок, чуть поодаль ему ответил другой. Наступавшая мгла стала наполняться звуками иной, малознакомой жизни.

Курт не боялся темноты, он даже не взял с собой фонарик, намереваясь пробыть в поле всю короткую летнюю ночь – до самого рассвета. Ради этой единственной ночи он, в общем-то достаточно инертный человек, рискнул преодолеть почти две тысячи километров.

Сойдя с дороги, немецкий филолог разглядел небольшой бугорок, поросший густой травой, и присел на него. Потом он подсветил наручные часы: до полуночи оставалось каких-то несколько минут.

«Сейчас, – подумал он. – Сейчас или уже никогда…»

Курт достал из сумки фотоаппарат, снял крышку с объектива и замер в ожидании чуда, в которое так неожиданно начал верить. Вот-вот в черноте наступившей ночи должна была появиться грандиозная панорама сражения. В его голове вдруг поплыли читанные однажды воспоминания участника боя унтерштурмфюрера Гюрса, командира мотострелкового взвода: «Русские начали атаку утром. Они были вокруг нас, над нами, среди нас. Завязался рукопашный бой, мы выпрыгивали из наших одиночных окопов, поджигали магниевыми кумулятивными гранатами танки противника, взбирались на наши бронетранспортеры и стреляли в любой танк или солдата, которого мы заметили. Это был ад! В 11.00 инициатива боя снова была в наших руках. Наши танки нам здорово помогали. Только одна моя рота уничтожила 15 русских танков».

И вдруг он услышал голоса. Их было сразу несколько, и они стремительно приближались. Увлекшись своими мыслями, Курт даже не заметил, как с дороги прямо к нему свернули четверо парней. И в одно мгновение он понял свою главную ошибку: на нем была белая рубашка, которая выделялась в темноте, привлекая прохожих. Но было уже поздно. Парни обступили ночного наблюдателя. От них разило запахом алкоголя.

– Это еще кто?! – сказал один.

– Щас разберемся! – ответил другой.

Курт поднялся, нервно спрятал фотоаппарат в сумку.

– Ты хто, человек? – спросил первый голос. – И чё тут делаешь?

Он подошел вплотную к Курту и вгляделся в его лицо, дыхнув перегаром.

– Пацаны, я его не знаю. На танцах его не было. Это вообще не наш. И не пацан вроде.

– Может, с Яковлево? Или из Ольшанки? Так мы с ним щас разберемся!

– Друзья, меня зовут Курт Хайнце, я турист из Виттена.

– Немец чё ли? Во кино, немец!

– Да, я приехал из Германии, – стараясь сохранять присутствие духа, сказал Курт. – Я видел по новостям, что у вас тут был мираж… И захотел посмотреть…

– Здорово по-русски чешет, а! – сказал один из парней.

– Может, шпион?

– Нет, я не шпион, поверьте. Я вам объясню.

– Не, ну прикол, а, пацаны?! Ночью в чистом поле немец объявился! Копец какой-то!

– Я не копец, я турист, – возразил Курт, рассмешив пьяную компанию. – Я приехал специально посмотреть хрономираж. По новостям говорили несколько дней назад. Вы что-то видели здесь? Может быть, кто-то мне расскажет…

– А чё мы должны были видеть, а, Ганс?

– Я не Ганс, я Курт.

– А по мне хоть Адольф! – резко сказал первый голос. – Так чё тут было, кто знает?

Он повернулся к остальным. Те молчали.

– Ну, говори теперь ты, интурист.

– В июле сорок третьего года в этих местах было танковое сражение, – запинаясь, сказал Курт. – Во время войны. Вы же учили свою историю? Тут погиб мой дедушка, и я хотел увидеть…

– Дедушку?!

Компания подвыпивших парней снова нестройно рассмеялась.

– Я все понял: это сумасшедший! – заявил один из них.

– Точно!

– Нет, я не сумасшедший, – возразил Курт. – Я профессор филологии.

– А знаешь ли ты, профессор долбаный, что у каждого из нас кто-то погиб в той войне?

– Я понимаю и сочувствую, – согласился Курт. – Но прошло столько лет, и наши страны… Ваш президент и наш канцлер теперь дружат…

– Но это не означает, что мы будем дружить с тобой!

– Но я и не прошу о дружбе с вами. Я просто хотел убедиться…

– Знаешь, турист, у меня вот прадед погиб под Киевом, а у Витальки – под вашим сраным Берлином. Представляешь, в самом конце войны, за несколько дней до победы!

– Я глубоко сожалею…

– И ты теперь приехал к нам, чтобы что-то тут узнавать? Не-е, фашист, ты попал! Конкретно попал!

– Нет-нет! Что вы от меня хотите? Я не фашист! Я иностранный подданный, я мирный человек, я буду жаловаться…

– Не, уже не будешь! – твердо сказал юноша, стоявший ближе всех, и взмахнул рукой.

* * *

Легкий ветерок шевелил спелые колосья на пшеничном поле. Узкая пыльная дорога снова начинала прогреваться восходящим солнцем. В стороне от нее, в придорожной канаве навзничь лежал человек в белой рубахе. Высоко над землей чиркал с переливами жаворонок, а в открытых серых глазах человека отражалась бескрайняя небесная синь и лениво плывущие кучерявые белые облака. Они были похожи на танки…

Май 2013.

Календарик

Случилось мне однажды ехать в «шестерке» на рынок. «Шестерка» – это один из трамвайных маршрутов. Судя по схеме, приклеенной на стекле водительской кабины, – он самый длинный в нашем городе.

Был бы я журналистом или волновали бы меня проблемы какого-то отдаленного микрорайона, непременно написал бы статью о трамвае. Так, мол, и так – нерегулярно ходит, кресла поломанные, а зимой вагоны не отапливаются. Нашел бы тему. А так – что писать? Транспорт, в принципе, надежный, доступный и, по большому счету, довольно безопасный. Если не считать, что всю дорогу едешь «под напряжением». Шучу, конечно.

Заходят и выходят люди – самые разные, особенно, как сейчас – летом. Это в холодное время года все кажутся примерно одинаковыми – пальто или куртка, шапка, да еще взгляд у каждого хмурый какой-то. То ли от холода, то ли от жизненных проблем… Летом все гораздо разнообразнее, пестрее. И ноги у девушек длиннее, чем зимой, и глаза горят по-иному. Да и приезжих летом – не пересчитать. То-то, думаю, лица все чужие какие-то. Обычно кажется, что каждого в лицо знаешь, а тут…

Ну, ладно, еду, значит. Сижу на одинарном кресле, гляжу в окно. Знаю ведь, давно знаю, что не отличается мой город особой чистотой – увы, не отличается, – а все равно смотрю: и на полные мусорные баки, вокруг которых еще столько же отходов, сколько внутри; на дюны и барханы вдоль проезжей части – это зимой бездумно посыпа́ли скользкие дороги, а теперь тонны песка прибило к бордюрам, и любой степной ветерок вздымает их ввысь, когда захочет. Лучше бы книгу с собой взял – читал бы, в окно не глядя. Или газету свежую. Но с книгой на рынок не ходят, в общем-то, – мешать она потом будет в сумке, углами своими помидоры давить. Да и читать в трамвае, как и в любом транспорте – занятие вредное для глаз. Стало быть, просто еду и смотрю в окно. И думаю о своем. Или ни о чем не думаю. И не замечаю вокруг никого.

И вдруг до моего уха долетает голос какой-то. Я на секунду подключаюсь к нему и понимаю, что не сам голос привлек меня, а манера этим голосом пользоваться. Сейчас поясню. Оглядываюсь и вижу, что медленно движется по салону трамвая старичок – щупленький такой, все висит на нем, будто с чужого плеча. Но чистенькое – и брючки в полосочку, и рубашка навыпуск. Видно, что стиранное, только не глаженное все. И шляпа на совершенно белой голове, как у старика Хоттабыча, – канотье называется.

Движется, значит, этот старичок и говорит – так же медленно, с одышкой, делая огромные паузы между словами. И тут я понял, что привлекло мое внимание. Из-за этих самых пауз непросто было слушателям смысл его речи понять, связать слова правильно. Но старичок не мог иначе, и привлекал к себе внимание так, как позволяла ему природа.

– Кто… может… помочь… дедушке… купить… у него… красочный… календарик… с видами… Крыма… животных… разными… знаками… зодиака… есть… изображение… святого… Николая… а также… других… святых… Кто… может…помочь… дедушке…

Так он говорил – «купить у него». Смешно это было как-то, необычно. И грустно. Кто ему готовил этот текст, кто наставлял? И вдруг я подумал, что говорить о себе в третьем лице – это, наверное, высшая мера унижения, которую только человек может испытывать. Унижения перед окружающими, перед самой жизнью.

Я вгляделся в лицо старика. Сморщенное, с плотно сжатыми посиневшими губами, с тонким носом и склеротическими прожилками вокруг глаз. Лет восемьдесят ему было, не меньше. Так я определил для себя его возраст. Но больше всего меня поразили глаза – светло-голубые, должно быть, просто выцветшие от времени. И самое удивительное – они не смотрели ни на кого. Они цеплялись за ребристый пол трамвая, за металлические спинки кресел, за чьи-то ноги или сумки, поставленные между этих ног. И я понял, как этому человеку стыдно проходить по вагону с пачкой карманных календариков, и как без этого прохождения – скорее всего – ему трудно жить.

– Дедушка, можно посмотреть? – позвал я, когда он поравнялся со мной.

Старик встрепенулся, повернул голову в мою сторону. Вслед за головой медленно повернулось его тело. Затем он протянул ко мне левую руку, в которой была зажата пачка плотных глянцевых листочков. Я взял картинки, начал их перебирать. Сразу бросилось в глаза то, что большинство календарей были за прошлые годы. За текущий было всего три или четыре. Обычно люди покупают подобные вещи в декабре, чтобы с первого января начинать следить за датами и днями недели. Но теперь был июнь – полгода, считай, уже прошло. На какого покупателя рассчитывал этот несчастный старик?

– Сколько стоит? – спросил я, раскрывая портмоне.

– Недорого, – оживился старик. – Всего пятьдесят копеек.

– Возьмите. – Я положил на его сухую ладонь монету и следом вернул пачку календариков.

– А какой же… вы… выбрали? – удивленно спросил он.

– Мне не нужно. Я просто так.

Было видно, что мой ответ несколько обескуражил старика. Потоптавшись какое-то время возле моего кресла, он выдавил из себя «спасибо» и двинулся было дальше. Потом остановился и достал что-то из кармана брюк. Оглянувшись, он протянул мне такой же, как другие, карманный календарик.

– Возьмите… – сказал он. – Я… не могу… просто так…

Я взглянул на глянцевую картинку, оказавшуюся у меня в руке. Знакомое лицо – с тонкими усами и бородкой – печальными глазами смотрело на меня. Глазами, в которых отпечаталась вселенская скорбь. Этот календарик старик держал отдельно – видимо, для особых случаев…

– Спасибо, – тихо сказал я в спину старику.

Проводив его взглядом, я снова повернулся к окну – чтобы уже не видеть и не слышать ничего. И подумал, что совсем скоро начну бродить по овощным рядам Центрального рынка, выбирая, что купить, и забуду трамвайное происшествие. Но не тут то было.

Теперь мое внимание привлек другой голос. Это окликнула старика женщина лет сорока, сидевшая через несколько рядов впереди.

– Дядя Изя, это вы?! – воскликнула она.

Старик повернулся на голос, его мутный взгляд скользнул по головам пассажиров.

– Я здесь! – уточнила женщина и махнула рукой. Была она видной, грудастой, с остатками юной свежести на румяном лице.

Старик обратил на нее внимание, но было заметно, что он женщину не узнавал. Тем не менее, приблизившись к ней, он крепко взялся за спинку кресла и несколько мгновений внимательно всматривался в чужое лицо.

– Не узнаете? – спросила она. – Я Тамара, мы жили раньше в одном подъезде. Помните? Я еще к тете Рае часто приходила за кулинарными рецептами. Помните? Потом мы получили квартиру от завода и выехали. Уже двенадцать лет прошло. Ну, не вспомнили, дядя Изя?

– Я уже… пятый год… без… тети Раи, – сказал старик, и глаза его остекленели.

– Я не знала, – вздохнула Тамара. – Так вы один живете?

– Один.

– А сын? У вас же был сын.

– Почему… был… он… есть…

– А где он теперь?

– На Севере… скоро… выйдет… в отставку… и приедет…

– И как же вы один управляетесь? – с сочувствием спросила Тамара.

– Ой… не говори… – сказал дедушка, и это прозвучало, как восклицание. – Эти… соседи… которые… сверху… залили… меня… в прошлом… году… обои… отошли… а сделать… некому… и у меня… кран… в ванной… течет… тоже… боюсь… как бы… что… не случилось…

– Так давайте мой муж подойдет, посмотрит, – предложила Тамара. – Володя. Вы помните его?

– Неудобно… как-то…

– Да что вы, дядя Изя, в самом деле! Что значит неудобно? Мы же соседями были, сколько раз вы меня выручали! Ой, что это я? – Она вскочила со своего места. – Да садитесь же!

– Нет… дочка… мне… скоро… выходить… – ответил старик. – А когда… я сяду… мне… потом… трудно… подниматься…

– И вы в трамвае календарики продаете?

– А что… мне… остается… делать… Не медали же… свои… – Он глубоко вздохнул и опустил глаза.

– А пенсия? – спросила Тамара.

– А что… пенсия… Разве… ее… хватает… За квартиру… заплатил… и все…

– А жить на что?

Старик пожал плечами.

– Так и не платите за квартиру! – предложила Тамара. – Неужели у нас законов нету? Вы же участник войны!

– Как… не платить… Государство… мне… эту… квартиру… дало… как же я… теперь… платить… не буду…

– Я смотрю, вы похудели совсем, – сказала Тамара с сочувствием. – Помню, каким молодцом были, дядя Изя.

– Ничего… дочка… живем… Я на рынке… одну… будку… знаю… там хлеб… на десять… копеек… дешевле… чем… везде… И потом… скоро… Мишенька… мой… приедет…

– Господи… – прошептала Тамара, а я заметил, как ее соседка по трамвайному сидению достала платок и промокнула глаза.

И внезапно все переменилось. Звонкие музыкальные аккорды прорезали унылую тишину вагона. Впрочем, тишины, как таковой, не было – были дребезжащие стекла, скрежет колес по рельсам и разговор дедушки с бывшей соседкой. Но тогда не было музыки. А теперь она появилась. Это в вагон поднялся мальчик лет девяти – чернявый и полуодетый. На его худых коричневых плечах тяжко висел настоящий баян. Над инструментом торчала пыльная голова мальчишки с горящими глазами, а снизу видны были тонкие, жилистые ноги в почти разорванных сандалиях. И он пел. Сам себе играл и пел. Прилично играл и так же прилично пел.

«А на том берегу-у-у незабудки цветут…» – выводил он своим от природы звонким цыганским голосочком.

И двигался по вагону. А на левой руке у мальчика висел прозрачный пакет абсолютно понятного всем назначения. В пакете уже что-то было – и монеты, и пара огурцов, и булочка с маком. Мальчик продвигался по вагону, делая короткие остановки возле тех, кто суетился, доставая из кошельков мелочь. Его глаза успевали четко отслеживать малейшее движение.

«А на том берегу-у-у свет любви не погас…»

И вдруг я увидел, как дедушка Изя дрожащей рукой полез в карман штанов. Он достал оттуда монету и, опасаясь промахнуться, долго нащупывал дырку в пакете баяниста. Потом этой же рукой украдкой, думая, что никто не заметит, смахнул слезу со своей щеки. И стал смотреть поверх людских голов – куда-то в даль. В одному ему известную даль.

Тем временем музыка смолкла – так же внезапно, как и началась. Цыганенок спрыгнул с подножки трамвая и стал оглядываться по сторонам.

– Дядя Изя, – услышал я голос Тамары, – зачем же вы?.. У вас и так на хлеб не хватает…

И тут старик сказал то, что навсегда отпечаталось в моей памяти.

– Видишь ли… дочка… в жизни… обычно… так… всегда… находится… тот… кому… еще… хуже… чем… тебе…

Я взглянул на него и в одно мгновение понял, что, в принципе, можно жить. Что можно решать неразрешимые проблемы, можно любить и быть любимым, можно гордиться своим городом, каким бы неприглядным порой он ни выглядел.

И еще мне очень захотелось, чтобы поскорее приехал домой «Мишенька», и у дяди Изи под конец жизни появилась бы надежная опора. Отставной военный, думаю, сумеет переклеить обои и починить кран в ванной. И разберется с соседями. И не позволит отцу искать по магазинам хлеб, который на десять копеек дешевле, чем везде.

Вскоре старик вышел из трамвая, чтобы, наверное, сесть в другой – идущий обратно. И уже там снова предлагать людям никому не нужные календарики. Впрочем, почему не нужные? Вот, например, тот, что мне дал в трамвае дядя Изя, я с тех пор постоянно ношу с собой – как маленькую иконку. И верю, что образ Христа повсюду оберегает меня.

Николаев

Июнь 2007 г.

Content

Юрий Гельман
Зал ожидания

Девяносто копеек

Зал ожидания

Глаза Джесси

Неоконченная повесть

Ночь в безымянном городе

Пляжный роман

Руди

Фото героя

Турист из Виттена

Календарик