Анна Малышева

Мастер охоты на единорога

Все события этого романа вымышлены, все совпадения имен и лиц – случайны.

Глава 1

– То, что вы мне рассказали, очень странно…

Осторожно произнеся эти слова, Александра сделала паузу и взглянула на стоявшего спиной к окну человека, ожидая ответа. Но мужчина не шевельнулся. Он был неподвижен, как манекен, а тусклый свет, падавший в комнату из двора-колодца, не позволял как следует рассмотреть его лица.

– Слишком странно, – не дождавшись его реакции, повторила художница. – И наверное, мне следует отказаться от вашего предложения. Мне кажется, вы требуете от меня невозможного, и я не уверена, что смогу вам помочь.

– А я вот убежден, что только вам это по силам! Мне много о вас рассказывали!

Произнеся эту лестную фразу, ее собеседник сделал несколько шагов и оказался рядом с Александрой, которая невольно встала со стула ему навстречу. Теперь они стояли лицом к лицу, и художница подумала, что никогда еще не видела такой необычной внешности.

«Такой внешности у своего современника!» – уточнила она, стараясь не слишком явно рассматривать хозяина дома, который внезапно задумался, словно забыл о ее присутствии. «Но в «Великолепном часослове герцога Беррийского» оно было бы на своем месте! Совершенно средневековый типаж!»

Человеку, на встречу с которым она специально приехала в Петербург из Москвы, было на вид около пятидесяти лет. При первом же взгляде на него поражала странная бледность лица. В ней не было ничего болезненного, скорее, это была блеклость кожи, почти не бывающей на солнце. Высокий лоб, вдавленные височные кости, крупный хрящеватый нос, слегка одутловатые щеки – все это словно сошло со средневековой миниатюры. Глаза, большие, бледно-голубые, выпуклые, влажно блестевшие, казалось, созерцали нечто, недоступное зрению Александры. Она только успела подумать, что хозяин полностью ушел в свой внутренний мир, как тот вновь заговорил:

– Вы можете, конечно, отказаться от моего предложения. Вы осторожны, и это прекрасно! – Тут он одарил художницу улыбкой, в которой было очень мало веселья и много холода. – Я понимаю, у вас возникли подозрения, законно ли то, что я вам предлагаю. Ведь так?

– Увы… – Александра кивнула, не сводя взгляда с его лица. Оно притягивало ее, мысленно она уже набрасывала портрет этого человека. Давно ничья внешность не будила у нее такого творческого энтузиазма.

– Хорошо… – Мужчина перестал улыбаться разом, будто выключил улыбку. Его глаза не изменили своего отсутствующего выражения. – Я сам виноват, что вы насторожились. Надо было больше довериться вам и рассказать все. Вы ведь почувствовали, что я о чем-то умалчиваю?

…Она и в самом деле сразу поняла, что Павел (он представился ей так по телефону, и сейчас она знала о нем не больше) говорит ей лишь очень малую часть правды. Их общение началось два дня назад. Ей на мобильный позвонили с незнакомого питерского номера. Мужской голос, который она услышала, ей сразу понравился, и она даже толком не поняла, почему. Он был спокойный, в нем звучала холодноватая любезность, а это было ей в тот момент очень кстати: Александра целую неделю сражалась с истеричной заказчицей, переходившей на визг по ничтожному поводу. Общение с Павлом показалось ей по контрасту очень приятным.

Тем более ее заинтриговало приглашение приехать в Питер для переговоров насчет некоего художественного произведения. Павел попросил номер счета, чтобы перевести деньги на дорогу, и никаких деталей не сообщил. Лаконизм был предельный, это указывало на серьезность предстоящего разговора. Клиент явно, как огня, опасался утечки информации и несколько раз повторил, что наслышан от человека, имевшего дело с Александрой, об ее умении хранить тайну. Имени этого человека он не назвал, а сама она не спрашивала, почувствовав, что отвечать на вопросы клиент не склонен.

Разумеется, Александра поехала. Она была рада хоть ненадолго вырваться из мастерской, которая по случаю летней жары превратилась в душегубку. Близкая крыша над мансардой дышала жаром днем и ночью. Открытые окна не спасали. Сквозняки, гуляющие по старому, вымершему особняку, чьи последние месяцы перед реконструкцией были уже сочтены, не освежали. Александре казалось, что она вдыхает и выдыхает огонь. Несколько пейзажей, взятых на реставрацию, хотя и обещали неплохой заработок, но навевали на нее скуку. К тому же заказчица, сдавшая их в работу, отчего-то сразу прониклась недоверием к Александре. Возможно, ей мерещилось, что художница, проживающая в заброшенном доме, может бесследно скрыться с картинами. Александре уже не раз приходилось сталкиваться с тем, что клиентов шокировало ее место обитания. Их можно было понять: они вынуждены были оставлять довольно ценные подчас произведения искусства в мансарде, отгороженной от мира лишь самой простой дверью, пусть и обитой ржавыми железными листами и запиравшейся на примитивные замки. Многих это пугало.

Александре, занимавшейся реставрацией картин и перепродажей антиквариата, становилось все труднее соперничать с конкурентами, принимавшими клиентов в современных мастерских, оборудованных сейфами и сигнализацией, разъезжающими на хороших машинах, подчас с охранником. У этой мастерской было единственное выигрышное преимущество – она располагалась в самом центре Москвы, на Китай-городе. Сама художница пользовалась безупречной репутацией и как реставратор, и как посредник в сделках между коллекционерами. Но ей не раз приходило в голову, что вскоре придется в корне пересмотреть свой образ жизни, чтобы продолжать работать.

«Конечно, такой огромной мастерской мне ни за что не снять, разве что за городом… – рассуждала она. – А если снимать помещение поменьше, мне негде будет повернуться со всем моим хламом… И потом, здесь я ничего почти не плачу за аренду, те гроши, которые с меня берет Союз художников, нельзя принимать всерьез. А вот на новом месте придется раскошелиться…»

Перспектива обновления очень пугала женщину. Она жила в этой мансарде пятнадцать лет, помещение досталось ей как бы по наследству после умершего мужа, которому оно и было первоначально выделено Союзом. Александра редко вспоминала свой брак добрым словом – недолгий союз с некогда талантливым, но совершенно погибшим, спившимся человеком, которым она увлеклась, будто в силу гипноза, был сущим мучением. Но сейчас она понимала, что ее независимое существование также было унаследовано от этого несчастливого брака. «Не выйди я тогда замуж – не было бы у меня этой мастерской. Не будь мастерской, за которую мне не приходилось платить, – не могла бы я быть такой разборчивой, беря заказы и совершая сделки. Из-за чего многие мои знакомые, люди образованные, талантливые, порядочные, от которых и ждать было невозможно, что они пойдут на сделку с совестью, все-таки участвовали в сомнительных махинациях с антиквариатом? Им нужно было платить аренду – вот жестокая, простая правда. А я, значит, которая внутренне их осуждала, не платила, и потому могла сторониться от грязи!»

Призрак грядущего переселения все больше обрастал плотью. Месяц назад в особняк явилась большая комиссия. Что они обследовали, что рассчитывали нового обнаружить в доме, где в большинстве квартир давно провалились полы, лопнули трубы, а в подвале стояла вода – было неясно. Александра была в мастерской и открыла дверь, когда к ней постучали. Комиссия не задавала вопросов, не осматривала помещения, спросили только имя художницы и что-то отметили в своих бумагах. После Александра спустилась к своему единственному соседу, скульптору Стасу. Тот все еще обитал на третьем этаже.

– Видала? – приветствовал ее скульптор, растирая покрасневший шрам на лбу. Когда он волновался или выпивал больше обычного, шрам краснел. – Это перед самым концом. Пропали мы с тобой, ангел мой Саша!

– Думаешь, выселят? – уныло спросила она.

– Выселят, реконструируют… И вот увидишь, хоть дом и останется на балансе Союза художников, такое отребье, как мы с тобой, тут жить уже не будет! Его сдадут или распродадут по частям, как торт! Я удивляюсь уже тому, что мы так долго продержались, в самом центре…

Впрочем, скульптор сильно не унывал. Его служанка, по совместительству модель и муза, суровая старуха, ненавидевшая весь белый свет и всех живых существ, за исключением своего подопечного, уже подыскивала ему мастерскую в ближнем Подмосковье.

– Ищи и ты что-нибудь, Саша! – посоветовал на прощанье Стас. – Не дожидайся, пока тебя выкинут с узлами на улицу… Чует мое сердце, от дома останется одна скорлупка… всю внутренность вычистят, и нас с тобой тоже… Как червей из гнилого яблока!

И скульптор захохотал, запрокинув кудлатую голову. Александра ушла от него, расстроенная. О ее будущем некому было похлопотать, и она была далеко не так беспечна. Художница решила браться за любые заказы и расходовать гонорары как можно экономней, чтобы не оказаться на улице в один прекрасный день. Обычно ей ничего не стоило растратить внушительную сумму за пару дней, купив необходимые книги, материалы для работы, и при этом она продолжала ходить в старой куртке с чужого плеча, питаться всухомятку и ездить на метро, потому что такси бывало ей не по карману. Копить деньги она не умела никогда, а сумма, необходимая для переезда в новую мастерскую, была чем-то настолько мифическим, что Александра боялась об этом думать.

И однако, когда пригласивший ее в Питер заказчик изложил всю суть задания, она готова была отказаться. Дело показалось ей странным и подозрительным…

– Собственно, скрывать мне нечего… – Павел расхаживал по комнате, и только порывистость его движений и выдавала волнение. Его лицо оставалось непроницаемым, а голос звучал ровно. – Просто я вас совсем не знаю… Но вы правы, совершенно правы, что насторожились.

Внезапно остановившись, повернувшись к женщине, он спросил, глядя прямо ей в глаза:

– А признайтесь, вы решили, что я склоняю вас к воровству?

Александра, которая не была готова к такому вопросу, нервно улыбнулась.

– Ну… честно говоря, такая мысль у меня мелькнула. Столько таинственности… И мою задачу вы описали так туманно… Мне показалось, – осторожно продолжала женщина, следя за лицом собеседника, на котором по-прежнему, ничего нельзя было прочесть, – что вы предлагаете мне, под выдуманным предлогом, незаконно проникнуть в запасники некоего провинциального музея… И помочь вам присвоить два хранящихся там старинных гобелена. Без ведома для хранителей…

Последние слова она произнесла уже почти шепотом, словно это могло смягчить их смысл. Павел, ничуть не смутившись, кивнул:

– Именно это я вам и предлагаю.

Несколько мгновений Александра думала, что ослышалась, до того безмятежно он произнес эти слова. И только когда их смысл стал ей окончательно ясен, покачала головой:

– Это невозможно. Будем считать, что я ничего не слышала.

Мужчина подошел к ней вплотную. Он стоял так близко, что она слышала его частое дыхание. Было ясно, что он очень волнуется.

– Я не предлагаю вам ничего красть, только кое-что разузнать! Я хочу получить то, что мне принадлежит по закону!

– Для этого есть другие пути, – у нее тоже участилось сердцебиение и начал срываться голос. – Если в музее по ошибке оказалась ваша вещь, вы можете потребовать ее обратно через суд… Насколько это будет успешно, нельзя предсказать, но музей маленький, провинциальный, и если у вас будет хороший адвокат… Доказательства…

– Да нет же! – Павел с досадой хлопнул в ладоши, словно одним ударом уничтожая все ее возражения. – Никакой суд не докажет моей правоты! Она очевидна только для меня, и будет очевидна для вас… если вы меня выслушаете.

Рассказ его был прост, но от этого ничуть не терял в своей диковинности. Александра, оставшаяся против воли, сломленная напором собеседника, его уверенностью в своей правоте, слушала, как сказку. И впрямь, в этой истории оказалось немало сказочного.

Если то, что рассказал ей Павел в первый час знакомства, звучало, как слабо завуалированное приглашение к совместному хищению из музейных запасников, теперь его слова приобрели другой смысл. Он доверился ей, и даже его холодноватый голос приобрел новые проникновенные нотки.

– Надо было начинать не с конца, – признался он, – а с самого начала. Но отчего-то мне казалось, что вы поймете меня с полуслова! Так вот, гобелены, о которых идет речь, всегда принадлежали моей семье. Мы их лишились из-за стечения обстоятельств, вследствие обмана… Если бы вы знали, сколько несчастий пришлось пережить моим предкам…

По словам Павла, его прадедушка и прабабушка со стороны матери происходили с юга Беларуси, с Полесья. Обедневшие шляхтичи, так называемые однодворцы, не имевшие в начале двадцатого века уже ни земли, ни леса, ни слуг, они решились переехать в Петербург. Там прадед получил место на почте. Должность он занимал невысокую, но жалованья вполне хватало, чтобы снимать квартиру на Васильевском острове. Там у пары родилось двое сыновей и дочь.

– Как ни странно, сохранились фотографии… – Подойдя к старому секретеру, почерневшему от многократных лакировок, Павел выдвинул длинный узкий ящик и достал несколько снимков, наклеенных на картон. – Это просто чудо, что они уцелели…

Александра вгляделась в героев рассказа. На одном снимке был изображен представительный, усатый господин в сюртуке, опиравшийся на спинку кресла. В кресле сидела дама, затянутая в черное платье, с воротником под самый подбородок. В углу студии красовалась пышная пальма. Перспективу создавал раздвинутый бархатный занавес с кистями. На другом снимке, в той же студии, в том же кресле сидели маленькие мальчик и девочка. Их можно было отличить только по прическам: светлые кудри девочки спускались ниже плеч, у мальчика они были подстрижены вровень с мочками ушей. На детях были одинаковые черные платьица с кружевными воротничками. Мальчик постарше стоял рядом с креслом. Александра сразу отметила его сходство с Павлом и решила, что это его дед, но заказчик указал пальцем на девочку:

– Бабушка!

– Очень милая, – сказала Александра, поднимая взгляд. – У вас ее глаза!

Собственно, у всех детей на снимках были светлые глаза навыкате, широко расставленные, с мечтательным, ускользающим выражением, такие же, как у Павла. Мужчина кивнул, пряча снимки обратно в секретер:

– Я на нее похож. Так вот, когда началась Первая мировая война, вся семья уехала из Питера, здесь стало голодно. Они отправились к дальним родственникам, на Волгу… Не правда ли, – горько усмехнулся Павел, – отличное место они нашли, чтобы скрыться от голода… Прадед заболел… Он умер где-то в дороге, на станции, от холеры. Там его и похоронили. Прабабушка несколько месяцев жила в деревне, рядом со станцией, она не могла решиться, куда ей деться с детьми, потому что той родни на Волги она не знала, это была родня мужа. Решила вернуться в Питер, но дорога уже была отрезана гражданской войной. Тогда она на свой страх и риск поехала в Сибирь…

Вздохнув, он подошел к окну и приоткрыл его:

– Что за лето… жарко, как в топке.

– В Москве то же самое…

Тронутая его доверительным тоном, Александра приблизилась и через плечо мужчины выглянула во двор – многоугольный, залитый асфальтом, стиснутый высокими желтыми стенами двор-колодец. В этот послеполуденный час безоблачного долгого дня асфальт дышал жаром. Стены отражали его и отдавали прямо в окна, открытые тут и там. Павел с досадой прикрыл створку.

– Не могу находиться в этой квартире летом, задыхаюсь. Вечером хочу уехать на дачу. Но сперва нам нужно договориться…

…Прабабушка, по его словам, скиталась с детьми почти по всей России. Едва не попала в Китай, но осталась в конце концов на Дальнем Востоке. Там от тифа умер старший мальчик, двое младших детей также болели, но выжили. Мужественная женщина бралась за любую работу, чтобы их поднять. Замуж она больше не вышла.

– Ей удалось устроиться воспитательницей в детский дом, где-то в Сибири, в небольшом райцентре. Там можно было кормиться самой и кормить детей. В нем они и жили, и учились вместе с другими детьми. К тому времени прабабушка распродала почти все, что удалось вывезти из Питера, для обмена на продукты, все, что соглашались купить, хотя бы за гроши. Потом была война… Дети к тому времени выросли. Сын был убит на фронте, дочь к тому времени вышла замуж. Перед войной у нее родился сын, это был мой отец.

Повисшая пауза показалась Александре очень долгой. Петр молчал, обхватив себя за локти, словно ему было холодно, хотя в комнате стояла изнурительная влажная жара. Характерный гниловатый душок питерского центра пропитал, казалось, толстые каменные стены доходного дома, где располагалась квартира. Старинная разномастная мебель, книги, выцветшие шторы и обивка кресел – все казалось влажным, покрытым испариной.

– После войны прабабушка с семьей дочери вернулась в Питер, – продолжал Павел, остановив отсутствующий взгляд на лице слушательницы. – Каким-то чудом нашлись прежние знакомые семьи, которые их приютили на первых порах, помогли с работой. Вскоре она умерла. Бабушка работала в школе, учительницей русского языка, до конца дней. С мужем она разошлась рано, и сына воспитала одна. Отец закончил Горный институт и стал инженером. В студенчестве он и женился. Ребенок был только один – это я.

Павел повел рукой, словно проводя в воздухе черту:

– Вот вся история моей семьи, в нескольких словах. Может, она вам и неинтересна, но она необходима для того, чтобы вы поняли суть вопроса. А сводится дело к тому, что я – единственный законный наследник фамилии, наследник мужского пола.

– Имущество, оказавшееся в музее, о котором вы говорили, относится к вашему наследству? – решилась спросить Александра.

– Вы уловили самую суть! – кивнул Павел. – Важно, чтобы вы понимали: я хочу вернуть свое, а не взять чужое. Хочу вернуть больше чем свое имущество, вернуть часть истории моей семьи, от которой уже совсем ничего не осталось!

…И когда Александра вновь услышала историю о гобеленах, с новыми подробностями, она уже не была так шокирована, как в первый час общения. Выяснилось, что в числе семейных реликвий, которые семья сперва вывезла в Питер из Беларуси, а затем из Питера на Дальний Восток и в Сибирь, находились два старинных шерстяных ковра, находившихся во владении этого рода уже несколько веков.

– Эти гобелены предположительно были сделаны в Брюсселе или в одной из передвижных ткацких мастерских на Луаре, в конце пятнадцатого века. – Бледное лицо рассказчика, освещенное желтоватым светом, падавшим со двора, светом не прямым, отраженным от стен, казалось лицом восковой фигуры, слегка подтаявшей от невыносимой жары. – В семью они попали когда-то в качестве части приданого…

– Тогда вы говорите об очень ценных вещах! – воскликнула Александра, пораженная этой подробностью, которую клиент привел впервые. Первоначально он выражался очень размыто, говоря просто о «двух старинных гобеленах». Под это определение можно было подогнать любые заурядные тряпицы, все достоинство которых могло заключаться только в почтенном возрасте. – Конечно, в то время в Бельгии было произведено немало гобеленов прекрасного качества, их можно найти во всей Западной Европе, и в Северной, и в Восточной… остается определить, какого уровня были эти вещи!

– Высочайшего… – внушительно понизив голос, заметил Павел. – Достойного лучших мировых музеев!

– Вы видели их? – уже не сдерживая волнения, спросила художница.

– Увы, никогда. Но бабушка видела их, выросла рядом с ними. Гобелены были последним, с чем пришлось расстаться. Тогда семья просто умирала с голоду… Они висели в комнате, за шкафом, над кроватью, где спала бабушка. Она хорошо помнит этих единорогов: одного упавшего, раненного, со стрелой в боку, другого – бегущего по лугу, озираясь, видимо, на охотника или на преследующую его собаку. Собственно, это один и тот же единорог, ведь сцены охоты относились к одной серии.

– Погодите… – Александру вдруг пронзила мгновенная дрожь, хотя она продолжала изнывать от духоты. – Значит, эти гобелены представляли собой сцены охоты на единорога?

– Именно так.

Павел ответил с краткостью, которая показалась Александре намеренной. Он был уверен, что художница уже получила богатый материал для раздумий, и оставлял ей время для анализа. Ее мысли путались, голова горела как в лихорадке. Александра облизала пересохшие губы.

– И это все, что известно? – спросила она, внезапно охрипнув от волнения. – Фотографий у вас не сохранилось?

– Увы, нет… – Восковое лицо мужчины потемнело, словно от мрачной мысли. – Но я хорошо помню, как их описывала бабушка. Фон – синий, усыпанный сорванными цветами и травами. Бабушка вспоминала, что было много розовых и красных цветов.

– Так называемый мильфлер, растительный декор, – Александра вновь облизала губы. – А что еще? Были там охотники? Дамы? Собаки? Другие животные или птицы?

– Ничего, – Павел сделал несколько шагов, и остановился посреди комнаты, словно наткнувшись на невидимое препятствие. – Или это были самостоятельные, отдельные изображения, или части больших гобеленов, утративших с веками целостность. Все-таки надо учесть, что хранили их не в музее, а в обычном доме, причем не в самом богатом. Климат и в Белоруссии, и в Питере сырой. Шерсть, соприкасаясь со стеной, могла постепенно гнить…

– Как и случилось в случае с серией ковров «Дама с единорогом», – взволнованно произнесла Александра. – Когда их обнаружили в середине девятнадцатого века, в провинциальной префектуре, нижние части были уже безнадежно испорчены, их после пришлось выткать заново… Скажите, семейное предание не сохранило какие-то дополнительные сведения об этих коврах? Кто их получил в приданое, при каких обстоятельствах? Я понимаю, что в пятнадцатом, шестнадцатом веках девушка из состоятельной знатной семьи могла получить в приданое серию шерстяных или шелковых шпалер, среди прочих ценностей… Но хотелось бы знать, изготовлены они были специально, к ее свадьбе, или куплены когда-то предками? И в каком веке ковры появились в семье?

Она задавала вопрос за вопросом, следя за лицом собеседника, безуспешно пытаясь прочесть на нем то, чего он, по всей видимости, не торопился ей открывать. Сердце билось так сильно, что художница была вынуждена присесть, придвинув оказавшийся рядом стул. С улыбкой, которая отчего-то вышла виноватой, она обратилась к Павлу как можно мягче и убедительней:

– Если бы вы рассказали мне все, действительно, все, что вам известно об этих шпалерах, мне было бы проще действовать…

– То есть вы согласны и готовы мне помочь? – незамедлительно откликнулся мужчина, проигнорировав предыдущие вопросы.

– Только это вас и интересует? – подняла брови слегка уязвленная художница.

– Я преследую только одну цель: вернуть гобелены в семью. Вы, как мне думается, хотите получить вознаграждение. Что еще может интересовать меня и вас?

– Меня прежде всего интересует, с чем конкретно мне придется иметь дело, – призналась Александра.

– То есть вознаграждение для вас вторично? – в голосе собеседника зазвучала нескрываемая ирония.

– Для меня важнее всего то, ради чего все затевается! Именно, насколько эти гобелены старинные, ценные, редкие… Уникальные, судя по вашему описанию!

«И может ли быть правдой та догадка, в которой я даже самой себе не решаюсь признаться!» – подумала Александра.

– Поверьте, они уникальны, прежде всего для меня, – ответил наконец Павел.

– И больше вы мне ничего не скажете?

– Да больше и не нужно ничего говорить, – коллекционер слегка пожал плечами. – К чему вам лишние подробности? Вы ведь не собираетесь писать диссертацию по этим гобеленам. Напротив, я надеюсь, вы никогда никому и не скажете о том, что имели с ними дело. Так что минимум информации – это то, что вам нужно. В сущности, я рассказал уже даже слишком много…

Повисла тяжелая пауза, нарушаемая только частым щелканьем часов, заключенных в футляр красного дерева. Часы – расхожий образчик ампира, украшенные бронзовыми колоннами и фигурой в античном стиле, – стояли на письменном столе, втиснутом в угол у окна. Александре бросился в глаза толстый слой сизой пыли, покрывавший отполированную столешницу. На столе не было ни единой книги, ни безделушки – ничего. «Видимо, хозяин не часто за него садится!» – подумала она, обводя взглядом кабинет. Те же следы запустения были повсюду – казалось, в комнату давно никто не входил. В ней дышалось тяжело, как в склепе. «Да, Павел же сказал, что не выносит жары и живет на даче. А это лето стоит двух…»

– Я нуждаюсь в деньгах в настоящее время. – Художница выдержала испытующий взгляд собеседника, который, казалось, стремился проникнуть в самую глубину ее мыслей. – И не делаю из этого тайны. Но на уголовщину я не согласна! Не скрою, хотя вы и убедили меня, что ваша семья рассталась с гобеленами из-за крайней нужды, все же нынешний их законный обладатель – музей, а любое покушение на его собственность – кража. Причем сяду-то я!

– Я гарантирую вам полную безопасность и безнаказанность, – перебил Павел. – Никакой ответственности не последует!

– В таком случае почему бы вам самому не поехать туда и не взять то, что вам принадлежит по праву? – довольно ядовито спросила женщина.

Павел передернулся, словно его укололи иглой.

Помолчав, он неохотно признался:

– Я там уже побывал… В мае. И боюсь, меня запомнили.

– Вот как… Значит, у вас ничего не получилось?

– Я просто взялся не с того краю, – с досадой проговорил мужчина. – Пошел напролом, вот как с вами… Знаете, когда человек думает, что его просьба справедлива, он делает такие ошибки, каких никогда не сделает лжец!

Александра безмолвно склонила голову, соглашаясь с этим доводом.

– Я переполошил их всех, но к счастью, они так ничего и не поняли. Наверное, посчитали меня сумасшедшим… Надеюсь, что так они и решили! Вы будете действовать согласно моим инструкциям, и никаких неприятных сюрпризов вас не ожидает!

Он прижал руку к груди, в его голосе зазвучали сердечные нотки:

– Поверьте, я не стал бы поручать вам заведомо провальное дело! Какой в этом смысл?

Услышав эти слова, Александра исполнилась самых худших опасений. Она ничуть не верила в то, что этому человеку может быть важна ее безопасность и свобода. «Этого и нельзя требовать, ведь он просто нанимает меня для рискованного предприятия, в котором сам потерпел неудачу. Но почему меня? Почему не взять обычного мошенника, каких много крутится рядом с коллекционерами? Эти Эрмитаж ограбят, если им заплатят, пролезут в любые запасники, подменят что угодно на что попало… Что происходило уже сотни раз. И эти преступления никак не освещаются, о них просто не знают или молчат, потому что огласка влечет за собой ответственность. А отличить одну черную кошку от другой может только хозяин, как говорил один мой знакомый музейный работник!»

– Видите ли, – она старалась говорить спокойно, хотя ее сжигало мучительное волнение. – Так или иначе, я должна пойти на большой риск. Я сразу вам скажу, что никогда ничем подобным не занималась. Почему вы обратились именно ко мне, непонятно. Я не спрашиваю, кто именно мог меня рекомендовать с такой странной стороны, потому что вы, кажется, не очень любите отвечать на вопросы…

Павел с насмешливой улыбкой кивнул, но за этой маской ей удалось различить такое же сильное беспокойство, какое испытывала она сама.

– Если бы я хотя бы знала, что это за вещь… Ради чего я рискую… С чем мне придется иметь дело… Мне было бы проще решиться.

Александра ощутила, как к лицу прилила кровь, и взглянула на окно, закрытое наглухо. Павел проследил за ее взглядом, но не сделал ни малейшего движения в ту сторону. Ей впервые подумалось, что окно он закрыл для того, чтобы их разговор не услышали случайно соседи, также томившиеся у открытых настежь окон.

– Что вас интересует? – после томительно долгой паузы осведомился Павел. – Имя художника, нарисовавшего макет, по которому был изготовлен гобелен? Я не знаю его. Имена макеттистов никому не известны. Вы же сами знаете, должно быть, какая чушь все эти «мастера Анны Бретанской», которым приписывают чуть не все художественное наследие последних двадцати лет пятнадцатого века… Якобы один и тот же человек и «Персея» создал, и «Жизнь Пречистой Девы», и ковры из музея Клюни… А на самом-то деле одному человеку это было бы не под силу, а стилистическая близость ковров… Что ж, тут трудно удивляться близости! Картину создает один мастер, но ковер создают трое! Художник рисует макет, картонщик переводит его в большой размер, привнося при этом кое-что свое… Ну а на заключительном этапе лиссье, то есть ткач, создает само произведение, основываясь на собственных приемах и опять же проявляя порой фантазию… Живопись шла вперед огромными шагами, а шпалеры оставались верны прежним приемам… Они были последним оплотом средневекового искусства, которое уже уступало месту другим формам…

Увлекшись темой, которая явно была ему близка, Павел говорил быстро и страстно, широко жестикулировал, но его лицо оставалось до странности бледным, словно на него никогда не падало солнце. Был жуткий миг, когда Александре померещилось, что перед нею вещает механическая кукла, вроде тех заводных манекенов, которые населяли кунсткамеры европейских монархов. Порывистые движения и неподвижное, словно отлитое из фарфора или воска, лицо в совокупности оставляли неприятное, искусственное впечатление. «Это маньяк или просто больной человек с выродившейся кровью, что не редкость среди наследников старинных родов… Насчет своей родовитости он не врет, тут и документы никакие не нужны, достаточно на него посмотреть, послушать его… Конечно, он очень занятный, конечно, просвещенный собеседник… Более того, он завораживает! Но может быть, он опасен. Я совершенно напрасно его слушаю, оставляя ему надежду на то, что вдруг соглашусь. Это немыслимо связаться с ним. Я попаду в тюрьму! Для него моя жизнь значит не больше, чем для какого-нибудь его предка-шляхтича жизнь холопа! Посылает к волку в зубы, а сам уверяет, что это не опасно!»

И все же она слушала, не в силах прервать рассказчика, попрощаться и уйти. Ее все больше интриговала одна особенность его повествования. Он сыпал именами, половину которых художница, до сих пор интересовавшаяся гобеленами только случайным порядком, не знала, упоминал технические приемы плетения и окраски нитей, о которых она понятия не имела… Но как будто намеренно избегал произносить слова, которые так и просились на ум Александре. Наконец она не выдержала.

– Конечно, – произнесла она, воспользовавшись тем, что Павел сделал небольшую паузу, – все гипотезы о личности средневековых авторов макетов – это только гипотезы. Мы не знаем достоверно даже тех подробностей, которые касаются таких крупных фигур, как Жан Прево, так называемый Мастер Мельниц, например, а ведь он был официальным живописцем Бурбонов! Имел ли он отношение к созданию макетов для знаменитой «Дамы с единорогом»? Кто знает… Он мог его иметь – вот то, что можно сказать, не погрешив против правды. И потому ему можно с легкостью приписать авторство всех гобеленов, созданных в ту пору… Авторство знаменитой нью-йоркской серии, «Охоты на единорога», например!

– Да, так часто и делается учеными мужами и дамами, – с тонкой усмешкой произнес Павел. – Они утверждают все, чего не могут опровергнуть. Это очень удобно.

– И даже то, что семь гобеленов цикла «Охоты на единорога» явно неоднородны стилистически, их не смущает! – продолжала Александра, радуясь, что Павел постепенно заходит в расставленную ею западню. – Куда проще приписать их все одному художнику и сказать, что различия в стиле на совести ткачей-исполнителей, которые, как известно, могли быть разбросаны по разным мастерским и даже городам… А ведь ткач совсем не имел такой большой свободы действий, чтобы самостоятельно менять рисунок.

– Совершенно верно! – кивнул мужчина. – С вами приятно иметь дело, вы в курсе истории вопроса. Более того, после 1476 года ткач и не мог иметь никакой особенной свободы действия. В Брюсселе было подписано соглашение между гильдией ткачей и гильдией художников и картонщиков. Согласно этому соглашению, ткач имел право лишь менять по своему усмотрению рисунок листвы, деревьев, кустов, цветов и животных. Композиция и человеческие фигуры были целиком доверены художникам. И это была необходимая мера, потому что были вопиющие случаи, когда готовый ковер очень сильно отличался от созданного художником макета. Так что уже в конце пятнадцатого века руку одного мастера можно было узнать, даже если его картоны разошлись по разным мастерским… И все же наши современные исследователи с легкостью компонуют уцелевшие шпалеры, то приписывая их все разом одному мастеру, то вдруг лишая его права авторства. Честно говоря, это самая темная область искусства, именно потому что над каждым ковром работало множество разных творцов…

– И все же гобелены в Нью-Йорке не случайно объединены в серию, – заметила Александра самым невинным тоном, видя, что собеседник уже почти попался в ловушку. Она решила хитростью выманить то, что Павел, по всей видимости, не желал сообщать добровольно. – Стилистически они разные… Насколько я их помню. И все же у них есть кое-что общее, помимо темы – охоты на единорога. На каждом проставлены две буквы, «А» и оборотное «Е», которое выглядит, как «Э».

Павел, внезапно содрогнувшись всем телом, резко обернулся и взглянул в сторону окна: на жестяной отлив с внешней стороны в этот миг опустился взъерошенный сизый голубь. Он скреб когтистыми лапами по раскаленной жести, пытаясь примоститься на неудобном узком отливе, а потом с шумом взлетел и пропал в желтом мареве, наполнявшем двор-колодец.

– На ваших гобеленах со сценами охоты на единорога не было таких инициалов? – после паузы добавила Александра.

– Значит, у вас родилась версия, что гобелены, принадлежавшие моей семье, могли относиться к этой знаменитой серии, купленной когда-то во Франции семьей Ротшильдов? – вопросом ответил Павел, не сводя взгляда с окна, хотя смотреть там было уже совершенно не на что. Его голос звучал совершенно спокойно. – К знаменитой серии из музея Клуатр в Нью-Йорке?

– Что вы… – пробормотала Александра, смущенная его бесстрастием. Она ожидала совсем другой реакции. В этот миг художница чувствовала себя глупой девчонкой, вздумавшей насмехаться над учителем, забыв о том, что он может поставить ей двойку. – Какие я могу строить версии, если никогда не видела этих гобеленов! Просто у меня мелькнула мысль, что тема охоты… Единорог… Время изготовления – вы сами назвали конец пятнадцатого века… Все это соответствует серии из музея Клуатр.

Последние слова она произнесла еле слышно. Ей стало окончательно ясно, что этот человек не принадлежит к той категории коллекционеров, которые, сев на любимого конька, теряют голову и выбалтывают секреты. Павел кивнул с насмешливым вниманием:

– Очень интересно. Да, по правде сказать, ничего странного нет в том, что вы так подумали. Я и сам, когда стал в свое время наводить справки, основываясь на том, что слышал о гобеленах от бабушки, был одержим этой мыслью.

Павел внезапно щелкнул пальцами. В квартире стояла такая тишина, что звук показался неприятно громким. Александра слегка поежилась.

– Да что там, я так и думал, что наши гобелены из той самой серии! – Его голубые глаза, выпуклые, влажно блестевшие, померкли, словно от тайной тяжелой мысли. – Правда, о буквах я ничего никогда не слышал. Но, поразмыслив, решил, что эти наши два ковра все же существовали сами по себе, независимо, отдельно от тех, знаменитых.

– Почему вы так считаете?

– Ну, вы же знаете, наверное, – педантично заговорил он, – что серия «Охота на единорога» считается изготовленной к свадьбе французского короля Людовика Двенадцатого, когда он собирался жениться на королеве Анне, вдове короля Карла Восьмого. «АЭ» или «АЕ» – это предположительно первая и последняя буквы ее имени, которое писалось как «АННЕ».

– Так и есть! – кивнула Александра.

– Кроме этих букв, – продолжал Павел, – на гобеленах существовал еще королевский герб, герб Валуа. Во время первой французской революции эти гербы были сведены с гобеленов, больше их там нет.

– Так, ну и что же?

– Дело в том, что те два ковра, за которыми я вас собираюсь снарядить в поход, – он вновь улыбнулся, словно предлагая оценить свою иронию, – находились в нашей семье задолго до первой французской революции. Тогда наши предки жили в Польше. И если о буквах мне ничего не рассказывали, то вот гербы на коврах были. Бабушка описывала только королевские лилии, но я уверен, что это были именно гербы Валуа. Именно эта династия владела французским троном во время изготовления ковров, да и много позже…

– Были?! – ошеломленная, художница прижала руку к горлу. Ей не хватало воздуха. – И вы так спокойно говорите об этом?! Но наличие гербов как раз почти полностью доказывает принадлежность ваших гобеленов к коврам серии Клуатр! А букв ваши родственники могли не заметить! Они могли потускнеть со временем или даже остаться на утраченных частях гобеленов, если такое случилось… Но это будет сразу понятно!

Мужчина остановил ее резким жестом:

– Не будем говорить о том, чего мы не узнаем прежде, чем увидим гобелены.

«А в ловушку-то заманил он меня…» – растерянно думала Александра, видя, как Павел прохаживается по комнате, рассеянно проводя пальцами по спинкам выстроившихся вдоль стен стульев, словно впервые обнаружив на них толстый слой пыли. Художница понимала, что теперь ей трудно будет отказаться от задания.

Она готова была согласиться, не в силах больше выносить этого молчания, нарушаемого только тихим скрипом паркета и тиканьем часов, когда Павел, остановившись, проговорил, глядя прямо ей в глаза:

– В мою семью ковры попали до того, как повсеместно начали уничтожать гербы, клейма и прочие приметы, которые могли указать на принадлежность королевской семье. Подчеркиваю – до. И никаких инициалов «АЕ» на них изначально не было. Этих ковров никогда не касались ничьи чужие руки. А на коврах из серии Клуатр, которым до Ротшильдов пришлось сменить несколько хозяев, инициалы остались, но гербов нет.

– И что же это значит, по-вашему? – теряя терпение, воскликнула художница.

– Если, как вы предположили, мои гобелены со сценами охоты на единорога могли иметь отношение к той серии, то есть только одно объяснение тому, как с них исчезли инициалы, которые никто не уничтожал! – Павел продолжал гипнотизировать замершую слушательницу пристальным и в то же время отсутствующим взглядом выпуклых, влажно блестевших глаз. – Только одно объяснение: ковры были выполнены теми же лиссье, по макетам того же художника, имевшимся у них в мастерских. Но уже нелегально, для продажи на сторону, с выгодой в свою пользу. Потому они, конечно, не маркировались именем королевы Анны. В таком случае мы имеем дело с аутентичными копиями недостающих гобеленов серии музея Клуатр… Точное число гобеленов в серии, как мы знаем, никогда неизвестно, если нет письменных свидетельств той эпохи. – Мужчина торжествующе прищелкнул пальцами. – Также, может статься, никакого жульничества и не было, а просто заказчик по каким-то личным причинам предпочел не включать эти гобелены в свадебный набор ковров и отмел их еще на стадии макета. Они все-таки были изготовлены и маркированы королевским гербом, но в подарок не вошли. Так или иначе, есть огромная вероятность, что макеты нарисовал тот же художник, который создал прославленную серию музея Клуатр в Нью-Йорке. Назовем этого безымянного гения «Мастером охоты на единорога». Есть же «Мастер теней», например, «Мастер Страшного Суда»… Мы не знаем их имен и называем их по тем художественным сюжетам и приемам, благодаря которым они вошли в вечность.

– Это невероятно… – Женщина в смятении провела пальцами по влажному лбу. – Это может стать мировой сенсацией!

– Я не произносил бы таких громких слов… – На бледных губах собеседника появилась неявная улыбка. – Но все может быть. Как вы считаете, музей Клуатр заинтересуется вашим открытием?

Намеренно или случайно он выделил слово «вашим» убедительной, мягкой интонацией. Александра нервно сглотнула.

– Но для начала вам и мне нужно хотя бы заполучить мои ковры, – Павел произнес это словно с сожалением. – А там уж мы с вами начнем строить предположения. Итак…

Он сделал паузу.

– Согласны ли вы поохотиться на единорога?

Глава 2

Когда поезд отошел от перрона Витебского вокзала, Александра вытащила из кармана джинсов часы с оторванным ремешком и нетерпеливо взглянула на них. Тот же самый жест она неоднократно повторяла на перроне, сверяя время на своих часах с циферблатом вокзальных часов, и Павел, провожавший ее, улыбался:

– Не терпится? Вы будете на месте в час дня примерно.

– Да мне не терпится, очень не терпится, – отвечала она, давно перестав скрывать свое волнение. – Представьте, я считаю минуты…

И вновь на его губах появилась улыбка, но такая бледная, что женщина была не уверена, что уловила ее.

Теперь, сидя в купе поезда, который уже набрал скорость, она вновь повторяла про себя несложные указания, которыми снабдил ее в дорогу Павел, как только она согласилась заняться его делом.

«Действительно, все просто! – говорила она себе, следя за мелькающими в окне пригородными платформами. Закат не торопился, хотя время близилось к одиннадцати вечера. Белые ночи давно закончились, но здесь, на севере, все еще было светло допоздна. – Если не вдумываться, что я иду практически на преступление, то все действительно проще простого…»

Умывшись, она вернулась в купе и легла, не раздеваясь, поверх одеяла, закрыв глаза. От нетерпения ее слегка лихорадило. Александра так волновалась, что едва поздоровалась с соседями по купе, а если бы ее попросили описать их лица, она не смогла бы этого сделать, хотя обычно память художника ее не подводила. Перед нею сейчас проходили совсем другие лица, появлявшиеся из темноты и снова в ней исчезающие.

…Она видела лицо Павла, удивительную бледность средневекового узника, заключенного на дне каменного «мешка». Затем вдруг появлялось лицо преподавателя в Академии художеств, где она училась когда-то, лицо, которое она старалась вычеркнуть из памяти, но иной раз видела так ясно, словно они встречались вчера. Неудачный первый роман, который закончился беременностью и едва не завершился самоубийством. От самоубийства ее тогда удержала подруга, она же уговорила избавиться от ребенка. Расплата была жестокой – врачи единогласно твердили Александре, что у нее никогда не будет детей. Потом она видела лицо первого мужа, скульптора, с которым она тоже познакомилась в Академии, в Питере. Скоропалительный студенческий брак, возвращение в Москву, к родителям Александры, и очень быстро рухнувшие отношения. И тогда появлялось лицо второго мужа, Ивана, человека странной, исковерканной судьбы, талантливого и погибшего от собственной слабости художника, чье имя еще помнили коллекционеры, но давно забыли друзья…

Александра резко отвернулась к стене, словно пронзенная молниеносной судорогой. «Почему я их всех вдруг вспомнила? – почти в гневе на саму себя думала она. – Ведь это сплошь неудачи… Провалы… Правда, с Иваном нас разлучила лишь смерть, но только потому, что я жалела его, не могла бросить, видела, что он скоро сведет себя в гроб пьянством, и потому оставалась рядом, чтобы он хоть не умер в канаве, как бездомная собака… Какая там любовь! Не было любви. Наверное, никогда не было!»

И снова она увидела лицо Павла в тот миг, когда они прощались на перроне, это странное лицо со средневековой картины. Его водянисто блестящие, выпуклые глаза хранили загадочное выражение, на губах блуждала неявная улыбка. «Зачем я о нем думаю?»

Она резко села, прижав ладони к лицу, вдруг запылавшему, словно его коснулось пламя. «Только не это… – Александра зажмурилась и сжала губы, словно давя между ними слово, которое готово было сорваться. – Только не это. Я больше не хочу ни от кого зависеть!»

Одиночество давно не пугало ее. Александра знала среди своих знакомых ровесниц, женщин, которым перевалило за сорок, тех, кто панически боялся остаться без пары. Дело было даже не в том, что на этих женщин давило мнение родственников и друзей. Приятельницы признавались ей, что вечерами, почему-то особенно вечерами, их охватывает самая настоящая паника, если они остаются в доме одни. Александра с сожалением думала о близкой подруге, заключившей, видимо, в разгаре такой паники, случайный и ненужный брак. То, что образовалось в результате, никак нельзя было назвать семьей, и теперь подруга готовилась к разводу.

«Я завидую тебе, Сашка! – сказала ей подруга во время последней встречи. Они случайно увиделись на выставке. – Вот ты вроде бы живешь среди нас и в то же время паришь в облаках. Тебя как будто никакие наши дрязги не касаются. Может быть, ты и права… Я заметила, что к тебе и мужчины-то подходить боятся!» Александра тогда отшутилась, сказав, что предпочла бы не наводить на мужчин такого почтительного страха, но у нее остался горький осадок от разговора. Художнице было неприятно узнать, что ее поведение может действовать на кого-то, как ушат ледяной воды. Она ни с кем не кокетничала, и если человек вызывал у нее симпатию, относилась к нему дружески, и только. «А люди думают, что я строю из себя недотрогу!»

Она никогда не стремилась к исключительности, не считала, что одиночество – это ее призвание, как другая ее подруга, очень религиозная, не ушедшая в монастырь по причинам, которые внятно никому не могла объяснить. Александра считала, что причина ее нерешительности как раз в том, что, сделав этот шаг, женщина перестала бы быть исключением из общих правил и стала «как все» в той среде, в которую попала бы. А как раз этого та и не хотела. Александра внутренне ежилась, понимая, что тоже кажется окружающим белой вороной. «И возможно, многие считают, что я просто ломака, которая остается одна и не заводит романов, чтобы казаться интересной и исключительной!»

И все же она сама понимала, что в ее отношении к мужчинам есть что-то странное. Александра смотрела на них, словно сквозь стекло, и даже если человек был ей симпатичен, продолжала ощущать эту преграду. «Вот, этот Павел…» Ее мысли вновь вернулись к питерскому коллекционеру. Она лежала, отвернувшись к стене, слушая, как устраиваются на ночь соседи, тихие, немногословные минчане, с которыми художница перекинулась всего несколькими фразами. «Да, Павел. Ведь он мне очень интересен, он прекрасный собеседник, у нас много общих тем. Он явно авантюрист, а ведь и мне не чужда эта черта! Если бы не она, я не попадала бы в такие передряги, из которых приходилось выпутываться, порой со страшными усилиями… Я сразу подумала, что он мне нравится. Как интересная модель для портрета, потому что у него необычная внешность. Почему бы не сказать себе честно, что он мне в принципе нравится? Ведь так поступила бы любая нормальная женщина! А я просто боюсь это сказать. Боюсь, потому что никогда ничего хорошего из этого не получалось и никогда уже не получится… Я уверена в этом!»

И все же она заснула с теплым, давно забытым чувством, название которого знала, но не желала произнести даже про себя. Это была не любовь и даже не влюбленность, но возможность влюбленности, и это сознание сообщало наступившей ночи оттенок настоящей авантюры.

В Минске на вокзале ее никто не встречал, да и нужды в этом не было: Александра бывала в этом городе не раз, иногда задерживалась на несколько недель, а как-то, несколько лет назад, даже провела здесь пару месяцев, возвращаясь в Москву лишь на пару дней. Ее тогда пригласили для участия сразу в серии экспертиз и последовавшем затем аукционе. Организаторы аукционов оплачивали ей гостиницу, но в основном Александра жила у подруги.

С Татьяной они были знакомы еще по институту, та тоже училась на отделении живописи, но курсом выше. Курсы перемешивались на натурных классах, и девушки часто оказывались рядом. Они болтали друг с другом, и у них постепенно сложились ровные, ни к чему не обязывающие приятельские отношения. Ни одна из них не стала бы изливать перед другой душу, да и попав в беду, вряд ли бы обратилась за помощью… И все же воспоминания у нее остались хорошие, и когда она узнала, что Татьяна – сотрудница пригласившего ее аукционного дома, то очень обрадовалась. Тем летом они сдружились уже по-настоящему. Татьяна одна воспитывала двоих детей, муж, тоже художник, уехавший работать в Польшу, помогал ей лишь советами, которые давал по Интернету. Сама женщина в шутку называла себя соломенной вдовой, но в ее ироническом тоне слышалась горечь. Она много работала, неплохо зарабатывала, пользовалась вниманием у мужчин и все же, как подозревала Александра, отчаянно тосковала. Татьяна так ценила каждую минуту общения, что прямо настаивала, чтобы старая знакомая жила у нее.

С тех пор они не созванивались. Усевшись в кафе, в одном из переулков возле привокзальной площади, Александра заказала кофе со сливками и памятные ей еще по прежним временам вкуснейшие маленькие пирожки. «Здесь как будто ничего не меняется! – сказала она себе, оглядывая чистенький зал, окна с витражами, светильники из чеканной меди, стилизованные под Средневековье. – Время будто застыло…»

Она ничуть не удивилась тому, что пирожки, принесенные ей, оказались такими же вкусными. Официантка, правда, была уже другая. Александра принялась за еду, попутно составляя план действий. Вчерашний горячечный сумбур улегся. Она по-прежнему была убеждена в том, что ей предстоит совершенно невероятное дело, но теперь обдумывала его спокойно, почти холодно. Иной подход принес бы только убытки и ошибки, как она знала по опыту.

«А в этом случае можно и в тюрьму загреметь! – заметила про себя Александра, отпивая кофе. – Хотя Павел утверждает, что все продумал и мне ничего не грозит, но что же он может еще сказать? Ему требовалось, чтобы я согласилась и подставила свою голову под нож. Он провел игру блестяще, надо признать! Сперва шокировал, чуть не прямым текстом предложив соучастие в краже из музея, затем начал вилять и рассказывать трогательные семейные предания… А потом, напугав и рассердив меня как следует, выпалил из всех пушек сразу! «Охота на единорога»! Неизвестные гобелены серии Метрополитен-музея… Конечно, это все предстоит доказывать с пеной у рта, терпеть пинки и насмешки от коллег и, может быть, это дело меня уничтожит, как уважаемого эксперта. Но может быть… Может быть, это начало совсем иной жизни!»

Устремив взгляд в полупустую чашку, она вспоминала инструкции, полученные от Павла напоследок. В Минске ей задерживаться не стоило. Сейчас нужно было сесть на поезд, идущий в небольшой старинный город в Западной Беларуси. Езды туда было шесть часов. «Значит, – прикидывала про себя художница, – я буду там в лучшем случае только к вечеру, ведь на поезд сразу не сядешь… Итак, день потерян…»

Именно это соображение и заставляло ее медлить, наслаждаясь тишиной кафе, как ни странно, почти пустого в этот обеденный час. «В сущности, – говорила себе Александра, – логичнее будет уехать ночным поездом, чтобы быть там утром. Значит, у меня в запасе целый день!» Это открытие ее порадовало. Александра сама себе не хотела признаваться в том, что отчаянно трусила, и ей хотелось оттянуть тот момент, когда придется переступить порог маленького музея, который ей предстояло попросту обокрасть…

«Да, да, так это и называется, – твердила она про себя, чувствуя, что щеки обдает жаром. Ей становилось трудно дышать, по шее и по спине бежали колющие мурашки. – Именно кража, и ничто иное. Павел может изобретать свои собственные словесные конструкции, убеждать, в чем угодно, но он послал меня именно на это неблаговидное дело. А я согласилась, потому что просто не могу с собой справиться. Мне нужно увидеть эти гобелены! Нужно!»

Собственно, совершать прямую кражу Павел ей не предлагал. Ее задача была иной: приехать в музей, познакомиться с сотрудниками под тем предлогом, который изобретет сама художница, хотя бы в качестве художника-копииста, который желает несколько дней поработать в музее. Обычно такие просьбы никакого сопротивления у музейных работников не вызывают. Тем более Александра приехала из Москвы. Внимание столичной публики могло польстить провинциалам, как, не без доли снисходительной иронии, заметил Павел.

– Я-то сам не мог выдать себя за художника, когда приехал туда два месяца назад, в мае, потому что совершенно не умею рисовать, – с усмешкой заметил Павел. – В экспозиции – там всего пять-шесть залов – я гобеленов не нашел, да и не надеялся на это особенно. Стало быть, они хранились в запасниках… Попробовал выдать себя за питерского журналиста, который приехал писать статью о коврах и гобеленах, но мне сразу не поверили. Ничего странного! У каждого поступка есть свои причины, и по какой-такой причине питерский журналист вдруг отправится в такое путешествие, чтобы посетить музей, который никогда гобеленами и коврами не славился. Их специализация – это история края, природа, ремесла, быт… Честно говоря, я еле ноги оттуда унес, заведующая стала задавать мне неудобные вопросы… было такое впечатление, что она готова вызвать милицию!

– Но почему вы думаете, что у меня получится осмотреть запасники или хотя бы увидеть каталог предметов, находящихся на хранении? – спросила его Александра. – Вы что же, считаете, что мое умение рисовать откроет передо мной все двери и сердца?

Павел тогда лишь улыбнулся и сделал загадочный жест, словно нарисовав в воздухе волну. Александре оставалось только строить предположения о том, что он имел в виду. Впрочем, ей все было ясно. Павел, по его собственному утверждению, сунулся в музей сгоряча, ничего толком не обдумав и отчего-то решив, что добыть гобелены никакого труда не составит. Он попросту надеялся их купить, помня о том, что даже самые богатые музеи не гнушаются тем, чтобы регулярно распродавать часть своих сокровищ. Но заведующая отделом хранения не только не желала идти навстречу его желаниям, она попросту выставила его, едва он заикнулся о своем корыстном намерении ознакомиться с запасниками.

– Так что вам, Александра, придется исправлять мои ошибки, – с грустью заметил он на прощанье. – Главное, не наделайте своих, иначе нам никогда не увидеть этих единорогов. Там, в музее, все уже насторожились, так что ведите себя как можно нейтральней. У вас простая задача: узнать любым путем, действительно ли гобелены находятся в этом музее. Мои сведения, быть может, устарели… Я получил их случайным образом, от приятеля, который видел их там в марте этого года. При каких обстоятельствах – мне неизвестно. Он просто мельком описал два гобелена, и до меня слишком поздно дошло, что описание сходится с бабушкиным. Я решил их найти во что бы то ни стало!

– То есть ваш приятель не уточнял, видел он их в одном из залов или в хранилище? – нахмурилась Александра. – А спросить его нельзя?

– Спросить его, к сожалению, мы уже ни о чем не сможем, – вздохнул Павел, и его глаза вдруг потускнели, словно их омрачила тяжелая мысль. –  Он там, откуда не возвращаются. Умер вскоре после нашего разговора. Я, как всегда, слишком долго раздумывал, сомневался, а когда решился ему позвонить, чтобы все узнать подробнее, оказалось, что его уже две недели как похоронили. Но я сам в мае, во всяком случае, ни в одном зале ничего подобного не видел. Так что, скорее всего, это было хранилище.

«Итак, мне как будто не предстоит ничего особенно сложного и преступного… – Александра отставила опустевшую чашку. – Просто узнать, там ли гобелены и где именно. Сообщить Павлу. Правда, он не пожелал сказать, что собирается делать дальше, но сдается мне, ничего законного. Так что то, чем мне предстоит заняться, это самая банальная наводка. В случае, если кража будет обнаружена, в чем Павел почему-то сомневается, я буду осуждена как сообщница!»

– Еще кофе, пожалуйста! – обратилась она к проходившей мимо официантке. – И подскажите, кстати, есть ночные поезда на Пинск?

Александра почти не сомневалась, что официантка в курсе расписания вокзала, который находился в двух шагах. Это кафе относилось к разряду тех, куда заходят перекусить люди с чемоданами. В самом деле, девушка ответила ей на ходу, и оказалось, что вечерних поездов несколько. Последний, проходящий, Мурманск – Брест, уходил с минского вокзала около половины одиннадцатого вечера и прибывал в Пинск в половине пятого утра.

– Но он дорогой! – предупредила девушка, отворачиваясь к кофе-машине.

Для Александры цена билета не имела значения – Павел выдал ей аванс, который должен был покрыть все первоначальные расходы на проезд и на гостиницу. С собой у нее не было никаких художнических принадлежностей, необходимых для того, чтобы войти в доверие к персоналу музея. Их предстояло приобрести в Минске. «Пинск – город маленький, – рассуждала Александра. – Если окажется, что художница явилась без мольберта, кистей и красок и все это купила на месте, это может тут же стать известным… Но собственно… Зачем покупать, если можно одолжить?»

Она вынула почти разрядившийся телефон и набрала номер Татьяны.

– Ну, и как ты собираешься выкручиваться? – потрясенно спрашивала она через час с небольшим подругу. Они сидели в городском парке, на скамейке, неподалеку от набережной. – Ведь это кошмарный долг!

– В том-то и дело… – Татьяна казалась спокойной, хотя минуту назад, закончив рассказ о пережитых несчастьях, утирала глаза бумажной салфеткой. – Главное, что мне совершенно непонятно это его предприятие… И так некстати: Наташа учится в байдарочной секции, а это недешево, она не среди чемпионов, так что занятия платные. Максим поехал в Германию, в летнюю языковую школу, и тоже нужно заплатить. Просто голова кругом… К тому же сейчас лето, мертвый сезон… Я в неоплачиваемом отпуске.

Выяснилось, что муж Татьяны организовал в Польше художественную артель, содержание которой стоило ему приличной суммы, так как на первых порах предприятие не приносило успеха.

– И вот, можешь представить, Алесь закладывает нашу квартиру… Мы ее приватизировали в равных долях, он собственник половины. Не бред ли это? Куда я денусь с детьми в случае неудачи?

– Это невозможно себе представить… – протянула потрясенная Александра.

Мимо пробежали спортсмены, поглядывая на шагомеры, пристегнутые к запястьям. Татьяна сидела, не поднимая глаз, прижав сомкнутые ладони к лицу. Она уже не плакала, но дышала тяжело, как человек, отчаявшийся получить необходимую помощь.

– А помешать ему ты не могла? – спросила Александра, понимая, впрочем, что вопрос этот праздный. Она просто никак не могла поверить в то, что ее практичная подруга, куда лучше наделенная деловыми талантами, чем сама художница, могла позволить супругу ввязаться в такую авантюру, рискнув единственным жильем.

Татьяна выпрямилась и откинулась на спинку скамьи. Медленно, с трудом переводя дыхание, она покачала головой.

– Я сама все подписала. Тогда на меня что-то нашло… Не то чтобы он меня убедил, тут другое. Мы ведь давно живем порознь, я почти привыкла думать о нем, как о бывшем муже. Хотя о разводе мы ни разу не говорили. Но…

Она сделала неопределенный жест, словно предлагая собеседнице отнестись к ее признанию снисходительно.

– Ты понимаешь, мы все это время жили, не очень себя стесняя. Я точно знаю, у него в Польше была девушка. Не наша, эмигрантка, а местная, он у нее квартиру снимал на первых порах. Я случайно узнала, от общих знакомых. Ну, и с моей стороны тоже… – Татьяна сделала многозначительную паузу и тряхнула головой так резко, что ее длинные волосы, высветленные до белизны, рассыпались по плечам. – Было бы глупо в такой ситуации хранить верность. Встречалась где-то раз в неделю с одним человеком. Состоятельный, симпатичный, много общих интересов… Клиент нашего аукционного дома, я как-то продавала ему серебряный сервиз. Никаких разговоров о любви, конечно, мы не вели, мы же не дети! Потом, он прочно женат, трое детей, я ему семью ломать не собиралась. Просто… Как-то мы стали нужны друг другу, чтобы не перегореть. Семьи, проблемы, много работы…

Александра слушала, не прерывая, пытаясь понять, куда клонит подруга. На ее взгляд, подобный полураспад семьи никак не объяснял того, что Татьяна согласилась рискнуть жильем.

– И вдруг Алесь впервые за эти годы обращается ко мне с просьбой, понимаешь? – Женщина смотрела прямо перед собой, но вряд ли видела дорожки парка и сгрудившиеся на набережной старые плакучие ивы. – Мы давно перестали друг друга о чем-то просить, мы не нуждались друг в друге… Я не требовала у него денег на детей. Потому что это было глупо, он же ничего не мог толком заработать. У него не было просьб ко мне. И тут… Главное, он сказал, что оставил ту девушку – он знал, что я знала. И мне показалось, что мы все еще семья…

Последние слова она произнесла почти шепотом. Александра тяжело вздохнула, не решаясь что-то ответить.

– Я обрадовалась, непонятно чему! – призналась Татьяна. – У нас ведь дети, подростки все понимают, хотя мы с ними никогда этого не обсуждаем. Но они все равно чувствуют, что отца у них уже практически нет. И тут я подумала, а что, если правда он чего-то добьется и мы все снова будем вместе? Можно остаться здесь, можно уехать в Польшу, с деньгами везде можно хорошо прожить!

– Что ж, может, так и будет?

– Пока у меня ощущение, что я сделала самую большую глупость в своей жизни…

Она первая поднялась со скамейки, Александра последовала ее примеру. Солнце стояло уже высоко, но день был нежаркий, что особенно радовало после московского и питерского пекла. Александра прикрыла глаза, радуясь мягкому теплу и свету.

– Значит, ты едешь на этюды в Пинск и тебе нужно все необходимое, – сменила тему Татьяна. – Конечно, у меня найдется полный комплект. Да и не один! Табуретку, кажется, кто-то одалживал и не вернул… Но я тебе найду! А ты что, решила снова живописью заняться? Кажется, ведь говорила, что совсем писать бросила?

– Настоящий маньяк всегда возвращается на место преступления! – невесело пошутила Александра.

Она не стала разглашать подруге все детали своего путешествия, потому что это была уже тайна клиента, которую она всегда берегла свято. Но ей самой было нелегко признать, что «поездка на этюды», еще десять лет назад не представлявшая для нее ничего экзотического, бывшая самой обычной частью жизни, теперь затевалась только для отвода глаз. Это уязвляло художницу – именно так она по привычке себя называла, хотя давно уже не брала кисть, чтобы написать самостоятельное полотно, промышляя реставрациями, бесконечными и большей частью малоинтересными.

– А знаешь что? – с внезапным воодушевлением воскликнула Татьяна. – Ведь я могу поехать с тобой! В самом деле, дети разъехались, дочь ушла в поход на байдарках, сын в Германии, я две недели буду одна! Тем более у меня сейчас вынужденный отпуск, сама понимаешь, лето, мертвый сезон, торгов совсем нет… Да и кисть в руки давно не брала, почему бы и не вспомнить старое… Все-таки отвлекусь! А то с ума сойти недолго, мысли крутятся вокруг одного и того же! Ну, как? Берешь меня с собой?

Александра ответила не сразу. Она замялась, пытаясь прикинуть, помешает ей присутствие подруги или, напротив, поможет? «С одной стороны, это, конечно, свидетель, пара глаз, которая всегда будет рядом… Глаз и ушей. И она-то знает, что я давно не занимаюсь живописью, а торгую антиквариатом, стало быть, как только я начну интересоваться хранилищем музея, вся моя легенда рухнет! Я смогу, быть может, обмануть директора музея, но не Таню. Как минимум, я не смогу выдать себя за другую личность, ведь тогда Таня захочет объяснений. А как я с ней объяснюсь? Это не моя тайна. Потом она узнает, что музей был обворован, хотя Павел и утверждает, что никто ничего не заметит. Хотелось бы знать, как он себе все это представляет! Мне он толком ничего не рассказал. Так или иначе, когда-нибудь все выяснится, и найдется свидетельница, которая сможет подтвердить мое участие в деле. С другой стороны… Она ведь мне может даже оказаться полезной! Несведущий человек куда убедительней того, который желает что-то скрыть. Она может задать пару вопросов вместо меня, и ей ответят скорее, чем мне… Тем более она своя, не приезжая!»

Татьяна ожидала ее ответа с явным волнением. Очнувшись от своих тревожных мыслей, Александра взглянула в лицо подруге и увидела, что та едва сдерживает обиду и разочарование.

– Но конечно, если ты хочешь побыть одна… – с деланым равнодушием начала Татьяна, готовя себе путь к отступлению.

Художница шутливо ударила ее по руке:

– Да перестань, я совсем не потому задумалась! Просто прикидываю, не впадаем ли мы с тобой за компанию в детство? Тоже мне, Ван Гог с Гогеном на этюдах в Арле!

– А вот этого не надо! – полушутя-полусерьезно воскликнула Татьяна, прикрывая рукой ухо. – Помнишь, чем там у них эта идиллия кончилась?!

Ехать решили тем самым вечерним поездом, который заранее облюбовала Александра. То, что в Пинск они приезжали на рассвете, подруг не смущало – Татьяна, привыкшая разъезжать по республике во время своих командировок, была уверена, что они в любое время суток заселятся в семейную гостиницу, каких в городе было много. Гостиницу она забронировала тут же, в парке, открыв планшет. И в целом, как и рассчитывала Александра, старая приятельница оказалась незаменима: едва войдя с гостьей в квартиру, Татьяна немедленно собрала два полных комплекта, в которых было все, что нужно художнику при выезде на этюды. У нее в кладовке нашлось все: полевой мольберт, планшеты, этюдник, ящики для красок… Александра сперва наблюдала за ее хлопотами с грустной улыбкой, но потом увлеклась и принялась помогать собираться в дорогу. Перебирая кисти, отбраковывая облысевшие и засохшие, замачивая в растворителе те, что еще годились в дело, сортируя тюбики с красками, выбирая те, у которых еще не истек срок годности, она никак не могла избавиться от ощущения, что во всех этих действиях было нечто призрачное.

«Мне ведь и в голову не приходит, что я, в самом деле, могу что-то написать… – с горечью думала она, следя за воодушевленными сборами подруги. – А вот Таня, похоже, верит еще в себя, как в художника! У меня же сам образ мыслей стал другим… Я думаю как преступник! И даже не из-за денег, нет, мне хочется своими глазами увидеть эти гобелены… Иметь отношение к их обнаружению. К их спасению – я ведь уговариваю себя, что вся эта авантюра не что иное, как спасение двух прекрасных шедевров средневекового искусства от забвения, плесени и моли… Хотя Павел одержим самой простой идеей – вернуть гобелены себе. Не уверена даже, что он сдержит слово и позволит мне с ними как следует ознакомиться… Зачем ему это? Давить на него будет бессмысленно, пригрозить нечем, он просто рассмеется мне в лицо. Он же понимает, что я никому не проговорюсь, в чем приняла участие, и потому буду молчать!»

– Я к тебе обращаюсь, а ты витаешь в облаках! – донесся до нее укоризненный голос подруги. Опомнившись, Александра подняла глаза:

– Прости?

– Я говорю, что музей-то там, в Пинске, маленький, и копировать там особенно нечего, – повторила Татьяна, запирая ящик с красками. – Мы ведь будем, судя по всему, работать на пленэре?

– Как знать… – уклончиво ответила Александра. – Может быть, найдется и в музее что-то любопытное?

…Телефонный звонок раздался, когда Александра, стоя с чашкой чая на балконе, в последний раз обдумывала детали предстоящего путешествия. Вещи были собраны, Татьяна принимала душ. Через час они планировали выехать на вокзал. Звонок телефона, лежавшего в сумке, в прихожей, Александра услышала лишь потому, что балконная дверь была открыта, а на тихой улице, затененной старыми деревьями, было в этот вечерний час необыкновенно тихо.

«Павел!» – она с бьющимся сердцем увидела на экране телефона номер, который записала туда вчера, на вокзале, когда прощалась с заказчиком. Секунду она колебалась, сжимая в увлажнившихся от волнения пальцах надрывавшийся телефон. Ей страшно не хотелось отвечать. Александре вдруг подумалось, что мужчина осознал всю преступность своей затеи и в последний момент решил все отменить. И все же она нажала на кнопку ответа.

– Позвольте узнать, где вы сейчас? – спросил после приветствия знакомый голос, спокойный и бархатистый. Александра, внезапно перестав тревожиться, ответила. Выслушав ее краткий отчет, Павел вполне одобрил то, что она не стала сразу пересаживаться на поезд в Пинск.

– Не торопитесь… Дело непростое, не повторяйте моих ошибок. В провинции люди осторожнее, они боятся резких движений! Будьте и вы осторожны.

– Я буду очень осторожна, – невольно улыбнувшись, пообещала женщина. Ей вдруг стало очень приятно оттого, что этот человек беспокоился о ней. «Хотя он, конечно, всего лишь преследует свою цель! – сказала она себе. – Не в его интересах, чтобы со мной случилась какая-то неприятная история!»

– У нас могут быть небольшие проблемы со связью, потому что я сейчас на даче, а здесь, в лесу, в низине, телефон плохо ловит, – предупредил Павел. – Но я постараюсь звонить почаще. Да, и вот что еще…

Шум воды в ванной комнате смолк. Александра с тревогой оглянулась. Ей очень не хотелось, чтобы Татьяна услышала их разговор. В любом случае, решила художница, она постарается сделать так, чтобы подруга ничего не узнала об истинной цели их путешествия.

– Я кое-что узнал, с тех пор как вы уехали…

– Я ведь уехала не так давно! – шутливо напомнила художница.

– Это верно… – Павел говорил медленно, словно нехотя. – Еще и суток не прошло… а я уже успел пожалеть о том, что втянул вас в это дело.

Александра нервно сглотнула.

– Простите, – внезапно пересохшие губы плохо ее слушались, – не следует ли мне понять вас так, что вы отказываетесь от своей идеи?

– Нет, этого не произойдет, – твердо ответил мужчина. – Но сегодня я весь день думаю о том, что случилось с моим приятелем, тем самым, который рассказал мне о гобеленах.

– Вы сказали, он умер?

– Да, но не сказал, как. – Павел выдержал многозначительную паузу, от которой у Александры мурашки пошли по коже. – Собственно, я сам знал немного, на похоронах, как вам уже говорил, не был… Как-то туманно о его смерти говорили… Не удивительно, ведь он совершил самоубийство.

Женщина тихо ахнула.

– Да, представьте… – грустно подтвердил Павел. – И ничто этого кошмарного поступка не предвещало. Я его знал много лет, в депрессии он не впадал, ничем не злоупотреблял и никаких особых страстей не испытывал… И вот, в самом конце марта, тридцатого, ни с того ни с сего выстрелил себе в сердце. И записки не оставил.

В трубке послышался тяжелый вздох. Шум воды в ванной давно смолк, теперь там гудел фен. С минуты на минуту должна была появиться Татьяна.

– Я всю ночь думал о нем, может, потому, что давно на даче не бывал, отвык, не спалось на новом месте… – признался Павел. – Комары зудели… Да и не в комарах дело, совесть была неспокойна. Ведь Игорь звонил мне несколько раз, накануне смерти, а я не отвечал, был занят, но звонки слышал… И не перезвонил.

Повисла пауза. В коридоре скрипнула дверь, послышался голос Татьяны:

– Ты собиралась в душ? Беги, остался час до выхода!

– Да, сейчас! – крикнула Александра и крепче прижала трубку к уху: – Это очень печально, все то, что вы рассказали, но я не вижу, какую это имеет связь с тем, что я еду в Пинск.

– Саша! – Татьяна уже вошла в комнату и, затягивая пояс махрового халата, вопросительно глядела на подругу. – Поторопись!

– Одну минуту! – Александра подняла указательный палец, давая понять, что занята важным разговором. Татьяна, кивнув, исчезла. – Скажите, наша договоренность в силе?

– Да, но… – Павел говорил еле слышно. – Дело в том, что сегодня, после бессонной ночи, я позвонил вдове Игоря. Она мне сказала, что дело возобновлено.

– Дело?

– Да, по поводу его самоубийства возбудили было уголовное дело, но закрыли за недостатком улик. Записки, правда, не было, но не было и никаких признаков насильственной смерти. Пистолет у него был официально зарегистрирован, у Игоря в квартире находились немалые ценности, он торговал антиквариатом, и его уже два раза грабили. Но вот сейчас, сказала мне его вдова, появились вдруг новые свидетельские показания… И есть основания полагать, что Игорь мог быть и убит. Из собственного оружия и в упор. Заговорила одна из соседок. Она утверждает, что в тот вечер, когда он погиб, к нему в квартиру вошли двое: мужчина и женщина. Сама она стояла на лестничной площадке, этажом выше, что-то искала в сумке, и не видела никого, но слышала голоса: сперва гости пререкались с хозяином через дверь, похоже, тот не хотел их впускать, потом Игорь внезапно отпер и сказал, чтобы входили. Соседка после этого ушла, выстрела она не слышала, но те соседи, которые были дома и слышали выстрел, называют время, примерно совпадающее со временем визита этих людей. То есть Игорь умер примерно через полчаса после того, как к нему явились эти двое. Как они уходили, никто не успел увидеть, и как выглядели – неизвестно. На площадке слышались женский и мужской голоса – вот и все. Возможно, эта пара и ни при чем… Но очень велика вероятность того, что они причастны к этому самоубийству, если это самоубийство, конечно.

– Почти наверняка причастны, – похолодев, произнесла художница. – Ни записки, ни предпосылок для такого шага… Но ведь этот ужас никакого отношения к нашему делу не имеет?

Она задала вопрос, показавшийся ей самой диким и неуместным, и чем дольше тянулась пауза, тем тяжелее становилась.

– Так-то так, – неохотно ответил Павел. – Но есть одно обстоятельство, о котором следствие ничего не знает. Соседка умолчала об этом, потому что ей показалось, что она и так сказала лишнее… Лишнее и ненужное следствию, в которое она не верит абсолютно. Видите ли, эта женщина в девяностых потеряла сына, его убили, и милиция ничего не расследовала, поэтому она не очень-то настроена на сотрудничество с органами власти, боится их, ненавидит и не торопится идти на контакт. Ну так вот… О том, что к Игорю приходили незнакомые люди в день смерти, она все же сочла невозможным умолчать. Но для того, чтобы убедить Игоря открыть дверь, гости применили очень странный аргумент. Женщина решила, что ослышалась, и следствию об этом сомнительном моменте не сообщила. А вот вдове сказала.

Александра молча ждала.

– Собственно, соседка и не запомнила хорошенько, что там бубнили под дверью эти двое… – после паузы признался Павел. – Она еле слышала, те говорили вполголоса. Но вдруг гости довольно громко сказали несколько слов, после которых мой приятель внезапно открыл дверь и впустил их в квартиру. Они упоминали что-то диковинное, потому соседка и запомнила. Говорили про какого-то пропавшего единорога…

Глава 3

Подойдя к окну своего номера (собственно, это была просто отдельная комната в обычной квартире), художница оглядела улицу, все такую же пустынную в десять утра, как и на рассвете, когда они здесь впервые появились с Татьяной. Прохожих почти не было. Двухэтажные дома, девятнадцатого и начала двадцатого веков, выглядели чистенькими и сонными. Это была одна из улиц старого центра, теперь сместившегося на окраину. Ее почти не коснулось время, в каждом доме на первом этаже был либо магазинчик, либо ресторан – такой же семейный, как гостиница, где поселились женщины. «А туристов не видно… В таком городке трудно будет затеряться…» – с тревогой думала Александра, выходя на маленький балкон. Оперевшись о чугунные перила, еще влажные от ночной росы, она вновь оглядела улицу. В конце ее, за старинными особнячками, виднелись купола церкви. Утренний туман, встретивший путешественниц на вокзале, уже рассеялся. Александра слушала особенную тишину маленького древнего городка, затерянного среди темных лесов. Отсюда не видно было реки и знаменитого бывшего колледжа иезуитов, который и был конечной целью ее путешествия: там располагался музей, куда ее направил Павел. Но хозяйка семейной гостиницы, опрятная молодая женщина, говорившая по-русски с трудом, заверила, что до колледжа рукой подать.

– Пять минут пешком, – сказала она, проводя художницу в комнату, имевшую нечто общее с нею самой, такую же чистенькую, скромную и безликую. – Да тут все неподалеку.

Тем временем Александре послышалось, что в комнате кто-то ходит. Вернувшись с балкона, она увидела Татьяну.

– Что с тобой? – спросила Александра. На подруге лица не было.

Та отмахнулась, словно не желая говорить, но тут же запальчиво воскликнула:

– Скажи, как я могу после этого ему верить?! Это же невозможно так врать!

– Алесь?

Художница не удивилась, увидев, как подруга кивнула. Затея с залогом квартиры ей не понравилась сразу, но она просто не решилась высказать все свои опасения по этому поводу.

– Я позвонила ему в Варшаву, только что, сказала, что поехала на этюды в Пинск. Спросила, как его дела с артелью, есть ли надежда, что окупится первая выставка. Обычный разговор… – Присев на край аккуратно застланной постели, Татьяна растерла горящие щеки ладонями, словно пытаясь унять сжигавший ее изнутри жар. Она выглядела так, будто у нее резко поднялась температура. – Я с ним спокойно говорила и даже денежных вопросов старалась особенно не касаться, он ведь тоже нервничает… Но Алесь просто на дыбы взвился! Нахамил мне: какое ему дело до того, куда я поехала заниматься мазней, какое мне дело до дел его артели?! Как, отвечаю, какое мне дело, если я могу лишиться квартиры и мои дети могут остаться на улице?! Ну конечно, тоже повышаю голос. И тут…

Она с трудом перевела дыхание.

– И тут я слышу на заднем плане женский голос. Казалось бы, ничего особенного, я знаю, что у него в артели состоят и женщины, есть одна очень талантливая скульпторша, с керамикой работает… Он присылал мне снимки ее работ, и собственно, на нее у меня вся и надежда… остальные ребята тоже неплохие, но таких, как они, сотни… Уж я-то в этом понимаю. Ну, и я спросила, просто автоматически, с кем он там? А он… Он ответил, что с Марысей. Это та девушка, которая…

Александра все поняла.

– То есть он сам тебе сказал, что по-прежнему остается с ней? – уточнила она. – Или она всего лишь была где-то поблизости?

– Очень поблизости, – мрачно ответила Татьяна. – В одной спальне. Он мне тогда соврал, чтобы я согласилась взять этот кредит под залог квартиры.

– Но есть же законы… – присев рядом, Александра положила руку на плечо подруги. Она напрасно искала слова, которые могли бы принести утешение. Обман был ужасен, и тем ужаснее, что его жертвой стали дети. – Детей не оставят на улице… И ты имеешь право жить с ними… Надо только что-то делать… Развестись? Или сперва судиться? Может, попытаешься доказать, что твое согласие было получено обманом?

– Я в этом ничего не понимаю! – в отчаянии ответила подруга.

– Тогда надо найти адвоката для начала? Твой друг тебе поможет? Ты говорила, он состоятельный человек.

Татьяна показала ей мобильный телефон, который достала из кармана плаща. Она уже оделась для выхода в город.

– Представь, я тут же позвонила Владиславу. – Произнеся это имя, она нервно поджала губы. – Конечно, это был не самый хороший выход, просить женатого любовника, чтобы он помог развестись с мужем…

– Ну да, что он мог подумать… Что ты покушаешься на его семью? – поддержала Александра, очень расстроенная. – Неужели отказал?!

– Да он вообще не говорил со мной, зато его супруга, которая взяла трубку, отчитывала меня пятнадцать минут. Не знаю, как я это выдержала, наверное, потому, что была в шоке после того, что мне сказал Алесь. В общем, эта милая женщина в конце концов пообещала, что убьет меня, если я еще раз приближусь к ее мужу.

Некоторое время подруги молчали. Александра не решалась больше ничего советовать, слишком хорошо понимая, как может быть неуместен совет в такой ситуации, когда человек должен следовать только голосу своего сердца и своей совести. «А как бы я сама поступила на ее месте? – спросила себя Александра, вспомнив оба своих неудачных брака. – И кто я такая, чтобы давать ей советы? Муж пошел на подлость, чтобы устроить новую жизнь с новой женщиной, это понятно, это случается сплошь и рядом. Но хотя сама Таня не вела тут безгрешное существование, такого наказания она не заслужила. Лишиться жилья, остаться с детьми на улице только потому, что все еще пыталась сохранить семью, поддержать супруга в его начинании…»

– Ну, что же мы время теряем?! – внезапно с преувеличенной бодростью воскликнула подруга, очнувшись от тягостного оцепенения. – Этим делу не поможешь. Ты хотела идти в музей? Пойдем, он уже открыт.

Колледж, возвышавшийся на бывшей рыночной площади, в историческом центре старого города, стоявший на самом берегу реки Пины, был уже знаком Александре по фотографиям. Это было здание семнадцатого века, с мощными стенами, толщиной в два метра, оштукатуренными и выкрашенными в кремовый цвет, с рыжей двускатной крышей и причудливым делением разновысоких этажей – от самых высоких первых до крошечного последнего, представляющего собой длинную надстройку, тянувшуюся вдоль крыши. Стены оживлялись лишь плоскими ложными колоннами. Архитектор, строивший его по приказу князя Радзивилла, явно больше беспокоился об удобстве и прочности, чем об изяществе форм. И все же старинный колледж, отражавшийся в спокойной воде широкой реки, возносивший в туманное бледное небо ряды высоких печных труб, был очень красив.

Александра смотрела на него с сильно бьющимся сердцем. Никогда еще ей не хотелось сбежать, остановившись перед входом в музей. Татьяна, успевшая за время недолгой прогулки успокоиться или только делавшая вид, что успокоилась, удивленно взглянула на нее:

– В чем дело? Чего мы ждем? Учти, в этих маленьких провинциальных музеях начальство иногда появляется только с утра.

– Да, так… Что-то задумалась, стоит ли идти.

Александра сама поразилась, когда произнесла эти слова. Она и впрямь была готова отступить в последний момент, на пороге музея – такой липкий, тошнотворный страх вдруг наполнил ее сердце. Художница повторяла про себя все доводы, которые привел ей Павел, убеждая в том, что ее роль в этом деле вполне безопасна. Теперь даже те из них, что казались ей приемлемыми, приобрели иную, зловещую окраску. Ясный день, казалось, потемнел.

– Ну, это глупости, – недоуменно прервала наступившее молчание Татьяна. – Раз пришли – идем. Или сразу на пленэр, пока дождь не пошел. Что-то у меня плохие предчувствия!

– И у меня, – ответила Александра, имея в виду вовсе не дождь.

…Татьяна, удивленная ее замешательством, взяла все переговоры на себя. Это было и к лучшему – Александра настолько поддалась овладевшей ее панике, которую скрывала с трудом, что вряд ли смогла бы убедительно врать. Для начала она обратилась к пожилой служительнице, показав ей свое столичное удостоверение сотрудника музея, чем мгновенно ее пленила. Подруг сразу провели к заведующей, и Татьяна, совершенно непринужденно, представилась сама и представила подругу.

– Вот, хотели бы провести в Пинске и окрестностях недельку, – сообщила она. – И к вам не могли не заглянуть. Александра – из Москвы, кстати, она так к вам рвалась!

– Очень приятно слышать, – польщенно заметила заведующая, почти кокетливым жестом поправляя прическу – волосок к волоску.

– Мы бы хотели тут пару экспозиций зарисовать, – продолжала Татьяна. – Можно расположиться на день-другой?

– Да на сколько угодно! – Их просьба вызвала самую приятную улыбку на губах женщины. – Я вам выпишу временные пропуска, и работайте, сколько угодно!

Пропуска были получены немедленно. Александра не произнесла ни слова о том, что желает осмотреть запасники, справедливо полагая, что поспешность может насторожить заведующую, к которой не так давно, в мае, ворвался Павел, воодушевленный перспективой вернуть свою фамильную реликвию.

– Ну вот, стоило волноваться, – заметила Татьяна, идя рядом с подругой по залам, высоким, с белыми сводчатыми потолками. – Мы отлично тут устроимся. Хотя я предпочла бы пленэр. Разве что… Эту прялку я зарисовала бы. Она любопытная!

Остановившись рядом со старинной прялкой, она указала на нее задумчивой, притихшей спутнице.

– А что в ней любопытного? – спросила Александра.

– Ну, как ты не видишь? – изумилась Татьяна. – Это же настоящая белорусская старина, из медвежьего угла. Семнадцатый век… Представь, душная хатенка, зима, на печке от лихорадки дрожат ребятишки… Мужик в корчме, месяц в небе, волки в поле, а баба сидит за этой прялкой, нитку тянет и песню тянет, такую же серую, как нитка, как вся ее бабья жизнь… И песня про что-нибудь страшное или печальное…

– Да ты поэт! – невольно проникнувшись лирическим настроением, внезапно охватившим подругу, воскликнула Александра.

– Никакой не поэт, просто это прошлое моего народа, потому оно мне близко. А для тебя, конечно, это всего лишь прялка…

– Хорошо, рисуй прялку! – согласилась Александра. – Если есть настрой, это уже полдела. А я посмотрю еще…

Оставив подругу устраиваться с этюдником перед старой, черной от времени прялкой, Александра прошла по всем залам, осмотрела все немногочисленные и, как услужливо подсказала внезапно появившаяся заведующая, временные экспозиции.

– Музей у нас, конечно, крошечный, – дружелюбно сообщила она. – Видите – быт Полесья, природа Полесья, русская живопись 19 века, Васнецов, Шишкин… А в том зале – интереснейший саркофаг, 12 века… Уникальная керамическая плитка…

– Я обратила внимание, – Александра безуспешно пыталась изобразить воодушевление. Гнетущее чувство опасности не оставляло ее. – И коллекция монет прекрасная…

– Да у нас множество материала, многое еще от Радзивиллов осталось, только вот места нет! – пожаловалась заведующая, то застегивая, то расстегивая пуговицу на легком плаще. Она явно собралась уходить. – И нет людей, что самое печальное. Молодежь у нас работать не желает. Все уезжают, кто в Минск, кто за границу. Я и еще два человека – мы все должны делать, и экспозиции составлять, и оцифровкой заниматься… Нельзя же отставать от времени! А знаете, сколько у нас единиц хранения? Более шестидесяти тысяч!

Александра покачала головой, храня на лице выражение благочестивого ужаса. Она наконец решилась бросить пробный камень. «Ведь увидел же как-то приятель Павла эти гобелены! Причем, по словам Павла, случайно увидел!»

– А как часто у вас меняются экспозиции? – спросила она.

– Ну, где там часто! – отмахнулась та. – Ведь это большая работа, и делать ее некому, нет рук. А у меня – сплошная бумажная возня, методические занятия, лекции, консультации…

– Вот как… – Художница, воодушевленная внезапным наитием, которому всегда следовала в сложных ситуациях, уже не сомневалась и не собиралась останавливаться. – А мой знакомый, из Питера, был тут в марте и вроде бы видел какую-то другую экспозицию. Я все тут уже успела осмотреть, а того, о чем он мне рассказывал, – нет… Наверное, он с чем-то перепутал. Он ведь ездил по всей Беларуси!

– Конечно, перепутал! – немедленно согласилась заведующая. – У нас ничего тут не менялось уже года два, в этих залах. Разве что в запасниках побывал? В марте я как раз брала отпуск за свой счет, тут меня замещала одна бойкая барышня, молодой специалист. Не знаю, что конкретно она могла показывать вашему знакомому, но она это делала на свой страх и риск…

Александре показалось, что в голосе женщины прозвучала ядовитая нотка. «Она с этой бойкой барышней в контрах!» – поняла художница.

– То есть все-таки имеется вероятность, что он видел какие-то другие ваши сокровища? – с шутливой улыбкой уточнила она.

– Даже страшно предположить, какие… – многозначительно ответила заведующая, вкладывая в эту фразу смысл, ведомый ей одной.

– А нельзя ли узнать у вашей сотрудницы, что конкретно она показывала моему знакомому? Он рассказывал о каких-то чудесах… В частности, об очень живописных старых коврах или гобеленах… Но очень в общих чертах, а мне было бы интересно знать, почему они ему так запомнились. Он к таким вещам вообще-то равнодушен, в отличие от меня, так что, если он о них вспомнил, это должны быть настоящие шедевры!

«Ну, все… – пронеслось у голове у Александры, пока она, продолжая улыбаться, смотрела в лицо заведующей. – Сейчас или будет сцена, вроде той, которую устроили в мае Павлу, или я победила!» А заведующая медлила. Она морщилась, словно отведав чего-то кислого, отводила взгляд с таким видом, словно для нее было тягостно смотреть на собеседницу. Наконец призналась:

– Наталья уволилась. Да, уволилась, как только я пришла из отпуска, в конце марта. В сущности, она и не смогла бы у нас долго работать. Знаете, сразу было ясно, что это временный человек: пришла, принюхалась, огляделась, поняла, что денег тут нет, перспектив тоже, ну и ушла, при первом удобном случае. И дверью хлопнула!

У Александры упало сердце. Минуту назад она была уверена, что потянула за нужную ниточку, хотя и сильно рискуя ее оборвать.

– Ушла? Но ведь ей можно позвонить?

– Куда? – с ироническим сочувствием спросила заведующая. – В Лунинец?

– Лунинец? – эхом откликнулась Александра. – Что это?

– А это городок тут неподалеку такой… – снисходительно улыбнулась заведующая, видя ее удивление. – Километров шестьдесят от Пинска. Население – тысяч двадцать народу. Наталья родом оттуда, только думаю, не туда она уехала.

– А куда же?

– В Минск, наверное, она там на искусствоведа училась… Ее к нам оттуда прислали, с пылу с жару, только что институт закончила. Все корчила из себя столичную штучку! А может, она вообще удрала прочь из страны. Что-то она говорила, будто мечтает в Норвегию перебраться. Мало там таких, как она! Так что спросить уже не у кого, она сейчас далеко.

На этом разговор был окончен – заведующая вдруг спохватилась, что опаздывает, у нее была лекция в библиотеке. Когда она ушла, Александра оглянулась, ища взглядом подругу. Татьяна все это время работала – не тратя времени, она приступила к наброску углем. Подойдя сзади к стульчику, на котором расположилась Татьяна, Александра несколько минут следила за ее размашистыми движениями. Уголь крошился, осыпаясь на шероховатый лист, прикрепленный к этюднику. Татьяна работала с какой-то яростью, словно вымещая накопившееся на сердце горе, терзая ни в чем неповинный лист и уголек.

– Какая у тебя прялка получается зловещая! – заметила Александра.

Ее голос заставил увлекшуюся подругу вздрогнуть. Татьяна опустила руку и посмотрела на подругу ошалелым взглядом внезапно разбуженного человека.

– А ты почему еще не работаешь? – спросила она, проводя рукой по щеке. От прикосновения осталась черная полоса. – Сама же сюда так рвалась!

– Ищу натуру.

– И что тебе нужно? Натуры, кажется, достаточно… – Татьяна обвела рукой залы, где блуждало всего двое посетителей, которые явно недоумевали, зачем зашли. – Да что долго думать, выбирай и пиши. Вон, какое корыто стоит! Шикарное, прямо сизое от древности… И с трещиной, и с резьбой!

Александра слабо улыбнулась. Все же, чтобы не вызывать вопросов у подруги, которая совершенно закономерно удивлялась, зачем они приехали в Пинск, если сокровища местного музея так мало волнуют Александру, художница расположилась с этюдником возле стенда, посвященного быту полесских крестьян семнадцатого века. Корыто показалось ей вполне подходящей натурой. Александра прикрепила к планшету бумагу и достала мягкий карандаш.

Делая набросок, она постепенно успокаивалась. Вероятно, тот же терапевтический эффект производила работа и на Татьяну – художница с изумлением услышала, что подруга, еще пару часов назад совсем убитая последними происшествиями, начала тихонько напевать песенку без слов. Ее саму словно заворожило давно забытое занятие. Выполняя набросок, она ни на миг не забывала о том, зачем явилась в музей, и все же начинала отмечать взглядом все мельчайшие подробности – глубокие трещины старой древесины, сизые тени в изломах дерева, разъеденного щелоком. Не одно поколение полесских крестьянок стирало детские пеленки у этого огромного корыта, выдолбленного из дубовой колоды. На краю был вырезан примитивный орнамент, немногим отличавшийся от того, каким мог бы украсить свою поделку житель бронзового века. Александра занялась передачей этих завитков и ромбов, чье чередование не имело никакого смысла в глазах современного человека, но несомненно, многое значило для мастера, делавшего корыто. Ее мысли были далеко. Успокоившись, больше не слушая назойливого голоса тревоги, она вновь приобретала способность мыслить логически.

«Заведующая сообщила мне уйму ненужных подробностей про эту уехавшую, неприятную ей Наталью, но не сделала предложения помочь найти те ковры или гобелены, которые могла показывать гостю ее исчезнувшая заместительница. То есть нажимать на нее, пусть мягко, смысла нет. Тут нужна была добрая воля, порыв с ее стороны, а этого и близко не видно. Она совершенно права как профессионал – если перед каждым проходимцем распахивать запасники, это кончится криминалом, к гадалке не ходи. Павел наивно полез напролом, хотел соблазнить ее деньгами, как последний идиот… По-моему, он совсем не разбирается в людях! Мне вот сразу стало ясно, что с этой дамой нужно держаться осторожнее. Это старый опытный работник, фанат своего дела, она людей видит насквозь… И я сказала намного больше, чем имела право сказать. Теперь она особенно, если вспомнит Павла, будет настороже. Больше я не посмею произнести ни слова об этих гобеленах. Остается полагаться на случай… Вот если бы найти эту Наталью!»

– Я пойду обедать, – подруга закрыла латунные замочки на ящике с принадлежностями и прислонила этюдник к стене. – Ты со мной?

– Даже и не знаю… – Александра критически осмотрела свой рисунок. – Кое-что доделаю и присоединюсь. Ты далеко?

– Пройдусь до соседней улицы… – Татьяна сладко потянулась, разминая затекшую спину и плечи. – Там симпатичное кафе, синяя вывеска… Кажется, блинная. Буду ждать тебя там.

Когда она ушла, в анфиладах залов остались только Александра и служительница. Было не похоже на то, что музей часто осаждают посетители. Художница вновь взялась за карандаш, но уже без прежнего энтузиазма. Краем глаза она наблюдала за пожилой женщиной, мерно расхаживавшей по залам. Время от времени та останавливалась неподалеку от того места, где устроилась Александра, и медлила минуту, словно чего-то ждала. Наконец художница не выдержала и повернулась к ней:

– Я, может быть, задерживаю вас? Вы хотите уйти на обед?

Именно такая версия у нее и родилась при взгляде на пустой музей. «Лично меня, – думала Александра, – постоянно одолевало бы искушение запереть его и куда-то сбежать… От этих прялок с корытами!» Но тут же выяснилось, что она ошибается.

– Вы говорили о Наталье? О Зворунской? – спросила служительница, оглянувшись при этом в сторону входа. Именно это опасливое движение мгновенно убедило Александру в том, что ей предстоит услышать нечто ценное.

– Да, я хотела бы с ней поговорить! – вцепилась она в женщину. – Вы знаете, где ее найти?

– Нет, – разочаровала ее та. – Я не знаю, куда она уехала, после того как уволилась. Она ведь была приезжая, жилья у нее тут не было, снимала угол…

– Может, квартирная хозяйка знает, куда она уехала? – Александра не собиралась больше соблюдать осторожность и не боялась слишком явно проявлять свой интерес к уехавшей молодой женщине. Ей было ясно – найти хоть какой-то след единорогов можно только, найдя эту самую исчезнувшую Наталью. Очаровывать заведующую было, судя по всему, бесполезно, да и небезопасно. – Подруги у нее были? Она ведь дружила здесь с кем-то?

Но служительница только качала седой головой, причесанной аккуратно и вместе с тем наивно, как у самодельной старинной куклы:

– Наталья работала здесь всего три месяца, ни с кем не дружила… Да здесь, в музее, ее ровесниц и нет. Я знаю дом, где она снимала комнату, но это вам ничего не даст. Я как-то после работы зашла туда, спросила у хозяйки, куда Наташа уехала? Та ответила, что не знает. Собралась за несколько часов и не сказала, куда едет… Ушла, и все… Сбежала! И ее телефон больше не отвечает. Номер сменила, наверное.

Служительница как будто смутилась и вновь бросила взгляд в сторону входа.

– Значит, вы пытались ее найти? – уточнила Александра, все больше заинтересовываясь личностью исчезнувшей девушки.

– Да, хотелось поговорить… Как-то не по-людски получилось… – с виноватым видом произнесла женщина. – Уволили за такой пустяк… Выбросили на улицу, как паршивую кошку, испортившую сало! А ведь это человек… И она тут совсем одна, да и в Лунинце у нее, она как-то сама говорила, тоже никого нет, кроме мачехи. Куда она поехала? Ума не приложу.

– За что же ее уволили? – жадно спросила Александра.

Служительница, тяжело вздыхая, пряча взгляд, явно боролась с противоречащим служебному долгу желанием излить душу. Борьба продолжалась недолго – женщина не выдержала и возбужденно заговорила:

– Наташа – молодая девчонка, конечно, никакого опыта у нее нет, вот и сделала ошибку. Что же тут такого, кто из нас безгрешен? И мужчина ей понравился. Интересный, интеллигентный… Питерский! Вот он ее уболтал, она и нарушила правила… Но нельзя же за это выживать с работы молодого специалиста! У нас и так работать некому!

– А, так я и знала… – с замиранием сердца поддакнула Александра. – Ее уволили за то, что она провела моего знакомого в запасники? Да? Вы ведь слышали наш разговор с заведующей?

– Слышала, хотя и не подслушивала, – призналась служительница. – Потому с вами и заговорила сейчас. Надо же как-то исправить это… Девчонка ни в чем не виновата, а ваш приятель, надо сказать, дьявола уговорит креститься! Язык у него подвешен, что там! И в кафе он ее водил, я видела… Ухаживал! Пять дней здесь пробыл, в городе, и все пять дней рядом с ней, как пришитый к юбке. Конечно, Наташа решила, что он влюбился. И все мы так решили, а что нам было думать? С виду казалось – все серьезно. А он вдруг взял да исчез.

– Некрасиво, – прикусила нижнюю губу Александра.

– Очень даже некрасиво! – с обидой подтвердила служительница. – Хотя она сама виновата. Я ей советовала не очень-то доверяться этому господину, на каждого приезжего не нарадуешься… Мало ли у нас туристов бывает? А она… В общем, потеряла голову совсем, это было видно. Он все, что хотел, мог от нее потребовать. Она бы ему картошку из углей голыми пальцами доставала, будь его воля на то!

Александра была сама не своя – дело приобретало серьезный оборот. «Случайно увиденные» гобелены, как уверял меня Павел? – спрашивала она себя. – Да так ли уж случайно, если этот Игорь терся тут возле неопытной девчонки и уж явно не с целью жениться на нищей провинциалке? Музей, шестьдесят тысяч единиц хранения… И дурочка, которая ошалела от ухаживаний столичного гостя! Что она могла ему показать в хранилище, в отсутствие своего начальства? Чем он конкретно интересовался?»

– Что же, ее уволили только за то, что она провела его в хранилище? – хрипло, вдруг севшим голосом спросила художница. – Наверное, это все-таки не такое страшное преступление? Было что-то еще?

– К сожалению, он там что-то фотографировал. Я сама не видела, а если бы видела, постаралась бы до начальства не доводить, а быстренько его остановить и Наташе внушение сделать. Этого нельзя допускать! Но к сожалению, видела не я… Один наш научный сотрудник, он сейчас в командировке, в районе. Он все и рассказал начальству. Наташу уволили даже не по собственному желанию, а приказом, за несоответствие должности…

– Но из хранилища при этом ничего не пропало?

– Конечно, ничего! – на бледном лице пожилой женщины отразилось негодование. – За кого вы принимаете Наташу? Она не воровка и помогать вору не стала бы ни за что! Потом, их там видели, от первой минуты до последней, тот самый сотрудник. Он засвидетельствовал, что ваш приятель только фотографировал. Зато фотографировал много… Вот за это бедную девчонку и выкинули…

Когда служительница произнесла слова о том, что уволенная девушка ни за что не стала бы помогать вору, Александра почувствовала болезненный укол. «А я чем занимаюсь? Именно этим… Помогаю вору, пусть тот и твердит, что пытается вернуть свое… И стою тут с участливым видом, выслушиваю историю про несчастную уволенную сотрудницу, которая всего-навсего впустила в хранилище постороннего, сделать несколько снимков…»

– Как печально… – только и нашлась она с ответом. – Но Наталья в самом деле рисковала, пуская постороннего в хранилище!

– Кто с этим спорит… – вздохнула служительница. – Но разве другие так не делают? Сплошь и рядом. И никому ничего за это не бывает. Впустить постороннего и оставить его там одного – вот это уже дело серьезное. А зайти с ним вместе и вместе выйти – тут ничего страшного нет! Зря он только там снимал, этот ваш приятель… Забыла его имя…

– Игорь, – кстати припомнила Александра. – Ну, тут ничего уже не поделаешь, мне кажется. Обратно ее ведь не примут, даже если она вернется.

– Этот ваш Игорь должен извиниться перед ней… – с неприязнью произнесла пожилая женщина. – Он взрослый мужчина, понимал, что делает, чем она ради его каприза рискует. Не должен был снимать! Там и плакат висит, что съемка запрещена! Теперь он перед ней в долгу! Устроил бы девчонку на работу, в Питере у себя, он ведь антиквариатом занимается, сам говорил. Рассыпался перед ней мелким горошком, обещал все радости жизни, а как получил, что хотел, исчез! Так порядочные люди не поступают!

Слова этой пожилой дамы дышали таким идеализмом и праведным гневом, что Александра была обескуражена.

– Посмотрим, что можно придумать, – сказала художница, твердо решив про себя хоть как-то помочь девушке, если это будет в ее силах. «Дам ей рекомендацию, знакомым, в салон, что ли… Конечно, об этом инциденте в Пинске придется умолчать! С таким багажом ее никто не возьмет!»

– Вот бы было хорошо! – воскликнула собеседница.

– Для начала нужно найти Наталью… – продолжала Александра. – Вы говорите, ее адреса в Лунинце не знаете?

– Нет, зато знаю ее здешний адрес! У хозяйки наверняка есть ее адрес в родном городе, она ведь брала ее паспорт, прописывала временно…

Получив адрес, по которому Наталья проживала в Пинске, Александра заторопилась. Она сказала, что идет обедать, что ее ждет подруга, но, уходя, спросила у служительницы, как пройти на улицу, где еще в марте жила уволенная девушка. Та рассказала, по-провинциальному подробно и заботливо. Александре казалось, что в ее серых, наивных глазах мелькает смутный вопрос, который пожилая женщина, состарившаяся среди прялок, корыт и вышитых рубах, не решается задать.

«Кажется, я бесповоротно себя выдала!» – Художница торопливо вышла из здания музея и пошла прочь, по аккуратно выметенной брусчатой площади, разделенной на ровные серые квадраты, окаймленные красноватыми и белыми бордюрами, обсаженной «белорусскими кипарисами» – темными пирамидальными можжевельниками. У площади был чопорный вид, как у безукоризненно чистого, накрахмаленного до хруста носового платка провинциального ксендза.

«Пришла в музей якобы рисовать предметы быта полесских крестьян, а интересовалась только гобеленами и уволенной сотрудницей… история шита белыми нитками. Всякий, даже эта замечательная добрая женщина, сразу догадается, что мои наброски делались для отвода глаз. Сейчас это просто вызовет удивление. А вот когда музей будет ограблен… Когда будет ограблен…»

Мимо кафе, которое ей указала для встречи Татьяна, Александра прошла быстрым шагом, почти бегом, опасаясь, что подруга заметит ее и позовет. Впрочем, опасения были напрасны, хотя, кинув беглый взгляд в огромное, до самой мостовой окно, художница увидела Татьяну совсем рядом, за столиком на двоих, сразу за стеклом. Но та в данный момент была не способна что-либо замечать вокруг себя. Ссутулившись, положив оба локтя на стол, с ожесточением прижав к уху мобильный телефон, она слушала, делая свободной рукой резкие жесты, словно пытаясь остановить собеседника. Судя по всему, разговор был тяжелый. Лицо женщины, обычно веселое и спокойное, было сейчас искажено в жалобной, страдальческой гримасе. Она вдруг сразу постарела и в этот миг казалась очень несчастной.

«И ее я обманываю…» – Александра с тяжелым сердцем прошла мимо, завернула за угол, сверилась с запиской. Нужный дом располагался совсем рядом с площадью. «Когда я перестала быть откровенной с окружающими? А когда перестала находить в этом что-то предосудительное? Одинокая жизнь сделала меня недоверчивой… Торговля антиквариатом вообще не способствует развитию в человеке хороших душевных качеств. Увы… Я видела людей, которых фарфоровая вазочка могла превратить в чудовищ, в убийц… Я осуждала их, говорила себе, что со мной никогда такого не произойдет. И вот естественный финал: я сама иду на преступление, ради того чтобы совершить открытие, увидеть и описать эти злосчастные гобелены. Два куска старой материи, шерстяной, может быть, с добавлением шелковых нитей… Я лгу, лгу бесконечно, захожу в этой лжи все дальше, словно по тропке перехожу трясину, в надежде, что эта тропа выведет меня на солнечную поляну, где можно будет перевести дух… Найти какое-то оправдание произошедшему, сказать себе, что эти гобелены так и пропали бы в запасниках, как пропадали до сих пор, сгнили бы, рассыпались в прах… А я помогла их спасти. Но на самом деле я просто больше всего на свете хочу увидеть этих единорогов!»

Глава 4

– Наталья? Зворунская? Нет, она больше здесь не живет! И как ее найти, мы не знаем!

Молодая девушка сделала попытку закрыть тяжелую дверь, обитую ломкой от старости клеенкой, но Александра ее остановила, произнеся самым убедительным тоном:

– Мне очень, очень надо ее найти! Просто необходимо! Это вопрос жизни и смерти!

Последние слова показались ей явным преувеличением, но на девушку именно они произвели впечатление. Откинув со лба черную челку (такую черную, что она, несомненно, была крашеной), девушка заколебалась, нерешительно поглядывая на визитершу.

Дверь она открыла без вопросов, сразу после звонка, но, услышав имя Натальи, резко изменилась в лице и заговорила почти грубо. «Почему?» – спрашивала себя Александра.

– А что случилось? – все так же неприветливо спросила девушка.

– Пока ничего… Но если я ее не найду, может произойти несчастье!

«Бог знает, что я болтаю! – укоряла себя художница. – Но кажется, она начала меня слушать… Уже хорошо!»

– А вы ее знакомая? – спросила девушка после краткого раздумья, которое, судя по недоуменному выражению ее лица, никаких плодов не принесло.

– Я с ней лично не знакома, но общие знакомые у нас есть, – правдиво ответила художница. – По их поручению я ее и ищу.

– А может, эти ваши знакомые и деньги передали? – сощурив голубые, широко посаженные глаза, осведомилась девушка.

– Деньги? – недоуменно переспросила Александра.

– Ну да, те деньги, которые она у нас с матерью замотала!

– Анеля, с кем ты говоришь? – раздался из глубины темного, пропахшего пылью и мышами коридора надтреснутый женский голос.

Его обладательница появилась минуту спустя. Тяжело опираясь на костыль, волоча по серому дощатому полу опухшие ноги, женщина в бесформенном длинном халате подходила все ближе. При ходьбе она опиралась свободной рукой о стену и, болезненно морщась, пыталась разглядеть гостью, стоявшую на пороге.

– Кто это пришел?

На расстоянии несколько шагов она казалась старухой. Когда женщины оказались лицом к лицу, Александра с изумлением поняла, что они ровесницы. Лицо у хозяйки квартиры, расположенной в этом старом, еще довоенном бараке, было неожиданно молодое, с тонкой нежной кожей, и такими же яркими, как у Анели, голубыми глазами, посаженными широко, почти на висках.

– Мама, это насчет Натальи пришли, – бесцеремонно ткнув пальцем в Александру, заявила девушка. – Говорит – вопрос жизни и смерти.

– О, господи… – тяжело вздохнула женщина. – Что там с ней случилось?

– Ничего, надеюсь… – сдержанно ответила Александра. – Но я ее ищу.

– Денег она не привезла, – вновь вмешалась Анеля.

Мать досадливым жестом отослала ее прочь, и девушка, несмотря на свой дерзкий вид и почти оскорбительный тон, мгновенно повиновалась. Женщина пытливо смотрела в лицо визитерше, и наступил момент, когда Александре показалось, что эти голубые глаза рассматривают самое дно ее души. «Это просто обманчивое впечатление от ее странного взгляда, – сказала себе женщина. – У очень больных, много страдавших людей бывают такие взгляды… Как у ясновидящих. На самом деле она, может, вовсе не так проницательна!»

– Значит, вы знакомая Натальи? – сказала женщина после паузы.

– Лично мы не знакомы, – повторила Александра то, что уже говорила Анеле. – Мне поручили ее найти.

– Кто? Он?

Теперь голубые глаза смотрели жестко, в них явно мелькало презрение. Александра внутренне подобралась.

– Я не знаю, о ком вы, – осторожно проговорила она, – никакой «он» мне ничего не поручал. У меня с Натальей общие знакомые, еще по Минску, где она училась.

На этом все сведения, которые ей удалось добыть о пропавшей девушке, заканчивались. Один наводящий вопрос – и ее ложь рассыпалась бы вдребезги. Но женщина, очевидно, поверила. Задумчиво склонив голову к плечу, она как будто прислушалась к себе самой, а потом печально ответила:

– Вот жалость… Я-то надеялась, у них все будет хорошо… Такая была славная пара!

– О ком вы? – все так же осторожно поинтересовалась Александра.

– Да болтался тут один… – неохотно ответила женщина. – А почему Анеля сказала, что у вас вопрос жизни и смерти?

– Ну, это я слегка преувеличила, – призналась художница. – Просто для Натальи нашлось очень хорошее место, она о нем мечтала… Она же хотела больше зарабатывать, ездить в заграничные командировки, расти как специалист…

Слушая ее, женщина согласно кивала и наконец перебила:

– Это все хорошо, только поздно! Она ведь давно пропала…

– Когда она уехала?

– Сейчас скажу точно… – Хозяйка квартиры, тяжело опираясь на костыль, подтащилась к платяному шкафу. Рядом с ним, на высоте ее лица, был приколот к обоям листок бумаги, испещренный цифрами и загадочными каракулями. Сверившись с ним, женщина сообщила:

– Двадцать седьмого марта. Как раз ей надо было через три дня платить за комнату, а у нее еще за февраль было не уплачено. Я к ней относилась, как к родной, жалела, потому что она очень ласковая была, тихая… Ну и потом, сирота, из родственников одна мачеха в этом… Как его…

– В Лунинце, – напомнила Александра.

– Да, там… – Женщина тяжело дышала, любое движение причиняло ей, по всей видимости, физические страдания. Ее кроткие глаза наполнились слезами, которые высохли, не пролившись. – Так что я ждала с оплатой. И девушка не такая, чтобы кого-то обмануть. Она бы рада заплатить, но из каких миллионов?

– Она сказала вам, что ее уволили из музея?

– Сказала, что сама уволилась, – ответила квартирная хозяйка. – Потом уже приходила сотрудница, оттуда, с ее работы, от нее я и узнала, как было на самом деле. Нехорошо вышло. Значит, Игоря вы не знаете?

– Нет, не знаю. А вы его видели?

Женщина с улыбкой прижала руку к впалой груди, видневшейся в оттопырившемся вороте халата, прикрытой кружевом ночной рубашки:

– А как же! Он тут прожил пять дней! С десятого марта по пятнадцатое! Вот, у меня крестиками дни помечены, когда было двое жильцов!

– Вот как? Он жил здесь?

Как только это восклицание вырвалось у Александры, она поняла, что выдала себя, проявив горячий интерес к человеку, которого якобы совсем не знала. Но голубоглазая женщина ничего не заметила. Она с воодушевлением рассказывала несложную историю, которая, по всей видимости, дала ей пищу для размышлений и пересудов на несколько месяцев.

Игорь, тот самый «питерский кавалер», свалившийся будто с неба, появился в квартире десятого марта и оставался здесь вплоть до пятнадцатого. Мирослава (так представилась хозяйка) уже намеревалась взять у Игоря паспорт для регистрации и поднять плату за жилье, потому что за проживание двух человек в комнате она всегда брала дороже. Но пятнадцатого кавалер неожиданно исчез.

– Я спросила Наталью, куда он испарился, а она разревелась… Ну, больше я не спрашивала, конечно. Все девицы молодые – дуры… Ищут, кому бы всю себя подарить, а когда их бросают, удивляются еще, как с ними так могли поступить?! А потому и поступают… Что дешево досталось, то дешево и ценят. Я вот свою Анельку так держу!

И она сжала маленький, но крепкий с виду кулачок.

– Сперва училище, потом институт, если получится. И – только потом замуж. Никаких гулянок! Дури у нее в голове довольно, да у меня, слава богу, ее в свое время выбили… Муженек бывший выбил, зверюга, это из-за него я в свои сорок два на трех ногах хожу!

Она стукнула костылем в пол, словно ставя точку.

– Не думала я, что Наташа окажется такой дурой… – подвела итог Мирослава. – Мне казалось, она девушка серьезная, а получается, ничем не умнее прочих мокрохвостых куриц. Доверилась какому-то проходимцу! Да еще, оказывается, уволили ее с позором, из-за него… Жаль, что вы его не знаете!

– Не знаю, – поторопилась повторить Александра.

– А я, грешным делом, подумала, что вы от Наташи привет привезли из Питера. И долг… Думала, она после увольнения все же к нему туда поехала.

– Она хотя бы знала его адрес и телефон? – спросила Александра. Ей даже не приходилось имитировать сострадание, она и в самом деле очень сочувствовала девушке, потерпевшей такой крах, да еще потерявшей из-за своего короткого романа работу.

– Кажется, – пожала плечами Мирослава. – Хотя мы об этом мерзавце больше не говорили. К чему ворошить… Двадцать седьмого она пришла с работы, взвинченная, красная, мне даже показалось, что слегка нетрезвая. Сказала мне, что уедет на неделю, а вот куда, не сказала. Собрала сумку, небольшую, почти все вещи оставила. Правда, было у нее немного… И уехала – как в топь провалилась. Пропала и ни звука.

– Она сказала, что уезжает на неделю?

– Так и сказала, а я поверила, потому что она оставила вещи. Иначе, конечно, настояла бы, чтобы она сперва расплатилась. Мы с Анелей живем только на мою пенсию, на ее стипендию и на то, что с жильцов получаем, а жильцов тут мало. Вот, полюбуйтесь, эта неделя длится уже четвертый месяц!

Александра задумалась. Хозяйка выжидательно смотрела на нее, словно от того, какие слова произнесет гостья, зависело очень многое, в частности то, получит ли она обратно свои деньги. Наконец художница решилась:

– Вот что… Сколько она задолжала вам?

Мирослава назвала очень скромную сумму и, словно извиняясь, добавила:

– Тут хотя и центр, и все главные достопримечательности рядом, а все-таки больше брать нельзя, совесть не позволяет: дом старый, отопление печное, вода только холодная… Правда, баня рядом, за углом.

– Я вам заплачу, – Александра открыла сумку. – Тем более Наталью я все равно найду, она мне отдаст. Не годится, чтобы вы ждали денег по четыре месяца. А вы вот что… Дайте-ка мне ее адрес в Лунинце, ведь у вас он, наверное, имеется?

Мирослава, против ожиданий, не обрадовалась, а насторожилась. Несколько минут она упрямилась, находя неудобным брать деньги у незнакомого человека, но в конце концов сдалась. Адрес в Лунинце у нее был, так как Мирослава забирала на прописку паспорта у всех своих случайных и немногочисленных постояльцев. Также Александра попросила показать ей вещи, которые оставила девушка. Ее все больше одолевали дурные предчувствия.

Мирослава не возражала. Дотащившись до самой последней двери, в дальнем конце коридора, она отперла ее и все время, пока Александра осматривалась, стояла на пороге, зорко следя за гостьей.

Комната, маленькая и темная, выходившая в палисадник на задах барака, смотрела на художницу равнодушно и грустно. Обои с цветочным узором были наклеены на дощатые стены годах в восьмидесятых и с тех пор засалились и полиняли. В некоторых местах они треснули от пола, выкрашенного красной краской, до серого оштукатуренного потолка, с которого свисали нити паутины, пушистые от пыли. Узкий диванчик был прикрыт льняным голубым покрывалом. Стену над ним прикрывал плюшевый коврик, изображавший охоту какого-то раджи на тигров – рыночное изделие середины прошлого века. Платяной шкаф с зеркалом занимал едва не треть комнаты. Был здесь старенький холодильник, в настоящее время отключенный от сети, письменный стол и два стула, расшатанных даже с виду. В углу стоял накрытый тряпкой старый огромный чемодан. Это была вся обстановка. Единственной ее роскошью являлся вид на огромный старый дуб, растущий прямо за окном. Величие его раскидистых ветвей, темная зелень листьев – все это составляло контраст блеклой и убогой обстановке комнаты, где неизвестно о чем мечтала долгой серой зимой исчезнувшая в конце марта девушка.

«То есть все думают, что ее мечты были известного рода… – поправилась Александра, вновь обводя взглядом предмет за предметом, словно эти вещи могли ей что-то сообщить сверх того, что все они очень стары и никуда не годны. – Наталья мечтала о жизни в большом городе, об интересной работе, о деньгах… Может быть, даже о славе! И конечно, как все молодые девушки, о любви… И похоже, была жестоко обманута во всех своих ожиданиях!»

– Где же ее вещи? – спросила она у Мирославы.

– Все в шкафу. Я не стала ничего убирать, потому что комната с тех пор еще не сдавалась. Как будто ее сглазили… – пожаловалась хозяйка. – Вот все надеюсь, что она вернется… Почему-то мне кажется, что я ее еще увижу!

– Могу я взглянуть, что она оставила?

– А почему бы нет? – поколебавшись, разрешила Мирослава. – Она же все это бросила… Другая хозяйка давно продала бы все это барахло в уплату долга, но я так не поступлю никогда, конечно…

Открыв огромный шкаф, Александра убедилась, что его содержимое занимает едва треть полок. Пара новых летних туфель, несколько платьев на «плечиках», легкие майки, джинсы… Все, что Наталья должна была носить сейчас, в июле, и к чему не притронулась.

– Вещи все новые, – обратила ее внимание Мирослава. – А новыми вещами она бы разбрасываться не стала. Если оставила – значит, точно собиралась вернуться. Эти туфли точно пожалела бы… Она их при мне купила и все жалела, что некуда надеть в нашу весеннюю слякоть. По квартире в них ходила… Тренировалась – видите, какой каблук!

– Туфли красивые, – задумчиво произнесла Александра.

Туфли и впрямь были модные и дорогие – из замши лососевого цвета, на тонкой десятисантиметровой шпильке. Наталья наверняка долго обдумывала такую покупку, для ее мизерного бюджета трата была огромной. «Возможно, потому она и не уплатила за февраль и март…» – подумала художница. Мирослава будто прочитала ее мысли:

– Я ни слова ей не сказала, когда она их купила в феврале, а мне денег не дала. Я же тоже была молодой, и ноги у меня не всегда волочились, как ватные. Двадцать лет назад и я танцевала, ходила на каблуках, жить хотела…

– Красивые, – повторила художница.

Ее сердце сжималось от смутной тревоги, все больше перераставшей в уверенность. «Она собиралась вернуться через неделю. Она бы обязательно вернулась, если бы могла! А если бы уезжала навсегда, положила бы туфли в сумку. Места они много не заняли бы, а бросать дорогую вещь, ради которой молодая девушка принесла такие жертвы, наверняка экономила на еде, не заплатила за квартиру… Она точно собиралась вернуться! Что ей могло помешать?!»

– Скажите, – Александра закрыла дверцы шкафа и подошла к хозяйке, – могли бы вы сдать мне эту комнату на месяц?

– Конечно, – удивленно и радостно ответила та, не медля ни секунды. – У меня как раз нет жильцов и пока не предвидится… Живите, если вам угодно, тут спокойно, тихо…

Взять деньги вперед она отказалась, мотивируя это тем, что Александра и так уплатила чужой долг.

– Живите! – повторила на прощанье Мирослава. – Я сразу вижу порядочного человека! Ведь я, знаете, могла бы неплохо зарабатывать, все до одной пустые комнаты сдавать, а тут их три! Но не хочется пускать бог знает кого. У меня ведь дочка… Сейчас такие времена… Вы-то будете жить одна?

– Я всегда одна! – шутливо улыбнулась Александра. Ее ответ вызвал полное одобрение хозяйки.

– Помяните мое слово, одной быть лучше! Когда мой зверь с перепоя умер, от сердца я свечку в церкви поставила, Бога благодарила… И не хотелось бы про всех мужиков плохо говорить, но опыт у меня такой: нашей сестре лучше держаться от них подальше! Неважно даже, замужем баба или так, любовь крутит… Как в той поговорке: хоть совой об пень, хоть пнем об сову, сове все едино – пропадать…

* * *

– И где же ты гуляешь, сокровище мое? – встретила ее упреком подруга, успевшая съесть обед и вновь сидевшая за работой в зале музея. – Я же тебе ясно сказала, в каком кафе буду ждать!

– Представь, никакого аппетита, – остановившись рядом, Александра мяла в пальцах клочок бумаги с адресом. – Я смотрю, ты вовсю продвигаешься… А мне сегодня и рисовать не хочется.

– Ты и правда, выглядишь как-то странно… – присмотревшись к ней, Татьяна положила уголек, которым заканчивала штриховку. – Заболела?

– Заболеваю… – пробормотала Александра. – Кажется…

Она и впрямь, ощущала себя так, словно ее поразил неведомый вирус – так часто бывало, когда она вела расследование. Голова гудела, глаза горели, словно художница не спала прошлую ночь, хотя она хорошо выспалась в поезде. Александра испытывала слабость и одновременно нездоровую взвинченность, которая заставляла ее непрестанно думать, действовать, двигаться. Ее мысли, как шарик ртути, брошенный наземь, то разбрызгивались мелкими каплями, то вновь собирались воедино.

– Знаешь, я, кажется, уеду ненадолго из города, – она услышала свой голос словно издалека, таким он был приглушенным, тусклым.

Татьяна всполошилась:

– В чем дело?! Куда ты собралась? Только что приехали! Не нравится в музее – идем на природу!

– Нет, это не связано с этюдами… Просто один знакомый давно просил навестить его. Я вспомнила, что он живет неподалеку.

– А я-то что делать буду?! – возмутилась подруга. – Ты меня сюда заманила, а теперь исчезаешь!

– Ты рисуй… Успокаивай нервы… гуляй побольше… – Александра растерла ладонью внезапно занывший висок. Боль была пока слабая, но знакомая – она предвещала сильный приступ мигрени. – Я уезжаю сейчас же и вернусь к вечеру.

Татьяна с минуту смотрела на нее, потом выразительно подняла брови:

– У тебя от меня какие-то тайны…

– Какие там тайны! – с тяжелым сердцем ответила Александра. – Одна суета…

…Она едва успела вскочить в проходящий брестский поезд. Билет пришлось покупать уже у контролера.

– Сколько ехать до Лунинца? – спросила Александра.

– Полтора часа.

В общий вагон женщина не пошла. Стоя в тамбуре, она смотрела в окно, вертя в пальцах не зажженную сигарету. В последнее время Александра курила все меньше, но избавиться от привычки носить в кармане пачку сигарет не могла. Нервничая, она разминала сигарету за сигаретой, рассыпая табак, и зачастую даже этого не осознавая. Александра едва отмечала взглядом бегущие мимо леса и поля, мелькающие то и дело пригородные платформы. Ее мысли были так далеко, что, когда в ее сумке зазвонил телефон, художница едва не вскрикнула.

– Как хорошо, что вы позвонили! – она глубоко вздохнула, узнав голос Павла. – Здесь открылись кое-какие странные обстоятельства…

– Я неважно вас слышу, – ответил мужчина. – Какой-то шум.

– Я в поезде, еду в Лунинец.

– Куда?! Зачем?! – голос собеседника прерывали помехи. – Еще раз, куда вы едете?!

– В Лунинец, это крошечный городок, тут, рядом с Пинском. Мне нужно навести справки об одном человеке…

– Я ничего не понимаю… – Голос Павла был еле слышен, но Александра различила недоуменные, почти возмущенные нотки. – Зачем вам туда ехать? Я ведь просил навести справки в музее! В музее, слышите?!

– Я пыталась это сделать, но знаете, заведующая не очень-то шла мне навстречу! – Александра повысила голос, косясь на мужчин, которые в этот миг вошли в тамбур, переходя из вагона в вагон. – Однако удалось узнать кое-что по существу дела… Вы знаете, что ваш друг снимал в хранилище музея, с согласия девушки, замещавшей в марте заведующую?

– Я впервые об этом слышу! Какая еще девушка?

– Вот в ней все и дело, я ее сейчас пытаюсь найти! Ваш друг ухаживал за ней, внушил ей какие-то надежды, и ради него она нарушила музейные правила, пустила его в хранилище, позволила делать там снимки. После этого случая ее уволили, и она уехала из Пинска! Сейчас я еду к ней на родину, в этот самый Лунинец… Надежд найти ее там мало, но больше уцепиться не за что. Ваш приятель мертв, и кроме этой девушки, никто не знает, что именно он там снимал. А ведь наверняка ваш друг снял и пару гобеленов, о которых рассказал вам!

– Наверняка… – после паузы ответил Павел. Теперь его голос звучал почти смиренно. – А что вы думаете предпринять, если не найдете ее в Лунинце?

– Об этом я стараюсь не думать… – призналась художница. – Боюсь, тогда шансы что-то узнать сведутся почти к нулю. Разве что чудо поможет… Очаровать заведующую я не надеюсь. Если бы она была податлива, я бы уже это сделала!

– Увы… Увы… – словно про себя бормотал Павел. – Все оказалось сложнее, чем я думал…

Внезапно его голос словно приблизился и зазвучал отчетливо и ясно.

– Может быть, мы бросим это предприятие? – нерешительно произнес мужчина. – Я вижу, что все зашло в тупик. Какой смысл искать девушку? Если ее уволили, она нам ничем уже не поможет… В хранилище без своего человека не попасть!

– Как знать! – возразила Александра, удивленная его предложением, являвшим разительный контраст с прежними уговорами. – Во всяком случае, стоит попробовать, раз уж я здесь. Да и вы сами можете кое-что сделать! Должен был остаться фотоаппарат, которым снимал ваш друг, карта с фотографиями, диск – не знаю уж, куда он их перенес… Попробуйте поговорить об этом с вдовой! И поскорее, прошу вас!

– Вы правы! – согласился Павел. – Если он снимал в хранилище, есть шанс, что и гобелены попали на снимки. Мне он, правда, никаких фотографий не показал. Я сейчас же позвоню Ольге.

– Поторопитесь, потому что, может быть, вы первым что-то узнаете! – подбодрила его художница. – Ведь вы поймете по фотографии, что перед вами именно те гобелены, о которых вам рассказывала бабушка?

– Разумеется! – заверил ее Павел. И, завершая разговор, повторил фразу, которая уже стала привычной слуху женщины. – Будьте осторожны…

Сойдя на станции, миновав двухэтажное здание вокзала, Александра остановилась посреди привокзальной площади, вымощенной брусчаткой. Первый же прохожий объяснил ей, как найти нужную улицу, но она не торопилась трогаться в путь. Идти предстояло всего минут десять, как ей сказали. «Если я только правильно поняла…» Прохожий говорил только по-белорусски, и так необычно, что Александра, в принципе понимавшая этот язык, слегка растерялась. Перед поездкой Татьяна с улыбкой рассказала ей о том, что «полещуки», то есть жители Полесья, куда они ехали, говорят так диковинно, что их с трудом понимают остальные белорусы.

«На самом деле, я просто боюсь туда идти… – подумала женщина, в нерешительности оглядывая площадь. – Ее там наверняка нет, этой несчастной Натальи. И что я тогда буду делать? Поеду в Питер, заберу остаток гонорара и вернусь в Москву? И прощайте единороги?»

Она двинулась в путь, неторопливо, разглядывая дома, с удивлением поддаваясь особенному очарованию этого крошечного, чистенького городка, очень похожего на районный центр где-нибудь в польской глуши. Застройка была в основном межвоенная, до 1939 года, о чем свидетельствовали и надписи на многих домах. Тогда Лунинец и впрямь относился к польским территориям. Костел, переулок, вымощенный круглыми булыжниками, прянично нарядная центральная площадь, фонтан, в котором резвились по случаю жаркого вечера полураздетые дети… Почтамт с башенкой и двухэтажные разноцветные домики с плоскими колоннами, с полукруглыми окнами во вторых этажах и в мансардах, над которыми почти везде виднелся барельеф в виде лучей восходящего солнца – очень популярный в Полесье архитектурный мотив.

Александра внезапно поймала себя на том, что начала улыбаться. «До чего милый городок! А я никогда о нем не слышала…»

Еще раз спросив дорогу, она повернула с одной из центральных улиц и углубилась в квартал частного сектора. Здесь тянулись огородики, мелькали теплицы. Откуда-то слышался возмущенный крик гусей. Нужный дом располагался в самом конце улицы.

Он как будто стыдился своей покосившейся ограды из серого штакетника, облезлых, некогда синих стен, шиферной трухлявой крыши, цвета старого осиного гнезда. Его соседи выглядели сытыми, благополучными, ухоженными, на него же явно никто не обращал внимания. Его не холили, не любили, но в нем явно жили – на крыльце сушились какие-то тряпки, дверь в сени была открыта, в огороде валялось забытое цинковое ведро. Александра тронула калитку – та была не заперта.

«Не съедят же меня тут, в самом деле, – подумала она, подбадривая себя. – Лунинец вообще не похож на город, в котором может что-то произойти! Хотя в таких городках иногда случаются вещи, от которых волосы встают дыбом… Только шума от здешних происшествий меньше…»

– Хозяева дома? – крикнула она, не решаясь войти во двор. Александра не исключала возможности, что где-то на задах дома спит собака, проворонившая ее приход.

Ответили ей неожиданно с другой стороны, из-за соседского забора – солидного, из коричневого крашеного профлиста.

– Дома они, куда они денутся!

Из-за забора высунулась голова мужчины, увенчанная светлой кепкой. Мужчина разглядывал Александру пристально и бесцеремонно, словно запоминая ее приметы. Женщина внутренне поежилась, такими колючими были его серые маленькие глаза, словно вдавленные в глубь черепа.

– Целые дни к ним люди таскаются, – добавил мужчина, не сводя с Александры цепкого взгляда. – И ночью тоже покоя нет! Стучатся к ним, песни орут…

Он говорил по-русски, и очень чисто. Художница попыталась изобразить приветливую улыбку:

– Мне они нужны по делу. То есть мне нужна Зворунская… Наталья Зворунская. Может, вы подскажете, здесь она или нет?

– Да вы что? – изумился сосед. – Наталья давно уехала отсюда, в Минск, учиться! Слава богу, в голове у нее кое-что водилось, не в пример родителям… Мир их праху, конечно! Что она тут забыла, чтобы сюда возвращаться! А когда уезжала, так с мачехой поссорилась, что они едва друг друга не поубивали.

– Вот как? – подняла брови Александра. – Значит, Наталья не возвращалась сюда с тех пор, как уехала учиться в Минск?

– Да вы зайдите… – понизив голос, после краткого раздумья сказал сосед. – Что на всю улицу орать… Не такой разговор. Значит, вы к Наталье?

…Спрятав собаку, нечистокровную овчарку, в вольер, хозяин пригласил гостью пройти в дальний угол ухоженного сада, где под яблонями были вкопаны стол и две скамьи. Усевшись в тени, женщина перевела дух. Хозяин, сдернув кепку с лысеющей головы, протянул ей руку:

– Михаил.

Она, в свою очередь, представилась и спросила:

– А у кого можно узнать, где сейчас может быть Наталья? У мачехи бесполезно спрашивать?

– Да как вам сказать… – Михаил опустился на скамью напротив, сложив на столе руки, бурые от въевшейся, жирной огородной земли. – Спросить Тамарку можно, конечно, она баба вообще невредная… Но уж очень пьющая. И сейчас, наверное, пьяная валяется… С хахалем своим. Из-за нее Наталья и уехала отсюда. Видите, какое дело: мать у нее умерла, когда она еще школьницей была, отец тут же женился, потому что дом без хозяйки – это уже не дом. Думал, будет лучше, и дочери тоже, она же еще девчонка была совсем, ни постирать, ни сготовить… А Тамарка оказалась горазда только есть да еще пить. И мужа научила быстро! До этого он пил, как все мужики, по праздникам, по выходным – стопку-другую или пару пива. Он на железнодорожном узле работал, там же алкоголика держать не станут. Не тот объект! А она сделала так, что он за несколько лет совсем спился, с работы уволился. Инвалидность ему дали, стали вместе пенсию пропивать. Сама Тамара никогда не работала. Огород выращивала только на закуску – редиску там, лучок, огурцы… Ну вот, он шел домой зимой пьяный, упал, уснул и замерз насмерть. Морозы были… Мачеха с Натальей остались одни. Ей, конечно, было несладко, тем более Тамара сразу стала мужчин приводить. А Наталья уже была девушка, последний класс школы… Один раз прибежала среди ночи к нам с женой, вся в слезах, губа в крови, ночная рубашка растерзанная… Ничего не сказала, но и так ясно – какой-то пьяный урод от уснувшей Тамарки к девчонке полез. Я ему хотел морду набить, а жена милицию собиралась вызвать, Наталья же несовершеннолетняя была еще… Она отговорила, не хотела шума. Так у нас и ночевала, в угловой комнатке. Сдала экзамены и уехала в Минск. С тех пор мы ее не видели. Может, она и писала Тамарке, только вряд ли! О чем ей писать? Она бы уж скорее написала нам…

Александра выслушала рассказ жадно, не перебивая. Хотя он и не нес никакой информации по поводу того, где искать пропавшую девушку, ей стало ясно другое: как Наталья могла так безгранично довериться приезжему, случайному человеку. «О, это старая история… Старая и много раз повторявшаяся. Недостаток любви в семье. Потеря матери, затем отца. Грязь, которую принесла в дом чужая, распущенная женщина. Отсюда – полное непонимание того, какой должна быть нормальная семья, брак, отношения мужчины и женщины. Растерянность и вместе с тем – отчаянный идеализм, ведь каждой молодой девушке хочется, чтобы ее любили. И вот появляется гость из Питера – с хорошо подвешенным языком, напористый, точно знающий, что ему нужно. Она теряется, полностью ему покоряется. Становится практически его собственностью, потому что именно этого она и хочет – чтобы наконец появился некий идеальный принц и принимал за нее все решения, которые так ее тяготят. И – удар…»

– А вы знали ее по Минску? – спросил хозяин, прервав наступившее молчание.

– Нет… К сожалению, не знала. Просто у меня к ней есть предложение по работе, а в Пинске, где она работала, сказали, что она уволилась… Я не знала, куда податься. И приехала сюда.

– Ну, тут искать нечего!

– А подруги? Школьные подруги у нее были? – с надеждой спросила Александра. – Может быть, они знают что-то?

– Были, конечно! – кивнул Михаил. – Да вот хотя бы через улицу, наискосок, дом под красной крышей – там живет Марьяна, лучшая ее подруга. Вы и идите к ней! А к Тамарке смысла нет соваться: если пьяная – лыка не свяжет, если трезвая – набросится с матом… А то и с лопатой! От водки, что ли, совсем бешеная стала… Уже скоро чертей ловить начнет!

И мужчина с презрением сплюнул в пыль, на которой дрожали синие тени яблоневых листьев.

Последовав его совету, Александра пересекла улицу и постучалась в калитку дома под красной крышей. Хозяйку она увидела там же – молодая женщина, лет двадцать с небольшим, развешивала в саду выстиранное белье. Вытянув шею, та напевно поинтересовалась: «Кого угодно?» Узнав, что гостья ищет Наталью, изумилась. Поставив таз с бельем под дерево, вытирая руки о полы халата, Марьяна торопливо подошла к калитке:

– Вы из Минска? Ах, из Пинска? Надо же, я недавно ее вспоминала!

– А почему, можно узнать?

– Так… Как-то… – неопределенно протянула та, подняв вверх правое плечо. – Сон какой-то нехороший с ней приснился. А вообще, я давно о ней ничего не слышала… Зачем она вам?

Повторив ту же историю, которую рассказала Михаилу, Александра спросила, давно ли Марьяна имела вести от школьной подруги? Та сдвинула смоляные брови и задумалась. Смуглая, жгучая черноглазая брюнетка чистейшего итальянского типа, который нередко встречается в Полесье, среди представителей старой белорусской породы, молодая женщина была очень хороша собой. Для художника она представляла бы идеальную модель, если бы он вздумал писать картину на классический сюжет – библейский, древнегреческий или древнеримский. Александра молча изумлялась тому, как не соответствует такая внешность стереотипу о том, каким должен быть белорус – а именно синеглазым блондином. Она вспоминала историю, то ли сказку, то ли быль, которую ей когда-то рассказывала Татьяна, взявшаяся объяснить, откуда повелись так называемые «галки», то есть черные белорусы. «Как-то в Беларусь, еще веке в шестнадцатом, что ли, точно не скажу, выдали замуж за местного князя итальянскую принцессу. И та приехала в наши глухие болота с огромной свитой – по тем временам неслыханной! Ехали с ней тысяч двадцать, не то еще больше челядинцев. Расселились и рассеялись в нескольких селах в Полесье. Скрестились с местными… От них и пошли эти «галки» – посмотришь, в обморок упадешь! И песни итальянские остались – в болотах, в глуши. То есть музыка итальянская, напев, а слова-то наши!»

Такой вот «галкой» и была Марьяна, и такой же «галчонок» лет двух, в одной рубашонке, скакал возле крыльца дома, пытаясь поймать полосатого, толстого серого кота, ленившегося убегать от малыша далеко. Наконец мальчишка завладел котом, стиснул беднягу в крепких объятьях и унес в дом. Марьяна оглянулась на скрывшую их кисейную занавеску, закрывавшую проход от мух.

– Я знаете, почему задумалась? – спросила она скорее себя, чем Александру. Ее черные блестящие глаза приобрели отсутствующее выражение. – Я сама не могу понять, видела я ее недавно или нет!

– Как это? – жадно подалась вперед художница.

– Это было ночью, на вокзале… Я плохо разглядела! – призналась Марьяна, все еще созерцая в пустоте одной ей видимые картины. – Хотела окликнуть даже ту женщину, но постеснялась… она была не одна. Они вместе сели в поезд, и было уже поздно ее звать. Я тогда была почти уверена, что это Наташа, но когда спросила тетю Тамару, приезжала ли она, та ответила, что нет! Так что, может быть, я ошиблась… И ко мне она не зашла, и к дяде Мише с тетей Надей не заглянула… А они ей лучше родных были!

– Прошу вас, расскажите все подробно! – почти взмолилась Александра. – Когда это было? С кем она была?

– С каким-то мужчиной… Его я и вовсе не разглядела, он все время стоял спиной. Да это и длилось несколько минут, поезд ведь проходящий, а мы – станция маленькая!

…Это было в самом конце марта. Марьяна точно помнила число и все другие подробности, потому что тот день был для нее знаменательным: муж вернулся из длительной командировки, из Бреста. Она встречала брестский поезд на вокзале, несмотря на то что была уже глубокая ночь, а идти от вокзала было недолго.

– Но я соскучилась и хотела сделать мужу сюрприз! – пояснила молодая женщина. – Я ждала брестский поезд, «Брест – Мурманск», он приходит на нашу станцию в час тридцать семь ночи. Это было в ночь с двадцать восьмого на двадцать девятое марта.

У Александры сильно заколотилось в висках. «Наталью уволили двадцать седьмого!»

– Муж вышел, мы обнялись, – продолжала Марьяна. – И тут я увидела, что у последнего, прицепного вагона стоят двое, предъявляют билеты. Мужчина стоял спиной, а вот женщина в профиль, и мне вдруг показалось, что это Наташа! Я могла бы ее окликнуть, но постеснялась… Муж ее тоже знал, мы в одной школе учились, я его потом спросила, правильно ли мне показалось, что та женщина была похожа на Наташу? А он, оказывается, и вовсе тех двоих не заметил!

– А что за прицепной вагон?

– А это такой вагон, который потом отцепят и прицепят к другому поезду, – охотно пояснила Марьяна. – У брестского ночного вагон отцепляют обычно на станции Дно, следующим вечером. Он там стоит несколько часов, а ночью его цепляют к питерскому составу. Утром вагон уже в Петербурге.

– То есть… Когда эти двое должны были попасть в Петербург? Какого числа? – Александра едва шевелила губами и сама почти не слышала своего голоса, но Марьяна отлично ее поняла.

– Ну, когда… На станцию Дно они прибыли вечером двадцать девятого марта, – вычисляла молодая женщина. – Ночью тридцатого, часика в два, их прицепили к питерскому составу. В шесть утра тридцатого марта они уже были в Петербурге! Я сама как-то так ездила, со школой! И Наташа с нами тоже! Мы весь вагон заняли, так весело было!

«Тридцатого марта… – потерянно повторила про себя Александра, уже почти не слушая рассказчицу, которая ударилась в воспоминания о школьных годах и том замечательном путешествии. – Именно тридцатого марта в питерскую квартиру Игоря явились двое неизвестных, которым он не хотел отпирать дверь. Но сразу отпер, когда они что-то сказали про пропавшего единорога!»

Глава 5

Марьяна оказалась не только словоохотлива, но и гостеприимна. Видя замешательство столичной гостьи, не решавшейся уйти, она прямо настояла на том, чтобы та осталась поужинать.

– И куда вы поедете на ночь глядя? – спрашивала она, проводя Александру за угол большого, поставленного на века бревенчатого сруба. Бревна в венцах были чуть не в обхват. – Последняя электричка, на Дрогичин, через пятнадцать минут уйдет. Автобус тоже ушел. Заночуйте, а утром, хотите, так в семь, поезжайте!

– Это неудобно… – слабо сопротивлялась Александра, умываясь под рукомойником, привинченным к старой, корявой яблоне. – Я чужой человек, вы меня впервые видите…

– Да господи! – всплеснула руками Марьяна, чуть не выронив полотенце, которое держала наготове для гостьи. – Какие церемонии! Вы же ради Наташи сюда приехали… А она была моя лучшая подруга, ближе у меня до сих пор нет!

– Только зря, кажется, приехала…

– Ничего не зря! – Марьяна оглянулась на кисейную занавеску, за которой слышался детский визг и старческий надтреснутый голос, по-белорусски уговаривавший внука не баловаться. – Побегу, на стол соберу. Муж поздно приедет, он в районе сейчас работает. Мы уж без него…

Взяв полотенце, Александра промокнула умытое лицо, вытерла руки и прислушалась. Было необыкновенно тихо. Долгий день клонился к закату, под старыми яблонями сада сгущалась тень. На краю бесцветного, словно застиранная голубая домотканая тряпица, неба появился нарождающийся, узкий серп луны. Внезапно у нее у самой возникло ощущение, что торопиться некуда, хотя в Пинске ее ждала Татьяна, которой она обещала вернуться к вечеру. «А куда спешить?» Замерев, художница прислушивалась к своим смутным ощущениям, которые в этой нетронутой тишине становились все отчетливее.

«Куда спешить? По правде говоря, нужно признать, что все кончено и мне никогда не найти Наталью, не расспросить ее о том, при каких обстоятельствах Игорь увидел гобелены. Самый простой и удобный выход – признать поражение. Это ничем мне не грозит. Павел все равно оплатит мою работу, ведь я не виновата в том, что никакого результата нет. Он ведь и сам, кажется, перестал верить в успех предприятия. Но… Есть во всем этом то, на что я не могу просто закрыть глаза. И даже если я утаю все от Павла, сама я буду это знать… И это лишит меня покоя, до тех пор пока я не докопаюсь до правды!»

«Даты… Эти проклятые даты! Разве могут они быть простым совпадением? Наталья уехала отсюда сразу после школы и ни разу не возвращалась. И вот ее увольняют из музея двадцать седьмого марта. В тот же день она уезжает, не сказав Мирославе, куда. Уточняет, правда, что всего на неделю, и не похоже, что это была ложь, с целью сбить с толку бедную женщину и не заплатить за квартиру – вещи-то она оставила! И вот всего спустя сутки, в ночь с двадцать восьмого на двадцать девятое марта, то есть уже двадцать девятого, в половине второго ночи, Марьяне кажется, что она видит Наталью на платформе в Лунинце. Ни раньше ни позже – почти сразу после того, как ее уволили и она уехала из Пинска в неизвестном направлении! Могла она тут появиться? Очень даже могла. И похоже, что Марьяне не померещилось. Ничего невероятного нет в том, что Наталья не зашла к соседям… У нее могла быть совсем другая цель! Все-таки визита к Тамаре не избежать, хотя приятным он не будет… Мачеха могла и солгать, что падчерица не появлялась! Может быть, ее потребуется подкупить, чтобы она разговорилась? Соседи-то явно ее терпеть не могут, зачем ей с ними откровенничать!»

Александра бросила взгляд поверх невысокого забора. На запущенном участке, где стоял молчаливый дом, когда-то выкрашенный в синий цвет, никаких признаков жизни не было. Дверь в темные сени оставалась открытой.

«А уже тридцатого прицепной вагон, куда села со своим спутником женщина, похожая на Наталью, прибыл в Петербург! – При этой мысли у Александры вновь мороз прошел по коже, словно кто-то провел ей льдинкой вдоль позвоночника. – О чем это говорит? Может быть, совсем ни о чем… Совпадение… Еще одно совпадение. Тридцатого к Игорю явились двое, мужчина и женщина. Что же, это могло быть случайным совпадением… Если бы эти двое не упомянули единорога, когда добивались, чтобы он отпер дверь. Пропавшего, заметим, пропавшего единорога! С единорогом была связана поездка Игоря в Пинск, две недели назад. В запасники питерский гость попал благодаря Наталье. Итак… Итак…»

Додумывать она не решалась. Образ кроткой девушки, жившей в этом крошечном чистеньком городке, никак не совпадал у нее с образом убийцы. «Да, но она была обманута этим человеком и могла мстить… В такие моменты человек может преображаться, неузнаваемо… Кроме того, она потеряла из-за него работу, доброе имя, возможно, будущее… Был ли у нее мотив? Безусловно. Как далеко она могла зайти? Для того чтобы это понять, надо знать эту девушку. И кто был ее ночной спутник, вот вопрос?! Откуда он взялся? И какова его роль во всем этом деле? Если и впрямь эти двое на вокзале и те, что появились тридцатого под дверью у Игоря, – одни и те же люди, кто был инициатором? Убийства, или шантажа, приведшего к самоубийству все равно? Кто из них? Она бы мстила за себя, это ясно, но какие мотивы были у ее спутника, который, скорее всего, никогда и не видел Игоря? Отверженный ради питерского донжуана поклонник? У нее ведь не было в Пинске парня, утверждает Мирослава. Оскорбленный близкий родственник? Может быть, брат? Но кажется, и брата не было. Местный он вообще или все же из Пинска? Да, но тогда зачем она приезжала в Лунинец и почему они уезжали в Питер отсюда, а не из Пинска?»

Марьяна позвала в дом ужинать. Стол был накрыт в кухне, темноватой, с низкими дощатыми потолками. Почти треть комнаты занимала огромная печь, вымазанная, по старинке, белой глиной. Маленькие окошки почти не пропускали свет с улицы. На чисто вымытом полу, еще не до конца просохшем, были тут и там расстелены узкие, цветастые полосатые половики.

Во главе стола сидела старуха, с виду лет девяноста: коричневая от многолетнего «огородного загара», сморщенная, как печеное яблоко. Ее большие рабочие руки неловко держали ложку, которой она зачерпывала холодный свекольный суп.

– Вот «холодник»! – пригласила гостью Марьяна. – Со льдом, на свекольной ботве! И с рыбой!

«Холодник» оказался изумительно вкусным. Размешав в миске шматок густой, деревенской сметаны и отведав этого летнего деликатеса, Александра спросила себя, в каком традиционном белорусском ресторане ей бы подали подобное блюдо.

Старуха ела аккуратно, размеренно, с истовым уважением к еде, свойственным старым крестьянам. Она накрошила в суп серого хлеба и, крепко обхватив ложку корявыми пальцами, похожими на корни столетней прибрежной ивы, отправляла в рот тюрю. Ее полуприкрытые, впалые черные глаза слезились. Внучок, на которого уже были надеты штанишки, не иначе, как ради гостьи, притулился у бабки под боком. Возя ложкой по дну миски, не сводя круглых черных глаз с гостьи, он то и дело промахивался мимо рта. Мать, почти не глядя, утирала полотенцем розоватые струйки ботвиньи, сбегавшие по его подбородку, и не переставала радушно угощать Александру:

– А вы кушайте, кушайте! Я еще драники затеяла, не знаю, любите ли вы?

– Что вы, ночь уже скоро, какие драники… – слабо воспротивилась Александра.

– Ну, а когда нам спокойно за стол сесть – только на ночь глядя… – засмеялась Марьяна. – Днем все дела. Один огород чего стоит! Мы для рынка клубнику и огурчики выращиваем. Бабуля у нас главная по теплицам, а я на рынке утром стою. Муж крутится по области, он строитель. Так и живем… Неплохо живем, нам даже завидуют.

Марьяна самодовольно улыбнулась, ей явно было очень приятно сознавать, что ей могут завидовать.

– Так я сделаю драники, дел-то! – заявила она, поднимаясь из-за стола. – А то Стаська мне покоя не даст, он уже все прочуял… Как вам «холодник»?

– Изумительный! – с чувством ответила Александра.

– В Минске вы такого не поедите, тут же все свое, только что бегало, росло! – польщенно сощурилась молодая женщина. – Рыбка еще утром в Припяти плавала.

– У вас тут… Припять? – Александра положила ложку рядом с тарелкой. «Холодник» внезапно потерял всякий вкус.

– А что же? – удивленно ответила Марьяна. – Конечно, Припять. Есть еще Цна, но это в Дятловичах, например. Там рыбы больше, но там и район зараженный. А у нас все чистое, вы не беспокойтесь!

Пристыженная взглядом этих черных блестящих глаз, внезапно сделавшихся мудрыми, все понимающими, Александра вновь взялась за ложку. Трагедия, менее чем двадцатилетней давности, о которой она, живя в Москве, думала очень редко, сейчас была перед ней и выглядела так уютно, так обыденно: бабушка в беленьком платочке, цветущая внучка, черноглазый правнук, пытающийся пальцами отловить в супе кусок рыбы, упитанный серый кот, тяжело спрыгнувший с лежанки под печью и крадущийся по своим кошачьим делам к двери. «И все вот это однажды, таким же прекрасным вечером, накрыло отравленным облаком…»

На огромной чугунной сковороде, едва ли не ровеснице бабушки, заворчало мутное масло, налитое из толстостенной старинной бутыли. Александра с удивлением заметила на зеленоватом стекле рельеф: двуглавого орла.

– Какая у вас старая бутыль! – невольно произнесла художница. – В Москве за такие вещи любители немалые деньги готовы отдать. Все, что с царским гербом, сразу продается.

– Неужто? – засмеялась Марьяна. Ее округлые смуглые руки уже были по локоть в муке. – Бабуль, ты слышишь? Нашу бутыль в Москве дорого можно продать!

Бабушка сказала что-то по-белорусски и с таким выговором, что Александра ничего не поняла. Марьяна перевела:

– Бабуля говорит, что нужную вещь продать трудно, а вот всякую дрянь люди сразу раскупают!

– И ваша бабушка совершенно права! – кивнула Александра.

Скоро драники были готовы. Когда Марьяна поставила их на стол, в глубокой глиняной миске, они еще шипели. Немногословный внучек сразу вонзил в коричневый край картофельного оладья острые новенькие зубки. Старуха ела степенно, не торопясь, высасывая масло из драника. Марьяна потчевала гостью:

– Грибов возьмите… Еще прошлого года грибы! Я мариную их в меду… Мед у дяди Миши беру, у него свои ульи.

– Как у вас все вкусно… – Александра ела уже с трудом. – Просто невозможно оторваться, хотя я уже сыта.

Довольная, хозяйка рассмеялась:

– А побывали бы вы у нас осенью! Осенью муж никогда не работает, все охотится. Тогда и лосятина у нас есть… Губы маринованные лосиные ели? Нет? Так я и знала! А у нас бывают!

Старуха вновь что-то проговорила, с церемонно равнодушным видом, показывающим, что она не хочет мешаться в разговор. Марьяна перевела:

– Она говорит, что прежде это было только панское кушанье. Ну, а у нас сейчас его только охотники едят. Вот вы приезжайте к нам осенью! Может, и о Наташе что-то узнаем…

– Что ж… – с тяжелым сердцем ответила Александра, кладя вилку на край опустевшей миски. – Может, и узнаем. Не могла ведь она бесследно пропасть. А вот скажите мне… Вы ведь вместе учились в школе! Был у нее здесь какой-то молодой человек?

Марьяна прищурилась:

– Это зачем?

– А может, он знает, где она сейчас? У кого еще спросить? Мачеха, как мне сказали, для переговоров не годится, да и не пошла бы Наталья к ней. К вам и к соседу она не заглянула. Так может быть, к своему бывшему парню зашла? Может даже, вы и не ошибаетесь вовсе и правда видели ее на вокзале! Может, они вместе отсюда и уехали?

Правда, Александра сомневалась, что Марьяна не узнала бы в человеке, сопровождавшем Наталью, своего бывшего одноклассника или ближайшего соседа, каковым мог быть бывший парень исчезнувшей девушки. И все же не задать этот вопрос она не могла.

А Марьяна не торопилась отвечать. Она сидела, задумавшись, подперев разрумянившуюся щеку кулаком. Ее блестящие глаза вдруг потускнели.

– Был у нее парень, – чужим, скучным голосом вдруг заявила она. – Старше ее на пять лет. Только он был не здешний, не из Лунинца. Он был из Дятловичей.

– Это где, Дятловичи?

– Двенадцать километров отсюда. Так, большая деревня. Тысячи три, что ли, людей или поменьше. Он на наши дискотеки приезжал, на автобусе, с друзьями. Наташа с ним ходила… И жить даже к нему домой пару раз перебиралась. У нее-то дома, вам дядя Миша говорил, что творилось? Ну, вот. Мы все думали, они после школы поженятся… Любили друг друга очень. Как в кино… И его родители были согласны, мне Наташа говорила, что хорошие люди.

– А… что потом?

Марьяна, словно проснувшись, прямо взглянула на гостью:

– А потом она поступать поехала, в Минск, а он стал сильно болеть и умер. Дятловичи сильно были заражены, после Чернобыля. Оттуда многие отселялись, и программа государственная была, а его семья осталась. У них хозяйство было большое… Свиней всегда чуть не двадцать… Сало на продажу коптили, солили. Корова… Конь… Не бросишь, ведь свое! И сейчас там его родители живут.

Глубоко вздохнув, словно что-то сдавливало ей грудь, молодая женщина закончила:

– Так что уехать с ним отсюда Наташа могла разве на тот свет!

Старуха, проворчав что-то невнятное, сердито глянула на внучку. Глаза ее, почти полностью прикрытые вялыми морщинистыми веками, тоже были черны, как смоль. Марьяна, пожав плечами, поднялась из-за стола и, подойдя к окошку, выглянула в сад.

– Нет, никого у нее больше тут не было и провожать ее было некому, – сдавленно произнесла она. – Это вы напрасно подумали.

– Жаль… – коротко ответила Александра и тоже поднялась. Поблагодарив хозяек и улыбнувшись черноглазому малышу, не сводившему с нее бойкого и вместе с тем пугливого взгляда, она повернулась к входной двери: – Я пройдусь перед сном!

На самом деле ее манила не столько прогулка по рано засыпающему городку, сколько возможность сделать звонки, без риска быть подслушанной. Александра по опыту знала, как любопытны деревенские жители. Выйдя за ворота, она окинула взглядом пустынную улицу и двинулась в сторону городской площади с фонтаном.

Все скамейки были заняты – на площади постепенно собиралась местная молодежь. Кажется, отметила про себя художница, планировались танцы. Возле фонтана устанавливали аппаратуру, настраивали динамики. «Ах, да, вечер пятницы… – вспомнила Александра. – Вечер пятницы в крошечном городке, меньше которого только эти Дятловичи, где жил несчастный жених этой пропавшей Наташи. А ведь она и правда бесследно исчезла! Кого я ищу теперь? Все еще гобелены или ее саму?»

Александра хорошо понимала, что бесследно человек не исчезает, за очень редкими исключениями, которые входят в анналы криминалистики. Будь он жив или мертв, рано или поздно, найдутся люди, которые что-то о нем сообщат. «Но эта девушка пропала очень уж зловеще… Уехала из Пинска в неизвестном направлении, в день увольнения. Была возбуждена и, как показалось Мирославе, нетрезва. Затем – вокзал в Лунинцах, неизвестный спутник, ночной проходящий поезд, прицепной вагон, который позже должен был отправиться на Питер… Она или не она? И наконец, женский голос, в Питере, на лестничной площадке. Смерть ее любовника… После этого – никаких следов Натальи, нигде. Вот уже четыре месяца, без малого! И ее никто и не думал искать!»

Она вынула из кармана сумки телефон и набрала номер Татьяны.

– С ума сойти! – воскликнула та, выслушав краткий и полностью выдуманный отчет подруги о пребывании в Лунинцах. – Ты еще и ночевать там осталась?

– Да, но утром, первым же автобусом, я поеду обратно!

– Как хочешь… – В голосе Татьяны слышались усталость и обида. – Ты меня, в конце концов, не тянула сюда, я сама напросилась. Знаешь…

Александре послышался в трубке тихий, сдавленный всхлип.

– Бывает такое время, когда все тебя отталкивают!

– Да когда это я тебя отталкивала?!

Говорить было бесполезно – теперь Татьяна рыдала. Из нее удалось вытянуть только то, что она снова звонила в Варшаву, мужу, и в Минск, Владиславу.

– Алесь не взял трубку… А Владу я даже не смогла толком ничего объяснить, расплакалась, как дура. Сдали нервы…

– Это понятно! – Александра не знала, какие слова подобрать, чтобы утешить подругу. – Все-таки ты держись.

– Не за что держаться-то, Саша, – ответила Татьяна. – Не за детей же… Им самим еще опора нужна!

Разговор произвел на художницу тяжелое впечатление. Она почти чувствовала себя предательницей. Александра твердо пообещала вернуться на следующий день как можно раньше, хотя понимала, что ничем утешить подругу не сможет. «Но в такие моменты важно просто дружеское слово, плечо рядом, пусть такое же слабое, как твое… Она-то в Пинск за мной поехала, чтобы не быть одной, а я от нее сбежала!»

Попытка позвонить Павлу ничем не увенчалась – его телефон был выключен. Александра вспомнила его предупреждение о том, что связь может быть временно недоступна. «Жаль… – Художница спрятала телефон в сумку. – Неплохо было бы ему знать об этой паре, на вокзале в Лунинце, и о прицепном вагоне, который направлялся в Питер. Да и следователю в Питере это было бы интересно, думаю. Вот только… не стоило бы мне во все это ввязываться!»

Александра должна была признать: только тот факт, что пара, вошедшая в квартиру Игоря, упоминала о единороге, и заставлял ее сейчас искать следы пропавшей девушки. «Вся эта история не по мне… Обманутая барышня, ее неизвестный спутник, визит к столичному совратителю, вероятно, шантаж или месть… Чистая уголовщина, да еще с элементами пошлой мелодрамы! Но единорог-то пропал – и услышав о нем, Игорь сразу отпер! Побоялся скандала, о котором мог узнать весь подъезд? Чего ему было бояться, если он только фотографировал в хранилище? А если музей все же был ограблен, по сговору с Натальей или без ее ведома, но об этом еще никто не знает? И ведь бывает еще такое: знают, но боятся поднимать шум. Сколько мне известно случаев, когда мелкие пропажи пытались скрыть, чтобы не затевать уголовное дело, со всеми вытекающими последствиями! Так что единороги или один единорог (пара упоминала его в единственном числе) вполне могут быть уже в Питере… Надо предупредить Павла, не нравится мне все это! Парочка пропала, как в воду канула… Мирослава сказала о Наталье: «Как в топь провалилась…»

Ее тревожные размышления нарушил внезапно раздавшийся совсем рядом визгливый женский смех. Смеялась пьяная – бессмысленно, с однообразными дикими всхлипами. Этот звук настолько не гармонировал с общей умиротворенной, усыпляющей атмосферой, что Александра вздрогнула.

Высокая рыжая женщина, довольно полная, прошла мимо нее, грузно и одновременно кокетливо повисая на руке кавалера, тоже весьма нетрезвого. Они направились с площади на улицу, где жила Марьяна. Александра двинулась следом, стараясь не терять пару из вида. Несмотря на то что наступали выходные, пьяных компаний нигде не было видно, из чего художница сделала вывод, что перед нею могут быть те самые, вечно нетрезвые обитатели синего облезлого домика, где когда-то жила Наталья.

Она не ошиблась: следуя за парой чуть поодаль, Александра убедилась в том, что они свернули во двор нужного дома. «Что делать?» Женщина бросила взгляд на палисадник перед домом Марьяны. Окна в доме уже светились. «Вообще-то не стоило бы соваться в этот притон в одиночку… С другой стороны, не убьют ведь меня за один вопрос? Да и потом, пока она еще держится на ногах, а через полчаса может быть поздно задавать вопросы!» Поколебавшись минуту, она все же толкнула калитку, которую вошедшие оставили полуоткрытой, и вошла во двор.

Дверь в дом тоже была распахнута. Остановившись на пороге, вдохнув кислый запах темных сеней, отдающий квашеной капустой, подгнившим деревом и мышами, Александра нерешительно подала голос:

– Здравствуйте! Можно поговорить с хозяйкой?

Словно в ответ, из комнаты брызнул яркий, только что включенный электрический свет. Спустя мгновение из-за косяка выглянула рыжая голова женщины:

– А что вам нужно?

Она спросила это скорее настороженно, чем агрессивно. Александра поторопилась представиться и коротко изложить ту же историю, которую рассказывала всем: что она лично Наталью не знает, но ищет ее по совету минских общих знакомых, чтобы предложить работу.

– Не знаете ли вы, где ее можно найти? Вы ведь Тамара? – уточнила Александра, обескураженная упорным молчанием женщины, не проявившей с виду никакого интереса к ее рассказу.

Тамара неохотно кивнула. Скрестив на груди полные крепкие руки, сощурившись, она разглядывала гостью, словно вынося ей оценку. Александра почувствовала неловкость, хотя стыдиться ей было нечего.

– Тома, кто пришел? – крикнул из глубины комнаты мужчина.

– Никто, – не оборачиваясь, громко ответила та, не сводя взгляда с Александры. – Сиди себе.

– Значит, она здесь не появлялась? – спросила Александра, готовя себе путь к отступлению. Она уже понимала, что пришла зря – от этой женщины веяло дикой, грубой силой, ее круглое лицо с крупными и, пожалуй, красивыми чертами было отмечено печатью животного упрямства. Художница чувствовала, что сразу вызвала у хозяйки дома ненависть, но не понимала, почему.

– А что вы сюда-то пришли? – спросила наконец Тамара, не меняя вызывающей позы. – Тут полна улица ее адвокатов. Шли бы к ним!

– Никто ничего не знает…

– Значит, были у всех уже? – усмехнулась Тамара. – Ну, а ко мне зачем? Я же язва… Людоед! Сироту со свету сживала!

– Я ничего подобного не говорила… – растерялась Александра.

Тамара с досадой отмахнулась:

– Вы не говорили, другие говорят. Ничего я о ней не знаю. И дом – мой! Покойный муж на меня его переписал, вот так. Все тут зубы на мой счет мыли… Шкуры паршивые! Сами за грош удавятся, соседскую собаку отравят, свинью в огород пустят, на огурцы…

Она говорила все с большим возбуждением. Краска бросилась ей в лицо, теперь женщина жестикулировала:

– Я, значит, злодейка, а они благодетели?! Да они просто хотели у меня полдома отсудить, а потом бы эту дуру ограбили! А когда судиться не получилось, потому что у меня все документы в ажуре, сразу отвалились… Пиявки несытые!

– Да с кем ты?! – с этими словами из-за плеча женщины высунулся ее спутник. Оглядев гостью, он с недоуменным видом исчез, не желая, видимо, вмешиваться.

Тамара поправила растрепавшиеся волосы. Она еще тяжело дышала после вспышки гнева, но уже говорила спокойнее:

– Не появлялась Наташка здесь, уехала учиться, и все. И на каникулы не приезжала. Нечего зря таскаться… Взрослая, отрезанный ломоть. Я ее содержала, кормила, одевала, пока она несовершеннолетняя была. Теперь пусть своей жизнью живет. Нечего по соседям было прятаться, с голым задом… Сплетни разводить про меня. Теперь по городу спокойно не пройти!

– Так вы ее не видели много лет? – уточнила Александра.

– Получается, много.

– А не могло быть так, что она все-таки приезжала, например, этой весной, но жила в другом месте? И не у вас, и не у соседей? У кого бы это можно спросить?

Хозяйка смотрела на нее, нахмурившись, явно пытаясь осознать смысл сказанного и не преуспевая в этом.

– Да зачем бы она приезжала? – спросила наконец Тамара.

– Ты долго?! – донеслось из комнаты, тоскливо и недовольно. Впрочем, Александре показалось, что в голосе сожителя рыжей хозяйки слышались и робкие нотки. Мужчина был куда более щуплого сложения, и Тамара явно пользовалась своим физическим преимуществом.

– Потерпишь, не сдохнешь! – раздраженно бросила она через плечо. – Все бы только жрать! Нет, не было ее тут, и куда она могла бы пойти, если не сюда и не к соседям, я не знаю. Когда училась в школе, у нее парень был, из Дятловичей, только он скоро умер.

И, задумавшись, неожиданно добродушно добавила:

– А хороший был парень. Мы познакомились как-то. Со мной уважительно разговаривал. Все-таки деревенские лучше городских. Родители у него были куркули такие, хозяйство большое… Из-за хозяйства и не уехали, остались там. Он вроде был здоров, а потом за полгода сгорел. Ну, здесь многие болели. Водкой лечились, на грибе, но не всем помогало…

– А брат у него был? – осененная внезапной догадкой, спросила Александра. И с замиранием сердца услышала:

– Двое братьев и сестра. Там семья большая. Только не знаю, живут они там еще или нет.

– Быть может, – сглотнув комок в горле, попросила Александра, – вы его фамилию припомните? Найду я эту семью в Дятловичах по фамилии? Там народу, мне говорили, немного?

Тамара пожала плечами и пропала в комнате. Спустя несколько минут вновь появилась, протягивая старый конверт:

– Вот его адрес. Это он уже, когда в последний раз в больницу уезжал из дома, писал сюда. Мне записку вложил, чтобы я письмо переслала Наташке в Минск. Письма тут, видите, нет, его я Наташке выслала. А конверт остался.

– Огромное спасибо! – Александра, совсем не рассчитывавшая на какой-то успех переговоров, с благодарностью взяла письмо. Тамара, похоже, не привыкшая к тому, чтобы ее за что-то благодарили, смотрела хмуро и удивленно.

– Да на здоровье, – помедлив, вымолвила она. Ее губы странно скривились, приняв обиженное выражение. – Если со мной по-хорошему, я тоже по-хорошему. Соседей не слушайте. Они все сволочи. Особенно Марьянка эта, змеища! Подружка тоже… Поганой метлой гнать таких подружек, а дура наша всем подряд верила.

– А почему гнать? – поторопилась узнать Александра, очень заинтригованная. – Марьяна вроде лучшая ее подруга?

Тамара вызывающе рассмеялась, показав широкие, белые зубы:

– Счастливая вы, если не знаете, за что лучших подруг поганой метлой гоняют!

– То есть? – переспросила Александра и осеклась. Ей вспомнился внезапный румянец, заливший лицо Марьяны, когда та рассказывала об умершем женихе подруги.

Тамара продолжала посмеиваться, глядя на растерянную гостью уже очень снисходительно, без прежней настороженности:

– Марьянка сама тогда была свободна, не захомутала еще свое сокровище… И ей нравился Иван. Его Иван звали. Она так и липла к нему, а Наташка ничего не понимала. Я ей, дуре, пыталась глаза открыть, но разве бы она меня послушала… А я многое замечала, только зачем мне в чужие дела мешаться…

– Значит, Марьяне нравился жених Натальи? – повторила Александра. – И чем же у них кончилось?

– Да ничем, – вздохнула Тамара. – Наташка моталась туда-сюда, дома ей не жилось… Всем рассказывала, будто я ее выгоняю, но не было этого! – Поглядев в угол, где висела какая-то темная, затянутая паутиной доска, женщина перекрестилась. – Не было! Пусть бы жила, мне жалко, что ли? То у одних соседей поживет, то у других, то к Ивану в Дятловичи сунется, но там мать строгая была, сперва, говорит, поженитесь, потом живите. И она права была! Наташка ведь безголовая, хотя и поступила в Минске в институт… Этот-то ум, из книжек который, у нее есть, а вот настоящего, бабьего – ни капли. Уехала в свой Минск после школы, как не было никакой любви. Иван тоже тут перестал появляться. Марьянка замуж выскочила, нашла дурня, рабочую скотину, какого ей и надо было. Потом мы узнали, что Иван болеет сильно, что в Гродно его увезли. Вот он перед отъездом и написал, из дома, сюда. Я письмо распечатала правда, но ей сразу переслала, чтобы она знала, где он лежит. А ездила она к нему в Гродно или нет – я не знаю. Знаете, она какая – с глаз долой, из сердца – вон!

И хотя словам мачехи, никогда не ладившей с падчерицей, отнявшей у нее родовой дом, верить было особенно нельзя, Александра почувствовала, что хозяйка говорит искренне. Тамара теперь казалась совершенно оправившейся от недавнего хмеля. Она смущенно оглядела свое ситцевое платье, измятое, несвежее, и даже инстинктивно обмахнула его на груди, словно могла стереть жестом пятна.

– Дел по горло, прибраться некогда, – сквозь зубы произнесла она. – Озвереешь среди этих пентюхов деревенских, сама ходишь, как свинья… Приличный человек зайдет, уже не помнишь, как с ним говорить. Вы откуда? Из Минска, значит? А я из Гомеля. Меня еще за то невзлюбили, что я не местная, не своя. У них чужой – значит, плохой!

– Я из Москвы, – призналась Александра, чем вызвала уважительный негромкий возглас.

– Ну, так садитесь с нами закусить, я сейчас на стол соберу! – пригласила Тамара. – Моего мужика ушлем куда-нибудь, если он вас стеснит, зачем он нужен, только дрова колоть… Пусть к дружкам своим идет.

Александра отказалась от приглашения, ответив, что уже успела поужинать. Тамара понимающе усмехнулась, многозначительно щуря глаза, когда-то, видимо, очень выразительные, а сейчас покрасневшие:

– Брезгуете… Наслушались про меня. А я, если вам интересно знать, ничем не пьянее и не грязнее их всех живу. Просто деньгами не интересуюсь, не то что эти крохоборы. Копейку заработают, и сядут на нее, и зубами щелкают, озираются – как бы кто не утащил! Ночью вскочат, проверяют – тут она, копейка их?! А я спокойно живу, чужого не беру, свое трачу, как хочу. Меня еще за это и не любят!

– Тома! – уже совсем жалобно раздалось из комнаты.

– Да иду! – с досадой ответила Тамара и махнула в сторону Александры: – Не хотите с нами сесть – идите себе, у меня тоже дела найдутся. Кажется, свой дом имею тоже, хозяйство…

«Она обиделась, – поняла Александра, выйдя со двора и аккуратно прикрыв за собой калитку. – Ну, и ладно, что теперь делать. Не выпивать же мне с ними, чтобы завязать дружбу!» Брак со вторым мужем, даже не пытавшимся побороть свою болезненную страсть к алкоголю, привил женщине острую ненависть к застольям любого рода.

На улице было пустынно. Где-то вдали, за забором, лаяла собака, лениво, не торопясь, словно выполняя надоевший ритуал. Серп луны в потемневшем небе сделался ярче. Закат еще дотлевал, далеко, за черным лесом, закрывавшим весь горизонт. В этом гаснущем румянце было нечто зловещее, как в остывающей луже крови. Теплый неподвижный воздух крепко пах дымом – тут и там топились бани. В садах слышались голоса – местные жители делали последние приготовления к выходным. Неожиданно высоким, радостным голосом прокричала что-то девушка, ей ответил такой же юный, веселый голос.

«Вот и Наталья когда-то перекрикивалась здесь с подругами, возвращаясь с танцев, в пятницу вечером. Ее провожал Иван, парень из соседней деревни. В Ивана была тайно влюблена ее лучшая подруга, но Наталья знать этого не желала. Значит, она была очень счастлива, несмотря на то, что потеряла отцовский дом и мыкалась по чужим углам. Вся жизнь была впереди. Она на многое надеялась, готовилась поступать в институт. И вот, ее парня нет в живых… Подруга вышла замуж. А сама Наталья четыре месяца, как бесследно пропала. То, что есть – это такие странные, затертые следы… Две тени ночью на вокзале в Лунинце. Два голоса в Питере, на лестничной площадке. Она или не она? И кто был с ней?»

В сумке зазвонил телефон.

– Как хорошо, что вы перезвонили! – воскликнула Александра, услышав в трубке голос Павла. – У меня новости.

Она торопливо, пытаясь не вдаваться в лишние подробности, рассказала обо всем, что удалось узнать от Марьяны. Павел слушал, не перебивая, и даже когда она закончила рассказ, не задал ни одного вопроса. Александра разочарованно протянула:

– Вы поняли, что я пыталась до вас донести? Те двое, в Питере, они могли быть…

– Да, понял, – суховато, как показалось женщине, ответил Павел. – Вас навели на эту мысль близкие даты. Мне это не кажется достаточным основанием соотносить этих людей.

– Но не только даты! – возразила Александра, обескураженная его реакцией. – Наталья имеет прямую связь с запасниками музея в Пинске, где ваш друг видел единорогов. Те двое, в Питере, говорили о пропавшем единороге. Это ваше собственное утверждение!

– А вот это уже более существенно… – признал Павел. – Но все же вилами по воде писано. Так или иначе, нам это ничего не дает.

– Я не согласна! – все с большим возмущением отвечала художница. – Мы уже точно знаем, что на след гобеленов нас может вывести эта девушка, и уже почти можем утверждать, что она появлялась в Питере, в квартире вашего друга. Больше скажу – мое мнение таково, что нам не надо искать Наталью самостоятельно, пора привлечь к этому вашу питерскую полицию. Во-первых, если Наталье в связи со всем этим делом грозит опасность, мы можем найти ее слишком поздно. Не забывайте о ее спутнике, мы понятия не имеем, какова его роль. Во-вторых, наши с вами возможности очень ограничены. Мы просто не справимся с поисками.

– В-третьих, – перебил мужчина, – если мы привлечем к делу полицию, о гобеленах придется забыть. Нам их тогда никогда не заполучить. И потом, к чему ее привлекать, эту полицию? Чтобы Наталью нашли и радостно повесили на нее убийство Игоря? В то время как стрелять мог кто угодно, даже сам Игорь?

– А почему вы так уверены, что он сделал это сам?

– Я ни в чем не уверен. Но при особых обстоятельствах на самоубийство способен любой человек, а тут сплошные особые обстоятельства. Я знал его много лет! – напомнил Павел. – Не могу сказать, что Игорь был кристально честным человеком. В нашем деле с честностью с голоду можно умереть. Или просто сожрут. Но на прямое воровство он никогда не шел. По-настоящему с грязными и опасными комбинациями не связывался. И вдруг эта поездка в Пинск, после которой он погибает. Обольщенная девушка, как в сентиментальных романах… Никогда с ним таких некрасивых историй не было. Съемки в хранилище и черт знает что еще! Пропавший единорог, о котором говорили те двое, на лестнице. Пропавший!

– Пропавший… – эхом откликнулась Александра.

– Ну, вот видите, значит, по крайней мере, один гобелен-то был украден из запасников!

– Кем? Вашим другом?

Павел откашлялся.

– Могло быть куда хуже… – потускневшим голосом произнес он. – Гобелен могли украсть после визита Игоря. Но свалить все захотели на него. Отпираться ему было бы сложно: вы сами мне рассказали историю о том, что девушка имела глупость абсолютно ему довериться и позволить непозволительное. Конечно, после этого на кого и валить, как не на него?

– Если ваш друг ничего не брал, он должен был просто выставить этих шантажистов, спустить их с лестницы, вместо того чтобы стреляться! – отрезала Александра. – Я слишком давно вращаюсь в мире антикваров, скупщиков и перекупщиков всякого рода старья, чтобы поверить, что занимавшийся этим мужчина в цвете лет может быть нервным, как юная барышня! Тем более у него было оружие. Он мог просто пригрозить…

– Возможно, он и вытащил пистолет, чтобы пригрозить этим двоим, – хладнокровно возразил Павел. – Меня смущало, зачем он им открыл, если был невиновен в краже и не боялся шантажа. Но раз у него был роман с этой девицей, прятаться от нее за дверью было бы непорядочно… И просто глупо! Итак, если он вытащил пистолет, чтобы спровадить их, девица или ее спутник могли внезапно этим воспользоваться. Их было двое, Игорь один. Они могли пристрелить его в упор, вырвав оружие. Записки при этих обстоятельствах, конечно, быть не могло. После этого они сбежали. Все подозрения в пинской краже из музея, в случае ее обнаружения, должны были лечь на Игоря! Или я не прав?

Александра лихорадочно обдумывала его слова. «Да, сходится… Игорь, при этих обстоятельствах, – идеальная кандидатура для того, чтобы посмертно обвинить его в краже. Мертвого обвинять всего удобнее. Тем более нет записки… Эти двое ускользнули, как тени, их никто не видел. Он имел возможность совершить кражу. Девушку он обманул – отношение к нему будет предвзятое у всех!»

– Вы правы… – Ее голос слегка сел, не то от волнения, не то от дыма, сизой волной тянущегося в воздухе. – Правы. Его могут теперь обвинить во всем, и он не оправдается. Скажите, но ведь среди его вещей не нашли этого гобелена?

– Я был у Ольги после его смерти. Она не говорила мне ни о каком гобелене. В принципе он их никогда и не приобретал, больше интересовался живописью и фарфором. Ну, еще керамикой.

– А фотографии? Вы навели справки, как я просила?

В трубке повисла пауза. Медленно, словно неохотно, Павел признался:

– Нам и тут не повезло. Никаких снимков из Пинска нет.

– То есть? Он же снимал?!

– В том-то и дело… Это и подозрительно! Он снимал, и потому девицу уволили, как вы говорите. Стало быть, снимки должны существовать. Но Ольга, вдова, говорит, что их нет. На карте памяти фотоаппарата не сохранилось ни единой фотографии из поездки. Ни одной! А Игорь обычно снимал очень много. Какой-нибудь паршивенький изразец – раз десять, в разных ракурсах. А тут – ничего. Ни Минска. Ни Пинска. Ни наших единорогов.

Глава 6

Александру уложили в дальней комнате, крошечной, почти пустой, где стояла только старая железная кровать с шишечками на спинке да красовались составленные один на другой три древних сундука с треснувшими боками. Сундуки были накрыты сверху желтой кисеей.

– Это все бабкино приданое, – улыбнулась Марьяна, энергично взбивая две огромные подушки. – О, там есть такое старье, хоть в музей… Наташа когда-то смотрела, говорила, что могут и взять, если предложить. Она разбиралась в этом… Если бабку завтра попросим, она и вам все покажет. Ей будет приятно…

– Обязательно попросим, – испытывая некоторую неловкость, Александра остановила старавшуюся хозяйку: – Все очень хорошо, мне достаточно одной подушки… Я отлично высплюсь у вас. Можно только открыть окошко?

Воздух в комнатке был стылый, нежилой. Здесь пахло залежавшимся тряпьем, нафталином и гвоздичным маслом, которым в деревне промазывают изнутри сундуки и кровати – от клопов и моли.

– Вас комары сожрут! – предупредила Марьяна. – В тех комнатах мы на ночь фумигаторы включаем, а тут и розетки ни одной нет, только лампочка.

– Я потерплю!

– Тогда ладно, как хотите…

Подойдя к маленькому окошку, женщина с трудом раскачала в раме набухшую форточку, которая и представляла собой окно. Судя по его высокому, под самым потолком расположению, комната изначально предназначалась под кладовку.

Пожелав гостье спокойной ночи, Марьяна ушла, закрыв за собой дверь. Александра присела на постель, высокую, пышную, застланную пожелтевшим от многочисленных стирок бельем. Прошедший день показался ей бесконечным и принес столько впечатлений, что женщина никак не могла от них отрешиться. Вскоре над ее виском тоскливо зазвенел комар. Она поспешила раздеться и легла, выключив свет.

Темнота была угольно-черной, бездонной, какой она бывает только в деревне. В приоткрытое окошко слышался далекий лай собаки, размеренный, как щелканье маятника. Александра до подбородка укрылась тяжелым ватным одеялом, слегка пахнущим погребом. Уже засыпая, покоряясь убаюкивающему ритму далекого лая, она с недоумением спросила себя, как оказалась здесь, в самом сердце Полесья, о котором позавчера и думать не думала, в самой сердцевине спутанной истории, которая становилась все более зловещей?

«Так это всегда и начинается, – сонно ответила она себе самой. – Будто незаметно засыпаешь, и реальность вдруг отступает, далеко-далеко… А сон становится реальностью!»

Марьяна разбудила ее чуть не на рассвете – едва шел седьмой час. Художница спросонья не сразу поняла, где находится, и ошеломленно обводила взглядом каморку с неровными стенами, замазанными серой побелкой.

– Вставайте же, вы хотели пораньше в Пинск вернуться! Электрички уже идут! А если поторопитесь, вас мой муж отвезет, ему все равно на работу ехать…

– Да-да… – Александра торопливо села, пригладила разлохматившиеся короткие волосы. Злоупотреблять гостеприимством этих людей было неудобно. – Только я доеду и сама, не надо затрудняться.

– Сами? – протянула молодая женщина. – Ну, как хотите. Вообще, он, конечно, в Дятловичи едет, ему круг давать ни к чему.

– В Дятловичи? – повторила Александра. Ей разом вспомнилось все услышанное вчера. Особенно ясно, как наяву, она слышала голос Павла, повторявший под конец их разговора: «Бросьте все и возвращайтесь! Вы ничего там не найдете!»

– В Дятловичи… – Художница встала. Маленькая, она была рослой Марьяне по плечо. – Если это возможно, я бы хотела туда попасть!

– Да что там делать?! – искренне изумилась Марьяна, широко раскрыв черные глаза. Ее смуглое лицо порозовело. – Там же не на что смотреть… Есть, правда, старинный мужской монастырь, но он давным-давно заброшен…

– Взгляну хоть на монастырь! – не сдавалась Александра. – Через минуту я буду одета!

Помедлив, молодая женщина пожала плечами.

– Как хотите, дело ваше… Он выезжает через полчаса.

…Позавтракав в обществе молчаливого, мрачноватого на вид мужчины, почти не обратившего на нее внимания, простившись со старухой и хозяйкой дома, Александра уселась на пассажирское сиденье старой белой «газели», уже стоявшей наготове за воротами. Муж Марьяны был настолько же молчалив, насколько она словоохотлива, и белобрыс настолько, насколько она черна и смугла. У него даже ресницы были белые, как у альбиноса. За все недолгое время пути по проселочным дорогам он едва произнес несколько слов. Александра попросила высадить ее возле станции. Конверт с адресом хранился у нее в кармане сумки, но показывать его мужу Марьяны ей не хотелось. «Ни к чему ей знать, что я собираюсь навестить семью парня, в которого она была влюблена… Пусть думает, что я от нечего делать осматриваю достопримечательности!»

Для подобной скрытности не было особенных причин, но Александра ловила себя на том, что начинает опасаться произнести лишнее слово. Дело казалось ей все более опасным, то же самое чувствовал, вероятно, и Павел, упорно и безуспешно уговаривавший ее все бросить и вернуться.

– Вот вокзал! – отрывисто бросил мужчина, останавливая «газель» на задах длинного одноэтажного дощатого здания, похожего на сарай, выкрашенного светло-синей краской. Александра поблагодарила, муж Марьяны что-то буркнул, застенчиво глядя в сторону тусклыми, бесцветными глазами, и уехал.

Это была настоящая деревня. Лунинец казался по сравнению с Дятловичами крупным культурным центром. Александра, оглядываясь, видела только частные дома, деревянные или кирпичные, редко – в два этажа. По большей части, тут были одноэтажные домики с мезонином.

Мимо шли две пожилые женщины, типичные деревенские жительницы: коренастые, загорелые, с сильными плечами и крепкими ногами, мелькавшими из-под мешковатых юбок. Увидев незнакомку, они дружно, как по команде, повернулись к ней, не прекращая своего разговора. Александра подошла к ним и показала конверт с адресом.

– О, так это вам Клепчу надо… – закивала одна. – Вам которого, старого или молодого?

– Молодой весной на заработки уехал, – добавила ее подруга.

– Мне можно любого… – ответила Александра.

– Ну, так идите вот по этой улице, все прямо, пока не увидите кирпичный дом с красными воротами. Это и будут Клепчи.

– Только их сейчас никого, кроме старухи, нет, – вновь уточнила вторая сельская жительница. – Старый поехал на автобазу, я его видела. А сама – дома, она всегда при скотине.

– А куда ей от нее деться? – резонно заметила первая женщина. – Дети разлетелись по городам, а одной с таким хозяйством не справиться. Хоть разорвись… Бьется, а резать до осени скотину не хотят, денег жалеют.

– Да брось ты, что чужие деньги считать! – остановила ее подруга.

Александра с удовольствием выслушала бы и другие подробности из жизни Клепчей, но подруги, видимо, спохватились, что откровенничают перед чужаком. Разом умолкнув, они степенно пошли прочь.

Последовав их совету, художница быстро нашла нужный дом. За красными железными воротами слышался злой лай собаки, гремела цепь. Со двора крепко, удушливо пахло навозом. На воротах был привинчен электрический звонок. Надавив его, Александра принялась ждать.

Ожидание было недолгим. Спустя минуту собачий лай внезапно смолк, хотя цепь бряцала, не переставая. Раздался просительный тихий скулеж – невидимый пес к кому-то ласкался. А затем, под самыми воротами, послышался женский настороженный голос, спрашивавший, кто пришел.

– Простите, что беспокою… – Александра, всю дорогу придумывавшая повод, чтобы начать общение, так и не выработала тактики и решила действовать спонтанно, по наитию. – Я знакомая Наташи Зворунской. Ищу ее… Если можно, я хотела бы поговорить с вами минутку…

– Наташи?

Калитка, прорезанная в створке ворот, щелкнула и приоткрылась. На Александру смотрело полное, загорелое, непроницаемое лицо немолодой женщины. Голова была повязана белым платком. Руки женщина медленно вытирала длинным, висевшим до земли, испачканным передником. Она явно что-то обдумывала, меряя непрошеную гостью пытливым взглядом выцветших маленьких глаз.

– А почему вы сюда пришли? – спросила она, убедившись, вероятно, в том, что никогда Александру не встречала. – Она нам не родня.

– Да, я знаю… – Под этим пронизывающим взглядом художнице сделалось неуютно, но она продолжала приветливо улыбаться. – Я в курсе. Но дело в том, что я сейчас ищу возможности с ней увидеться и нигде не могу найти даже ее следов. Она мне срочно нужна, у меня для нее есть хорошая работа, по специальности.

– Да сюда-то, к нам, вы почему пришли? Кто вас сюда послал? – продолжала допытываться хозяйка.

Александра понимала, что ее визит очень не по нраву женщине. Щель в калитке не становилась шире. Во дворе слышалось глухое ворчание пса, встревоженного звуками незнакомого голоса. Решив использовать последний козырь, она протянула хозяйке конверт, который так и держала в руке. Та молча, с недоуменным видом, взяла его, но, едва бросив взгляд на почерк, содрогнулась всем телом. Ее глаза расширились, губы задрожали.

– Откуда это у вас? – шепотом спросила она.

– Мачеха Наташи дала, вчера. Я заходила туда… Иван писал на тот адрес… Так я узнала, где вас искать. Понимаете, никто, совершенно никто ничего не знает о Наташе, а ведь она пропала куда-то еще в конце марта. Меня это беспокоит…

– Заходите! – внезапно широко раскрыв калитку, женщина сделала торопливый приглашающий жест, попутно зорко оглядывая пустынную улицу. – Да не стойте столбом, идите во двор. Цыц, Серко!

Калитка захлопнулась, едва гостья ступила во двор, лязгнула задвижка. Александра огляделась. Двор был обширный, неуютный, замощенный старыми растрескавшимися кирпичами, черными от дождей и грязи. В одном углу виднелись черные, раскрытые настежь ворота хлева, откуда слышалось негромкое движение скотины и сильно пахло навозной жижей. В другом углу была выстроена приземистая баня, рядом, под навесом, хранились свежие, беленькие дрова, набитые тесно, под самую крышу. Возле дальней стены кирпичного одноэтажного дома был прикован на цепи беспородный огромный пес, со злой тупой мордой и крошечными раскосыми глазами, в которых горела ярость. Увидев Александру, он задохнулся, готовясь залаять, но хозяйка звонко шлепнула себя ладонью по бедру:

– Цыц, кому сказала! Идемте в дом, тут стоять нечего. Скотину я поила, да ладно… Подождет малость.

Александра, радуясь уже тому, что ее впустили, молча последовала за женщиной. Дом, куда она вошла, казался таким же большим и неуютным, как двор. Несмотря на то что день стоял теплый, здесь было прохладно. В «парадной» комнате, куда ее провели, Александра увидела полированную мебель восьмидесятых годов, пожелтевшую от осевшей пыли дорогую хрустальную люстру, нелепо торчавшую из центра низкого, бугристого от штукатурки потолка, вышитые крестиком многочисленные подушки на диване. Неизбежные ковры на стенах, а на коврах – увеличенные, отретушированные фотографии членов семьи. На одну из них, висевшую в самом центре, женщина указала гостье:

– Он, Иван.

Александра молча всматривалась в это ничем не примечательное, круглое лицо, в глубоко посаженные светлые глаза без всякого выражения. На парне (ему в момент фотографирования было лет восемнадцать) был новый костюм, белая рубашка и галстук.

– Это он перед армией, – пояснила женщина, также не сводившая взгляда со снимка. – А когда вернулся, нашел себе в Лунинцах, на танцах, девушку… Эту самую Наташу. Да вы садитесь.

Она отодвинула от полированного стола, накрытого вязаной скатертью, старый, но крепкий венский стул. Александра присела. Она ни о чем не спрашивала, чувствуя, что женщина сама настроена на рассказ. Так и оказалось: едва начав вспоминать, Лариса Сергеевна (так она представилась) уже говорила без умолку.

– Наташа мне не слишком нравилась, да и семья у нее бог знает какая… Мачеха эта, мужики ее… Конечно, девочка была не виновата, что так получилось, но все равно: какая-нибудь грязь прилипнет. По соседям жила, к нам хотела перебраться. Я, конечно, была против, она же была еще несовершеннолетняя! Если бы кто-то захотел нам доставить неприятности, Ивана и посадить за нее могли! А завистников у нас всегда было много, из-за того, что хозяйство крепкое. Как будто все это даром дается…

Посмотрев в окно, женщина внезапно всхлипнула, хотя ее глаза оставались сухими.

– Ну вот, встречались, гуляли, на танцы ходили. То он к ней ездил, то она к нам. Потом Иван стал болеть… Повезли его в Гродно – Матерь Божия, рак! Такой молодой… Молодые как раз и болели часто, вот старики почти не хворали этой заразой. У нас же тут заражено было сильно… Кто-то уехал, а нам хозяйство это помешало. Куры, утки – ладно, их прирежешь и всегда на рынке продашь. А свиней колоть? А коров? Два коня… Это не шутки… Огород опять же… И потом, где бы не жить, все равно – помрешь!

Женщина подошла к портретам, висевшим на ковре, и коснулась правого:

– Вот моя дочка, видите? Алла. Она, когда заболел Иван, сразу уехала отсюда, я сама, своими руками, ее собрала и отправила подальше. Сейчас живет в Смоленске, там училась в техникуме, там и замуж вышла. Вот – Денис, они с Иваном погодки. Его мы тоже услали. Он сейчас в Бресте. Мы с отцом ему деньгами помогли, он там бизнес небольшой открыл, мебель делает. Неплохо живет. И вот – Илья… Он недавно уехал.

Показав на крайний левый портрет, мать ничего больше не добавила. Александра ждала продолжения, но хозяйка внезапно сделалась молчаливой. Снова подойдя к окну, она смотрела во двор, хотя смотреть было совершенно не на что, за исключением Серко, который, успокоившись, развлекался тем, что ловил у себя на спине блох.

– И остались мы со стариком одни, – заключила наконец женщина, не сводя глаз с собаки, ожесточенно выгрызающей свою свалявшуюся шерсть.

– Понятно… – тихо сказала Александра, только чтобы не молчать. Этот вымерший дом, откуда ушла молодость и жизнь, где остались у своего хозяйства стареющие одинокие люди, наводил на нее тоску. – Значит, Наташу вы не видели очень давно…

– Давно… – кивнула Лариса Сергеевна. – Последний раз – в марте.

У художницы сильно забилось сердце. Сглотнув, она вдруг осипшим голосом переспросила:

– В марте этого года?

– А какого же? Этого самого. Чаю, может, хотите? – Женщина повернулась наконец к гостье. Ее голос, прежде неприветливый, сухой, смягчился. – Я против Наташи ничего никогда не имела. Просто невезучая она, видно. Сперва ей слишком рано было с Иваном водиться, вот я и гнала ее отсюда… От греха. Он взрослый был парень, она – школьница. Ну а теперь – теперь уж им поздно миловаться… Разве что осталось на могилу сходить. Мы с ней и сходили.

Она вновь всхлипнула, не изменив выражения лица, не проронив ни слезинки.

– Прибрались… – продолжала женщина, вновь обращая взгляд к фотографиям. – Цветы еще рано было сажать, да и оградку красить тоже, середина марта была, снег не сошел. Ну, мы хоть снег пораскидали, памятник почистили. Потом дома посидели, помянули его. Сколько лет прошло, а все не зажило… Какой парень был! Поплакали…

– Наташа приезжала в середине марта? – уточнила Александра, внимательно слушавшая рассказ. – Не в конце?

– В самой середине, – подтвердила хозяйка. – Не то тринадцатого, не то четырнадцатого числа… По календарю можно глянуть, это как раз было воскресенье. Мы батюшку позвали, панихидку на могиле отслужили.

Достав мобильный телефон, Александра нашла календарь за март.

– Четырнадцатого было воскресенье, – сказала она, недоуменно глядя на женщину. – Значит, Наташа к вам приезжала…

Художница осеклась. Сообщать матери, еще горюющей об умершем любимом сыне, что ее несостоявшаяся невестка приезжала на могилу как раз в те дни, когда развивался ее короткий и неудачный роман с питерским туристом, было неуместно. Лариса Сергеевна, явно поглощенная своими мыслями, не заметила ее замешательства. Кивнув, она пробормотала:

– Значит, четырнадцатого. Мы и не ждали, как снег на голову свалилась… Она ведь была только на похоронах Ивана, после мы ее и не видели и не слыхали о ней ничего. Конечно, я обрадовалась… Все же не чужая. Тоже помнит – значит, сердце живое. Раньше она мне казалась… Как бы сказать? Бесчувственной, что ли? Скажешь ей что-нибудь – промолчит, с места сгонишь – встанет, уйдет. Только это не от кротости, а потому, что ей все равно, будто не слушает, о своем думает… Потому я решила тогда, что она моего Ваню не любила, а так, на наше хозяйство польстилась. Мы и сейчас хорошо живем, а тогда у нас еще больше скотины было. Она-то по чужим углам мыкалась, одной картошкой питалась, конечно, ей у нас хотелось прижиться. На похороны она приехала, плакала, но там все ревели, вся деревня. Ну, а вот теперь, когда она без всякой причины явилась, я и поверила, что у нее с Иваном все было всерьез.

Вздохнув, женщина поправила скатерть на столе, явно бессознательно расправляя грубыми, почерневшими от работы пальцами кружевные рюши. Александра молчала. Ее мысли путались, лихорадочное состояние, внезапно охватившее ее вчера в Пинске, после визите к Мирославе, вернулось: лоб горел, виски слегка ломило. Она ощущала легкий озноб. «Как это расценивать?! Как?! Наталья завела любовника и в самый разгар романа вдруг приехала на могилу к своему жениху?! Зачем? Что ее сюда привело – угрызения совести?! Как все-таки диковинно устроен человек… А как же быть с тем, что рассказала Марьяна? Та утверждала, что видела женщину, похожую на Наталью, в ночь с двадцать восьмого на двадцать девятое марта. Ошиблась числами? Вряд ли, она ведь встречала мужа и должна помнить, в середине марта он приезжал или в самом конце!»

– А все-таки лучше бы она не приезжала, – внезапно заявила Лариса Сергеевна, совсем другим, жестким голосом. – Из-за нее Илья, мой младший, вдруг взбеленился. Он давно рвался уехать куда-нибудь, тут ему скучно, понятно, вся молодежь разъезжается… А мы с отцом хотели, чтобы он при нас оставался. И работа всегда есть, и не бедствуем, слава богу, зачем ехать за сто верст, киселя хлебать? Нет, она ему наговорила с три короба про городскую жизнь, он и завелся после ее отъезда. Уеду да уеду. И уехал!

Из дальнейшего рассказа выяснилось, что младший сын, внезапно взбунтовавшись, заставил отца позвонить дальнему родственнику, живущему в России, в Ленинградской области. У того был небольшой бизнес, ему были нужны рабочие руки. Правда, мать рассчитывала, что сын задержится дома до конца года.

– Начиналась весна, самая горячая пора. Не нанимать же нам было работника вместо сына?! Мы его уговорили повременить, до Нового года. Как раз свиней колем, колбасу делаем… А там – пусть поезжает… Он вроде был согласен. И тут Наташка опять явилась, в самом конце марта. Мы уже спать ложились, она как снег на голову свалилась. Пустите ночевать, говорит! Утром сказала – из музея уволилась, в Питер едет. Взбаламутила Илью, он за день собрался, в ночь сели на брестский поезд и уехали. Она в Питер, а он до Лодейного Поля. Вот такая… Стрекоза, одно слово!

– То есть Наталья приезжала к вам еще и в конце марта? – с замиранием сердца уточнила Александра. – А она сказала, зачем?

– Затем же за самым, что и в первый раз, – пожала плечами женщина. – Повидаться да и проститься, ведь она собиралась в Питер переезжать.

– Совсем переезжать? – Александра вспомнились вещи, оставленные в шкафу, на квартире у Мирославы. – А кто ее там ждал?

– Да она как-то странно сказала… – задумчиво произнесла Лариса Сергеевна. – Вроде по делу ехала по какому-то важному. Говорила: «Теперь пан или пропал!» Я спросила ее, когда опять ждать в гости, что-то она разъездилась к нам. Неспроста как будто… А она ответила, чтобы вовсе ее не ждали, теперь у нее новая жизнь начнется.

– Новая жизнь… – тихо повторила Александра.

– А вы правда ничего не знаете, где она сейчас, как устроилась? – охваченная внезапным приступом подозрительности, осведомилась хозяйка. – А то я что-то разболталась, всю душу перед вами вывернула, а кто вы, зачем пришли – толком не понимаю… И фамилии вашей не знаю…

Александра представилась по всей форме и заверила хозяйку, как могла, в том, что ей ничего неизвестно о Наталье. Она с наигранной бодростью повторяла легенду о том, что разыскивает девушку ради того, чтобы устроить ее на выгодное место, а мысли ее вращались вокруг одного. «Она! Она! Пан или пропал… Новая жизнь… Никогда не вернусь!» И вот с таким настроением она поехала в Питер и утром, тридцатого, была там…»

– Мой старик вернулся, – вдруг произнесла хозяйка, глядя в окно, где на цепи бесновался, радостно скалясь и повизгивая, Серко. Ворота была открыты настежь, в них въезжал мини-грузовичок. – Сейчас пообедаем. Удивляетесь, что так рано, полудня нет еще? Так мы встаем в четыре утра, а ложимся с курами! Садитесь с нами!

Обед был простой, но обильный. Ели в кухне – комната, где хозяйка приняла Александру, служила, вероятно, для парадных случаев. Кухня же, тесная, заставленная разномастной старой мебелью, уже ничего не говорила о состоятельности владельцев – такая могла быть в самом бедном деревенском доме. В углу шипела газовая колонка, на плите исходил паром борщ. Помимо борща, огородной зелени и домашнего, щедро наперченного сала, хозяйка выставила графинчик водки на лимонных корках. Ее муж – сухощавый, жилистый, с виду еще очень крепкий, пил водку аккуратно, без жадности, маленькими стопками, промокая каждый раз тыльной стороной ладони свои длинные, седые гуцульские усы. Его внимательные черные глаза цепко, с затаенным любопытством и недоброжелательством деревенского жителя к чужаку, оглядывали Александру.

– Что же вы не пьете и не едите ничего? – потчевала гостью Лариса Сергеевна. – Все свежее, свое. Мы один хлеб покупаем, сахар да соль. Ну, и по мелочи там. А так, ни у кого не одолжаемся! Сами едим, на рынок возим и детям посылаем. Тоже, знаете, наш, деревенский продукт с покупным не сравнится. Казалось бы, картошка! Что такое картошка? А домашняя вкуснее! Мы всем посылаем: и Аллочке, и Денису, и Илюшке…

– Вы ешьте, в самом деле! – присоединялся к уговорам и хозяин. – Или вам неможется? Что-то бледная…

– Простудилась немного, в поезде, – сообщила Александра.

– Тогда водочки?! – дружно воскликнули хозяева.

Александра, вообще не терпевшая крепких напитков, согласилась выпить самую малость. Крошечный глоток обжег язык и нёбо, оставил цитрусовое послевкусие. К ее щекам прилила кровь, она ощутила смелость спросить о том, о чем боялась даже думать. Ее не оставляли мысли о том, кто был спутником Натальи во время ее визита к Игорю. В том, что девушка была у него в тот злосчастный день, художница больше не сомневалась.

– Значит, Наташа и ваш младший сын уехали вместе, – обратилась она к хозяйке. – Он первый сошел с поезда, а она поехала дальше, так?

– Ну, раз ей было нужно в Питер, получается, что так… – кивнула женщина.

– А Илья, случайно, не мог с нею до Питера доехать?

И, видя изумленные лица своих сотрапезников, Александра поспешила объяснить:

– Мало ли, может, захотел город посмотреть… Я это к тому, что он мог знать адрес, по которому она направлялась. Ума не приложу, как ее искать… Так может, ваш сын знает хоть что-то?

– Да перестаньте, Илья не такой баламут, чтобы на ходу передумать и в Питер поехать! – отмахнулась хозяйка. – Да и встречали его в Лодейном Поле! Доехал благополучно. Что вы, если бы он такое выкинул, в первые же сутки, как из дома уехал…

– Я бы ему всыпал горячих, даром что он взрослый… – откликнулся отец, жуя длинную стрелку зеленого лука. Он не сводил взгляда с гостьи, и у той не проходило ощущение, что этот пожилой, битый жизнью, трудолюбивый мужик не верит ни единому ее слову.

– Да и я бы от себя добавила, запомнил бы надолго! – заметила мать, и, глядя на ее крутые плечи и широкую спину, в этом нельзя было усомниться. – Он там сейчас и живет, у родни. Ни разу никуда не выезжал еще…

– Да куда там ехать? – подвел итог отец семейства, поднимаясь из-за стола. – Человек должен встать на свое место, корнями в него врасти, и всю жизнь работать, он для этого рожден. А мотаются, не пойми где, одни дураки и бездельники. Таким и вовсе родиться на свет не стоит, я считаю! Так-то.

И хотя обращался он при этом к жене, а не к Александре, она приняла последние слова на свой счет. Впрочем, они не уязвили ее. Главное было ясно: ночной спутник Натальи, садившийся с нею в поезд на вокзале в Лунинцах, и человек, пришедший с ней к Игорю, – не одно и то же лицо.

«Неизвестный остался неизвестным… – тоскливо подумала она. – И откуда он взялся?! Не в поезде же она его подцепила?! Хотя… Могло быть всякое!»

Художница не видела больше смысла задерживаться в этом доме и простилась с хозяевами, как только окончился обед. Она была благодарна этим людям уже потому, что они не задавали ей лишних вопросов, которые могли бы в прах разбить ее легенду. «Ведь я даже не знаю, как выглядит Наталья! Блондинка она или брюнетка, такая же жгучая, как Марьяна?! Называю себя ее знакомой, а сама понятия не имею о ее внешности. Если бы им вздумалось меня проверить и показать ее фотографию, все бы пропало…»

К счастью, у хозяев не возникло такого намерения. Если они и не вполне верили рассказам столичной гостьи, то все же отвечали на все ее вопросы, и отвечали, по всей вероятности, искренне. На прощанье Лариса Сергеевна даже растрогалась.

– Никто к нам больше не заходит, – пожаловалась она Александре, стоявшей уже перед распахнутой калиткой. – Пока в доме была молодежь, у нас всегда народ толкался. К Илье друзья ходили… Вы, если найдете Наташку, скажите ей, чтобы дурью не маялась! Если там, в Питере, не приживется, пусть прямо к нам едет! В Лунинце ее никто не ждет, мачеха, стерва, дом отхватила, не придерешься, так пусть она не выдумывает, мы ей не чужие…

– Пусть приезжает, – без пафоса, но веско заключил ее супруг.

Простившись с пожилой парой, Александра вновь оказалась на пустынной деревенской улице. Красная калитка закрылась, смолк лай собаки, словно отрезанный стуком железной двери. Женщина прошла по улице до конца, по направлению к станции. Остановилась, огляделась, прислушалась. Где-то далеко визжала бензопила, слышался крик петуха. На соседней улице заревел мотоцикл или мопед – но звук удалялся, а не приближался.

Бледно-синее небо равнодушно смотрело вниз, на пыльную траву обочин, на растрескавшийся асфальт, на домики за заборами.

«Какая глушь… – Александра медленно пошла к станции, смутно рассчитывая поймать там попутку до Лунинца или до самого Пинска. Поезда на этой крошечной станции, как она предполагала, останавливались редко. – Вот это уже настоящая глушь… Тут же ничего нет, ровным счетом ничего… Несколько улиц, десяток переулков. Три тысячи человек… Но сюда дважды за один месяц приезжала Наталья, которая годы носа не казала, с момента похорон Ивана. Первый раз, четырнадцатого – на могилу. А второй раз – проститься окончательно. В ее жизни наступил очень острый период, поворачивалась вся судьба, во всяком случае, так она считала. «Пан или пропал!» Знала ли она, что Игорь женат? Быть может, и знала… Ведь что-то он ей сказал на прощанье, уезжая из Пинска, пятнадцатого марта, отчего-то же она плакала… И все говорят, что толком они не простились, стало быть, имела место ссора. И все же она собирается в Питер, причем говорит, что навсегда. Да, это характер… Могла она пойти на преступление? Вполне… А пропавший единорог? Павел, конечно, пытается выгородить друга, утверждает, что того могли очернить, подставить, повернуть дело так, чтобы он всем казался вором… А все же, как ни крути, он мог украсть гобелен из запасников, да так, что Наталья об этом узнала слишком поздно. Она могла приехать в Питер вовсе не затем, чтобы бороться за любовника с его законной женой, а чтобы вернуть гобелен!»

– Да, но кто с ней был? Кто он, этот человек, и откуда он появился? – вслух проговорила Александра, останавливаясь перед синим зданием станции, слепо смотревшим на нее темными узкими окнами.

Ей повезло: первая же машина, которую она остановила, направлялась в Пинск.

Явившись около двух часов пополудни на квартиру, где они с Татьяной сняли комнаты, Александра узнала от чистенькой, улыбающейся квартирной хозяйки, что подруга ушла на этюды в музей. Ее комната была заперта.

– Сказала, что вернется к обеду, – сообщила молодая женщина. – Кстати, если желаете, вы можете обедать и у меня, за дополнительную плату. Недорого…

Александра отклонила это предложение, признавшись, что уже пообедала, в необычно ранний час.

– Еще вы обещали сказать, задержитесь ли дольше трех дней, – напомнила хозяйка, улыбавшаяся уже не так приветливо. – Потому что, если нет, я должна искать других жильцов.

– Завтра вечером мы освободим комнаты, – пообещала Александра, чем окончательно погасила улыбку на лице этой ласковой, аккуратной женщины.

Войдя в комнату, художница бросила в угол сумку и, подойдя к балконной двери, распахнула ее. Выйдя на балкон, она облокотилась о перила, глядя вниз и ничего перед собой не видя. Ее опять слегка лихорадило, она ощущала слабость. Хотелось лечь в постель и одновременно – двигаться, действовать, что-то предпринимать.

«Но что предпринять?! – в сотый раз спрашивала себя художница. – Да и потом, имею ли я право что-то делать самостоятельно, когда здесь идет речь уже не о паре старых гобеленов, а о человеческих жизнях? Как я могла ожидать, что эта охота на единорога примет такой зловещий характер? Игорь был убит, для меня это не составляет тайны. Его убила либо Наталья, либо ее спутник. Этот проклятый спутник, которого никто не видел, который взялся, неизвестно откуда… И пропал вместе с девушкой, неизвестно куда! «Как в трясину канула», – сказала Мирослава… Ох, боюсь, долго бы этой женщине пришлось ждать платы за квартиру, если бы я не появилась. Кажется мне, Наталья пропала надолго, если не навсегда!»

Все нити были оборваны. Девушка и ее спутник растворились в Петербурге, в городе, бесследно проглатывающем людей, стирающем следы, в городе, где немыслимо было искать две безликие тени. «Искать самостоятельно, без полиции… Но Павел категорически против полиции. Он дрожит за своих единорогов, понятно, что судьба незнакомой девушки ему безразлична. Пусть он пытается придать своим словам иной, гуманный, смысл, твердит, что мы повредим Наталье, связав ее со смертью Игоря… Боится он не за нее. Боится он только за свои драгоценные гобелены!»

И сейчас, с неприязнью думая о Павле, вспоминая вчерашний разговор по телефону, Александра вдруг поняла, что ее саму участь гобеленов волнует куда меньше, чем судьба пропавшей девушки. Она с трудом вызвала в памяти описание гобеленов, услышанное от Павла. «Фон – синий, затканный цветами и травами, «мильфлер». Растительность по преимуществу розовая и красная. Один единорог – упавший, со стрелой в боку. Другой – бегущий, с головой, повернутой назад, на преследователей. Гербы-печати с королевскими лилиями». Художница повторяла эти приметы вновь и вновь, ей казалось, она уже совершенно ясно видит эти ковры, недостающие гобелены из знаменитой серии. Поистине, бесценные, если только они окажутся подлинниками и будут иметь хоть какое-то отношение к гобеленам музея Клуатр. Гобелены, на которых можно сделать себе мировое имя, чья цена могла быть заоблачно высокой.

«Если бы я увидела их, я бы сразу поняла, подлинник это, или более поздняя реплика, или вообще «произведение на тему». Я уверена, что поняла бы сразу. Нет нужды, что я никогда не занималась такими вещами прицельно. Конкретно гобеленами той эпохи в мире занимается всего десяток человек, их имена всем известны. Это ничего не значит – я не новичок в своем деле, я сразу бы все поняла!»

Что-то мучило ее в этой мысли, смущало. Александре казалось, что она чего-то боится, не решается додумать до конца, чтобы не напороться на некое острое и неприятное откровение.

«Я бы сразу все поняла, опираясь на свой опыт… Я уже пятнадцатый год перепродаю антиквариат и уже двадцать лет реставрирую картины. И пусть гобелены попадали в мои руки не так часто, и я могу спутать горизонтальную основу с вертикальной, и не сразу определить, добавлены ли в шерстяные нити также и шелковые… Но то, что передо мной подлинные ковры конца пятнадцатого века, изготовленные по макету французского художника в одной из брюссельских мастерских, – это я пойму сразу! Это поймет и менее опытный человек!»

Внезапно Александра с такой силой сжала железные перила, что ощутила боль. Кровь прихлынула к щекам, ей стало трудно дышать. То, чего она упорно старалась не замечать, даже не обдумывать, вдруг явилось перед ней во всей неприглядной наготе.

«Даже я поняла бы все! С первого взгляда определила бы уникальную ценность гобеленов! Для этого нужно разбираться совсем, совсем немного… Чтобы ничего не понять, нужно быть уж совсем далеким от искусства человеком, редкостно бесчувственным, для которого все едино, Венецианов, или картина с Арбата – и то, и другое живопись ведь, маслом, на холсте и в рамке! Даже я поняла бы все, с первого взгляда… А заведующая пинского музея почему-то не поняла, с ее-то большим опытом работы, с возможностью как следует разглядеть эти гобелены. И сотрудники, которые получили образование ничуть не хуже моего, а может, и лучше – и они ничего не поняли!»

Мысль, которая сперва воспламенила ее кровь, теперь леденила сердце. Александра стояла, сжав перила, остановившимся взглядом сверля улицу у себя под ногами. Она не видела ни прохожих, ни медленно едущей поливальной машины, повернувшей из-за угла, ни луж, мгновенно образовавшихся на мостовой и на тротуаре. Машина старалась напрасно – ясное с утра небо постепенно затягивали идущие с северо-запада темные тучи. Вдалеке уже слабо погромыхивало. Теплый неподвижный воздух становился все более тяжелым, его словно насыщало электричество. Она ничего не видела, не замечала.

«Почему?! Почему они не поняли, с какой огромной ценностью имеют дело, за столько-то лет?! Сколько гобелены могли находиться в музее? Уж не год, я думаю? Павел говорит, они были проданы перед самой войной или во время войны. Дело происходило где-то в Сибири. Непостижимыми путями гобелены попали обратно в Беларусь, примерно в те места, откуда семья Павла их некогда вывезла. Это как раз не так удивительно, я знаю немало историй, когда вещи не покидали мест своего обитания, несмотря на то, что их перепродавали не по разу, и увозили даже в другие страны, на другие континенты. Вещи, люди, места, где они сосуществовали – все это связано невидимыми нитями, которые не увидеть ни в один микроскоп… Нитями прочными, как железо, да к тому же намагниченными. Отбросьте маленький железный предмет далеко от большого магнита, к которому он был прилеплен. Предмет медленно, а потом все быстрее поползет обратно и окажется на прежнем месте. Я знаю коллекционера, который недавно купил в антикварной лавочке, в Брисбене, в Австралии, картину передвижника, которую у него украли в Екатеринбурге, в середине восьмидесятых. Так бывает с некоторыми вещами, обладающими особенно сильной аурой, мощной энергетикой. И что же?! Никто не почувствовал эту энергетику здесь, в музее?! Никто не решился предположить, что в запасниках хранятся экспонаты, достойные лучших музеев мира? Только эта девушка? И конечно, еще сам Игорь…»

Чем дольше она вдумывалась в этот ребус, тем загадочнее он выглядел. Александра знала случаи, когда ценнейшая старинная картина известного мастера была так изуродована поздними реставрациями, что ее просто невозможно было узнать. Истина обнаруживалась обычно при снятии верхних слоев лака и варварской подмалевки, которой горе-реставраторы скрывали дефекты. Художница помнила очень печальный случай, произошедший на ее глазах, когда коллекционер из Латвии без сожаления расстался с деревянной костельной статуей святого Иосифа, считая ее свежей подделкой под старину. Как только был смыт толстый слой масляной краски, с помощью которой деревенские умельцы пытались реанимировать статую годах в шестидесятых двадцатого века, обнаружилось, что незадачливый коллекционер владел уникальной скульптурой середины века двенадцатого. Александра так и не смогла подобрать тогда слов, чтобы утешить беднягу, обнаружившего, что он лишился самого ценного приобретения за всю свою жизнь. Виной такого вопиющего непонимания была опять же грубая и бездарная реставрация. И такое случалось сплошь и рядом, именно поэтому художница, приступая к реставрации, часто ощущала себя ловцом жемчуга, открывающем створки раковины, в которой может оказаться как никчемная слизь, так и драгоценность.

«Но гобелен?! Здесь все далеко не так просто… Реставрацией таких предметов могут заниматься только самые высокие профессионалы. Дилетант просто не справится – у него не будет ни материалов, ни инструментов, ни малейших навыков для того, чтобы взяться за дело. Покрыть картину лаком, подмалевать что-то, покрасить несчастную старинную статую, изменив ее до неузнаваемости – все это может сделать и первокурсник художественного училища. Но гобелен? Тут этот номер не пройдет! Гобелен не мог быть отреставрирован в кустарных условиях. Он оставался неприкосновенным, над ним хозяйничало одно время. И все же ничей глаз не остановился на нем, никто не сказал: «Боже, да это бесценная вещь!» Как такое возможно? Почему только Игорь обратил внимание на эти ковры? Впечатлился ими настолько, что заставил Наталью помочь ему похитить по крайней мере один из них? Да ведь он вообще не занимался гобеленами, сказал Павел! Это непостижимо. Игорь видел то же, что видели все музейные работники, и только он один понял, какая перед ним драгоценность. Один обратил внимание на этих единорогов…»

Глава 7

Музей в субботу работал по обычному расписанию. В залах, вчера таких пустынных, оказалось неожиданно многолюдно: привели на экскурсию летний школьный лагерь. Александра даже не стала отвлекать знакомую служительницу, которая с озабоченным видом урезонивала расшумевшихся детей, пытавшихся скрасить скуку взаимными тычками, толчками и пинками. Дети постарше фотографировали друг друга на фона саркофага, норовя облокотиться на этот древний дряхлый экспонат. Учительница с искаженным, застывшим в напряженной страдальческой гримасе, лицом выкликала одну фамилию за другой, призывая расходившихся детей к порядку. Ее мало слушали – остепенившись на миг, тут же продолжали возню за ее спиной.

Александра невольно вспомнила себя в возрасте лет десяти, свою нелюбовь к экскурсиям, на которые выводили класс, вечное стремление удрать или хотя бы вывести из себя сопровождающих лиц. «Как будто это был совсем другой человек, с другим характером, даже с другим сердцем. Меня волновали и трогали иные вещи, и было их на удивление мало, по сравнению с сегодняшним днем…»

Татьяны в залах не оказалось. Покружив по музею и убедившись, что подруги здесь нет, Александра, набравшись духу, свернула в служебный коридорчик и постучалась в дверь к заведующей. Она решила идти ва-банк. Предстояло узнать хотя бы что-нибудь или уехать вовсе ни с чем. Предостережения и страхи Павла волновали ее все меньше. «Я имею право действовать на свой страх и риск при сложившихся обстоятельствах!»

Заведующая сидела за рабочим столом, перебирая бумаги. Вид у нее был утомленный. Увидев Александру, она кивнула на дверь:

– Видите, какой у нас сегодня сумасшедший дом! Ваша подружка не выдержала, сбежала на воздух. Я бы тоже с удовольствием сбежала, летний лагерь – это нечто. Дети становятся прямо бешеные, им ничего все равно не втолкуешь. Вот во время учебного года – другое дело. Не советую сегодня тут располагаться рисовать, могут затоптать…

– Да я, собственно, пришла кое о чем спросить… – натянуто улыбаясь, Александра присела, не дожидаясь приглашения. – Дело вот в чем… Вы помните, я говорила о своем знакомом, из Питера, который видел тут в марте какие-то очень интересные гобелены?

– Ну, ведь мы же с вами поняли, что он все перепутал? – заведующая подняла брови так, что они вышли за границы оправы очков. – Никаких интересных гобеленов у нас тут нет и не было. Если он имел в виду полесскую вышивку, национальные костюмы – другое дело… Вот тут, действительно, имеются удивительные образчики старинного ремесла.

– Нет, нет… – Александра сжала похолодевшие от волнения руки. Сердце колотилось так, что говорить она могла с трудом. – Речь не о костюмах, речь шла о двух гобеленах. Я перезвонила ему. Он абсолютно уверен, что видел в вашем музее два старинных гобелена, на которых были изображены единороги.

Слово было произнесено. Художница сидела неподвижно, ожидая грозы, но та приближалась лишь извне – за маленьким зарешеченным окошком, прорезанным в двухметровой стене старого иезуитского колледжа, рокотал приближающийся гром. На улице быстро темнело. «Сейчас хлынет!» – пронеслось в голове у женщины. Нелепые мысли о забытом, как всегда, зонтике, как ни странно, помогали ей выдержать повисшее в воздухе напряжение, сродни статическому электричеству.

Заведующая медленно сняла очки, положила их на папку с бумагами. Помассировала указательными пальцами лоб, слегка надавила на закрытые веки, затем широко открыла глаза и посмотрела на гостью, снисходительно и устало.

– Он путает, ваш приятель, мы же с вами это поняли. В нашем музее никогда не было таких единиц хранения. Может, он был в Париже, в музее Клюни? Вот там, действительно, есть серия гобеленов с единорогами. Но нам до Клюни как до луны.

– Я понимаю вашу иронию… – тихо ответила Александра, стараясь держаться со всей доступной ей кротостью. – Но он видел гобелены именно здесь. Я уточнила.

– Здесь? – Теперь заведующая отнюдь не пыталась иронизировать, ее взгляд и голос сделались серьезны. – Они видел их здесь, в марте? И ему их показала наша сотрудница?

– Ее звали Наталья.

– Да, Зворунская… – Заведующая встала и прошлась по кабинету: два шага в одну сторону, два – в другую. Размеры крохотного помещения, заставленного шкафами с ящиками для каталогов, не позволяли сделать еще хотя бы полшага. – Зворунскую я долго буду помнить. До чего своевольная была девица…

Остановившись у окошка, женщина с минуту молчала, склонив голову, словно прислушиваясь к приближающемуся грому. Александра ждала. Ее не оставляло чувство, что заведующая чего-то недоговаривает. «Боится… Она хочет говорить и боится! Не доверяет мне!»

– К Зворунской у меня в общем не было нареканий… – медленно, словно спотыкаясь о каждое слово, продолжала заведующая, по-прежнему глядя не на собеседницу, а в окно, обращаясь к переплету решетки. – Она была вполне пригодна для своей должности. Дерзкая, правда… Тихая-тихая, а потом вдруг такое скажет, что не знаешь, как отвечать. Ну, это у нее деревенское. Деревенские все такие, культурный налет у них тоненький, гонора много, самолюбие больное… Работала добросовестно. Потому я в отпуск и пошла в марте, обрадовалась, что наконец могу кому-то на три недели передоверить музей. У нас ведь с сотрудниками совсем не густо. А она вот что выкинула… Пустила снимать в хранилище постороннего человека, да еще какая-то темная история с гобеленами… Нет у нас никаких гобеленов, поверьте мне!

Теперь она прямо взглянула на Александру.

– Нет и никогда не было!

– Как же он мог видеть в запасниках то, чего там не было? – сдавленно спросила Александра.

– Он утверждает, что видел их в запасниках?

– Да! – твердо ответила художница.

– Ну, одно из двух: или он путает, или Наталья устроила какую-то аферу с этими гобеленами, якобы из нашего музея. Не рискну даже предполагать, какую и зачем. Остается только радоваться, что мы от нее избавились!

Александра молчала. Она чувствовала, что будет продолжение, и не ошиблась: покусав губы, не дождавшись от нее ответа, заведующая нерешительно произнесла:

– У меня ужасное подозрение. Она… не предлагала купить эти гобелены вашему знакомому?

– Я ничего не знаю об этом, – сдержанно ответила художница.

– Вот как… – проговорила заведующая. – Видите ли, если ваш знакомый ничего не напутал, и Зворунская показала ему в нашем хранилище какие-то посторонние вещи, то с какой целью, спрашивается? У меня только одно предположение: она могла выдать какую-то дрянь за музейную редкость, с целью наживы! Повторяю: у нас нет и никогда не было никаких гобеленов, вышитых ковров и прочего, если не считать вышитые народные костюмы!

– Зворунская была способна на такой фокус, как по-вашему? – спросила Александра. Мучительное волнение, терзавшее ее последние два дня, вдруг улеглось. Не было смысла сомневаться в правдивости заведующей. Нашлось объяснение тому, что никто не заподозрил огромной ценности гобеленов. «Их попросту не было в музее, не было никогда! Их никто в глаза не видел!»

– Я уверена, что она была способна еще и не на такое, – жестко ответила заведующая. – И снова повторяю: такие людям не место в музее. Счастье, что мы больше ее не увидим. Теперь я понимаю, почему она не очень-то упиралась, когда я ее увольняла. Рыльце было в пуху… Больше, чем я думала! Нет, какова аферистка! Хотелось бы мне знать, что за тряпки она показывала вашему знакомому! Их-то он не сфотографировал?!

– Кажется, нет… – Чувствуя, что отвечать на вопросы станет все затруднительнее, Александра поднялась со стула. – Вы уж простите меня, что явас беспокою… Но мне надо было прояснить этот вопрос с гобеленами. Теперь я понимаю, что тут какое-то темное дело.

На прощанье заведующая произнесла фразу, которая долго еще звучала в ушах у Александры.

– Помяните мое слово: мы с вами еще услышим и об этой девице, и об ее гобеленах с единорогами! Матерь Божья, что за молодежь… Откуда они, такие, берутся…

Когда Александра вернулась в зал, школьников уже не было. Усталая служительница, накинув синий халат, протирала плиты пола шваброй. Поравнявшись с нею, художница осведомилась, приходила ли сегодня Татьяна.

– Пришла, примерилась было рисовать, но скоро собралась и ушла, – подробно отчиталась та, оперевшись на швабру. – Сказала, что свет плохой.

– Верно, гроза будет страшная… – Александра глянула на окна. За ними было так темно, словно наступил глубокий вечер. – Куда же она пошла?

– Сказала – на воздух, церковь какую-то хотела быстренько, до дождя зарисовать, – сообщила служительница и, внезапно сделав заговорщицкое лицо, поманила Александру пальцем. Та нагнулась. – Ей кто-то звонил, она очень расстроенная после этого была. Прямо сама не своя, лицо белое… Сказала мне, что завтра уедет.

– Да, мы собираемся завтра ехать обратно, – подтвердила Александра. – А какую церковь она хотела рисовать? Куда пошла?

– Не знаю, не сказала… – пожилая женщина с сожалением покачала головой. – Что же вы так недолго побыли… У нас такие красивые места! К нам даже из-за границы приезжают…

– Жаль, но дольше побыть в этот раз не получилось, – Александра взглянула на часы. – Ну что, побегу-ка я на квартиру, пока не полило… Хорошо, что живем рядом. Наверное, Таня уже дома.

Она обещала зайти завтра попрощаться и поспешно ушла. Торопилась Александра больше потому, что хотела избежать расспросов. Легенда, с которой она явилась сюда вчера, уже была бесповоротно разрушена. Заведующая, по ее мнению, должна была догадаться, что истинной целью ее визита были вовсе не этюды в залах музея. «Меня могла спасти Таня, она-то приехала отвлечься от своих неприятностей и поработать… Но похоже, и ей не до творчества!»

…Первые капли упали на камни мостовой, едва женщина дошла до середины обширной площади. Над ее головой раздался сухой треск, словно рвали ткань. Подняв голову, она увидела нависшие тучи цвета графита. Их, одна за другой, почти беспрерывно озаряли изнутри молнии, яркие, белые, страшные. Повисла тяжелая, беззвучная пауза. Александра успела сделать всего несколько шагов, и рухнувший с неба оглушительный раскат грома заставил ее сперва присесть, а потом побежать, почти не разбирая дороги.

Когда она влетела в первую же дверь попавшегося на дороге кафе, хлынул сокрушительный ливень. Женщина захлопнула за собой дверь, оглянулась на стихию, бушевавшую за потемневшим стеклом витринного окна, и рассмеялась, скорее нервически, чем весело.

– Какой ужас… – все еще посмеиваясь, обратилась она к парню-бармену, цедившему пиво в высокий толстостенный бокал. – Можно мне кофе?

Усевшись за столиком, у самого окна, она оглядела помещение и еще раз порадовалась тому, что успела здесь укрыться. Кафе, крошечное, всего на несколько столиков, было очень уютным. Интерьер был без всяких претензий – темное дерево, фарфоровые тарелочки с охотничьими сюжетами по стенам, льняные салфетки на столиках, с национальной вышивкой, красными и синими нитками… Кроме нее, здесь было всего трое посетителей. Пожилые мужчины, явно старые приятели, играли в шашки, попивая пиво. Бармен, высокий, упитанный блондин с меланхолическими голубыми глазами, следил за оседавшей в бокале пеной с таким сосредоточенным видом, словно читал философский трактат. От всего этого веяло глубокой провинциальной тишиной, упорядоченностью, которую не могли поколебать никакие внешние раздражители – ни туристы, ни раскаты грома, ни молнии, ни революции.

– Пожалуйста, – бармен принес Александре кофе, источавший головокружительный аромат. На блюдечке вместо ложки лежала коричневая трубочка корицы. В крошечной соломенной вазочке, застланной льняной салфеткой, горкой лежало шоколадное печенье.

– Должна вам сказать, что так и в Париже не подают, – сообщила парню растроганная Александра. Тот польщенно заулыбался и вернулся за стойку, продолжать свое захватывающее наблюдение за оседающей пивной пеной.

Александра смотрела в окно, на улицу, мгновенно опустевшую, превратившуюся в русло бурной быстрой речки. Вода бежала под уклон, в сторону площади, к реке. В доме напротив, одно за другим, зажглись окна – на улице было совсем темно. Это был сумрачный, желто-бурый, профильтрованный сквозь черные тучи свет, тревожный и, вместе с тем, прекрасный. Внезапно женщина, поднесшая к губам чашку, утратила чувство времени и места. Крошечное кафе, залитое желтым светом маленьких ламп под матерчатыми абажурами, могло находиться где угодно и существовать много лет назад. «А что, году этак, в тридцать пятом – тридцать шестом, прошлого века, в этом кафе бармен все так же цедил пиво, крепко пахло кофе, и так же играли в шашки старые приятели… Только это была территория Польши… Но какой жуткий дождь!»

Ее не оставляли мысли о том, добралась ли Татьяна до дома. Александра достала телефон, но, взглянув на дисплей, увидела, что сеть недоступна. «Еще бы, такая гроза…»

– Часто у вас тут такое бывает? – спросила она бармена, который после услышанного в свой адрес комплимента то и дело выжидающе поглядывал в ее сторону.

– Дожди? – переспросил он, с готовностью улыбаясь. – Часто…

– Такой грозы с весны не было, – повернулся к Александре один из мужчин, игравших в шашки. – Как бы свет не отключили!

– А вы, позвольте полюбопытствовать, откуда? – со старомодной учтивостью спросил его приятель, слегка привставая со стула.

Признание Александры в том, что она из Москвы, вызвало дружный интерес. Московские туристы, как она поняла, бывали в этих краях не так часто, как, например, польские.

– У нас тут есть, что посмотреть! – наперебой уверяли ее завсегдатаи кафе. – Разве только одни колледжи на площади? Есть еще церкви, старинные… Костелы! Святого Станислава, Карла Барамея, монастырь францисканский… Дворец Бутримовича… а природа здесь какая!

Александра едва успевала кивать, подтверждая, что город, в самом деле, прекрасен. Приятели так разошлись, что непременно пожелали угостить ее местной зубровкой, мотивируя это тем, что гостья попала под дождь и может простудиться. Художница, смеясь, отказывалась, но в конце концов перед нею все же поставили маленький бокальчик из красного стекла – на низкой ножке, украшенный резьбой. Присмотревшись к нему внимательней, Александра с удивлением поняла, что вещица старинная и весьма недешевая.

– Это у вас в баре такая посуда? – спросила она парня за стойкой. – Вы знаете, ей место скорее в антикварном магазине!

– Что вы! – парень отмахнулся. – Тут этого старого добра полно… Не знают, куда девать. Кто поумнее, вывозит в другие города, побольше, там сдает. А здесь это никому не нужно. Мы купили такие бокалы, для интерьера, так они нам обошлись дешевле, чем новые. Если, конечно, брать хрустальные!

Новые знакомые Александры (их звали Роман, Станислав и Дмитрий) в один голос подтвердили, что в Пинске найдется старого барахла больше, чем во всей столице.

– Город старый, накопилось, век за веком. Мало-помалу… Есть и такое, что могло бы в музее быть, но музею нашему уж не до того. Вы там были? – осведомился Роман, самый старший из троих приятелей. Он говорил с сильным акцентом и, несмотря на свой почтенный возраст, довольно явственно кокетничал с Александрой.

– Была, конечно, я ведь художник по специальности, – улыбнувшись, ответила женщина. – Музей прекрасный. Я и приехала затем, чтобы его посмотреть.

Друзья возгордились. Они единогласно подтвердили, что музей для такого маленького городка у них и в самом деле отличный, упрекнули Александру за то, что она совсем не пьет, и взяли с нее слово, что она обязательно приедет осенью еще раз.

– Я вас отведу на кладбище, есть у нас тут одно старинное кладбище, на улице Спокойной… – протянул Станислав. – Да-да, не смейтесь, туда многие художники приезжают! Место уникальное. Какие там есть памятники…

– Осенью там великолепно… – протянул Дмитрий, наиболее молчаливый из всех. Он казался стеснительным и редко обращал к гостье взгляд поверх сильных очков в тяжелой роговой оправе. – Тихо… Как в раю!

– Вы меня заинтриговали! – Александра все же решилась пригубить зубровку и, тихо ахнув, отставила бокальчик. Язык мгновенно обожгло огнем, в гортани словно вспыхнул язычок пламени. – Господи… Сколько же здесь перца?!

– Не столько перца, любезная пани, сколько настоя, на травах, на наших полесских травах! – шутливо заметил Роман. – Вы не бойтесь, пейте, это сплошное здоровье! Мой отец употреблял эту штучку всю жизнь, с тех пор как деревенским мальчишкой бегал в порточках. И прожил девяносто два года!

– Так у него была к этому привычка, – отшутилась Александра. – Я, боюсь, и часа не проживу… А дождь-то, кажется, кончается!

Все повернулись к окну. Ливень в самом деле постепенно превратился в обычный моросящий дождь, частый и нудный. Такой мог идти несколько дней подряд, мельком подумалось Александре. Она поднялась из-за стола, не слушая дружных уговоров: компания хором убеждала ее задержаться. Роман сыпал шутливыми комплиментами, Станислав уговаривал гостью отведать еще какой-то местной знаменитой наливки, даже застенчивый Дмитрий отметил, что дождь кончится еще не скоро. Александра смеялась. Бармен, перетирающий за стойкой бокал для вина, тонко улыбался, показывая, что при всей своей профессиональной отстраненности от забав посетителей тоже участвует в веселье.

В это время дверь кафе распахнулась, и с улицы влетела вымокшая насквозь фигура. Одним махом преодолев расстояние от порога до стойки, фигура навалилась на отполированную столешницу из темного дерева, покосилась набок и рухнула на пол. Капюшон, закрывавший затылок, свалился, и Александра увидела спутанные, длинные белые волосы.

– Таня?! – вскрикнула она, бросаясь к лежавшей на полу женщине.

Бармен выскочил из-за стойки и помог ей поднять голову Татьяне – то действительно была она. Александра видела, что подруга без сознания. Она была мертвенно бледна, словно из-под кожи ушла вся кровь. Под глазами разом проступили огромные черные круги. Губы стали серыми. Парень, мигом сообразив, что предпринять, вернулся откуда-то из подсобного помещения с пузырьком. Откусив пробку, он сунул пузырек под нос Татьяне. Мгновение та была неподвижна, но едкие пары нашатыря достигли ее носоглотки. Веки женщины затрепетали, под ними блеснули чуть обнажившиеся глазные яблоки.

– Дайте ей выпить! – приблизился Роман, в первую минуту оторопевший так же, как его друзья. – Дайте срочно, или она опять отключится!

Александра указала на свой, почти нетронутый бокал. Татьяну удалось усадить, прислонив спиной к стойке. Она приходила в себя и дышала все отчетливее, все чаще. Глаза открылись, но взгляд оставался туманным, без всякого выражения. С третьей попытки удалось уговорить ее сделать глоток. Едва проглотив зубровку, женщина вдруг закашлялась, прижав ладонь к горлу. Ее бескровное лицо разом покраснело.

– И хватит, – Александра отвела услужливо протянутую руку Романа, державшего бокал. – Таня, ты слышишь меня? Что с тобой? Что случилось?

– Господи, это ты… – Татьяна словно впервые увидела над собой склоненное лицо подруги. – Я бежала… так бежала…

– Почему ты бежала? Что случилось?

– Меня хотели убить! – выпалила женщина и, облизав пересохшие губы, добавила тем же истеричным, приподнятым тоном: – В меня стреляли!

Говорить толком она смогла только через несколько минут. Ее подняли с пола, усадили за стол, бармен, больше не улыбавшийся, принес ей воды. Татьяна залпом выпила воду и долго кашляла – горло ей сжимали нервные спазмы. Руки дрожали – Александра видела, что та с трудом удерживает стакан. Трое приятелей, растерявших от такого поворота всю свою веселость, о чем-то негромко совещались, вернувшись за свой столик. Дмитрий собирал шашки, Станислав застегивал куртку. Вскоре эти двое ушли. Роман остался. Он сидел за столиком, сложив перед собой руки, то и дело посматривая на подруг, говоривших теперь тихо, вполголоса. Бармен, сразу предложивший вызвать милицию и услышавший от Александры, что не нужно пороть горячку, теперь делал вид, что не прислушивается, но Александра понимала, что он ловит каждое их слово. Она бы с удовольствием увела отсюда Татьяну, но та наотрез отказывалась возвращаться на квартиру.

– Это там и случилось, – говорила она, глядя на подругу с выражением ужаса и мольбы. Такой растерянной, испуганной Александра не видела ее никогда. – Там, в подъезде… Я только успела подняться на несколько ступенек, и она в меня выстрелила!

– Она?! – Наклонившись к подруге, Александра всматривалась в ее глаза, где еще плескался дикий страх. – Это была женщина? Ты говоришь, в тебя стреляла женщина?!

– Да, да… Она шла за мной по улице, кажется от самого музея… – Татьяна растерла рукой лоб и взглянула на бармена. Тот немедленно вышел из-за стойки и подошел к женщинам. – Принесите мне выпить чего-нибудь… Только не эту вашу зубровку, я не смогу ее проглотить. Принесите сухой мартини. Двести граммов… Нет, триста!

– Лучше сразу вызвать милицию, если что-то случилось, – произнося эти слова, парень обращался к Александре, явно считая ее более адекватным собеседником.

Та, в первую минуту запаниковав, не желая встречи с представителями закона, теперь тоже склонялась к мысли, что без милиции не обойтись. «Таня не бредит, она говорит правду, действительно на нее кто-то напал. Сперва она тараторила, как сумасшедшая… Чего мы ждем?! Преступник, может, еще в городе! Ведь он сбежит!»

Но на этот раз воспротивилась Татьяна.

– Не надо никакой милиции, ничего не надо! – хрипло, резко, почти грубо ответила она парню. – Принесите мартини и… Лед, обязательно лед.

Она сидела молча, пока бармен, видимо, обиженный, с надутым видом не поставил перед ней бокал с вазочку со льдом. Александра взяла один кубик, положила его в рот и, глотая талую ледяную воду, слушала сбивчивый, лихорадочный шепот подруги, которая делала глоток за глотком, словно торопилась опьянеть.

– Ты понимаешь, она следила за мной! Я ее заметила, она попалась мне на глаза раз, другой, но я думала, она просто ищет что-то. Была похожа на приезжую, все озиралась… Местные головой не крутят, идут по своим делам. Стало накрапывать, я и решила, что рисовать сегодня не получится, пошла домой. Тащила ящик, папку, задумалась о своих делах и уже ничего не замечала. Вошла в подъезд, как раз когда ливень начался. Стала подниматься. Внизу дверь хлопнула… Я оглянулась, но не увидела никого, там темно было, да еще и на улице совсем стемнело, из-за ливня. И вдруг – выстрел! Штукатурка со стены так и брызнула!

Татьяна разом опустошила свой бокал и слезящимися покрасневшими глазами уставилась на подругу, словно ожидая ее бурной реакции. Но та молчала.

– Ты не видела, кто стрелял? – спросила наконец Александра.

– Да я упала на пол, все уронила, лежала, не двигаясь, умирала от страха! – возмутилась Татьяна. – Неужели ты подняла бы голову, если бы в тебя стреляли?! Там, внизу, хлопнула дверь – она убежала. Может, решила, что попала, убила меня. Тогда, через минуту наверное, я тоже убежала оттуда…

– Почему ты не вернулась в квартиру? Не вызвала милицию? Зачем кинулась наружу, под дождь?

– Да дьявол его знает… – неуверенно ответила Татьяна. – Мне было так страшно там оставаться… и потом, она ведь выследила меня, узнала, что я там живу. Я сама ее за собой привела. Ни за что туда теперь не вернусь!

– Ты не видела, кто стрелял, но думаешь, что стреляла девушка?

– А кому еще было стрелять? – поморщилась Татьяна, раздраженная недоверием подруги, которое чувствовала в задаваемых ею вопросах. – Она шла по пятам за мной. Эта девица, конечно. Да мне все ясно… Ты-то понимаешь, кто это был?

И когда Александра отрицательно покачала головой, Татьяна изумленно протянула:

– Неужели не поняла? Да это его жена!

– Постой… – Художница сдвинула брови, глядя на подругу. – Ты считаешь, это супруга твоего Ромео?! Как его там…

– Жена Владислава! – кивнула Татьяна. – Кто же еще?! Других врагов у меня нет!

– Но это ужасно… Если она пошла на такое, она психически ненормальная…

Александра оглянулась на барную стойку. Парень исчез, что не очень ей понравилось. Роман, делая вид, что не замечает женщин, натягивал куртку. На улице стремительно светлело, тучи расходились, еле видная морось висела в воздухе, больше напоминая туман. Пройдя мимо подруг к выходу, мужчина едва кивнул Александре, словно забыв их милую болтовню всего полчаса назад. Художница и сама ощущала неловкость, хотя ее вины в том, что в этом крошечном мирном городке произошла подобная история, не было никакой.

– Она ведь вчера, по телефону, угрожала тебе физической расправой? – припомнила Александра, когда за Романом закрылась дверь. Теперь они остались в помещении одни. – Но ведь только в том случае, если ты не отстанешь от ее мужа?

Плечи у Татьяны вдруг сильно затряслись. Она закрыла лицо ладонями, издав сдавленный хриплый стон, испугавший Александру.

– Отстала уже… – глухо ответила Татьяна. – Сегодня Влад позвонил, юлил, крутил вокруг да около, пока я не поняла все.

Опустив руки, она взглянула на притихшую Александру. Ее лицо выражало крайнюю степень усталости и отчаяния. Татьяна, всегда свежая и ухоженная, казалась теперь намного старше своих сорока с небольшим лет. Горькие складки у рта обозначились резче, глаза погасли, между бровей проступила глубокая морщинка.

– Я сама его прямо спросила, не стоит ли нам расстаться, раз его благоверная все узнала? Думала, что он станет меня успокаивать, обойдемся, мол… А он… Он сказал, что так будет лучше для всех, ведь у него семья. И у меня, сказал, семья тоже, об этом нельзя забывать… Хотя он прекрасно знает, что моей семьи уже нет, как таковой. Тот еще оказался трус.

– Конечно, вечно так продолжаться не могло! – рискнула заметить Александра. – Но то, что он бросает тебя в такой момент, когда нужна помощь, это подло. И знаешь, не стоит о нем жалеть!

– А я не жалею… Я только злюсь на себя, почему не разобралась в нем раньше, зачем доверяла? – Татьяна судорожно вздохнула и полезла сперва в один карман промокшей куртки, потом в другой. Выругалась. – Представь, я ведь сумку там же, в подъезде, на полу оставила. Совсем с ума сошла. Побежали туда скорее, так можно и без паспорта остаться. И без кредитки… До чего меня напугала эта проклятая психопатка! Ведь у самой трое детей, знает, что у меня двое, сама мне вчера по телефону этим глаза колола! И решила меня отправить в могилу, а сама сесть в тюрьму! Ну, не дура?! Из-за больного самолюбия! Мы бы с ее бесценным супругом и так расстались!

Александра с трудом дозвалась бармена. Наконец парень появился из подсобного помещения и принял деньги. С Татьяной, стоявшей у входа и настороженно глядевшей на улицу, он больше не заговаривал и даже старался не смотреть в ее сторону. Зато обратился к Александре, понизив голос почти до шепота:

– В вашу знакомую правда стреляли?

– По всей видимости, это какая-то случайность, – так же чуть слышно ответила Александра. Она понимала, что Татьяна, даже боясь за свою жизнь, всеми силами постарается избежать огласки этой неприглядной истории.

– Хорошенькая случайность… – пробормотал парень. – Где это случилось? Где вы остановились?

– На Первомайской, в частном мини-отеле. Забудьте, пожалуйста, мы не собираемся поднимать шум. Мы сегодня же уедем!

Александра старалась говорить как можно спокойнее, убедительным тоном, хотя понимала всю абсурдность своих слов. «Это было самое настоящее покушение на убийство, а я делаю вид, что произошла маленькая неприятность…»

– Дело ваше… – с сомнением произнес парень. – Только вы сами должны понимать – город у нас маленький, завтра все будут только об этом говорить. Милиция все равно узнает. Мне на вас заявлять смысла нет вроде бы… А все-таки прибежала она ко мне, и я, получается, ничего не сделал, никуда не позвонил…

– Никто ни о чем говорить не будет, если вы сами никому не расскажете! – настаивала Александра. – Мы уедем немедленно!

– Долго ты? – окликнула ее подруга, уже приоткрывшая дверь.

– Сейчас! – бросила ей Александра и снова повернулась к парню, прошептав: – Понимаете, тут вам не о чем сообщать. Прибежала женщина, говорила что-то в бреду, ей было плохо, вы ей дали выпить, она ушла. Все.

– А эти? – парень многозначительно указал на опустевший столик, за которым сидели приятели, игравшие в шашки.

– Они слышали и видели не больше. Да она просто не в себе, неужели не видно? У нее сейчас очень сложное время. Это просто нервный срыв и истерика!

Последние слова неожиданно убедили парня. Александра смогла наконец оставить кафе, больше не казавшееся ей островком спокойствия и уюта. Подруги вышли на улицу и, отойдя на несколько метров, принялись совещаться. Предложение Александры о немедленном отъезде Татьяна приняла с энтузиазмом.

– В Минске я с ней разберусь! – пригрозила она тесно стоящим в ряд двухэтажным домикам, выслушавшим ее с молчаливым недоумением.

– Если эта женщина стреляла в тебя, у нее будут большие проблемы, захочешь ты с ней разобраться или нет, – заметила Александра. – Плохо то, что у нее дети. Ты говорила – трое?

– Трое… – мрачно подтвердила Татьяна. – Немыслимо… Но конечно, ей страшно потерять богатого мужика, она готова на все, чтобы меня устранить. Думаю даже, она не хотела меня убивать, а просто решила напугать до смерти.

– Если ты хочешь действительно все сделать по закону, нам с тобой надо идти сейчас же в милицию, – Александра взглянула на часы, потом на серое небо, непрерывно сеявшее дождь, как сквозь мелкое сито. – Пока у свидетелей свежие впечатления.

Но Татьяна стояла на своем, не желая впутывать посторонних в «семейное дело», как она его упорно называла. Глядя на ее раскрасневшееся, воодушевленное лицо, Александра спрашивала себя, а не воспользуется ли ее предприимчивая подруга оплошностью соперницы, чтобы завоевать наконец ее супруга окончательно? «Ревнивая жена – это закономерно, если муж изменяет. Но ревнивая жена, которая стреляет в любовницу, – это повод задуматься очень, очень о многом…»

Прежде всего, следовало все же вернуться в тот злополучный подъезд, где состоялось покушение. Татьяну вновь начало трясти, едва они переступили порог. Вещи оказались на том месте, где испуганная женщина рухнула на пол, – видно, благодаря дождливой погоде никто из дома не выходил, ничего не пропало.

– Погляди, видишь, я не вру! – Татьяна торжествующе указала на большой выщербленный кусок штукатурки, валявшийся на полу, и на глубокую дыру в стене.

– Я и не думала, что ты врешь, ни секунды, – Александра осторожно коснулась пальцем дырки, провела по острому краю. – Господи помилуй, если бы ты вовремя не упала…

– Эта дыра могла быть у меня в голове, да-да, – с непонятным удовлетворением подтвердила Татьяна.

Собрав вещи, убедившись, что из сумки ничего не пропало, женщины поднялись на второй этаж. Квартирная хозяйка, уже настроенная на их завтрашний отъезд, была неприятно удивлена тем, что постояльцы съезжают немедленно.

– В таком случае я не могу вернуть деньги! – решительно заявила она.

– Мы и не требуем, чтобы вы их возвращали, это наше решение – съехать, – успокоила ее Александра. – Скажите, пожалуйста, вы примерно час назад не слышали в подъезде никакого шума?

– Шума? Час назад? – Хозяйка задумалась, глядя на входную дверь, потом неуверенно улыбнулась: – Час назад была такая страшная гроза… Гром гремел. Я не слышала ничего. А что случилось?

– Ничего совершенно! – ответила художница.

Она зашла вслед за подругой в ее комнату, плотно прикрыла дверь и прислушалась, убедившись в том, что хозяйка не осталась в коридоре, а ушла к себе. Затем она повернулась к Татьяне. Вид у той был недовольный.

– Зачем ты спрашивала ее про подъезд? – задиристо спросила она. – Ты видела дыру в стене и не поверила мне?!

– Тебе-то я поверила. Я просто проверяю, кто может засвидетельствовать, что в тебя стреляли. Скажем, гремел гром, была страшная гроза. Никто ничего не услышал, на улице никого не было… Дыра в стене, и пуля там, внутри, – это доказательство, конечно. Но на пуле ведь не написано, что она предназначалась тебе! Дыра могла появиться и раньше, и позже. Ты-то ведь цела!

– А лучше было бы, чтобы меня ранили?! – воскликнула Татьяна.

– Быть может! – отрезала Александра. – Посетители в кафе видели твою истерику и все. В милицию ты решила не обращаться, а ведь человек, на которого напали, ведет себя иначе. Вот и подумай… Как все это выглядит? Какие у тебя доказательства, что на тебя покушалась жена твоего любовника? И как ты собралась сводить с ней счеты?

– Уж я знаю, как, – отрезала Татьяна. Раскрыв шкаф, она доставала оттуда вещи и, не глядя, швыряла их в открытую дорожную сумку. – Теперь эта стерва у меня попляшет!

– Погоди, а ведь ты разглядела ту девушку, которая шла за тобой? – Александра присела на край постели, следя за тем, как подруга трясущимися от возбуждения руками застегивает молнию на сумке. – Она хотя бы похожа на жену Владислава?

– Да я никогда в жизни не видела жену Владислава, не стремилась к этому счастью! Вот она, получается, каким-то образом знала, как я выгляжу, раз следила за мной. Не понимаю, как она раздобыла мою фотографию? В социальных сетях я не мелькаю. Влад никогда меня не фотографировал, ни разу. Он очень осторожен… Да я и не позволила бы. Зачем? Перед приятелями хвастаться? Все мужики одинаковы… Им что женщина, что машина…

Справившись с молнией, Татьяна повернулась к зеркалу, причесалась, с яростью проводя зубьями щетки по длинным, спутавшимся волосам, и кажется, не чувствуя боли, когда щетка застревала. Александра задумчиво следила за ее порывистыми движениями.

– Скажи, а разве она знала, что ты находишься в Пинске? Ты говоришь, та девушка шла за тобой от самого музея?

– Влад знал, где я и зачем сюда приехала. Музей тут один, нетрудно сообразить, что если я там рисую, то должна оттуда выйти. А раз они вдруг помирились и он решил со мной расстаться – понятно, что она все из него вытянула. В знак примирения еще и не такое рассказывают…

И, горько усмехнувшись, Татьяна добавила, уже спокойно кладя щетку на подзеркальник:

– Болваны! Они думают, что их простят. Женщины никогда не прощают и ничего не забывают. Глупые мстят сразу, умные ждут подходящего момента… Ну, мы едем? Я готова.

– Я остаюсь, – сказала Александра, поднимаясь. – У меня тут еще есть дело.

– Как знаешь, – после краткой паузы сказала Татьяна, пристально глядя на подругу. – Только не говори мне, что ты остаешься, чтобы рисовать. Ты не за этим приехала.

– Верно, – легко согласилась Александра. – Мое дело другого рода. Но это – профессиональная тайна.

– Тебе надо было под каким-то предлогом попасть в музей, да? – сощурилась Татьяна. – Я сразу поняла.

– Ну, мы же коллеги… Ты и должна сразу понимать… – Александра сделала шаг к двери. – Только не жди откровений. Я никогда ни с кем не делюсь секретами клиента, даже с друзьями.

Татьяна медленно склонила голову. После паузы она проговорила, не глядя на подругу:

– А может, иногда нужно делиться. У меня есть ощущение, что ты ввязалась сейчас в опасное дело. Вот случись с тобой что – никто ведь и не узнает, кого искать, где.

– Интересно! – Александра пыталась говорить шутливым тоном, но липкий, безымянный ужас змейкой скользнул вдоль позвоночника, заставив ее содрогнуться. – Почему у тебя такое ощущение? Что ты такое особенное чувствуешь?

– Ничего… – помедлив, ответила та. – Просто у меня такое впечатление, что ты не говоришь со мной откровенно, а отделываешься. Сама в это время думаешь о другом. И глаза у тебя стали другие, ты будто смотришь сквозь меня и не видишь. Мне кажется… Только не возражай! – с внезапной горячностью воскликнула она. – Что ты сейчас живешь, как под гипнозом. Кто-то навязывает тебе свои мысли, и ты, всегда такая свободная, своевольная, покорно слушаешься. Вот о чем ты сейчас думаешь, когда я тебе все это говорю?

– Если я тебе отвечу, ты все равно не поймешь, – Александра, подойдя к двери, взялась за ручку. – О чем я думаю… Да какая разница?

Она думала о единороге.

Глава 8

О единороге, раненном, со стрелой в боку, и о единороге бегущем, озирающемся на преследователей, она думала все эти дни, не переставая. Думала она о нем и провожая подругу на вокзал, прощаясь, наблюдая за тем, как Татьяна нервно озирается, словно опасаясь увидеть на платформе преследовавшую ее девушку.

– Если ты увидишь ее – узнаешь? – спросила Александра, когда Татьяна в очередной раз пристально всмотрелась в чье-то лицо. Та сразу поняла.

– Узнаю, будь уверена. Хотя я видела ее мельком и особо не разглядывала. Среднего роста, блондинка, но не такая светлая, как я. Волосы до плеч. Лицо плохо рассмотрела, ничего особенного… Круглое лицо. Джинсы, синяя куртка.

– Таких девушек миллион, – покачала головой Александра. – Ты описываешь человека, которого не различить в толпе. Мне вот больше всего сейчас запомнилось, что на ней была синяя куртка. Если куртка будет другая – я даже внимания не обращу на эту девушку.

И Татьяна была вынуждена признать правоту ее слов.

– Ничего не поделаешь, особых примет действительно нет!

– А возраст? – с сомнением продолжала Александра. – Ты говоришь, это была совсем молодая девушка. А ведь у жены твоего Владислава трое детей! И сам он не мальчик. Как я поняла…

– А жена у него как раз молодая, – возразила Татьяна. – Ей двадцать с небольшим. Дети – погодки. Ему-то самому под пятьдесят, да это у него второй брак.

– Неужели ты будешь за него бороться? – Художница взглянула на часы. Вот-вот должен был подойти брестский поезд, на который взяла билет подруга.

– Нет, он мне больше не нужен! – твердо ответила Татьяна. – А эта стерва, сама того не зная, оказала мне большую услугу! Я ведь могу доставить ей большие проблемы, так? Ну, а я соглашусь забыть о том, что она в меня стреляла. За некоторое вознаграждение. Он заплатит, чтобы избежать проблем с законом! Он трус! А какие у них после этого будут отношения – меня это уже не волнует. Дураки наказывают себя сами всегда, а умные люди этим должны пользоваться.

Александра ушам своим не верила. Вдали уже показался приближающийся поезд. Татьяна собирала багаж – подхватила сумку, ящик с красками, сложенный этюдник. Поезд стоял всего несколько минут.

– Таня, но это шантаж… – еле смогла выговорить на прощанье Александра. – И если это было не настоящее покушение, а просто психопатская выходка ревнивой женщины, то теперь ты ввязываешься в очень опасную историю. Богатые люди терпеть не могут, когда им ставят условия. Ты подумала об этом?

Татьяна взглянула на нее со снисходительной улыбкой.

– Подумала, представь себе. Я знаю этого человека, он предпочтет заплатить. А вот моральный аспект меня не волнует. Муж меня обманул, любовник – бросил, после первой же сцены, которую закатила супруга. Эта стерва в меня стреляла, как в крысу, а ведь у меня двое детей, между прочим! Мне нужны деньги, так вот пусть он заплатит. А ты мне мораль не читай…

Ноздри ее тонкого носа раздувались от еле сдерживаемого волнения, карие глаза сделались почти черными.

– Каждый ищет свою выгоду… – Татьяна считала взглядом вагоны, замедляющие ход у платформы. – Ты тоже сюда приехала не быт Полесья изучать. Но я не спрашиваю, что ты задумала и чем это грозит. Говорю только – соразмеряй свои силы, думай, с кем имеешь дело. Лично я – думаю.

Александра промолчала, не найдясь с ответом. Подруга была права. «Дело, в которое я впуталась, ничем не краше шантажа. Если бы я еще понимала, что тут происходит! Гобелены никогда не принадлежали музею… Это тупик. Полный провал. Игорь мертв, Наталья пропала. Концов не найти…»

– Ну, до встречи! – забросив свои вещи в тамбур остановившегося рядом вагона, Татьяна расцеловала задумавшуюся подругу в обе щеки. – Не обижайся… И скорее возвращайся в Минск! Что-то у меня от этого места мороз по коже! Я не смогла бы ночевать на той квартире!

– А я и не буду там ночевать, – Александра, очнувшись, махнула на прощанье рукой. – Не беспокойся за меня!

Проводив поезд, она некоторое время бродила по вечернему городу. В домах то зажигались, то гасли окна. Повсюду стояли глубокие лужи после недавнего бурного ливня. Свет фонарей отражался в мокрой мостовой, лучистыми желтыми ручьями тек по тротуарам. Повсюду лежала листва и мелкие ветви, сорванные с деревьев порывами ветра и ударами ливня. Прохожих было мало – горожане в этот поздний сырой вечер предпочитали сидеть по домам.

Александра ощущала себя очень одинокой, и это чувство, никогда прежде не тяготившее ее, внезапно стало причинять боль. Она была одна в этом незнакомом городке, одна наедине с этим вечером, светом чужих окон, наедине с тайной, которую уже не надеялась разгадать. «Зачем я осталась здесь еще на ночь? Что я могу узнать? Надо было возвращаться в Минск с Татьяной. Даже незачем звонить Павлу, советоваться – я знаю, что он скажет. То же, что вчера, – чтобы я все бросала и возвращалась!»

А между тем последние новости, которые она узнала в музее, заслуживали того, чтобы сообщить их клиенту. Александра готова была поручиться, что заведующая сказала правду. Стало быть, поиски изначально велись в ложном направлении, и на этот путь толкнула преследователей девушка… Пропавшая неизвестно куда, бесследно и зловеще. Мысли Александры возвращались к ее спутнику. Художнице казалось, что если она выяснит, кто это был и какова его роль в смерти антиквара, выяснится и все остальное – судьба девушки, участь единорогов. «Но ведь это может быть и не так… – одергивала себя Александра. – Это мог быть совсем случайный человек, ставший свидетелем преступления. Он, возможно, прячется сейчас где-то, дрожит от страха, что его обвинят в соучастии… Если он только жив!»

Последняя мысль заставила ее содрогнуться. «Эта девушка – необычная личность во всех отношениях. Она способна на поступок. На преступление. На мошенничество, во всяком случае, она пошла. Ради наживы? Чего стоит тогда ее влюбленность в столичного гостя, над которой посмеиваются все тут? Была ли она в него влюблена или просто надеялась сбыть ему гобелены сомнительного происхождения, под видом музейных экспонатов? Потом – смерть Игоря. С ее несомненным участием. В ее присутствии, в любом случае. Ее не устраивала та жизнь, которую ей приходилось вести. Она хотела уехать, для этого нужны были средства. Пошла бы она на устранение свидетеля и соучастника, чтобы обезопасить себя в будущем? Как знать… О ней все так по-разному отзываются…»

Старый барак, где она сняла на месяц комнату, художница нашла в сумерках почти случайно – свернув за угол, оглядев очередную безлюдную улицу, Александра внезапно узнала его. Двухэтажный, черный от времени и дождей, на вид совсем обветшавший и сгнивший, он стоял в конце, угрюмо прячась от света фонарей. В окнах второго этажа был виден свет, процеженный сквозь цветные занавески. Первый этаж был темен и на вид был вовсе нежилым.

Войдя в единственный подъезд, ощупью взобравшись по скрипучей узкой лестнице на второй этаж, Александра позвонила в знакомую дверь, обитую черной клеенкой. Открыла Анеля – несмотря на поздний час, почти сразу, даже без расспросов. Теперь у девушки был более приветливый вид. Она улыбнулась гостье, как улыбаются хорошему соседу:

– А я знала, что вы переедете к нам, еще вчера вас ждала! Мама решила почему-то, что вы вообще не придете. Заходите!

– Анеля, кто там? – раздался голос из глубины коридора.

– Это я! – негромко ответила Александра, переступая порог. – Извините, что без предупреждения!

Мирослава ждала ее приближения, со страдальческим искаженным лицом, тяжело опираясь на костыль. Ее голубые глаза, глаза наивной девушки, до странного не сочетавшиеся с увядшим ртом много страдавшей женщины, приняли невидящее выражение. Когда Александра поравнялась с ней, хозяйка тихо проговорила:

– Анеля вас устроит, там, в комнате, уже и белье есть, и полотенца. Умывальная, уж какая-никакая – напротив вашей комнаты. Вода в кране только холодная, но мы утром и вечером греем бак. Слив в полу сделан, занавесочкой отгорожено, в углу. Можно помыться. А унитаз был в другом конце коридора, но сейчас не работает, извините – на первом этаже по тому стояку все трубы рванули, несколько лет назад, так что мы тоже пользоваться не можем. Удобства во дворе, там вполне прилично, и свет есть. Анеля даст ключ, кто попало туда не ходит. А баня за углом, очень хорошая, чистая и дешевая. Ключ от комнаты вам сейчас Анеля тоже даст…

– Мам, ты ложись, я все покажу! – прервала ее Анеля, чей взгляд становился все более тревожным. – Ну, что, в первый раз, что ли?

– Покажешь, успеешь… – Мирослава, прежде чем удалиться в свою комнату, еще раз с ног до головы оглядела новую постоялицу, словно пытаясь вычислить ее точный рост. – Значит, вы все-таки к нам… Конечно, договорились на месяц… Но я почему-то думала, что вы не придете.

– Я готова заплатить за месяц вперед, – Александра раскрыла было сумку, но была остановлена решительным жестом Мирославы:

– Да успеете, успеете. И так чужой долг мне заплатили. Никто же вас не просил. Я знаете, о чем все думаю… Вот посмотрела, как вы вчера шкаф разглядывали, ее вещи, туфли те… И у самой такие же мысли, какие, наверное, у вас: должна была она давно вернуться, хоть бы за вещами. Не заявить ли в милицию? Как считаете? Все-таки я ее последняя видела… Так получается?

– Нет, вы были не последняя! – Александра решила успокоить эту женщину, видя ее искреннее волнение. – Вчера я ездила на ее родину, в Лунинец. Там она, правда, не появлялась давно. Но мне сказали, что у нее был когда-то парень из Дятловичей, они считались женихом и невестой. Я съездила заодно и в Дятловичи. И выяснилось, что Наталья была там в самом конце марта, после того как уволилась из музея и съехала от вас. Она провела там еще весь следующий день и уехала ночным поездом в Питер. Так что – не переживайте зря!

– Вот как… – после долгой паузы проговорила Мирослава, обращаясь больше к себе самой. – Значит, все же поехала к нему…

– Получается – так!

Александра не собиралась прибавлять к сказанному ничего, потому что все остальные подробности носили самый угрожающий характер. Она считала, что для хозяйки, с ее слабым здоровьем, знание той зловещей истории, которая произошла в Питере, будет опасно. Мирослава молча, склонив голову, словно обдумывая услышанное, переступила порог своей комнаты. Дверь за ней закрылась.

Анеля бесшумно перевела дух и поманила за собой художницу. Проведя ее в самый конец коридора, она отперла ее комнату, показала убогую умывальню напротив и пообещала в самом скором времени нагреть полный бак воды.

– А то мы с мамой уже умылись на ночь, и там на донышке осталось. – Девушка возилась вокруг допотопного сооружения, поворачивая вентиль, щелкая пожелтевшими, заедавшими переключателями. – Он старый, этот бак, но еще греет… Скоро барак снесут, нам должны дать двухкомнатную квартиру. Мама рассчитывала, что дадут больше, она же расселила наш коридор, постепенно, квартиру свою за это отдала… Но столько метров не дадут ни за что. Не везет нам! А то бы мы свой мини-отель открыли… Тут многие так делают, если квартира позволяет, – туристы ездят ведь!

– То есть весь второй этаж принадлежит сейчас вам? Вы в старые времена считались бы домовладелицами? – шутливо спросила Александра.

Это замечание, по всей видимости, польстило девушке. Анеля улыбнулась, ее широко расставленные глаза заискрились.

– Ну, какие мы домовладельцы… Мы ведь небогатые!

Войдя в комнату Александры, девушка слегка приоткрыла форточку, высоко прорезанную в старой, разбухшей от сырости раме. В комнату просочился свежий, послегрозовой запах мокрой земли и листвы, вытесняя застоявшийся затхлый душок.

– Вы без вещей! – скорее констатировала факт, чем спросила, Анеля.

– Верно, вещи я перевезу завтра. Их немного, правда… – Александра открыла зеркальную дверцу шкафа и убедилась, что полки опустели.

– Мама вчера велела мне собрать все вещи Наташи и спрятала у себя, раз вы уговорились здесь жить, – пояснила Анеля. – Видите, на самом деле, она вас тоже ждала! Вы ей понравились. А скажите, вы правда думаете, что Наташа выйдет за него замуж? Там, в Питере?

– За того человека? – рассеянно ответила Александра, не сводившая взгляда с пустых полок. – Кто знает… Я-то ведь не знакома ни с ним, ни с ней…

Художница закрыла шкаф и вопросительно посмотрела на девушку.

– Ты ведь наблюдала за ними пять дней, в марте? – спросила она, почувствовав, что Анеле очень хочется обсудить что-то, связанное с исчезнувшей постоялицей. – Как по-твоему, у них было все всерьез? Или это она так думала, а он?..

Анеля тряхнула черной челкой, на которой лаково отражался свет единственной, но сильной лампочки, вкрученной в дешевенький абажур под потолком. Ее глаза затуманились.

– Он был странный, – сказала после долгой паузы девушка. – И мне совсем не нравился. Маме тоже…

– Но твоя мама сказала, что они были бы хорошей парой? – напомнила Александра.

– Да ведь Наташа тоже была странная, – усмехнулась девушка. – Мама почему-то считала, что она очень умная, порядочная и не пойми еще какая. А мне вот кажется, она была просто очень хитрая и все время прислушивалась, приглядывалась… Неприятная она была. И он такой же!

– Ну что тут скажешь… – развела руками Александра. – Значит, подобное притянулось к подобному. Вот жалко, питерского адреса его у вас не осталось. Я бы нашла Наташу в два счета!

– Мама как раз хотела взять у него паспорт на прописку, так ему и сказала, чтобы не рассчитывал тут прожить не зарегистрированным, – сообщила Анеля. – Мы сами не против, пусть бы жил, но соседи могут донести. Нам завидуют, что мы комнаты сдаем. Вечно то из налоговой придут, то из милиции. Если бы все, что про нас тут болтают, было правдой, мы бы стали миллионерами!

– Так он паспорта не дал? – художница с трудом остановила этот поток жалоб.

Анеля покачала головой:

– Нет, назавтра же уехал. Насовсем. Наташа так переживала… Ходила вся зареванная, злая… Мне ее жалко было, конечно, но она сама виновата! Нельзя вешаться на шею мужчинам. Она думала, раз он из столичного города, то из другого теста сделан, не такой, как наши парни. Дура…

Последние слова девушка проговорила тоном и даже голосом своей матери, многозначительно сузив глаза, вдруг приобретшие презрительное выражение. Александра присела на край диванчика, потрогала лежавшую в изголовье подушку, прикрытую стопкой постельного белья. Анеля, поняв ее движение, направилась к двери:

– Отдыхайте, а когда вода нагреется, я к вам в дверь постучу. Да, вы же еще нашу кухню не видели! Может, хотите чаю? Я вам дам всю посуду…

– Ничего не нужно, спасибо… – ответила Александра. – Я прилягу, может, засну. Устала.

Когда за девушкой закрылась дверь, Александра, сбросив мокасины, улеглась на диванчик. Он был таким узким и жестким, что ей невольно вспомнилась студенческая юность в Питере, Академия художеств, прошлое, ничто в котором, кажется, не предвещало нынешнего дня. «Дороги, которые мы выбираем…» – устало думала она, закрыв глаза, слушая, как за открытой форточкой шумит на ночном влажном ветру листва огромного дуба. Казалось, в палисаднике лепечет, шепчется на незнакомом языке сотня крошечных невидимых существ. «Стоя в начале пути, никогда не можешь предугадать, куда тебя заведет эта дорога. Все шло к тому, чтобы я сделалась художником, но я им не стала. Реставрирую бездушно, ради куска хлеба. Заниматься антиквариатом мне нравилось только вначале, меня учили этому делу удивительные люди, что-то они видели во мне, верили в меня… И почти все уже мертвы. Больше не у кого спросить совета, а как он нужен сейчас!»

Слова, сказанные на прощанье Татьяной, не выходили у нее из головы. Конечно, та была взвинчена тем, что случилось, была склонна все драматизировать… Но Александра должна была признать: она впуталась в очень скверную историю. «По крайней мере, одного человека уже убили. И кто знает, что с девушкой… И кого это по-настоящему волнует? Кого, кроме меня?»

Вымотавшись за прошедшие два дня, она уснула, съежившись на своем жестком ложе, подсунув под щеку подушку и укрывшись до подбородка одеялом, лежавшим в ногах. Сквозь сон ей послышалось, как стучалась в дверь Анеля, но этот осторожный скребущий звук не помешал провалиться в глубокий, черный сон, милосердно лишенный сновидений.

Устала она сильнее, чем думала. Когда Александра открыла глаза утром следующего дня, в комнате было светло – занавеску на ночь никто не задернул. Солнечный свет, сочившийся сквозь вырезную, жесткую листву старого дуба, пятнами падал на скомканную постель, на лицо и шею женщины. Солнце стояло уже высоко.

В сумке, стоявшей рядом с диванчиком на стуле, звонил телефон. «Наверняка Павел! Мы же вчера не созванивались!» Спросонья Александра не сразу справилась с молнией на кармане, а когда схватила наконец телефон, он замолчал. Номер был незнакомый. Александра попробовала перезвонить, но убедилась, что аппарат звонившего ей абонента уже выключен. Пока она обдумывала этот эпизод, в общем, пустячный, но отчего-то оставивший неприятный осадок, телефон зазвонил снова. На этот раз звонили с домашнего номера Татьяны.

– Это ты была только что? – поинтересовалась Александра.

– Только что – это когда? – удивленно ответила подруга.

– Да ерунда, какой-то звонок сорвался. Я даже боюсь спрашивать, как у тебя дела…

– Дела… Странные! – помедлив, ответила та. – Не знаю, что думать…

Вернувшись на рассвете в Минск, Татьяна, несмотря на бессонную ночь в поезде, все утро посвятила выслеживанию любовника, с целью выяснить отношения. Владислава пришлось именно выслеживать: его мобильный телефон не отвечал, на работу, по случаю воскресенья, позвонить было невозможно, домашнего телефона Татьяна никогда не знала.

– И не стремилась узнать! – добавила она. – К сожалению, я не похожа на других женщин, которые выворачивают мужчинам карманы, читают их смс-ки, смотрят фотографии в мобильном. Такие ко всему подготовлены, не то что я, доверчивая клуша…

Татьяна поехала домой к Владиславу. Она решила не отступать даже в том случае, если ей откроет разъяренная жена, вооруженная пистолетом.

– Адрес я знала, мы ведь высылали по нему серебряный сервиз, который он когда-то у нас купил. Я переписала его себе, из накладной. Надежд было мало, но… Его машина стояла во дворе.

Дом был элитный, двор охраняемый, но охрана проверяла только машины. Татьяна беспрепятственно вошла во двор, нашла подъезд с нужной квартирой и набрала номер на домофоне. Через минуту откликнулся знакомый голос.

– Он был так встревожен, на таком взводе! Крикнул: «Да! Да!» так, что у меня ухо заложило. А когда узнал, что это я, долго молчал. Потом открыл, соизволил…

Татьяна, как она призналась, поднималась в квартиру с замирающим сердцем. Правда, на встречу с ревнивой супругой она уже не рассчитывала – раз Владислав впустил ее в дом, значит, такой угрозы не существовало.

– Мне даже стало жаль, что ее нет… Хотелось посмотреть ей в глаза и чтобы она тоже посмотрела в мои… Посмотрела на человека, которому чуть не сделала дыру в голове!

– Так ее не было дома? – не выдержала Александра.

– Он был совсем один. И… он был пьян!

По словам Татьяны, Владислав вовсе не был подвержен этому пороку, так распространенному среди его соратников по бизнесу, употребляющих алкоголь (пусть и дорогой) по поводу и без повода. Это была одна из его черт, которая нравилась женщине.

– Ну, бокал вина… Ну, шампанское там, без всякой охоты – это все, что он при мне себе позволял. А тут… Он еле на ногах стоял, когда мне дверь открыл!

В гостиной, куда прошла Татьяна, на столе стояла наполовину пустая бутылка коньяка. Повсюду валялись скомканные, смятые вещи – женские, детские…

– Было такое впечатление, будто вихрь прошел… Влад плелся за мной и только мычал. Я боялась, что он совсем не способен говорить, но он выпил еще полстакана – страшно было смотреть! – и как будто пришел в себя. Оказывается, он когда-то сильно пил, потом лечился, долгие годы не прикасался к крепкому алкоголю… И вот – сорвался. От него ушла жена!

– Так… – протянула Александра.

– Ушла и забрала детей, само собой! Уехала к своим родителям, а это, представь, не ближний свет – в Томск!

– То есть она вернулась из Пинска и сразу улетела в Томск?

В трубке повисла пауза. Потом послышался короткий смешок.

– Она не была вчера в Пинске. Сразу после нашего с ней разговора, когда она взяла его телефон, Нина устроила Владу скандал, ничего не желала слушать, собрала детей, кинула вещи в чемодан и уехала в аэропорт. Самолет улетел через несколько часов. Сейчас она уже у родителей, в Томске.

– Так… – повторила Александра, садясь на диванчике и спуская ноги на пол. Она уснула одетой, и теперь во всем теле, как и в мыслях, было ощущение измятости. – Значит, в тебя стреляла не она? Так может, Нина кого-то наняла?

– Она вообще не знала, что я в Пинске, – припечатала Татьяна. – Влад ей об этом не говорил!

– Ты ему веришь?

– На этот раз – да… – со вздохом ответила подруга. – Она ничего не захотела слушать, он просто не успел сказать ни про какой Пинск. Да и к чему ей была эта информация… Она уехала – и точка.

Влад был настолько пьян, по ее словам, что иногда начинал плакать. Речь у него была вполне связная, но настолько эмоциональная, что он сам себя перебивал.

– Я не узнавала его! Совсем другой человек, не тот, с которым я так долго встречалась… И знаешь, мне даже не было его жалко. Противно было, стыдно, что связалась с ним… Так раскиснуть, потерять облик…

– Но вчера, когда ты говорила с ним, он был трезв?

– Вчера – да. Но потом он созвонился с Ниной, и она заявила ему, что ни за что не вернется, подает на развод, на алименты и прочее… В общем, Влад считает, что у нее уже у самой кто-то был и она только ждала удобного повода, чтобы удрать.

– Ну и дела… – протянула потрясенная Александра. – Значит, Нина тут совсем ни при чем?! Тогда кто в тебя стрелял? Почему?!

– Понятия не имею. У меня нет таких врагов. Есть завистники, конечно, у кого их не имеется… По работе бывают стычки… Но чтобы поехать за мной в Пинск, следить от музея, довести до подъезда и стрелять в голову – а ты видела, где была пуля?! На такие подвиги из моего окружения никто не способен.

– Значит, это случайность?

– Получается – да… – вздохнула Татьяна, как показалось подруге – не без сожаления. – Конечно, трудно в это поверить, уж слишком все совпало. Накануне мы говорили по телефону, она бы как раз успела приехать. Ну и что, что она меня не видела никогда – знала, что в Пинске, что пишу этюды в музее, увидела, как оттуда выходит женщина подходящего возраста, с этюдником, с папкой… Довела до подъезда и пальнула. Вот примерно так я думала, но оказалось, ничего подобного… Я так и этак прикидывала – она не могла в меня стрелять и не успела бы никого нанять, даже если бы он сказал ей про Пинск. Да и потом, когда женщина уходит от мужа и так спокойно, осознанно подает на развод – она уже не нанимает киллера стрелять в любовницу. Ей нужна не тюрьма, ей нужны деньги.

– Логично! – должна была признать Александра.

– Я сама не сразу в это поверила… – в трубке снова послышался смешок, в котором, впрочем, было очень мало веселья. – Даже фотографию ее потребовала показать… Ничего общего с той девушкой, конечно. Смуглая брюнетка, цыганистого типа, очень холеная… Больше холеная, чем красивая. Словом, сорвался мой план…

Александра не сразу поняла, о чем речь, а когда вспомнила о вчерашнем обещании, данном Татьяной на вокзале, – шантажировать любовника и таким путем решить свои финансовые проблемы, вздрогнула:

– Так ты всерьез собиралась…

– Да, очень всерьез собиралась! – с истерическими нотками в голосе перебила ее подруга. – Когда я с детьми окажусь на улице, мне будет не до идеалов!

– А может быть, Влад все-таки расщедрится… – нерешительно предположила Александра, окончательно выбитая из колеи признаниями подруги. – Тем более он вдруг оказался свободен!

– Да что ты болтаешь! – зло одернула ее Татьяна. – Он ведь меня во всех смертных грехах обвинил! И в том, что я его, невинного и чистого, соблазнила, и что дорого ему стоила, и ради денег с ним была (постыдился бы!), и зачем поехала в Пинск и звонила оттуда в неустановленное время, почему святая и безгрешная Ниночка взяла трубку… Меня просто тошнит от него теперь.

– Меня тоже, – вздохнула Александра, вцепляясь пальцами в спутанные волосы и разглядывая свое отражение в зеркальной дверце шкафа, стоявшего у стены напротив. В старом, покрытом мелкими царапинками стекле она казалась себе совсем молодой и почему-то очень испуганной.

– Ты надолго застряла в Пинске? – внезапно сменила тему, а вместе с ней голос подруга. Теперь она говорила деловым, уверенным тоном. – Тут внезапно наметился, несмотря на лето, один интересный камерный аукцион. Я хочу тебя пригласить, полюбуешься на одну штуку.

– А что такое? – заинтересовалась Александра.

– Не скажу! Обещаю только, что впечатление будет сильное. Правда, я сама лотов не видела вживую, мне только что прислали снимки, но… Судить можно и по снимкам. Несколько вещей вполне пристойных, и одна, по моему мнению, исключительная.

– Когда ваш аукцион? – спросила художница, больше из вежливости, чем из интереса.

– Во вторник. Успеешь справиться со своими делами?

«Бросить бы их вовсе, эти дела!» – в сердцах подумала Александра. Вслух же она произнесла:

– В принципе я закончила, мне здесь больше выяснять нечего. Жду указаний заказчика. Созвонимся – и конец.

…Принятие душа в умывальной комнате, оборудованной для этих целей стараниями Мирославы и Анели, не принесло художнице особенно острых ощущений. Скорее, оно могло считаться даже комфортным, по сравнении с теми условиями, которые были в ее мастерской, на Китай-городе. Отгородившись пластиковой занавеской, стоя на решетке для слива с жутковато крупными ячейками, Александра, закрыв глаза, подставила лицо теплым струйкам воды, брызжущим из жестяного огромного рассеивателя. Ее мысли постепенно прояснялись.

«Странно, что Павел не позвонил вчера… В пятницу звонил дважды, а потом как будто потерял всякий интерес. В самом деле, я одна еще интересуюсь этим делом. Девица солгала Игорю, это ясно, гобелены исчезли бесследно. Да, они были, раз Игорь их описывал, но не найдя Натальи, их не найдешь. А искать девушку при таких обстоятельствах должна милиция. Хоть самой туда иди… Она ведь совсем одна на свете, получается. Никто и заявления не подаст!»

Александру очень беспокоило, что никто, кроме нее, сейчас не интересуется этой девушкой. «У всех какие-то свои версии того, что с ней могло произойти, но никто всерьез не переживает. Это странно… Получается, она ни в ком не вызвала настоящей привязанности? Ведь за дорогого человека беспокоишься даже тогда, когда с ним все в порядке. Если же он пропал, непонятно куда, начинается тревога, паника… А тут – ничего. Будто и не было никакой Натальи, пропала – и невелика потеря!»

Она закрыла кран, вытерлась застиранным, пахнущим хозяйственным мылом полотенцем, и вышла в коридор. В конце его маячила Анеля – она словно поджидала гостью.

– Проснулись?! – приветствовала она Александру. – И крепко же вы спали! Я вчера не достучалась! Я вам запасной ключ от входной двери хочу отдать, чтобы вы не зависели от нас. Мы всем жильцам ключи даем, мы не как другие хозяева!

– Да, крепко спала! Устала… – улыбнувшись ее наивной похвальбе, ответила Александра. – Ты говорила, у вас тут кухня есть? Можно кофе выпить?

Запах кофе – маслянистый и горький – наполнял всю квартиру, вытесняя сладковатый душок гниения, характерный для старых бараков. Анеля провела гостью в большую комнату с таким неровным дощатым полом, что, ступив на него, Александра невольно расставила руки, сохраняя равновесие.

– Этот угол оседает, – кивнула Анеля, заметившая ее движение. – Да скоро весь барак рухнет. По ночам тут все скрипит, прямо гвозди в стенах визжат… Выходят наружу! Вы крепко спали, не слышали, а вот мама страдает бессонницей, она до рассвета уснуть не может. Утром на улице хоть какое-то движение начинается, не так слышно.

– Да, ночью все слышнее… – Александра присела к маленькому столику, своей яркой белизной выделявшемуся на фоне запущенной, темной кухни, и с благодарностью приняла чашку кофе. – Знаешь, я ведь не пробуду тут у вас долго. Похоже, не дольше суток… Но я вам с мамой заплачу за месяц, как уговаривались!

– Понятно… – Анеля несколько мгновений смотрела на нее своими раскосыми голубыми глазами, загадочно непроницаемыми. – Ну, что поделаешь… Дом у нас совсем плохой, жильцов не найти даже на сутки.

– Дело не в этом… – возразила Александра. – Мне во вторник нужно быть по делам в Минске.

– Я бы тоже уехала в Минск, с удовольствием… – Вздохнув, Анеля без всякой надобности принялась перебирать столовые приборы в выдвинутом ящичке кухонного шкафа. – Но мама не пустит ни за что! Мне Наташа рассказывала, там совсем другая жизнь…

– Вы дружили? – спросила Александра, поднеся к губам чашку.

– Нет… – пожала плечами девушка. – Она же старше меня была, намного… Да и не поэтому. Она… Ну, как будто всех считала дураками. Только молча считала, вслух не ругалась, зато смотрела так… Понимаете? Как с ней дружить?

– Понимаю… – откликнулась Александра. Она в этот миг пыталась представить себе девушку, в чьей комнате теперь жила. «Юность в крошечном городишке, с пьяным отцом, с развратной мачехой… Первая любовь, которая кончилась смертью. Потом достижения, для девушки ее круга очень значительные, конечно. Образование в столице. Должность в музее… А дальше то, что очень трудно осознать. Если гобелены были не из музейных запасников, значит, она с самого начала морочила голову Игорю. Считала его дураком…»

– Мне надо позвонить… – Поднявшись, она направилась к выходу из кухни. – Извини, это срочно!

Закрыв за собой дверь своей комнаты, Александра набрала номер Павла. Он ответил немедленно, словно ждал звонка.

– Вы не звоните, вот я и решила сама. – Художница подошла к окну, шире открыла створку. Дыхание летнего солнечного дня коснулось ее лица. Дуб, умытый вчерашним дождем, шелестел совсем близко. Протянув руку, женщина могла коснуться его листьев. – Есть новости.

– Я слушаю… – голос Павла звучал странно, словно замороженный. В нем не слышалось и тени интереса.

Александра насторожилась:

– Что-то случилось?

– У меня? Ничего. А что происходит у вас?

– Я думаю, что вы были совершенно правы, когда решили, что мои поиски бесполезны, – созналась она с тяжелым сердцем. – Не найдя той девушки, не найдешь и гобеленов. Искать девушку я не могу. Это слишком ответственное предприятие, и оно может быть к тому же опасно.

– Что я вам и говорил, – все так же, без тени эмоции, откликнулся мужчина.

– Но дело не только в этом! Я говорила с заведующей пинского музея, и она была на этот раз очень откровенна со мной. Так вот, я пошла напролом, хотя вы мне и не советовали это делать. Прямо заговорила о двух гобеленах с единорогами, которые некий мой приятель якобы в марте видел в музее, с разрешения Зворунской.

Павел ничего не сказал. В трубке не было слышно даже его дыхания.

– Скандала она мне, к счастью, не устроила, напротив, была очень обходительна, – продолжала Александра. – И готова была присягнуть, что подобных единиц хранения у них в музее никогда не было. Еще сострила, не путаю ли я музей Полесья и Клюни…

– Она могла просто соврать! – неожиданно резко и громко оборвал ее Павел.

– Нет, знаете, я способна и сама сделать какие-то выводы! – обиженно заявила Александра. – Если бы эти гобелены и правда находились в музее, на них давно обратили бы внимание, поднялся бы шум, даже в Москве и в Питере пошли бы слухи. А тут получается, что им не уделялось никакого внимания, никто не подозревал об их ценности, только ваш друг догадался…

– Такие мысли посещали и меня! – вновь остановил ее Павел, как будто забывший свои предупредительные мягкие манеры. – Но бывает разное… бывает еще не такое! Когда в музее нехватка персонала, заведующий фондами может и не знать всех единиц хранения! В Эрмитаже есть целые стеллажи, набитые ящиками, которые не распечатывались с конца девятнадцатого века! Это – разнообразные предметы, которые находили рабочие, строившие в Сибири железную дорогу! Возможно, барахло, а возможно – предметы огромной научной ценности! Вы исходите из одних предположений, как в том случае, что кто-то будто бы видел, как ваша Зворунская садилась в питерский поезд…

– А вот это уже не предположение, а самый настоящий факт, которым может заинтересоваться полиция! – на этот раз художница оборвала собеседника на полуслове. – Это была именно Зворунская, и в ночь с двадцать восьмого на двадцать девятое марта именно она садилась в прицепной вагон поезда Брест – Мурманск. В Питер этот вагон прибыл рано утром тридцатого, как раз в тот день, когда погиб ваш друг!

И, пользуясь тем, что собеседник, видимо, ошеломленный ее напором, молчал, Александра победоносно закончила:

– Правда, тот мужчина, которого рядом с нею видели на платформе, ехал не в Питер. Это был просто ее попутчик, сын знакомых, он сошел куда раньше. Так что тот мужчина, который вошел с ней в квартиру Игоря, встретился ей либо в поезде, либо уже в Питере.

– Откуда у вас все эти сведения? – после паузы потрясенно спросил Павел.

– Неважно! – Александра была окрылена эффектом, который произвели ее слова. – С кем я только не говорила… Так или иначе, узнала я многое, кроме одного – где нужно искать гобелены. В одном я уверена – в музее их не просто нет сейчас, их там никогда не было. Поэтому я считаю свою задачу выполненной… Что ж, неудача – тоже результат!

– Неудача, – помедлив, ответил Павел, – вас постигла потому, что вы с самого начала выбрали неверную тактику. Уж один гобелен точно сейчас должен находиться в музее, я в этом убежден. Если бы вы тоньше повели дело с заведующей или нашли контакт с другими сотрудниками, вы бы его увидели. Просто вы, по-моему, все время искали эту злосчастную девушку, а вовсе не единорогов…

Глава 9

Как всегда, завершив дело, безразлично от того, удачно ли оно обернулось или кончилось провалом, Александра чувствовала внутреннее опустошение. Только что она была полностью поглощена своей целью, все ее мысли, чувства, знания и навыки служили одной идее… И вдруг цель исчезала. Счеты были подведены, гонорар получен, последние слова сказаны. Несколько часов после этого художница ощущала себя марионеткой, у которой разом перерезаны все ниточки. Ей требовалось некоторое время, чтобы вспомнить все прерванные, оставленные ради заказчика дела, незавершенные реставрации, возможные заказы, аукционы, в которых она участвовала… Жизнь вновь наполнялась смыслом, появлялись привычные заботы, вспоминались старые обязательства, просроченные долги…

Так было и на этот раз. Беседа с Павлом окончилась на очень холодных фразах. Он пообещал в течение двух дней перевести на ее карту оставшуюся часть вознаграждения. Весьма скромную – в сущности, Александре просто возмещали все расходы и потерянное время. Женщина не пыталась торговаться – она считала, что и эти деньги заработала условно. Она, со своей стороны, обещала хранить в тайне все детали своего расследования. Об этом ей напомнил Павел, причем очень настойчиво, несколько раз повторив, что не просто просит хранить молчание – требует этого!

– Вы понимаете, что здесь замешаны не только мои интересы! – заявил он. – Погиб мой друг… Дело не шуточное! И для меня, и для вас будет лучше, если вы навсегда забудете об этом предприятии. Намного лучше, вы понимаете?

Последняя фраза несла в себе многозначительную угрозу. Александра обещала все забыть, но понимала, что сделать это будет сложнее, чем обычно. Она не просто потерпела неудачу – такое уже случалось, и художница переносила подобные провалы философски. Она была вынуждена остановиться именно тогда, когда, по ее мнению, должно было начаться настоящее расследование.

«Настоящая охота на единорога!» – сказала она себе, запирая свою комнату на ключ и покидая квартиру. Мирослава за все утро так и не появилась, Анеля куда-то ушла. Барак казался вымершим, до того в нем было тихо.

Тихо было и на улице – воскресный город словно дремал, нежась в лучах солнца, в волнах тумана, теплого, золотого, размывающего все очертания. «Это место еще ждет своего художника! – думала Александра, идя вдоль старых маленьких домиков, прятавшихся в палисадниках. Прохожих почти не было. – Здесь, при таком необыкновенном освещении, будто отфильтрованном сквозь туман, можно создавать необыкновенные картины!»

Дел в Пинске у нее не осталось, но она решила задержаться до завтрашнего утра. Зайдя на квартиру, которую они покинули вчера с подругой, Александра забрала вещи – дорожную сумку, этюдник, ящик с художественными принадлежностями. Хозяйка улыбалась и просила в будущем не забывать дорогу в ее мини-отель. Александра не спрашивала ни о чем, но по безмятежному лицу молодой женщины догадывалась, что та ровным счетом ничего не знает о вчерашнем покушении в подъезде.

Спустившись на первый этаж, Александра не удержалась – провела кончиками пальцем по выщербленному участку стены. Ее передернуло – дыра была как раз на уровне ее макушки. Глубоко внутри воронки, образовавшейся в толстом слое штукатурки, уже в рыжем потрескавшемся кирпиче, виднелось что-то темное – это могло сойти и за кусок арматуры. «Таня выше меня… ей попали бы прямо в голову, если бы она каким-то чудом не догадалась упасть! Но что за девица в нее стреляла, если жена Владислава оказалась ни при чем?! Шла за нею от музея, по пятам… Следила… Случайностью это быть не могло! Второго выстрела не было, так что это не заказное убийство… Помню я, как в конце девяностых одного знакомого коллекционера просто изрешетили пулями в его собственном подъезде. А тут один выстрел – и убежала, даже не проверив, попала или нет. Так похоже на ревность! Может быть, все-таки…»

Ей пришло в голову, что где-то в подъезде должна была остаться гильза. Осмотрев все углы, Александра убедилась, что ничего подобного здесь нет. Подъезд был чисто выметен, вымыт, плитки пола еще были кое-где влажными после утренней уборки. «Если гильза и была, ее замели в совок и выбросили вместе с другим мелким мусором… Не догадалась я сразу ее поискать, вчера! Была бы хоть какая-то улика… А так… Получается, что словно бы ничего и не случилось. Начался новый день, и все. Как и с единорогами, да, как и с единорогами – нужно просто забыть о них, больше ничего не искать, перевернуть страницу, начать новую…»

«Ты закончила с этим делом, – напомнила себе художница, выходя из подъезда. – Хватит думать об этих гобеленах! Да, они есть, Игорь видел их, раз описывал Павлу. Но ты никогда их не увидишь, смирись. Раз уж смирился Павел, для которого они, как-никак, являются фамильной реликвией, тебе и подавно стоит умерить свой пыл. Да, это было бы великим открытием… Или огромным разочарованием! Ах, если бы я могла увидеть хотя бы фотографии… Отчего не сохранилось ни единой фотографии после поездки Игоря в Пинск? Ведь он снимал, вне всяких сомнений, за это и поплатилась девушка. Кто их уничтожил? Преступники? Но тогда они должны были обладать совершенно невероятной дерзостью: пристрелить средь бела дня человека, рисковать каждый миг, что в квартиру постучат соседи, вызовут полицию, вернется жена убитого наконец… И копаться в его фотоаппарате, удалять снимки… Сам-то фотоаппарат не пропал!»

Так, поглощенная мыслями, которые неотступно продолжали вращаться вокруг прежнего центра притяжения, Александра медленно шла, сворачивая из одной улицы в другую, не замечая пути, не отмечая взглядом немногочисленных прохожих. Почти все провожали ее взглядами, оборачивались вслед – так странен был вид глубоко задумавшейся женщины, отягченной принадлежностями для рисования и вряд ли даже помнившей о своей ноше.

Александра пришла в себя, оказавшись на берегу реки. Здесь, освеженная пахнувшим в лицо ветром, она глубоко вздохнула, словно просыпаясь, и обвела взглядом набережную, мост, колледж иезуитов… Она оказалась там, где были сосредоточены все время ее мысли. Ноги сами привели ее к музею.

Впрочем, идти туда она больше не собиралась. Расспросы были произведены, ничтожные результаты получены, и, с горькой улыбкой заметила про себя художница, за это она должна была даже получить небольшой гонорар.

«Совсем небольшой…» Александра сбросила с уставшего плеча ремень, на котором был укреплен этюдник, избавилась и от прочего багажа, поставив его на землю. Она с иронией вспоминала о том, как надеялась поправить свои финансовые дела, находившиеся, как всегда, в печальном состоянии. Вспомнила и о неминуемом, судя по всему, переезде, о необходимости искать (и оплачивать!) новую мастерскую. «А у меня – гроши… Да, как же, старинные гобелены, «Охота на единорога», мировая сенсация, солидный гонорар… Нет, моя дорогая, единственной сенсацией, которая тебя ожидает, будет, судя по всему, выселение из мастерской, со всем барахлом. Прямо на улицу!»

Странно, но эта мысль не доставляла ей большого беспокойства. То ли Александра не верила всерьез в возможность сноса старинного особняка, который так долго давал ей почти бесплатный кров, то ли надеялась на счастливый случай, так часто выручавший ее в безвыходных, казалось, ситуациях… Она старалась меньше думать о будущем, чтобы не впасть в отчаяние.

Почти машинально художница разложила и установила этюдник, развернув его так, чтобы в поле зрения попадал и фасад колледжа, и часть спокойной реки с отлогими аккуратными набережными. Она решила попробовать написать этот вид пастелью. День стоял идеальный – тихий, ясный, совершенно безветренный. Окружающий пейзаж уже, казалось, был написан пастелью – здесь не было ярких оттенков, режущих глаз контрастов, все выглядело умиротворенно-приглушенным, лишенным страстей. Александра начала работать, чтобы хоть чем-то заняться, – подумав, уехать она решила завтра утром, срочных дел в Москве не было, а двигаться куда-то в таком смятенном состоянии, как сейчас, она не хотела. «Заслужила я хоть один воскресный день. В качестве отдыха?» – спросила она себя, перебирая мелки в большой потрепанной коробке, заботливо уложенной в ящик Татьяной.

Набережные были не так безлюдны, как окружавшие площадь улицы – по всей видимости, они являлись излюбленным местом прогулок горожан. Мимо Александры то и дело проходили парочки, группы подростков, слышался смех, иногда до ее слуха доносились обрывки фраз, которыми обменивались гуляющие. По свойственной художникам привычке, она не обращала внимание на то, что обсуждению подвергалась и ее работа, тем более замечания были самого невинного характера: «Смотри, как похоже!», «Погляди, как красиво!».

В какой-то миг она все же обернулась – ее оглушил гомон множества детских голосов. В музей направлялась очередная экскурсия. Колонна школьников самого младшего возраста, в сопровождении двух учительниц, поднялась на крыльцо колледжа, и гомон сразу стих, поглощенный двухметровыми старыми стенами. Александра невольно улыбнулась, представив, какой переполох поднялся сейчас внутри, но улыбка тут же померкла, когда она вспомнила вчерашний разговор с заведующей.

«Хорошо, гобеленов никогда не было в музее, он не был обкраден, и слава богу, что так. На одну криминальную составляющую в этой истории меньше. Я, во всяком случае, ни в чем не испачкалась, хотя, страшно признаться, была на это готова… Но откуда Наталья взяла эти гобелены и куда она их потом дела?! Те двое говорили о пропавшем единороге. Игорь, очевидно, считал, что гобелены – достояние музея, раз Наталье было угодно именно так это представить… Тут что-то не то… Какой-то шантаж. Человеку внушают, что он видел в музее экспонат огромной ценности. Если допустить, что он его только видел, максимум – сфотографировал, но не крал и не покупал. Потом к нему домой приезжает девушка, с подачи которой он видел эту вещь. И с нею еще некто… Ах, этот некто! Игорь явно не был готов к встрече, он не торопился открывать. И вдруг, после слов о «пропавшем единороге», отпирает дверь. Почему этот момент был решающим? У него совесть была нечиста? Он чего-то боялся? И в первую очередь – огласки, разбирательства на лестничной площадке? Он мог присвоить гобелен? Сделал это и сбежал, даже не показав квартирной хозяйке своего паспорта, не назвав фамилии? Да, но Наталья была к нему куда ближе хозяйки, он жил в ее комнате, она могла посмотреть его паспорт и место регистрации, если он отлучался из комнаты хоть на минуту… Ее появление явно стало для него неприятным сюрпризом. И дальше – смерть. Исчезновение всех фотографий, сделанных в Пинске. Исчезновение снимков – это уж неоспоримое доказательство того, что те двое приехали как раз отсюда. На снимках, кроме гобеленов, могли оказаться и эти люди! Никакого гобелена в квартире Игоря найдено не было, говорит Павел. Но убийцы могли и забрать гобелен. Это значит…»

Уронив на колени руку, машинально кроша желтовато-розовый мелок, которым она прорабатывала стены набросанного вчерне колледжа, Александра нахмурилась, глядя прямо перед собой, но не видя больше ни здания на берегу реки, ни катера, бегущего вверх по течению, разрезавшего серо-зеленую шелковую воду, ни стаи перистых облаков в серебристом бледном небе…

«Это значит, что из-за этих единорогов может погибнуть кто-то еще. Боюсь, что эта вещь слишком уникальна, а значит, слишком опасна, чтобы владеть ею легально. Нелегальное же обладание шедевром всегда ставит владельца под удар. Даже если он опытен, богат, очень осторожен…»

Ей вспомнился случай, произошедший в Подмосковье несколько лет назад. В элитном охраняемом поселке, в доме, оснащенном всеми возможными средствами безопасности, включая двух собак бойцовых пород, был зверски убит пожилой бизнесмен, в последние годы вкладывавший крупные суммы в антиквариат и произведения искусства. Его тело носило следы пыток – убийцы чего-то добивались от него перед смертью. Системы безопасности оказались отключенными. Вся прислуга и охранники в тот вечер были удалены с территории самим хозяином. Собак заперли в вольере – по всей видимости, это сделал он сам. Преступление выглядело немотивированным. У погибшего не было в последнее время конфликтов, деловых или личных, которые могли бы разрешиться таким жестоким образом. Дом не был ограблен. Все ценности, включая деньги, оказались на месте… Лишь два года спустя, почти случайным образом, выяснилось, что погибший тайно приобрел шедевр, украденный из европейского музея, в числе нескольких других, и якобы бесследно канувший. Об этой покупке знали двое: покупатель и продавец. Картина была слишком известна, о краже слишком громко трубили все СМИ, чтобы коллекционер мог ее кому-то демонстрировать. В какой-то момент продавец, испытывая финансовые затруднения, решил заработать на сделке повторно и «продал» своего клиента людям, которые не церемонились в средствах. Повод для проникновения на территорию загородного дома был незатейлив: продавец предлагал приобрести у него еще один шедевр, подобного же уровня. Поэтому были отключены все системы слежения и сигнализации, удалена прислуга и заперты собаки. Пытали же коллекционера затем, чтобы он отпер сейф, где прятал свое сокровище.

«Если бы он не прятал картину так тщательно и кого-то посвятил в свою тайну, преступников нашли бы куда раньше. А может быть, и самого преступления не было бы! Он заплатил за счастье обладания самую высокую цену… И сдался, судя по тому, в каком состоянии было тело, далеко не сразу… А ради чего были приняты такие невыносимые муки?! Ради семьи, родины, ради спасения своего состояния, бизнеса, честного имени? Ради веры, идеалов? Нет, он охранял картину, которую никому даже не мог показать. Его жена и понятия не имела о том, какое приобретение сделал муж…»

Сзади на нее пахнуло сигаретным дымом. Александра вздрогнула, очнувшись от своих мыслей, и обернулась. Рядом стояла заведующая музеем. Сегодня она выглядела необыкновенно нарядно: завитая, подкрашенная, женщина разом помолодела лет на десять. Ее лицо покинуло официальное выражение, и оно сделалось мягким, приветливым. Даже голос, когда заведующая обратилась к Александре, звучал иначе – в нем появились какие-то легкомысленные нотки.

– А я смотрю, вы самый удачный ракурс выбрали! Осенью из Минска приезжал один художник, не знаю, слышали вы про него в Москве, но в Беларуси он известен… Три картины маслом написал, с этого самого места… Я бы не отказалась одну для музея приобрести, но дороговато…

– Если разрешите, я подарю вам этот этюд на память, когда закончу! – предложила Александра.

Заведующая растрогалась. Она пообещала, что повесит этюд у себя в кабинете, похвалила работу (Александра и сама видела, что получается неплохо) и сообщила, что сегодня в музее короткий день, а у нее по случаю дня рождения – отгул.

– И кстати, приходите ко мне в гости! – воскликнула она. – Я живу совсем рядом!

Она назвала адрес – в самом деле, до ее дома было несколько минут ходьбы. Александра, успевшая освоиться с очень несложной планировкой этого района, обещала прийти сразу, как только закончит этюд.

– А другого подарка мне не надо, даже не вздумайте ничего покупать! – заведующая, склонив голову, любовалась наполовину завершенным творением Александры. – Буду вспоминать это лето… Странное оно какое-то – то грозы страшные, то жара… На голову действует, сплю неважно. Представьте, сегодня утром вышла из дома, и мне показалось, что я увидела на улице Зворунскую!

– Наталью?! – Александра вскочила так резко, что задела этюдник и чудом успела его подхватить. – Где вы ее видели?! Вы с ней говорили?!

– Нет, что вы… Да мне явно показалось – по другому тротуару шла девушка, со спины, вполоборота, она выглядела точно, как Зворунская, а лица я не успела рассмотреть, я за ней не гналась. И даже если бы это была она – о чем нам разговаривать? Я все ей высказала, когда увольняла. Она тоже слов не пожалела, будьте спокойны!

– Прошу вас… – Александра растерянно оглядывалась, словно ожидала тоже увидеть где-нибудь невдалеке Зворунскую, – если вы встретите ее, остановите, попросите хотя бы телефон! Или дайте ей мой, пусть срочно мне позвонит… Вот номер…

Она наспех нацарапала карандашом свой номер на клочке бумаги. Заведующая, с недовольным видом пожав плечами, спрятала записку в карман плаща. Ее лицо вновь приобрело официальное, казенное выражение.

– Встречу – передам, – суховато сказала она. – Но зачем вам эта подозрительная девица, ума не приложу! Неужели все из-за этих гобеленов, которые якобы у нас хранились?

– Д-да… – с запинкой призналась Александра. – Я заинтригована…

– А на мой взгляд, это все чепуха, – заметила заведующая. – Какая-то мистификация! Итак, я вас жду! Если запозднитесь, не стесняйтесь, мы собираемся гулять долго!

Александра едва заставила себя вновь взяться за работу. Вдохновение ушло, теперь она механически отделывала эскиз, стараясь достичь формальной законченности, чтобы его не стыдно было подарить. В этом процессе участвовали лишь глаза и руки, мысли были далеко.

Сообщение о том, что Зворунская, возможно, вернулась в Пинск, ошеломило ее и отчего-то напугало. Художница так стремилась найти след этой девушки, прилагала для этого столько усилий… Но вот теперь, когда та, быть может, была рядом, Александра едва не впала в панику. Хотелось немедленно все бросить и уехать, куда угодно, лишь бы прочь из этого города. Кусая губы, она продолжала работать, чувствуя странную скованность в спине, тяжесть в затылке, – так бывало, если она чувствовала, что за ней наблюдают. И дело было не в зеваках, которые мало ее волновали.

«А если я все-таки смогу… Смогу с ней встретиться и сговориться, чтобы она показала и мне своих единорогов?! Ведь раз это не музейные гобелены, это ее собственность! Или она посредник. Да мне все равно, посредничает ли она какому-то вору или сама воровка! Лишь бы гобелены были целы! Увидеть их одним глазом, и я все пойму. Да, Павел… Что делать с Павлом?!»

Эта мысль колола и жгла ее, как осиный укус. Художница с ужасом убедилась в том, что не чувствует ни малейшего побуждения позвонить антиквару и сообщить ему, что появились новости. «Он сам приказал мне бросить это дело, стало быть, все! Все… Я ничего ему больше не должна сообщать. Пусть ищет сам, нанимает кого-то еще, а я… Я могу действовать на свой страх и риск!»

Такие мысли она назвала бы преступными, непорядочными в любую пору своей профессиональной деятельности. Не было еще случая, чтобы Александра поддалась искушению играть против клиента, обманывать его, стараясь опередить в погоне за сокровищем. Она никогда не действовала, исходя из своих личных интересов, какой бы ценностью, материальной или художественной, не обладала искомая ею вещь. Но сейчас… Она не узнавала себя. «Эти единороги, которых я даже никогда не видела, словно сводят меня с ума!»

Александра уже с трудом могла усидеть на брезентовом табурете, она была готова вскочить и бежать, прочесывать каждую улицу, чтобы найти девушку… О чьей внешности она понятия не имела! Вспомнив об этом, она выругала себя за то, что до сих пор не удосужилась разжиться если не снимком, то хотя бы словесным портретом девушки. «Сотрудники музея, Мирослава и Анеля могли бы ее описать… О чем я думала?! Быть может, Зворунская прямо сейчас, в этот самый момент находится рядом, а я не понимаю, что вижу ее!»

Рисовать дальше она не могла. «Этюд вполне готов, я только все испорчу, если буду его мучить!» Уложив картон в папку, она принялась собираться. Александра старалась гнать от себя внезапно вспыхнувшую надежду, которая подарила ей столько тревожных и почти преступных мыслей, но против воли то и дело озиралась, словно и впрямь надеялась узнать Зворунскую среди молодых людей, гулявших по набережной. А прохожих, праздно фланировавших тут и там, становилось все больше. «Да, ведь воскресенье… И в музее короткий день!»

Вновь навьючив на себя багаж, казавшийся ей, как никогда, неудобным и нелепым, Александра поспешила в музей. Она надеялась расспросить знакомую пожилую служительницу о внешности Натальи.

Ее ожидания оказались напрасными – из персонала в музее оказалась только совершенно незнакомая ей женщина, примерно ее ровесница, которая с озабоченным и почти злым лицом выпроваживала наружу экскурсию школьников. Было ясно, что ей не терпится уйти и самой. На вопрос Александры о внешности сотрудницы, уволенной в конце марта, ты посмотрела на нее молча, но с такой неприязнью во взгляде, что художнице стало неловко. Она извинилась и ушла.

Свежий ветер, пахнувший ей в лицо с реки, растрепавший волосы, подействовал на женщину, как успокоительное лекарство. Внезапно она перестала куда-то торопиться, что-то придумывать. Сделав несколько шагов, остановившись на площади, она прикрыла глаза и глубоко дышала, стараясь привести мысли в порядок. И ей все яснее становилось, что ее последний порыв – во что бы то ни стало увидеться со Зворунской – не что иное, как безумие.

«И безумие преступное! Я обещала Павлу забыть обо всем. Я – наемное лицо, охотник, которого отправили в лес за добычей и которому внезапно приказали вернуться. Самое правильное – прямо сейчас, никуда больше не заходя, отправиться на вокзал и первым поездом вернуться в Москву. Благо там-то меня ждут собственные проблемы, а не чужие! Не какие-то несуществующие единороги… Не Зворунская, которая то ли вернулась в Пинск, то ли нет! Стоит мне заняться новым делом – я забуду про это, как всегда и бывало. Разве я вспоминаю свои прежние расследования, разве переживаю из-за старых неудач? Мне много раз удавалось помочь клиенту, но почти столько же было и поражений. Это жизнь… Нельзя всегда побеждать!»

Она поняла теперь, что решение остаться в Пинске хотя бы до завтрашнего утра было не чем иным, как замаскированной надеждой что-то выяснить. «Я все обманываю себя… А это последнее дело. Сейчас отнесу этюд, поздравлю именинницу, зайду к Мирославе, верну ключи – не увозить же с собой! И тогда уж на вокзал…»

Александра двинулась через площадь с твердым намерением больше никогда сюда не возвращаться. Музей остался у нее за спиной, и художница невольно была этому рада – ведь несмотря на все доводы рассудка, она не забыла глубокую убежденность Павла, который уверял ее, что хотя бы один из гобеленов по-прежнему находится там.

…В квартире, куда ее впустили без всяких расспросов, сразу после того, как Александра позвонила, было шумно и многолюдно. Художница не собиралась задерживаться и садиться за стол и попросила позвать виновницу торжества. Но заведующая, появившись через несколько минут из кухни, торопливо вытиравшая руки полотенцем, настояла на том, чтобы гостья осталась хоть ненадолго.

– Вы что же, думаете, отсюда каждый час поезда на Москву идут? – рассмеялась она, услышав о намерении Александры уехать сегодня же. – Единственный ушел в час дня.

– Но оставаться до завтра… – пробормотала, растерявшись, художница. Внезапно ей вспомнилось приглашение Татьяны посетить аукцион, назначенный на вторник. – А когда идут поезда на Минск?

– Вот на этот поезд вы точно успеете – он идет в полночь! Проходящий, брестский… Так что не торопитесь!

И Александра осталась. Несколько смущаясь, она преподнесла хозяйке этюд – ей давно уже не приходилось думать о своих картинах, как о чем-то, заслуживающем внимания и пригодном для подарка. Но женщина пришла в восторг:

– Прекрасно! Изумительно! Повешу у себя в кабинете! Идите же скорее за стол, а то мне срочно нужно на кухню… Я вас быстро представлю, а дальше вы уж сами знакомьтесь… Не стесняйтесь – тут все свои люди: художники, музейные работники…

Александра внутренне поежилась, когда на нее разом устремилось десятка два взглядов: любопытных, равнодушных, настороженных… Она по опыту знала, что любая «столичная птица» вызывает в провинции, среди коллег, глухую неприязнь и часто – зависть. «Вам там легко все дается, а в глубинке приходится выживать!» – заявил ей как-то изрядно выпивший провинциальный художник, весьма, в отличие от самой Александры, преуспевающий. И она не стала с ним спорить, понимая, что это бессмысленно.

Усевшись с краю стола, немедленно получив в свое распоряжение огромную тарелку с закусками, Александра с трудом отказалась от штрафной рюмки и попросила налить ей воды. После этого интерес гостей к ней, казалось, угас наполовину. Она была рада этому. Принявшись за еду, Александра прислушивалась к обрывкам кипевших вокруг разговоров. Гости уже успели поднять не один тост за здоровье именинницы и потому говорили громко, все разом, перебивая друг друга. Сперва все голоса сливались для Александры в один сплошной бессмысленный гул, и она не разбирала, о чем спорят – а спорили за столом много. Потом она выделила три основные темы, вокруг которых бушевали страсти.

– А смысл устраивать персональную выставку?! Смысл?!

Это кипятился мужчина средних лет, в измазанной масляными красками черной толстовке. Его опухшее лицо, заплывшие глаза и заросший щетиной подбородок – все живо напомнило Александре родной дом на Китай-городе, все мастерские в котором были населены подобными персонажами.

– Все равно же ничего не продастся! – зло повторял мужчина, выпивая очередную (на глазах художницы, уже третью) стопку водки. Александра предположила, что через полчаса его уложат где-нибудь спать. «Хорошо еще, если обойдется без мордобоя!»

– Сейчас все продают через Интернет, – отвечала ему сидевшая напротив дама лет семидесяти, жевавшая так тщательно, что это позволяло предположить наличие у нее неплотно пригнанной вставной челюсти. – Дешево и сердито.

– Не так уж дешево! – возразил художник, преследуя вилкой на тарелке ускользавший от него соленый груздь. – Там все берут процент!

– Было бы что продавать… Бездарь!

Этот голос, негромкий, но ясный, прозвучал за спиной у Александры. Она невольно обернулась. Молодой человек лет двадцати пяти, сидевший на диване, поодаль от стола, слегка кивнул в ответ, встретив ее вопросительный взгляд.

Художник, все больше пьянея, продолжал сетовать на несправедливость публики и придирки критики, а на другом краю стола тем временем разгоралась шумная ссора. Решался сугубо личный вопрос, но так громогласно, что все участники застолья мгновенно вникали в подробности. Александра сразу предположила, что затеявшие ее мужчина и женщина связаны интимными отношениями – уж очень высок был накал взаимной ненависти. Если бы она материализовалась, в комнате вспыхнул бы пожар.

– Ну конечно… – громко, басом, восклицал мужчина, настоящий богатырь, круглолицый, румяный, плечистый. – Позвонить никак было нельзя! В Могилеве же немцы! Телефон и телеграф захвачены!

– Ерунду говоришь! – Соседка по столу, нервная худощавая дама, чуть косенькая и очень сильно накрашенная, улыбалась широко и неискренне. Ее верхние широкие зубы, желтоватые от курения, были испачканы красной помадой. – Я звонила несколько раз, просто сейчас тебе нужно устроить скандал! Ты давно этого ждешь!

– Все прекрасно знают, к кому ты ездила в Могилев! – гудел богатырь. – Изображаешь тут невинную овечку!

– Ты бы клоуна не изображал, было бы хорошо!

– Оба вы клоуны! Мы и жена, одна сатана! – произнес за спиной у Александры молодой человек, по-прежнему негромко, но отчетливо.

На этот раз женщина не оборачивалась. Ей почему-то стало казаться, что эти реплики адресованы лично ей, словно незнакомец хотел ввести ее в курс здешних нравов.

Но самое горячее обсуждение шло на пороге открытого балкона. Те, кто стоял снаружи и курил, перекрикивались с теми, кто сидел за столом. Несколько раз до слуха Александры донеслось название улицы – Первомайская. И вдруг, словно длинная игла, в сознание вонзилась чья-то реплика:

– Да вчера стреляли в подъезде на Первомайской, точно вам говорю! В какую-то туристку!

– Ограбить хотели? – спрашивал один из пирующих.

– Да кто знает… Главное, не убили.

– А ты сама откуда знаешь?

– Утром в магазине услышала, женщины говорили.

Александра, тут же утратившая всякий аппетит, бесцельно накалывая на вилку еду, ждала, что скажет молодой человек, до сих пор не оставлявший происходящее без комментариев. Но тот молчал. Обернувшись, она обнаружила, что диван опустел.

«Посидела, отдала дань вежливости, и хватит!» Разом утратив аппетит, она поднялась из-за стола. Хозяйка была занята на кухне, гости ее не удерживали. Выйдя в коридор, Александра вновь навьючила свой багаж. Огляделась в последний раз, колеблясь, проститься ли с заведующей, или уйти по-английски… Внезапно появившийся из кухни молодой человек, на этот раз вооруженный стопкой чистых тарелок, вопросительно поднял брови, увидев ее у входной двери:

– Как это? Вы уходите? Мама расстроится!

«Так это ее сын! – поняла Александра и, ощущая неловкость, натянуто улыбнулась. – Получается, что я пыталась сбежать!»

– Я уезжаю в Минск вечерним поездом, а у меня еще дела… – пояснила художница. – Ничего не поделаешь.

– Погодите! Я сейчас ее позову!

Парень исчез в кухне, и спустя мгновение появилась именинница – раскрасневшаяся, взволнованная, с развившимися локонами, совсем не похожая на ту чопорную даму, которую приходилось наблюдать в музее. Она в неожиданном порыве обняла Александру:

– Ну, раз нужно идти, не могу задерживать… Возвращайтесь к нам, приезжайте осенью, здесь дивные виды! Дайте слово, что приедете!

Александра вынуждена была дать слово, понимая, что вряд ли обстоятельства еще раз приведут ее в Пинск. На прощанье ей хотелось сказать что-то теплое, помимо официальной благодарности за помощь. Она действительно испытывала признательность к этой женщине, от общения с которой сперва ожидала только неприятностей.

– Знаете, – прочувствованно произнесла Александра, – я должна сказать вам большое спасибо за то, что вы так радушно приняли нас в музее, так терпеливо отвечали на все мои вопросы… Теперь-то я понимаю, что это были дурацкие вопросы…

– Это про гобелены? – мгновенно сообразила заведующая. – Ну, пустяки, вы же понимаете, что вышла путаница… Хотелось бы мне начистоту поговорить со Зворунской, насчет представления, которое она устроила, но теперь уж поздно!

– По всей видимости, да! – подтвердила Александра. – Но я просто боялась заводить с вами речь про эти гобелены, потому что, скажу вам честно, меня предупреждали, что вас эта тема может очень рассердить…

– Эта тема?! Рассердить?! – изумленно воскликнула та. – Помилуйте, да почему? Я от вас впервые слышала про этих единорогов!

– Как? – недоверчиво возразила Александра. – В мае один мой знакомый… Не тот, кому Зворунская показала гобелены, другой приезжал в Пинск и заходил в музей. Он, знаете, большой фанат гобеленов… С его слов, он пытался выяснить у вас какие-то подробности насчет этих ковров. И что-то сказал не то… Вы, во всяком случае, рассердились… Почти прогнали его…

Заведующая, не сводя с нее пристального, принявшего загадочное выражение взгляда, медленно заложила за ухо прядь, выбившуюся из прически, и покачала головой.

– Ничего подобного не было, – сказала она после паузы.

– То есть… – растерявшись, Александра не находила слов. – Но как же…

– Весь май, с первого до последнего числа, я была в музее неотлучно, никуда не уезжала, никому своих обязанностей не передоверяла. – Женщина нахмурилась, словно недоверие собеседницы ее глубоко уязвило. – Ваш знакомый что-то перепутал. Никто ко мне не приходил и не спрашивал ни о каких гобеленах. Вы – первая!

– Он журналист… Из Питера… – Александра сделала последнюю, жалкую попытку уцепиться за ускользавшую реальность.

– Никакие журналисты из Питера не приезжали к нам ни в мае, ни в июне… И вообще, в этом году! – отрезала та и повернулась в сторону кухни, тревожно принюхиваясь. – Ой, пирог! Я побегу, а вы… Вы бросьте думать об этих гобеленах! Что-то ваши приятели вам голову морочат! Сдается мне, что оба!

Из кухни раздался испуганный крик:

– Мам, да где ты?! Пирог спалишь!

Александра стояла на месте еще с минуту после того, как осталась одна. Лицо Павла, рассказывающего о своем неудачном майском набеге на музей, после которого он не мог больше в нем показаться, запечатлелось в ее памяти очень резко. Сейчас она как будто снова видела его кабинет, старинную мебель, ни с чем не сравнимый, мертвенно-желтоватый свет, падающий из двора-колодца, питерский летний свет, который она часто пыталась запечатлеть на своих картинах, но так ни разу и не добилась удовлетворительного результата… «Он рассказывал об этом своем визите в музей так подробно… В деталях… И помню, еще базу подвел под свою ошибку – мол, переполошил тут всех потому, что повел дело напрямую, а напролом пошел, потому что был слишком уверен в своих правах на гобелены! Лжец, мол, никогда бы такой ошибки не сделал… Лжец…»

От этого слова ей было уже не избавиться – раз явившись, оно отравило все мысли, горьким осадком поднялось со дна души. Александра понимала теперь, что по крайней мере часть рассказанной Павлом истории была ложью. Заведующей она верила абсолютно – этой женщине незачем было лгать, да и сама тема не была ей интересна. «Павел выдумал историю со своим визитом в музей, хотя рассказывал о нем так, словно был здесь сам… Так может, он выдумал что-то еще?! И почему бы ему было самому не приехать сюда и не заняться этим делом, если уж никакого конфликта с заведующей не случалось и в помине? Когда я во время нашей встречи предложила это, его передернуло. Непроизвольно – просто нервная реакция на что-то очень неприятное. Вот это было правдой – он чего-то боялся… И есть причина, по которой он не мог бы сделать сам то, что поручил мне. Просто нежелание пачкаться? Охота сыграть наверняка, убедившись, что гобелены в музее? И вдруг эта охота внезапно пошла на спад, стоило мне вплотную начать искать Зворунскую. Он как будто вдруг стал бояться… Да, бояться меня! Принялся отговаривать, удерживать… И вот, совсем отстранил от дела. Тут есть что-то, чего я не понимаю… И это очень скверно!»

Из состояния тяжелой задумчивости она вышла, когда ее окликнул сын заведующей. Молодой человек стоял рядом, указывая на ее багаж:

– Вам помочь? На кухне все закончено, а сидеть в комнате, слушать этот пьяный гвалт что-то не хочется. Все одно и то же… Вы куда сейчас? Прямо на вокзал?

– Мне сперва нужно еще кое-куда зайти… – Александра хлопнула себя по карману куртки, где звякнули ключи. – А потом уж можно и на вокзал…

– Так я провожу вас! – вызвался парень. Извинившись, он запоздало представился: – Сергей!

Александра отрекомендовалась. Помощь ей была и впрямь нужна – последнее открытие выбило ее из колеи, она чувствовала себя разбитой. Оказавшись на улице, женщина перевела дух. Только сейчас она поняла, как жарко было в квартире. Сергей с готовностью ждал ее указаний.

– Нужно проститься с квартирной хозяйкой, – сказала она после краткой паузы. – Отдать ключи. Вы уж простите меня, я что-то задумалась… О всякой ерунде!

– Мама что-то вам рассказала? – осторожно осведомился Сергей, двинувшись рядом с Александрой вниз по улице. – Я слышал от нее, вы Наташей Зворунской интересовались?

– Не то чтобы прямо ею… Скорее, косвенно, – уклончиво ответила Александра. – А вы знали ее?

– Не то, чтобы близко… – в тон ей ответил молодой человек и сам рассмеялся, предлагая оценить шутку. Но в его глазах мелькнула тень, заставившая художницу насторожиться.

– То есть все-таки немного знали? – уточнила она. – Вот… Странная это, по всей видимости, была девушка.

– Наташа была нормальная, пока в марте не связалась с этим питерским хмырем, выдававшим себя за искусствоведа, или за антиквара, или еще не пойми за кого! – с внезапной резкостью ответил Сергей. – А когда он исчез, вот тут она и стала странная! Матери нахамила, когда та ей замечание сделала… А дело еще можно было кончить миром, мать потом жалела, что пришлось с Наташей расстаться. Но вот правду говорят, поведешься с ненормальным – самому недолго рехнуться!

– А вы и этого приезжего видели? – спросила Александра. Она облизала пересохшие губы – погода снова резко менялась, воздух давил, словно перед грозой.

– Один раз… Случайно заглянул в музей и имел счастье его там мельком лицезреть! – Сергей говорил со сдержанным гневом и презрением, заставлявшим Александру предполагать, что его отношения с Натальей были не такими уж далекими, как ему хотелось представить. У художницы сильно заколотилось сердце – она предчувствовала удачу.

– Главное, на что она польстилась? – возмущенно продолжал молодой человек, которого уже не нужно было подстегивать расспросами. – Он уже старый для нее… Лет пятьдесят, наверное! И некрасивый совсем. На мокрицу похож, такой вид, будто всю жизнь в погребе просидел. Все сплетничали, будто она влюбилась… А мне кажется, вовсе она не влюблялась, просто он чего-то ей наобещал. Жулик… Все юлил тут, вынюхивал что-то… Паспорт квартирной хозяйке боялся показать. Я после его отъезда Наташу один раз встретил… Как раз перед тем, как она сама уехала. Заплаканная, злая… Так она мне сказала, что он даже имени своего настоящего никому тут не называл. И даже ей!

– То есть его звали не Игорь?! – воскликнула Александра. – А как?!

– Она не сказала, да я и не спрашивал… – мрачно ответил парень. – Только призналась, что увидела его паспорт, улучила минуту. Настоящий аферист!

Остановившись на углу переулка, ведущего к деревянному бараку, где обитали Мирослава с Анелей, художница не в силах была сделать больше ни шагу. Асфальт под ногами сделался вдруг вязким, словно трясина. «Как глупо будет потерять сейчас сознание…» – пронеслось у нее в голове. Должно быть, женщина сильно переменилась в лице – молодой человек, забыв о своих переживаниях, всполошился:

– Что с вами?! Вам плохо?!

– Не очень хорошо… – выдавила она. – Но мы уже почти пришли. Вон в том доме я сняла комнату.

– Там жила Наташа… – протянул парень, взглянув на барак, в направлении которого указала Александра. – Я у нее в гостях не был, но как-то проводил с работы… Вот это совпадение!

– Да, и я даже сняла комнату, где она жила… Совпадение за совпадением. Скажите-ка… – художница провела ладонью по лбу, словно пытаясь стереть дурноту. Как ни странно, этот незамысловатый прием помог. – Зворунская ведь, кажется, немного вам доверяла… Раз делилась своими неприятностями. Она не говорила вам во время той последней встречи о каких-нибудь старинных гобеленах, на которых изображены единороги?

Сергей, озадаченный и встревоженный, покачал головой:

– Нет… Не говорила. Да мы общались всего несколько минут. А до этого болтали пару раз… Вы только не подумайте, что я был в нее влюблен! У меня есть девушка.

– Но она вам нравилась, – твердо заявила Александра, и то, что парень упорно смотрел в сторону, стараясь не встречаться с нею взглядом, только укрепило ее уверенность. – Ничего постыдного тут нет. Только знаете, это один из тех случаев, когда нам кто-то нравится, а потом мы понимаем, что нам лучше было бы никогда не встречаться с этим человеком.

– У вас тоже было такое? – отрывисто спросил парень.

– Да, – уверенно ответила Александра. – Да! Ну, мне осталось два шага, спасибо, что проводили… Я немного задержусь, так что ждать не стоит, а туда не приглашаю – мы с хозяйкой условились, что я не буду приводить гостей!

Сергей, оглушенный ее напором, безропотно сдал багаж, попрощался и, озадаченно оглядываясь, пошел прочь. Александра оставалась на месте, пока его худощавая долговязая фигура не скрылась вновь за поворотом.

И впервые за последние дни ее мысли занимал вовсе не единорог.

Глава 10

Ключи, который она сжимала в пальцах, очень пригодились – хозяек по-прежнему не было дома. Александра несколько раз безуспешно и нетерпеливо нажала кнопку звонка и сама отперла дверь. «Ах, какая я идиотка! – твердила она про себя. – Какая идиотка! Была как под гипнозом… Я же давно все могла узнать сама!»

Пройдя в свою комнату, она едва прикрыла дверь, так ей не терпелось немедленно прояснить терзавший ее вопрос. Александра едва заставила себя присесть, чтобы успокоиться – звонить в таком состоянии значило неминуемо выдать свое волнение, а этого лучше было избежать. Наконец, переведя дух, она достала телефон и, пролистав записную книжку, нашла знакомый номер.

– Да?

Раздавшийся в трубке женский голос был ей приятен, как никогда прежде. Вообще-то с его обладательницей, одной из совладелиц питерского антикварного салона, Александра не была особенно дружна, но и конфликтов у них не возникало. Женщины иной раз неизбежно переходили друг другу дорогу, перебивая выгодную сделку, но еще чаще бывали полезны друг другу. Теперь Александра полагала, что сумеет без труда все узнать.

– Ирина, это я… – Она напомнила свое имя и с удовлетворением услышала обрадованный возглас. – Нет, не в Питере, к сожалению, но собираюсь скоро к вам. Зайду, обязательно… Ирочка, у меня такой вопрос, с потолка… Вы ведь всех знаете! Может быть, слышали, в конце марта, то ли о самоубийстве, то ли об убийстве одного вашего питерского коллеги? Имя мне неизвестно! Он был коллекционер, может быть, искусствовед… Застрелен в собственной квартире, средь бела дня. Или застрелился. Записки не было… Ограблен не был. Больше ничего не знаю, к сожалению. Жену, может быть, зовут Ольга, но может, это ошибка.

После короткого молчания собеседница протянула:

– Не сразу поняла, о ком вы… Да, конечно, я знала его, не близко, но все же пересекались пару раз. На похороны, правда, меня не приглашали, а из любопытства я на такие мероприятия не хожу. Помню, да… Мутная какая-то история, никто так и не понял, что там случилось. Точно, ограбления не было, потому все быстро забыли.

– Как его звали? – с сильно забившимся сердцем спросила Александра.

– Игорь Анатольевич Ялинский, – вновь помедлив немного, сообщила ей Ирина. – Я тут с записной книжкой сверялась. Да, верно, вот и крестик у меня стоит – умер.

– Все-таки его звали Игорь?! – вырвался у Александры изумленный возглас.

– А что тут странного? – в свою очередь, удивилась собеседница.

– Просто… – Художница вновь принялась растирать лоб, ощутив головокружение. За окном все сильнее шумели и раскачивались ветви огромного дуба. Близилась новая гроза. В комнате заметно потемнело. – Да, я тоже слышала, что он назывался Игорем, но потом мне сказали, что это было его не настоящее имя.

– Как это может быть?! – окончательно сбитая с толку, Ирина даже засмеялась. – Самое настоящее, другого не было никогда. Может, речь не о нем? Хотя остальное все совпадает. Супругу звали Ольга, я потому запомнила, что, когда узнала об этом, еще отметила про себя: вот, два древних княжеских имени. Коллекционер, статьи писал, иногда выставки помогал организовывать… Но… В первые ряды не лез, скромничал. И в Питере у нас его немногие знали, а вот в Москве вряд ли вообще кто-то, он никуда не ездил.

– Никуда? – машинально уточнила Александра.

– Никуда, – подтвердила Ирина. – При мне кто-то про него говорил, что приглашать экспертом на выезд Ялинского бесполезно. Ну, человек с небольшими странностями! А так, как все свои собратья по несчастью… Торговал, всем понемногу занимался. В основном декоративно-прикладным искусством, гобеленами, старым текстилем… С театрами много сотрудничал по этому поводу.

– Гобеленами? – Слух Александры выхватил резанувшее его слово. – Ялинский был специалистом по гобеленам?

Собеседница, не раздумывая, подтвердила, что Ялинский был одним из лучших в Петербурге специалистом по данному вопросу.

– Конечно, есть и другие авторитеты, но Ялинский был настоящим фанатом этого дела! И самым востребованным экспертом. Если он говорил «да!», значит, вещь стоящая, «нет!» – ею можно было окна мыть. Безошибочно!

Александра, на миг онемев, промолчала. Она так и слышала голос Павла, рассказывавшего о погибшем приятеле: «Он не был даже специалистом по гобеленам!»

– Александра, вы еще здесь? – спросила Ирина, тоже некоторое время державшая паузу. – Вы меня слушаете? Это тот человек или нет?

– Похоже, тот… – пробормотала Александра. – Правда, я не до конца уверена…

Ирина, со свойственной многим людям ее профессии деликатностью, не спрашивала, зачем Александре все эти сведения, но художница даже на расстоянии ощущала ее растущее любопытство. Поблагодарив собеседницу и пообещав на днях заглянуть в ее салон, она попрощалась и нажала кнопку отбоя.

Резкий порыв ветра, хлынувший в распахнувшуюся вдруг форточку, откинул трухлявую раму к оконному косяку. От этого звука Александра вскочила, словно от окрика. Подойдя к окну, она открыла его полностью, изрядно повозившись с заедавшими задвижками. Ей хотелось, чтобы ветер выдул из комнаты застоявшийся стылый воздух, который, казалось, мешал думать, осмысливать услышанное только что, сопоставлять факты. Когда художница справилась с окном и отворила его, дуб оглушительно зашумел возле самого ее лица, протягивая ветки словно с угрозой, стремясь ударить женщину по разгоряченной щеке.

«Это какой-то бред. Невероятная путаница. Ложь на лжи, причем кто лжет, кому, зачем?! Кому верить? Павел говорил, что Игорь не интересовался гобеленами, а тот оказался крупным специалистом в этой области. Павел утверждал, что был в Пинске в мае и повздорил с заведующей музеем, а та его в глаза не видела. Зворунская призналась Сергею, что видела паспорт своего воздыхателя и его настоящее имя – вовсе не Игорь! Но Ялинского именно так и зовут. У него что же, два паспорта?! Один – для нормальной жизни, где он – всеми уважаемый эксперт и коллекционер, другой – для сомнительных авантюр? Но почему же он тогда не пожелал показать паспорт Мирославе, сбежал, как только та изъявила желание его зарегистрировать? Чем ему это грозило, если его звали иначе? И как его пинская эпопея сочетается с тем, что он никогда никуда не выезжал из Питера…»

Сощурившись, глядя в одну точку, не замечая крупных капель дождя, уже падавших на проржавевший отлив, Александра безуспешно пыталась поймать ускользавшую от нее истину, которая, казалось ей, вот-вот должна была обнаружиться. Но у нее родился только еще один жгучий вопрос, оставшийся без ответа.

«И как Зворунская нашла его в Питере, если паспорт был поддельный и адрес регистрации в нем тоже, конечно, был другой?!»

Сильный сквозняк, возникший оттого, что у нее за спиной открылась дверь в коридор, вырвал створку окна из рук художницы. Створка захлопнулась с такой силой, что едва не вылетело стекло, державшееся на остатках черной замазки. Оглянувшись, Александра увидела на пороге Анелю.

– Лучше закрыть окно получше, будет сильная гроза, – голос у девушки был хриплый, словно она только что много плакала.

Не дожидаясь ответных действий жилицы, она подошла к окну и сама с силой задвинула непослушные защелки. Вблизи Александра имела возможность убедиться, что голубые глаза Анели и в самом деле покраснели и заплаканны.

– Что случилось? – рискнула спросить художница.

– Мама утром пошла в больницу. А ее там оставили в стационаре, – убито ответила девушка. – Я ей сейчас туда вещи относила. Не говорят, когда отпустят.

– Все устроится…

Александра сделала неловкую попытку коснуться плеча девушки, но та отдернула руку, сердито взглянув на нее:

– Устроится, как же! На том свете!

– Зачем ты так… Твоя мама даже младше меня…

– Ну и что?! – голубые глаза то и дело наполнялись слезами, Анеля кусала губы, чтобы не разрыдаться. – Она вся больная. Если она умрет, что я буду делать одна?!

Этот простодушный эгоизм, совершенно детский, обезоружил женщину. Она стояла молча, понимая, что никакие слова тут не помогут и утешения не сработают. Анеля успокоилась сама. Откашлявшись, вытерев глаза, она вполне деловито спросила:

– Так вы надолго еще задержитесь? А то мама мне в палате напоследок сказала с вас за месяц получить…

– Конечно, я заплачу! – взяв сумку, Александра с готовностью расплатилась.

Она ясно видела женщину в больничной палате, глядевшую сейчас, должно быть, в окно на темное грозовое небо, видела ее глаза, такие же голубые, как у дочери – кроткие и вместе с тем пронизывающие насквозь. «Значит, очень плохо ей, раз все-таки велела взять с меня деньги… Сама не хотела брать. Боится, что дочь останется одна!»

– Правда, надолго мне тут задерживаться нельзя. Дела! Я хотела уехать сегодня в полночь, минским поездом, – призналась Александра девушке. Та разом поникла:

– Значит, я буду ночевать одна…

Художница хотела спросить, не может ли она пойти переночевать к родственникам или друзьям, собиралась сказать, что сама живет почти одна в полуразрушенном доме и до сих пор обходилась без происшествий… Вместо этого она, как могла тепло, пообещала:

– Но теперь я останусь до завтра. Наверное, сразу поеду в Москву, в час дня, около того…

– Спасибо! – просияла Анеля. И как будто эта маленькая отсрочка что-то решала, разом взбодрилась: – Я пойду, поставлю чайник!

– Да, это будет очень кстати… – кивнула художница.

Когда сели пить чай в комнате Анели, за окнами совсем стемнело. Лил сильный дождь, иногда погромыхивало, но молний не было. Девушка зажгла свет, и Александра беглым взглядом оценила обстановку. Довольно свежие обои, туалетный столик с косметикой, письменный стол с разбросанными тетрадями и книгами, открытый ноутбук, диванчик с множеством вышитых подушечек… Здесь были видны попытки создать уют, несмотря на скудные средства.

– У тебя хорошо! – сказала Александра, чтобы хоть как-то ободрить подавленную девушку.

Та уныло кивнула:

– Да… А что толку? Все равно дом скоро снесут.

– На новой квартире вам с мамой будет лучше…

Анеля закрыла лицо ладонями, но не расплакалась, как ожидала художница. Девушка некоторое время сидела молча, опершись локтями о стол, покрытый вязаной скатертью, слышно было только ее тяжелое дыхание да частый стрекот капель по стеклам окна. Наконец она отняла ладони от покрасневшего лица, взглянула на Александру и спросила:

– Вы делаете вид, что вам не страшно или вам правда не страшно?

– Анеля, о чем ты? – искренне удивилась женщина.

– Вы не боитесь, что мы тут одни… Во всем доме! На первом этаже никого, на втором – только мы… Почему-то, когда мама была рядом, я не так боялась, хотя ночами бывало жутко. Тут все скрипит, стонет, как живое. Иногда кажется, что по коридору кто-то ходит, останавливается под дверями, прислушивается, стучится потихоньку… А это просто половицы рассыхаются! С ума сойти можно!

– Я привыкла жить в подобных условиях, меня половицами не напугаешь!

Александра постаралась, чтобы ее улыбка вышла как можно более правдоподобной, и добилась своего – лицо девушки чуть прояснилось.

– А я ужасная трусиха… – призналась она. – Да еще этот случай, вчера, тут рядом, на Первомайской. Стреляли в какую-то женщину… Она зашла в подъезд, ее догнали и выстрелили! Говорят правда, не попали…

– Да, я слышала, – Александра поднесла к губам чашку с остывающим чаем. – Здесь у вас тихо, такое не часто случается, верно?

– Я и не помню, чтобы такое было… – подтвердила девушка. – Со стрельбой! Всякое, конечно, бывает, и поножовщина спьяну, и по ревности… Но чтобы стрелять, средь бела дня…

Неожиданно близко, казалось, в палисаднике под самым окном, ударил раскат грома. Девушка испуганно вскочила, вытянувшись в струнку, и вскрикнула. Александра невольно вздрогнула, чай выплеснулся на скатерть. Анеля, нервно улыбаясь, перекрестилась:

– И тогда гроза была… Никто даже не слышал, как стреляли…

– А кто стрелял, не говорят?

– Говорят всякое… Я слышала, что какая-то девушка. Наверное, тоже ревность!

«А если не ревность, то что?» – спросила себя Александра, вновь усаживаясь за стол и промокая мокрое пятно полотенцем. Она очень мало думала о вчерашнем происшествии, хотя в другое время подобный случай, произошедший с приятельницей, занимал бы все ее мысли. Поглощенная своей охотой за мистически недостижимым единорогом, она и не вспоминала о том, что случилось с Татьяной. Но теперь, когда девушка упомянула про ревность, вчерашний эпизод пришел ей на память.

«Татьяна уверена теперь, что стреляла не супруга ее воздыхателя. Допустим, что она и не могла бы это сделать. Наняла кого-то? Если собирается разводиться и судиться – едва ли. Нанимать в таких обстоятельствах логично не киллера, а адвоката. Но кто тогда стрелял в Таню? Ведь она больше и подумать ни на кого не может. Смертельных врагов вроде нет… Зазноба ее собственного супруга, та польская девушка, с которой сошелся Алесь? Но она далеко… Да и к чему ей стрелять, если брак любовника все равно распадается, а его квартира заложена, и золотых гор от раздела имущества не предвидится… Или Таня сама знает не все, или мне говорит не всю правду… Или ее просто с кем-то перепутали!»

– Еще чаю? – предложила Анеля, окончательно опомнившись от испуга. – Давайте, я чайник заново поставлю и скатерть переменю…

Девушка хлопотала вокруг стола с преувеличенной серьезностью, поглощенная хозяйственными мелочами, которые так хорошо помогают забывать о крупных неприятностях. Александра, слегка отодвинувшись от стола вместе со стулом, держа на весу почти пустую чашку, смотрела прямо перед собой, ничего не видя. Ей хотелось думать о лжи, которую наворотил Павел, а вместо этого мысли возвращались к вчерашнему происшествию в подъезде на Первомайской. «Там тоже было все иначе, чем казалось сперва… Вроде все просто и очевидно – некая девушка выслеживает Татьяну, стреляет в нее, и это, конечно, не кто иной, как супруга ее любовника. Но нет… Почему же за Таней следили? Шли от самого музея? Она несколько раз обратила внимание на эту девушку по пути, сказала – та выглядела, как приезжая, крутила головой по сторонам, озиралась. Девушка выслеживала кого-то другого и перепутала свою жертву с Таней, это очевидно! Местные жители тут все друг друга знают, хотя бы в лицо, а эта ошиблась! И она не знала, куда идти за жертвой, где та живет, иначе ждала бы уже в подъезде, а не светилась бы на улице. Зато знала, где подкараулить – где-то в районе музея… Грабеж? Да она к ней даже не подошла!»

– Давайте чашку, я вам свежего чаю налью, – предложила Анеля. Вернув Александре чашку с дымящимся янтарным чаем, она озабоченно взглянула на окно: – Ну и темень! А ведь совсем еще не поздно! Я хотела пойти гулять с подругами, а теперь все пропало… Такой ужасный день…

– Знаешь, даже в самом ужасном дне есть кое-что хорошее… – подняла на нее взгляд Александра.

– Что же? – недоверчиво спросила Анеля.

– Он проходит навсегда.

Ливень тем временем заметно утих. Теперь по стеклам лишь изредка ударяли крупные капли, падающие с карниза крыши. Ветер раскачивал ветви дуба за окном, и он же постепенно разгонял нависшие над городом тучи. В комнате посветлело. Анеля выключила лампу и, подойдя к своему письменному столу, включила ноутбук.

– Гулять на улице нельзя, так хоть в сети… – почти виновато произнесла она. Было ясно, в каких жестких рамках ее держит мать, с виду совсем беспомощная и слабая.

Александра отправилась к себе в комнату, но там ее ждал неприятный сюрприз. Одна из стареньких задвижек, державшаяся на одном гвозде, во время грозы была сорвана порывом ветра. Створка распахнулась, и стекло разлетелось на куски. На полу стояла большая лужа, постель вымокла, дождь лил прямо на нее. Нечего было и думать здесь ночевать.

Анеля, прибежавшая на зов, отнеслась к происшествию философски:

– Тут все разваливается… Хорошо, сейчас ночи теплые! Я вас устрою в другой комнате. Там мебель похуже, но вы ведь только до завтра?

И Александра с улыбкой ответила, что меблировка ее никогда особенно не беспокоила.

Комната, отведенная ей, располагалась сразу за стеной и граничила с комнатой Анели. Войдя, девушка сразу показала гостье на дверь, соединявшую комнаты:

– Видите, тут можно пройти… С моей стороны закрыто на засов. Даже лучше, что вы будете за стеной, мне не так страшно будет спать.

– А что ты будешь делать завтра вечером? – спросила Александра, обводя взглядом убогую обстановку. Комната была похожа на узкий пенал, в ней едва поместилась койка с панцирной сеткой и два ветхих стула. Ни стола, ни шкафа тут не было.

– Подумаю… – грустно ответила девушка. – Вот сейчас как раз письмо подруге написала, она одна осталась, родители уехали отдыхать в Болгарию. Так-то меня к ней мама бы ночевать не отпустила, никогда в жизни… Ну а теперь я могу к ней пойти.

Произнесла она это, к своей чести, без всякого воодушевления.

…Анеля притащила откуда-то матрац, свежее белье и постаралась устроить гостью на ночлег со всем возможным комфортом. Но спустя полчаса пребывания в своей новой комнате Александра испытала приступ клаустрофобии. Помещение было куда больше купе, где с ней никогда ничего подобного не случалось, и все же у художницы появилось чувство, что ее замуровали в чулане. «Да это и есть чулан!» – думала она, сидя на краю койки и обводя взглядом стены, на которых тут и там остались клочья блекло-розовых обоев. Александра ругательски ругала себя за то, что согласилась провести эту ночь в бараке, в городе, где ее больше ничто не держало. «Заколдованное место! Стоит мне собраться уехать, как тут же что-то останавливает. И были бы еще причины оставаться! Нет, сплошная благотворительность…»

Она как раз репетировала про себя речь, обращенную к Анеле, пытаясь придумать причину для того, чтобы все-таки уехать ночным поездом в Минск, когда девушка постучала в дверь:

– Вы тут не слышите, наверное, а у вас в комнате телефон звонит!

Александра и впрямь оставила все вещи в прежней комнате, рассудив, что в этом чулане и без них тесно. «Сумку-то могла бы взять!» – ругала она себя, торопясь на зов. Но опоздала – телефон, когда она взяла его в руки, уже молчал. «Опять тот номер, с которого звонили утром!»

Женщина отметила это с неудовольствием. Ее нервы были взвинчены, анонимный звонок тревожил и раздражал, хотя ее координаты кочевали с рук на руки, и в любой момент мог позвонить незнакомец, который нуждался в ее услугах. «Вот хоть Павел… – подумала она. – Как он вышел на меня? Через кого? Кто он, собственно? Что я о нем знаю?» На этот раз попытки перезвонить она не сделала.

Не в силах больше находиться в этой комнате, похожей на гроб, она вышла в коридор и постучалась к Анеле. Девушка, успевшая углубиться в социальные сети, удивленно повернула голову.

– Сделай мне большое одолжение! – попросила Александра. – Ты в этих вещах должна разбираться. Ведь если известно имя, фамилия и отчество человека, могут в сети быть его фотографии?

– Конечно! – кивнула заинтригованная девушка. – Давайте искать.

– Ялинский… – с тяжелым сердцем произнесла Александра. – Игорь Анатольевич. Ну, попробуй…

Поиск длился всего несколько минут. Анеля, явно обладавшая немалым опытом общения с поисковиком, с торжеством выдала результаты:

– Вот, я нашла, сразу выскочили статьи какие-то… В сети у него вроде аккаунтов нет, жаль, там всегда есть снимки.

– Погоди… – Александра, перегнувшись через плечо девушки, быстро пробегала взглядом заголовки статей, под которым значилась фамилия Ялинского. Сомнений не было – речь шла о том самом, питерском искусствоведе и коллекционере. – Раскрой мне вот эту… Про выставку!

Анеля послушалась. Эта статья, самая свежая, от последних чисел марта, оказалась снабжена многочисленными фотографиями. Когда Александра увидела их, у нее пересохли губы. Речь шла о выставке, устроенной в Петербурге совместными усилиями нескольких художников и коллекционеров. Перед глазами женщины замелькали знакомые лица и фамилии. Судя по подписи, на первом же снимке должен был найтись и сам Ялинский.

– Посмотри-ка… – обратилась художница к девушке, смотревшей на экран монитора без всякого интереса. – Ты видела кого-нибудь из них? Того, что стоит вторым?

– Нет, – уверенно ответила Анеля, всмотревшись в лица мужчин на фотографии.

– Точно?

– Ну да… – недоуменно взглянула на нее Анеля. – А что, должна была видеть?

– Нет, это я так… Проверяю одну догадку… – Александра не сводила взгляда с лица мужчины, стоявшего на снимке среди своих коллег. Блондин лет сорока пяти – пятидесяти, усталое худощавое лицо, полуприкрытые глаза, почти неразличимые за массивными очками. – Значит, нет…

Анеля, пожавшая плечами, явно начала скучать и мечтала вернуться к общению с друзьями. Но Александра, чье внимание сперва было поглощено снимками, принялась читать текст. Девушка потеряла терпение:

– Давайте, я вам его распечатаю, и вы спокойно почитаете. А то у меня там коммент не отвеченный повис…

Через две минуты тонкая стопка листов, еще горячих от принтера, была в руках у Александры. Поблагодарив, та вернулась в комнату-пенал. Присев на краю постели, подставив бумаги тусклому свету пыльной лампочки, она торопливо, перескакивая со строчки на строчку, читала…

А после долго смотрела в стену, прямо перед собой, ничего не видя. Два факта, простых и ужасных в своей очевидности, застали ее врасплох, хотя после откровений Анели женщина не сомневалась – постояльцем этого барака и любовником Зворунской был вовсе не Ялинский.

Первое, на что она обратила внимание: выставка в Питере проходила с десятого по семнадцатое марта, то есть именно в тот отрезок времени, когда «Ялинский» должен был находиться здесь. Но это лишь подкрепило ее уверенность в том, что Павел, неизвестно, в каких целях, вновь ей солгал, рассказывая историю о своем приятеле, посетившем Пинск.

«Он не сказал о нем пока ни слова правды! Ни слова! Все переврано, вплоть до того, что Игорь вовсе и не был здесь никогда. Это не у него был роман со Зворунской! Анеля бы его узнала! Она видела того постояльца много раз, в течение пяти дней! А эти якобы исчезнувшие фотографии из поездки?! Разумеется, следствие их не обнаружило! Их вообще не существовало, никогда! Этот затворник никуда и не уезжал из Питера!»

Второй факт, сам по себе невинный, заставил ее похолодеть. Выставка, в организации которой принимал такое горячее участие покойный коллекционер, была посвящена средневековому европейскому искусству. Она носила название «Пропавший единорог».

Это были те самые слова, которые заставили Ялинского отпереть дверь двум непрошеным гостям тридцатого марта.

– А вот теперь охота началась всерьез…

Александра произнесла это вслух и содрогнулась от звука собственного голоса. В узкой длинной комнате он прозвучал так же странно, как прозвучал бы в склепе. Женщина взглянула на часы. Сама того не заметив, она просидела в полном оцепенении на краю постели почти тридцать минут. За окном, ничем не занавешенным, пыльным, длинным и узким, как сама комната, совсем стемнело. Вдали, за рекой, угрожающе рокотал гром, но гроза на этот раз была далеко. Еще можно было успеть на минский поезд – в любом случае Александра предпочла бы провести ночь в купе, чем в этом разваливающемся, умирающем доме.

Но сейчас она поняла, что физически не может собрать багаж, переговорить с Анелей, которая, конечно, будет упрашивать ее остаться… И выйти в эту темноту, влажную, немую, безглазо глядящую в окно. Она ощущала липкий, тошнотворный страх, сжимающий сердце, комом становящийся в горле, мешающий дышать. У страха не было имени, как не было его у человека, гостившего в этом доме в середине марта.

«Не теряй головы… – приказала себе Александра. – Ты кое-что о нем все же знаешь. Он назвался вымышленным именем. Но Зворунская узнала настоящее, успев обыскать его карманы. Так она нашла его в Питере, это очевидно. К кому же еще она могла поехать, уйдя из музея, все потеряв по его вине? Но теперь все фигуры на этой шахматной доске приобретают совсем другое значение! Наталья искала в Питере совсем другого человека, не Ялинского, который, похоже, вовсе к этому делу отношения не имел. Искала и нашла. Брат ее покойного жениха, тот самый загадочный спутник, в обществе которого ее видела ночью на вокзале Марьяна, сошел в Лодейном Поле, тому есть свидетели. К Ялинскому она явилась (а я убеждена, что это была она) с кем-то другим. Совсем с иной целью, чем месть, и вряд ли с целью шантажа. Ялинский видел ее впервые и погиб… «Пропавший единорог», упоминание о котором отперло убийцам дверь, это не что иное, как название выставки, в которой антиквар принимал участие. Возможно, никакой единорог на самом деле ниоткуда и не пропадал… Но их визит к лучшему питерскому эксперту по гобеленам был связан именно с единорогом…»

«И Павел, конечно, знал о том, как называлась выставка его приятеля. Откуда же взялась история про то, что Ялинский якобы обворовал музей и отпер визитерам потому, что боялся огласки?! Музей, где никогда не было этих гобеленов… И куда Павел тем не менее отправил меня на поиски. Он выдумал всю историю, от начала до конца! Ялинский, никогда никуда не выезжавший, находился в середине марта в Питере. Но… мужчина, назвавшийся именем Игорь, также питерский антиквар и коллекционер, был в этих числах в Пинске. Тот, кто жил здесь, морочил голову Зворунской. Павел все время лгал мне. И возможно…»

– Это один и тот же человек… – прошептала она так тихо, что стены комнаты на этот раз не отразили ее голоса. Произнесенные слова, казалось, растворились в обманчивом безмолвии большого запущенного дома, населенного невнятными шорохами и скрипами разрушения и разложения.

«Да! Павел, горевший желанием найти гобелены, не мог сам отправиться на их поиски. После того как он выдавал здесь себя за другого человека, а потом попросту сбежал, он не мог уже и близко к музею подойти! – Напав на эту догадку, Александра уже не в силах была от нее отказаться. – Остается неясным, почему он отправил меня за гобеленами в музей… Вероятно, Зворунская убедила его в том, что они находятся в запасниках. Он верит в это и сейчас! Какова его роль в гибели Ялинского? И… где Наталья? Как только я попыталась найти ее след, Павел впал в панику и только и делал, что отговаривал меня продолжать поиски. Понятно, ему невыгодно, чтобы ее нашли. Если она – убийца, то он – пособник или свидетель убийства! Он привел ее к жертве! Но за что в таком случае пострадал невинный человек, который не соблазнял девушку, не обманывал ее, ничего не крал… И был виновен только тем, что лучше всех разбирался в гобеленах?»

У художницы в ушах прозвучал голос Ирины, иронически произносящей: «Если он говорил «нет!» – этой вещью можно было окна мыть!» «А ведь именно его осведомленность Павел предпочел от меня скрыть!»

Она внутренне содрогалась, думая о питерском убийстве. Две безликие тени, вошедшие в квартиру Ялинского, внезапно уплотнились, обрели реальные черты. Теперь у мужчины было лицо Павла, странно бледное, с влажными блестящими глазами, выражение которых неуловимо менялось каждый миг. «Он был похож на мокрицу, словно всю жизнь просидел в погребе, сказал сын заведующей… – припомнила Александра. – Да, это мог быть он!» Молодая женщина, вошедшая с ним в квартиру Ялинского, не обладала какими-то определенными чертами, но Александра ощущала ее присутствие почти физически. Художница спала на ее постели, дотрагивалась до тех же предметов, выглядывала в то же окно. Она побывала в музее, где работала Зворунская, в городе, где та родилась и выросла, и даже в деревне, где жил ее покойный жених.

– Я узнала даже то, о чем никто не знал, – что она дважды ездила в Дятловичи… – пробормотала Александра. – Но что толку?

Ее охватило чувство беспомощности. Она ощущала себя униженной и обманутой, хотя Павел был всего лишь заказчиком, который платил ей деньги за услугу. В первый миг Александра готова была позвонить ему и выяснить все напрямую, во второй – горячо пожелала сообщить его данные питерскому следователю, который вел дело Ялинского.

– Ты, голубчик, врешь! – сказала она вслух, злорадно, словно Павел был рядом и мог ее слышать. – Адрес-то твой я знаю! Он у меня записан! Телефон – ерунда, симку можно в переходе купить, а вот адрес… Ты шутишь?! Найдут и тебя, и твою красавицу!

И в следующий миг ярость сменило опустошение. Художница с горькой иронией спрашивала себя, отчего так горячо приняла это откровение. «Да, эти двое убили человека, из каких-то им одним известных побуждений. Но это не первый раз в моей практике и не последний. Антикваров убивают. Коллекционеров убивают. Экспертов убивают или им угрожают. Я бешусь не потому, что в очередной раз встретила на этом пути негодяя и преступника. Я вне себя, потому что не хотела… очень не хотела в нем ошибиться. Наверное, я выглядела бы со стороны так же странно, как Зворунская, павшая жертвой гипноза этой «мокрицы, всю жизнь просидевшей в подвале». Так или иначе, теперь он у меня в руках. Единорога я не нашла, зато нашла убийц! И по крайней мере, знаю адрес одного из них. А стало быть, ничего не стоит узнать и его собственное имя… А то, похоже, у него мания представляться чужими!»

Взглянув на часы, она убедилась, что хотя время уже было позднее – стрелки близились к десяти, – звонок Ирине был еще возможен. Та была полуночницей.

Женщина, услышав ее, даже не удивилась.

– А я чувствовала почему-то, что вы еще позвоните, Александра! – призналась владелица салона. – Странно, все думаю, Ялинского вспоминаю, хотя знала его совсем мало. Что-то еще?

– Да, если вы будете так любезны… – от волнения Александра слегка задыхалась. Раскрыв потрепанную записную книжку, она вгляделась при свете тусклой лампочки в последнюю запись. – Опять у меня ребус, но первый-то вы разгадали! Второй, надеюсь, будет проще… Есть у вас в Питере такой человек… В его имени я не уверена, мне он назвался Павлом, но…

– «Но», понятно! – шутливо ответила Ирина, с полуслова уловившая суть. – У меня тоже в жизни то и дело попадаются всякие «но». Надеюсь, вы сможете еще что-нибудь о нем сообщить, потому что этого маловато…

– Да, разумеется! Он тоже торгует антиквариатом, не знаю, насколько серьезно… Во всяком случае, он собиратель. Знаю точный адрес. Пятая линия Васильевского острова…

Александра назвала номер дома, квартиры и на всякий случай уточнила:

– Это в последнем дворе, в третьем. А слева от входа в первую подворотню находится магазинчик индийских специй. Крошечный совсем.

В трубке установилось глубокое молчание. У художницы было такое ощущение, что связь внезапно оборвалась. Она осторожно спросила:

– Вы слушаете меня, Ира?

– Да… – протяжно ответила та. – Просто пытаюсь понять, что все это значит. Вы сейчас мне назвали адрес, где жил Ялинский. Там, на той самой квартире, он и застрелился… Или его застрелили, теперь разное говорят. Я там сама никогда не бывала, но как-то отсылала курьера с кучей книг, которые ему через меня передали из-за границы. Адрес – вот, я на него смотрю.

– Вы… убеждены? – тихо выговорила Александра. Она тоже не сводила взгляда с адреса, написанного ее собственным почерком. Внезапно эти две короткие строчки показались ей призрачными.

– Да как вы можете сомневаться?! – воскликнула Ирина. – Скажите лучше, по поводу чего вы с ним контактировали?! Мне интересно, почему он вдруг вздумал назваться вам другим именем… Теперь я понимаю, почему у вас возникла такая путаница с именами!

– Я контактировала с ним в среду… – еле шевельнув губами, ответила художница.

– Там?! На той квартире?!

– Да… в рабочем кабинете…

– Там его и застрелили… – Ирина вдруг заговорила очень тихо, словно опасаясь, что ее услышат. – Поймите, он погиб еще в марте! В той квартире с тех пор никто не живет! Я после вашего звонка позвонила кое-кому, навела справки. У меня все это из головы не выходило. Оказывается, вдова куда-то уехала, продала за полцены все коллекции, и ее уже два месяца нет в Питере.

– Со мной говорила не вдова, повторяю, а мужчина, лет сорока пяти…

– Который называл себя Павлом?! Или все-таки Игорем?! Вы меня окончательно запутали!

– Он мог представиться и так, и этак, – ответила Александра. – Насколько я знаю.

– Как он выглядел? – теперь собеседница шептала.

И Александра, вновь вызвав в памяти внешность заказчика, ответила так же, чуть слышно:

– Как призрак.

«И, – добавила она про себя, нажимая кнопку отбоя, едва попрощавшись с ошеломленной владелицей салона, – он был так любезен, что оказал мне доверие и пригласил поохотиться на пропавшего единорога!»

Глава 11

Она вновь видела себя в том кабинете, где принял ее человек, говоривший о гобеленах в провинциальном музее. Видела его, стоявшим спиной к окну, против света, и так неяркого, слышала его спокойный, бархатный, почти актерский голос с красивыми, просчитанными модуляциями. «Разумеется, он все отрепетировал. В его речи не было случайностей!» В этом человеке была загадка, которую она сразу ощутила, но он был несомненной реальностью. В отличие от кабинета.

Александра вспомнила совершенно пустой рабочий стол, за который Павел ни разу не присел. Толстый слой пыли на столешнице, который бросился ей в глаза, и такой же слой – на всей мебели. Воздух в давно не проветриваемой квартире был влажным, с подвальным душком, нежилым. «Человеческое дыхание преображает воздух, без него он теряет теплоту, одушевленность. В квартире никто не жил уже несколько месяцев. Это очевидно! И он нервничал… Когда голубь вдруг сел на подоконник, Павла словно током ударило. Он как будто слышал совсем другие звуки, их эхо… В этом кабинете убивали Ялинского, из его собственного пистолета, в упор. Где его вдова?! Кто имел доступ в квартиру?!»

Словно очень издалека, Александра услышала звук выстрела, прозвучавшего в этом кабинете в конце марта. Он слился с другим, похожим.

– А я гадала, почему он вдруг стал меня отговаривать идти по следу Зворунской! – с иронией произнесла женщина. – Конечно, какой ему интерес в том, чтобы я нашла его сообщницу! Ведь она бы его выдала!

Взяв телефон и распечатанную статью, она погасила свет, вышла из комнаты и, постучавшись, вошла к Анеле. Девушка, целиком поглощенная общением в чате, едва повернула голову:

– Вам что-нибудь нужно?

– Да, мне нужно, чтобы ты прямо сейчас собралась и поехала со мной в Минск. Мы еще успеем на поезд, – решительно произнесла Александра.

– Ка-ак… – протянула изумленная девушка, вставая со стула и широко распахивая глаза. – Вы едете сейчас?! А я с вами?!

– Ты поедешь со мной, и немедленно, потому что я тебя тут этой ночью не оставлю, – все так же резко заявила Александра. – Получше задерни штору. И погаси верхний свет. За нами с улицы могут следить.

Анеля испугалась. Уже не задавая вопросов, только умоляюще глядя на гостью, она исполнила все ее указания и замерла посреди комнаты, изредка с опаской оглядываясь на окно.

– Ты помнишь, что на Первомайской стреляли в женщину? – спросила Александра. Получив в ответ кивок, она продолжала: – Стреляли не в нее. Стреляли в меня. И ревность тут совершенно ни при чем.

– В вас?! – прошептала Анеля. – А почему?!

– Я, видно, узнала кое-что, чего не должна была узнать. А тот, кто стрелял, уже убил одного человека. Да не трясись ты так, не здесь, в Питере! Слушай меня внимательно и отвечай. У тебя есть фотография Наташи?

– Н-нет… – еле вымолвила Анеля.

– Так, а в социальных сетях ты мне можешь найти ее фото?

– Ее там нет! – сглотнув, пояснила девушка. – Когда она тут поселилась, я спросила ее, где она есть, чтобы мы друг друга добавили в друзья. Веселее же! А она ответила, что такой ерундой не занимается. Она была, не как все, я вам говорила…

И вдруг, окончательно потеряв голос, почти одними губами, Анеля спросила:

– Так это вы про нее? Это она?

– Я думаю, что стреляла она. Какая она из себя? Блондинка? Среднего роста? Лицо круглое?

Анеля только кивала после каждого вопроса, было видно, что девушка перепугалась насмерть и уже ничего не понимает. Александра поняла, что пугать ее дальше нельзя. «Или она не сможет идти и упадет, чего доброго, в обморок! Оставить ее тут? Безумие. Она может погибнуть ни за что, как могла погибнуть я! У Татьяны она будет в полной безопасности, уж в этом я убеждена!»

– Да не стой, собирайся! – приказала она девушке. – Возьми самое важное – деньги, документы, ценности, если есть. Немного белья. Остальное тебе даст моя подруга в Минске.

– А… мама?!

– Маме я завтра позвоню и все сама объясню! – непреклонно отрезала Александра. – Она мне еще спасибо скажет, увидишь.

Этот последний аргумент словно стронул оцепеневшую от ужаса девушку с места. Анеля заметалась, бестолково выдвигая ящики, хватая то одну вещь, то другую и тут же бросая обратно. Александра следила за ней, одновременно прислушиваясь. В конце слабо освещенного коридора, не то у входной двери, не то сразу за ней, поскрипывали доски в полу, но это явно был тот эффект, о котором говорила ей Анеля – старый барак распадался заживо, «гулял», гвозди выходили из пазов. Женщина взглянула на часы.

«К счастью, на поезд мы успеем, иначе не знаю, куда бежать… Разве что прямиком в полицию? А что я скажу? Что боюсь? Стреляли-то фактически не в меня. О Павле я ничего, оказывается, не знаю, да и о девице не больше. Эти двое здесь, уж в том, что Зворунская вернулась, я убеждена. Заведующей показалось, что она встретила ее на улице. И девица, которая стреляла в Татьяну, совпадает по приметам. Она решила, что это я! Знала от Павла, что я буду работать в музее, и шаталась вокруг да около, караулила, когда выйдет женщина с художественными принадлежностями. Не так много там художниц работает, да она наверняка всех местных в лицо знает. Проводила… И пальнула в голову! Такой безумный поступок – признак отчаяния, а значит, она и дальше пойдет на все! Я что-то узнала про нее, именно про нее, потому что шла по ее следам. Но я пока не понимаю, что! А озиралась Зворунская, «как приезжая», не потому, что не знала местности, а потому, что боялась – ее кто-то узнает! Узнать, что я работаю в музее, она могла только от одного человека на свете: от самого Павла. Но моей внешности он, видно, ей не описал, иначе она не спутала бы высокую длинноволосую блондинку Таню с маленькой, коротко остриженной шатенкой, со мной… Что ж, это немного утешает. По крайней мере, меня хочет пристрелить всего один человек, не два!»

Усмехнувшись с горькой иронией, она обратилась к девушке, безуспешно дергавшей молнию на сумке:

– Ты скоро?

– Я все! – выпалила Анеля, раскрасневшаяся от волнения и метаний по комнате. – А вы что, без вещей поедете?

– Этюдник и ящик с красками я оставлю тут, потом его кто-нибудь заберет, с оказией. Не хочу привлекать внимание… Возьму только сумку, с которой приехала. Это одна минута. Да, и…

Александра пристально смотрела в глаза девушке, стараясь понять, не очень ли ее напугает то, что она собирается сказать.

– Из подъезда мы выйдем вместе. Идем спокойно, к площади, я там всегда видела такси. Посматривай по сторонам. Если увидишь Наташу или этого Игоря, который у вас жил, – возьми меня за руку. Просто молча возьми меня за руку, не показывай на них пальцем, не кричи. Вообще сделай вид, что ничего не видишь.

– Он… Тоже здесь?

Ничего не ответив, Александра отправилась в свою комнату за сумкой.

Они благополучно добрались до площади и уселись в единственное такси, стоявшее неподалеку от музея. Анеля так и крутила головой всю дорогу, а оказавшись в машине, возбужденно затараторила:

– Вы знаете, а я ведь никогда в Минске не была! Вот все наши девчонки из колледжа обзавидуются!

– Ты в каком колледже учишься? – спросила Александра, не в силах оторвать взгляда от пролетающих за окном пустынных вечерних улиц.

– Легкой промышленности! Но в институт я не хочу! Мама хочет, а я нет.

– А чего ты хочешь?

– Не знаю… – помолчав, неохотно ответила Анеля. – Может быть, путешествовать…

«Вот и Зворунская тоже хотела путешествовать, а теперь я прячусь от нее! – думала Александра, не оборачиваясь к притихшей девушке. – Почему она стреляла?! Что я узнала такого, что меня пришлось убивать? Ведь я не узнала ничего! Только то, что Наталья с каким-то спутником, возможно, уезжала в ночь с двадцать восьмого на двадцать девятое марта в прицепном питерском вагоне из Лунинца. Только это я и передала Павлу в телефонном разговоре. И на следующий день, часа в три пополудни, в Таню стреляли… Могли ли эти двое успеть приехать сюда из Питера?!»

– Скажите, – обратилась она к водителю. – Есть прямой поезд Петербург – Пинск?

– Нет! – немедленно ответил таксист, с любопытством оборачиваясь. Это был еще совсем молодой парень с открытым лицом. – Я все поезда знаю, раньше в Минске таксовал. Я вообще оттуда.

Анеля кокетливо поправила челку и уставилась в окно с деланно равнодушным видом, который должен был всех убедить в том, что разговор ее не интересует.

– Так, может, вы меня просветите, как человек, выехав из Питера после десяти вечера, может оказаться в Пинске, скажем… в два-три часа дня?

– А никак, только машиной, – после нескольких минут размышления ответил парень. – Последний самолет прилетает из Питера в девять вечера, но он улетает оттуда, из Пулково, раньше десяти. А то, как раз можно было бы успеть на вокзал, поезд идет на Пинск в одиннадцать примерно. Нет, никак! Последний поезд уходит из Питера в одиннадцать вечера, но в Минск-то он прибывает в час дня… А еще пять часов с лишним сюда… Никак!

– Знаю, я этим самым поездом и приехала, – машинально заметила Александра. – А сколько часов машиной?

Повозившись с навигатором, парень тихонько, уважительно присвистнул:

– Часов четырнадцать! Это, если повезет, и без остановок… Тогда, конечно, можно успеть, впритык… Если сильно захотеть!

«Видно, сильно и захотели! – Александра, поблагодарив таксиста, вновь отвернулась к окну. – Оба или только она? А что это меняет? Если даже Наталья сама, на свое усмотрение, отправилась из Питера в Пинск на машине, Павел знал об этом. И после говорил со мной, понимая, что у нее на уме, и не предупредил!»

И внезапно, когда огни вокзала были уже рядом, у нее закружилась голова от мысли, которая прежде ее не посещала. «А что, если Зворунская после питерской истории вернулась в Пинск?! Или в Минск?! Почему я считаю, что она должна быть в Питере, вместе с Павлом, все это время?! Может, они сразу разбежались в разные стороны после убийства и только поддерживают связь по телефону? И она продолжает морочить ему голову про гобелены в запасниках музея, в то время, как единороги находятся где-то совсем в другом месте…»

– Если надумаете поехать из Пинска в Питер на такси, меня не забывайте! – пошутил на прощанье парень.

Анеля вновь поправила челку, стрельнув в его сторону долгим загадочным взглядом. Художница, расплачиваясь, подумала, что мать не зря держала девушку в ежовых рукавицах.

Взяв билеты на проходящий поезд Брест – Мурманск и убедившись, что в Минск они прибудут в шесть утра, Александра велела Анеле не отходить от нее ни на шаг. Девушка, одолеваемая естественным в ее возрасте любопытством, была в восторге от неожиданного ночного путешествия. Она забыла и свой недавний страх, и горе по поводу госпитализации матери, и все свои тревоги. Вертя головой, она была похожа на птицу, готовящуюся взлететь. Александра же спрашивала себя, как она решилась взвалить на свои плечи ответственность за чужого ребенка? «Пусть почти взрослого, но ребенка еще совсем… А если с ней случится что-то из-за меня? Да попросту – случится, и все! Что я буду делать? Что Мирославе скажу?!»

– В поезде сразу спать, – приказным тоном произнесла она. – Никаких хождений туда-сюда. И в Минске, ты слышишь, никуда без разрешения ни ногой!

– Я слышу, – с подозрительной покорностью произнесла Анеля. – Но погулять-то можно будет?

– Одна никуда не пойдешь. Если только с моей подругой.

– А вы? Где вы будете жить?

«В самом деле, куда мне деваться? – спросила себя художница, глядя на часы. – Если эта пара открыла на меня охоту, они везде найдут. Это нетрудно, в московской тусовке меня всякий знает. Зворунская – барышня решительная. Проводит, как Таню, до дома, зайдет в подъезд. А там темно, жильцов нет, никто не выйдет. Стас вечно пьян… Умру и не узнаю перед смертью, за что. За какого-то единорога!»

– Там увидим, – уклончиво ответила она.

Поезд должен был прибыть с минуты на минуту, вдали уже слышался его шум. На перроне было всего с десяток пассажиров, и те стояли поодаль. Александра вглядывалась в силуэты людей, плохо различимые в свете фонаря, но не могла различить среди них Павла. Да ей и не хотелось обнаружить его среди пассажиров.

– Наташа водила машину? – спросила она свою спутницу, когда вагон был уже рядом. С тяжелым лязгом, несколько раз шумно вздрогнув, поезд остановился. Двери открылись, появились проводники, посадка началась.

– Кто? – спросила Анеля, обернувшись. Александра пропустила ее вперед, напоследок оглядывая перрон. – Да где ей… Откуда у нее машина!

– Ты могла и не знать! – возразила Александра, протягивая проводнику билеты.

И уже в коридоре, где пахло шампунем для ковров, освежителем воздуха и отчего-то – карамелью, она добавила в спину идущей впереди девушки:

– Можно не иметь никогда машины и уметь водить.

«А можно признать очевидное – в Пинск ее привез Павел, ведь не на такси же она прилетела!» – добавила женщина про себя.

В купе все уже спали. Нижние полки были заняты, индивидуальный свет погашен. Горел только слабый фиолетовый ночник под потолком. Александра выразительно указала Анеле на ее место. Та кивнула и поставила на полку сумку. Когда поезд тронулся, девушка с тихим радостным ойканьем схватилась за дверную ручку. На поезде она ехала впервые, и даже в этом мертвенном свете было видно, как сияет ее лицо и блестят глаза.

Когда Анеля улеглась, Александра осталась стоять в коридоре, держась за поручень, глядя в темное окно. Сна не было ни в одном глазу. Изредка во тьме, куда она вглядывалась, мелькали далекие огни или проносился освещенный перрон, и вновь все тонуло в небытии, словно никогда не существовавшее. Внезапно ей показалось, что она очень давно едет в этом поезде, стоя в коридоре, одинокая, бесприютная, случайная пассажирка, не знающая, какова ее цель, где станция назначения.

Александра закрыла глаза и заставила себя улыбнуться. «Этого не хватало… Еще заплачь!» Успокоившись немного, она прошла в начало вагона и заглянула в купе проводников. Мужчина в форме, возившийся с каким-то квитанциями, поднял голову.

– Извините, а вагон-ресторан, наверное, уже закрыт?

– Что вы… – лениво ответил тот, вновь склоняясь над пачкой квитанций. – До последнего клиента… Часов до трех ночи точно.

Вагон оказался рядом. Александра, прихватив из купе сумку и убедившись, что Анеля уже глубоко дышит во сне, перешла через два вагона и с удовольствием убедилась, что шумных пьяных компаний в уютном чистеньком помещении нет. За стойкой бара стояла молодая женщина с утомленным, но приветливым лицом. В дальнем конце сидела над тарелками пара – по их равнодушному виду и неуловимой схожести непохожих лиц можно было заключить, что это муж и жена. Через столик от них расположился одинокий пожилой мужчина, который, близоруко щурясь, читал журнал. Перед ним стояла рюмка с чем-то золотистым. И это были все посетители. Александра подошла к барменше:

– Сварите мне кофе покрепче, пожалуйста… И к нему – сливки!

– Есть свежие пирожные отличные, – сообщила та интимным тоном. – А если желаете, то можно пообедать!

– Первый час… – улыбнулась Александра. – Но я это обдумаю! А пирожное одно съем.

Усевшись за столик, задернув плотную занавеску из красно-белой клетчатой ткани, она уже не чувствовала себя такой одинокой. Перед ней на столе горела крошечная лампа в шелковом бордовом абажуре, через несколько минут в вагоне запахло кофе… Хоть и казенный, хоть и оплаченный на время, но это был уют. «Чего еще может желать бродяга? – иронично спросила себя художница. – У меня и дома-то нет!»

– Ваш кофе, – барменша остановилась рядом со столиком, составила с подноса белый фарфоровый кофейник, сливочник, сахарницу и тарелку с пирожным. – Я вам принесла «три шоколада», сегодня все только их и ели.

Поблагодарив, Александра налила кофе в чашку, забелила сливками, попробовала пирожное, в самом деле, очень свежее. Она пыталась хоть на краткое время забыть о той темной загадке, которая пряталась за стеклом окна, следила за ней и никуда не исчезала, хотя поезд и несся через равнины, среди невидимых лесов и полей.

Женщина достала из сумки распечатку, сделанную Анелей. В первый раз она пробежала большую статью мельком, выискивая только интересующие ее факты. Теперь у нее было время прочитать текст внимательно.

Автором статьи значился сам покойный Ялинский. Тема выставки была достаточно широкой и даже, как отметила про себя художница, неподъемной для частных лиц, каковыми являлись ее устроители. «Средневековое европейское искусство, ни больше ни меньше! – невольно улыбнулась Александра, вчитываясь в текст. – Это под силу разве Эрмитажу или музею имени Пушкина, на Волхонке!» Тем не менее выставка представляла интерес тем, что в ней были представлены только вещи из частных коллекций. Из статьи невозможно было понять, насколько они ценны, каталог к ней не прилагался, описаний экспонатов, как обычно в таких случаях, также не было. Александра очень любила посещать такие маленькие выставки, иногда устроенные с пафосом, иногда камерные, «для своих». На них встречались порой удивительные вещи. Она до сих пор не могла забыть старинную бронзовую вазу с перегородчатой эмалью, изумительной красоты и большой ценности. На одной маленькой выставке в Латвии она стояла среди умелых китайских подделок, выдаваемых за ее сестер. «На таких мероприятиях подобные казусы случаются сплошь и рядом. Частные коллекционеры боятся экспертов… Хотя «экспертные заключения», со множеством авторитетных подписей, есть, конечно, у всех!»

Она читала, постепенно понимая, почему выставка получила свое название. Ялинский начал статью с известной истории обнаружения серии гобеленов «Дама с единорогом». Речь шла о том, как Жорж Санд увидела старинные гобелены дивной красоты, в самом жалком состоянии, в замке Буссак, где располагались квартира и контора тогдашнего субпрефекта. Пораженная красотой шедевра, она упомянула об этой серии в своем романе «Жанна», вышедшем в 1844 году. Правда, там она не указывает их число. Она вспоминает о них позже, в 1847 году, в своей статье для «Иллюстрасьон», дополненной рисунками ее сына Мориса. В 1862 году, в «Вокруг стола», Жорж Санд повторяет написанное ею ранее. И тогда она внезапно утверждает, что видела в замке восемь гобеленов, тогда как музей Клюни впоследствии приобрел только шесть! Наконец, в 1871 году, в своем «Дневнике путешественника времен войны» она вновь описывает три ковра из этой серии, увиденные ночью, при колеблющемся свете свечи – те из них, что висели в салоне.

В своих первых двух текстах Жорж Санд выражается следующим образом: «На восьми широких панно, которые заполняют два просторных зала, мы видим портрет женщины…» Но это утверждение о числе гобеленов противоречит рисункам ее сына, который зафиксировал всего шесть панно. Также он составил план двух залов, из которого ясно, что они вовсе не были такими просторными, чтобы вместить восемь панно вместо шести. Странная вещь произошла с этими рисунками: в статье 1847 года они по неосторожности были зеркально перевернуты при переводе на гравюру, что внесло окончательную путаницу.

Шесть знаменитых панно, впоследствии ставших сердцем и гордостью музея Клюни в Париже, представляли собой, согласно толкованию множества искусствоведов, иллюстрацию человеческих чувств. «Зрение» символизировал единорог, созерцающий себя в зеркало, которое держала перед ним девушка. «Слух» – единорог слушал мелодию, которую девушка исполняла на маленьком органчике. «Осязание» – девушка взялась рукой за рог единорога. Во «Вкусе» девушка берет конфету из вазочки, которую протягивает ей служанка. В «Обонянии» девушка плетет венок из гвоздик. Самое сложное толкование досталось на долю последнего, шестого гобелена, где девушка представлена на фоне роскошного шатра. Она укладывает в ларец, протянутый служанкой, роскошное ожерелье. Над входом в шатер вьется надпись, задавшая такую загадку, что многие исследователи даже предлагали считать этот гобелен принадлежащим к другой, полностью утраченной серии. Надпись гласила: «По моему единственному желанию». Иное толкование: «Согласно моей воле». В конце концов, сошлись на том, что великолепный гобелен следует считать вводной частью серии, символом отказа от страстей, диктуемых человеческими чувствами и страстями. Девушка отказывается от страстей, укладывая в шкатулку снятое ожерелье (а не вынимая его оттуда, как полагала Жорж Санд). Версия подтверждалась тем, что некогда кардинал Эрар де ла Марк, архиепископ Льежа, владел ковровой серией «Los Sentidos», где пять чувств были, очевидно, представлены примерно по тому же принципу, как в «Даме с единорогом», и в придачу там имелся шестой ковер, с надписью «Liberum arbitrum», смысл которой был таков же, как и у надписи на шатре: «Свободной волей».

Итак, эта загадка была решена. Но как было объяснить недоумение, возникшее в результате заметок Жорж Санд? Правда, она не всегда была точна в своих описаниях. Так или иначе она описала два «пропавших гобелена» следующим образом: на одном девушка двумя руками держала единорога за рог (явная путаница с «Осязанием»), на другом – сидела на очень богатом троне (скорее всего, здесь отразились впечатления от богатого шатра в шестой части). Это осталось свидетельством, которое нельзя было уже ни подтвердить, ни опровергнуть.

Но (заинтригованная Александра пронесла мимо губ чашку с остывшим кофе) Ялинский далее писал о том, что нельзя было отрицать наличия в замке Буссак и других гобеленов, помимо тех, что стали известны всему миру. Например, в письме от 1841 года Проспер Мериме, тогда занимавший пост инспектора по историческим памятникам, писал своему предшественнику Людовику Витте письмо, где повторял утверждения мэра Буссака, который уверял, что существовали и еще многие другие части серии, куда более великолепные. Мэр утверждал, что их бывший владелец, граф Карбоннье, разрезал гобелены, чтобы обить карету или сделать коврики. Ла Вилатт, который еще в начале девятнадцатого века собрал несколько документов о коврах в Буссаке, сообщал, что, по воспоминаниям его обитателей, существовали и другие куски гобеленов, которые использовались служащими префектуры как коврики для ног. Другими пользовался субпрефект, чтобы защитить пианино при перевозке. Какой они были эпохи, какого стиля, имели ли они художественную ценность, равную гобеленам «Дамы с единорогом», – об этом ничего известно так и не стало.

Ялинский заключал свою статью философским рассуждением о том, что любое произведение искусства, дошедшее до новых времен из Средневековья, представляет собой слишком большую загадку, чтобы разгадывать ее, пользуясь одной лишь логикой. «Как знать, – писал он, – быть может, на какой-нибудь европейской барахолке, или в бабушкином сундуке, или в запасниках провинциального музея будет однажды пойман пропавший единорог из Буссака… Или из знаменитой серии музея Метрополитен, изображающей охоту на единорога. Тем более что стилистическое единство последней серии внушает большие сомнения…»

Александра перевернула последнюю страницу. Это было все. Ее щеки горели. Она залпом выпила холодный кофе, заглянула в чашку, потом в кофейник, словно ожидая найти там еще хоть каплю. К ней подошла барменша:

– Сварить вам еще? Вы докуда едете?

– До Минска… – Она смотрела на молодую женщину, словно не узнавая ее. – Да, сварите, пожалуйста, еще… Мне все равно уже не уснуть!

Та удалилась за стойку. Оглядевшись, Александра обнаружила, что пара, уныло обедавшая за дальним столом, исчезла. Кроме нее самой, в вагоне-ресторане остался только мужчина, перед которым стояла уже не рюмка, а графинчик. Поезд постепенно замедлял ход. Отдернув штору, Александра увидела станцию, которая показалась ей знакомой.

– Лунинец! – громко и равнодушно произнесла из-за стойки барменша, словно угадавшая ее немой вопрос.

Александра взглянула на часы. Была уже половина второго ночи.

«Да, Лунинец… – Она наблюдала в окно за тем, как везут какие-то тележки, вероятно к почтовому вагону. Кто-то бежал по перрону, стремясь успеть на посадку. – Я была здесь два дня назад. И поезд тот самый, о котором рассказывала Марьяна: Брест – Мурманск, прибыл в половине второго. Тогда в него сели двое, мужчина и женщина… Я, получается, волей-неволей иду по следу Натальи, все еще иду!»

Когда ей принесли кофе, состав тронулся. Перрон и здание маленького вокзала остались позади, поглощенные ночью. Наливая себе кофе, Александра случайно задела листки с напечатанной статьей и отдернула пальцы, словно бумага могла ее обжечь.

От статьи у нее осталось жутковатое ощущение. Она как будто слышала вдохновенный голос Ялинского, голос, звучания которого не знала, но он невероятным образом начинал звучать точно так же, как бархатный, спокойный голос Павла. И тому была причина.

«Когда Павел говорил со мной о гобеленах, он попросту цитировал статью! Целыми кусками, словно зазубрил ее! И насчет Союза художника, картонщика и ткача, и насчет средневековых гильдий, и насчет авторства… Сыпал терминами, ошеломлял, ослеплял и оглушал. Я восхищалась его осведомленностью, а имел ли он вообще какое-то понятие о том, что говорил?! Цитировал статью фанатика Ялинского, написанную несколько месяцев назад… Стоя в кабинете, где при нем или им самим был убит Ялинский. В квартире, куда он попал, неизвестно каким образом! Это невероятная, немыслимая дерзость! Идти на такой риск просто так, без расчета?! Нет, гобелены были, и он видел их в Пинске! Такой человек за призраком не погонится, да и его самого призраком считать не стоит. Другое дело, что Зворунской удалось сбить его со следа. Где она сама?! Где она может быть в эту минуту?!»

– Разрешите?

Александра подняла взгляд и увидела стоявшую в проходе между столиков молодую женщину. Та взялась за спинку диванчика напротив того, где расположилась художница.

– Можно присесть? – все так же негромко продолжала женщина.

Александра в недоумении оглядела вагон-ресторан, где, кроме них, была только барменша. Мужчину, сидевшего в обществе графинчика, считать уже не стоило – откинувшись на спинку диванчика, скрестив руки на груди, он дремал. Его голова моталась в такт движению состава.

Художница еще раз взглянула на женщину, пытаясь понять, действительно ли она просит ее разрешения занять место за столиком… И на миг онемела.

Перед ней стояла женщина лет двадцати пяти на вид, среднего роста, с бледным, округлым, ничем не примечательным лицом. Ее светлые волосы свободно падали на воротник синей куртки.

– Пожалуйста, – выговорила Александра. Это короткое слово далось ей с великим трудом.

Женщина молча опустилась на диванчик напротив. Положила руки на столик и тут же их убрала. Когда приблизилась барменша, отрывисто попросила принести кофе и ей.

– И коньяк, если есть приличный, – добавила она.

– Есть «Хеннеси», – с обидой ответила барменша, явно уязвленная тем, что гостья усомнилась в «приличности» ассортимента.

– Двести грамм.

Поставив перед Александрой новый кофейный прибор, барменша ушла. Когда она принялась возиться за стойкой, звеня стеклом в баре, Александра так же негромко, как ее спутница, спросила:

– Вы сели в Пинске? Или здесь, в Лунинце?

– В Пинске, – коротко ответила женщина, то глядя Александре прямо в глаза, то отводя взгляд. Глаза у нее были черные, как глубокая ночь, которая снова неслась за оконным стеклом, не одушевленная ни единым огоньком.

– Насколько я понимаю, вы хотите со мной поговорить? – продолжала Александра с деланным спокойствием. Сейчас она предпочла бы, чтобы ресторан был полон народу, какого угодно, даже предпочтительнее – шумного и пьяного. «Если она сейчас в меня выстрелит, ее никто и схватить не успеет… – неслось у нее в голове. – Нет, не решится, куда ей бежать из поезда… А если ей уже все равно?!»

– Разговор, правда, есть…

Тут она разом замолчала и не открывала рта, пока барменша не поставила перед ней чашку кофе и бокал коньяка. Только когда та удалилась, молодая женщина продолжала:

– Это я вам звонила сегодня… Уже вчера, – поправилась она тут же, – два раза. Но не решалась заговорить.

– Это Павел дал вам мой номер? – Александра с удивлением чувствовала, что боится этой женщины, стрелявшей в ее подругу, все меньше. Почти совсем не боится. «В ней какой-то надлом… Что неудивительно. Сейчас она не способна выстрелить. Она и говорить-то боится!»

– Да, он, – та словно откусила два кратких слова. – Вы сразу поняли, кто я?

– Вы – Наталья Зворунская, – спокойно ответила Александра. – Я искала вас все последние дни. Честно говоря, сперва думала, что с вами случилось страшное несчастье. Потом поняла, что ошибаюсь.

Наталья молча, по каплям, пила коньяк, не поднимая глаз. Ее золотистые ресницы дрожали над краем бокала. Мужчина, дремавший в обществе графинчика, внезапно громко всхрапнул. Барменша оценивающе посмотрела на него из-за стойки, где занималась тем, что полировала полотенцем бокалы, словно прикидывая, не пора ли спровадить посетителя спать в купе.

– Знаете, ведь вас никто не искал с тех пор, как вы уехали в Питер, в конце марта. – Александра, видя, что собеседница не собирается отвечать, решила идти напролом. – Вас могли с тех пор сто раз убить, и никто бы не хватился.

– Так и есть, – неожиданно ответила Наталья и впервые надолго задержала взгляд на лице собеседницы. Александра невольно поежилась. Сейчас она спрашивала себя, не ошиблась ли, решив, что в данный момент ей ничто не грозит. Во взгляде Зворунской не было страха – она оценивала, изучала, словно делая какие-то, ей одной известные, выводы.

– Зачем вы… – начала Александра, намереваясь спросить о покушении на убийство, но запнулась. Вопрос она закончила иначе: – Меня искали?

– Я хотела вас остановить, – Наталья по-прежнему рассматривала ее лицо, словно искала изъяны.

– Очень радикально…

– Наверное, если я извинюсь, это будет звучать нелепо? – Наталья слегка склонила голову набок, прядь светлых волос едва не упала в чашку с кофе.

– Извиняться следует не столько передо мной, сколько перед моей подругой. – Александра решила действовать напрямик, видя, что и собеседница не расположена что-то отрицать. – Она испугалась до смерти, могла погибнуть, а ведь она тут вообще ни при чем! Она понятия не имеет, какова была настоящая цель нашей поездки! Между прочим, у нее двое детей.

– Передайте ей мои извинения, – Наталья словно не услышала упрека. – Но я не хотела… не хотела в нее попасть. Я хотела просто ее напугать, чтобы она… То есть чтобы вы уехали.

– Тот, кто увидит след от пули, подумает иначе, – не сдавалась Александра. – Но я вам поверю на слово. Скажем так, вы чудом не стали убийцей!

Последнее слово она произнесла очень тихо, но отчетливо и, следя за лицом слушательницы, поняла, что сама-то попала в цель. Наталья страшно изменилась в лице. Оно словно омертвело, лишившись мимики и разом обвиснув. Сейчас она показалась куда старше своих лет.

– Вы пугали меня, чтобы я уехала, – безжалостно продолжала Александра, – не стесняясь в средствах. Зачем? Меня нанял Павел, вы знаете, для чего?

– Он мне сказал, – бесцветным голосом прошелестела та в ответ.

– Он сейчас здесь, в поезде? Или вы одна?

– Я приехала одна…

– Как, неужели все же из Питера, на машине? Вы сами были за рулем?

Зворунская устало кивнула.

– Он знает, что вы здесь? – этот вопрос Александра задала с сильно забившимся вдруг сердцем.

– Он звонит, но я не отвечаю на звонки. Держу телефон выключенным.

– Вы стреляли, потому что не хотели, чтобы я нашла гобелены, так? У вас на руках их сейчас нет?

– Не повышайте голос, – просительным тоном ответила Наталья. – Насчет гобеленов… вы очень сильно ошибаетесь. Очень сильно!

Александра недоуменно смотрела на нее.

– Мне все равно, нашли бы вы их или нет, – продолжала Наталья. – Правда.

– Вот как… – медленно, собираясь с мыслями, проговорила Александра. – Тогда почему бы вам не сказать Павлу правду, что в запасниках музея никаких гобеленов нет и никогда не было? Зачем было внушать ему эту мысль? Ведь он до сих пор в это верит!

Зворунская безнадежно отмахнулась:

– А… Он верит только в деньги. Я просто хотела, чтобы вы все это дело бросили, забыли навсегда и уехали. А вы все копались… Поехали в Лунинец зачем-то…

– Узнала, что вы отправились в Питер и прибыли туда как раз утром того дня, когда убили Игоря Ялинского, – в тон ей поддакнула художница.

Зворунская резко осеклась и замолчала, поставив наполовину опустевший бокал. Поезд несся сквозь ночь, барменша исчезла в крошечной кухоньке, мужчина, чья голова болталась на спинке диванчика, жалобно постанывал, мучимый тяжелыми сновидениями человека, уснувшего сидя, в одежде, после порции алкоголя. А художница, перегнувшись через стол, говорила, бросая в лицо слушательнице фразу за фразой.

– В марте вы имели глупость показать этому человеку какие-то гобелены и убедить его при этом, что они числятся в музее. Вы ему соврали. Он тоже вам врал, не называя своего настоящего имени. Но вы сумели увидеть его паспорт. После того как он удрал, вы уволились со скандалом и уехали в Питер. Там вы его нашли. Зачем вы оба отправились к Ялинскому?

– Показать снимки гобеленов, – кусая губы, ответила Зворунская.

– А самих гобеленов при вас не было?

– Нет…

– Понятно, вы не решились везти их с собой, понимая, что Павел – аферист?

Сидевшая напротив женщина горько усмехнулась:

– Получается – так. Кто-то понимает такие вещи сразу, кто-то слишком поздно.

– Бросьте философствовать! – отрезала Александра. – При каких обстоятельствах погиб Ялинский? Только не говорите мне, что он застрелился! У него было любимое дело, признание коллег, жена, в конце концов! Кто в него стрелял? Почему?!

Наталья залпом допила коньяк, оставшийся в бокале, и закрыла глаза дрожащей ладонью:

– Он… Взглянул на снимки и сразу сказал, что это вышивки гобеленовым швом, позднего времени, примерно девятнадцатого века или начала двадцатого. Копии копий. Но интересно было бы взглянуть на подлинники.

– Та-ак… – протянула Александра. – Вы хотите сказать, что Павел нанял меня искать копии копий?

– Павел не слышал этого заключения, – Зворунская по-прежнему говорила, закрыв глаза ладонью, словно не в силах была выносить слабого света настольной лампочки под шелковым абажуром. – Он… вышел в тот момент из комнаты, ему позвонили.

С минуту обе женщины молчали. Затем Александра, безуспешно пытавшаяся осмыслить услышанное, спросила:

– Я правильно поняла, что Павел ничего не знает об этом экспертном заключении? Он до сих пор считает, что это может быть продолжение серии музея Клуатр в Нью-Йорке!

– Да, ничего.

– Ялинский сказал это вам, и вы… Вы, чтобы Павел ничего этого не узнал и продолжал думать, что вы предложили ему купить гобелены огромной ценности… – Александре не хватало воздуха, чтобы закончить фразу. – Вы убили его?!

Наталья убрала руку от лица и сделала отрицательный жест:

– Это вышло случайно… Непонятно, как… Когда он это сказал, я была вне себя. Начала говорить ему всякую чушь, оскорбила, пыталась угрожать. Он вынул из ящика пистолет. Хотел просто припугнуть. Я… Ударила его по руке, выдернула оружие, что-то нажала… пистолет выстрелил.

И после паузы тихо-тихо, словно сама не веря своим словам, закончила:

– Когда Павел прибежал в комнату, все было кончено.

– И вы предпочли ничего ему не говорить про заключение Ялинского, конечно! – Александра смотрела на собеседницу, не в силах справиться с растущим гневом. – Теперь мне все ясно! Почему же вы до сих пор не всучили ему эти тряпки за бешеные деньги и не уехали в свою Норвегию или куда вы там собирались?! Ведь вас никто не искал и ни в чем не обвинял! Что вам помешало?!

Ялинская, продолжая кусать губы, упорно смотрела в окно и молчала.

– Меня вы собирались убить, чтобы я не заявила на вас в питерскую полицию, которая возобновила дело о самоубийстве Ялинского, отлично! – У Александры от бешенства дрожал подбородок, перед глазами все прыгало. – Скажите, а у вас не возникало мысли, что когда вы это сделаете, ваш возлюбленный тут же избавится от вас таким же способом, чтобы не становиться причастным уже к двум убийствам?! Где две жертвы, там и три!

– Да, – хрипло ответила Зворунская. – Возникала. Хорошо, что и вы понимаете, что это за человек.

– Я понимаю, что вы с ним друг друга стоите! – бросила Александра. – И на что вы только рассчитываете теперь?!

– Я надеялась, что он отпустит меня, позволит уехать, жить спокойно… Но я ошиблась. Этот человек хочет получить все. С самого начала так было, – Зворунская обреченно пожала плечами. – Я просто хотела все зачеркнуть, освободиться от него. Когда он сказал, что нанял вас для того, чтобы вы в Пинске, в музее, под видом того, что делаете этюды, все разузнали про гобелены… Наступило отчаяние. Мне стало ясно, что он не успокоится, пока не получит эти тряпки. А когда получит и все поймет, а он поймет, когда сможет посмотреть на них дольше пяти минут… Когда убедится, что все было зря…

Зворунская остановилась, будто подавившись следующими словами.

– Он видел гобелены? Не снимки, а сами гобелены? – спросила Александра.

– Видел. Но очень недолго. Он сделал фотографии. Был очень впечатлен. Купить соглашался только после заключения Ялинского.

– Где сейчас гобелены?

– Какая разница? – умоляюще спросила Наталья.

– Не в музее же! – настаивала Александра. – Они в Пинске? В Лунинце? Зачем вы ездили в Дятловичи? Они там?

– В Дятловичи? – повторила собеседница, изумленно глядя на Александру.

– Как видите, мне стало известно и это! – торжествуя, заявила та. – Вы ездили туда дважды: первый раз четырнадцатого марта, когда Павел еще был в Пинске. Второй раз – в конце марта, после увольнения из музея. Прямо оттуда вы и уехали в Питер, этим самым поездом!

Зворунская слушала, замерев, даже не моргая. На ее лице появилось забитое выражение ребенка, у которого сурово спрашивают невыученный урок.

– Ну же?! – Вид собеседницы окончательно убедил Александру, что она ступила на верный путь. – Гобелены в Дятловичах, у родителей вашего покойного жениха? Вы их там приметили, пока еще ездили к нему в гости и считались его невестой, и вот вспомнили, когда вдруг появился Павел… Остроумно! Первый раз вы появились там, чтобы взять их тайком, во второй – чтобы вернуть в надежное место? Потому что не в ваших интересах было, чтобы питерский авторитетный эксперт их увидел, ведь вы и сами понимали, что в деревенском сундуке вряд ли найдешь вещь, чье место в музее Клуатр? Ялинский думал так, потому что он фанат своего дела, или вовсе так и не думал, а написал в статье для красного словца. Но вы-то понимали, что обмануть его сможете, только показав снимки. Они в Дятловичах сейчас, эти линялые тряпки, из-за которых вы убили человека?!

– Потише! – неожиданно громко произнес мужчина, спавший в обществе графинчика.

Проснувшись, он удивленно тряхнул головой, глядя на женщин. Александра осеклась. Наталья сидела, окаменев. Барменша не показывалась. Получив с немногочисленных клиентов деньги, заперев бар, она, вероятно, считала себя вправе вздремнуть часок.

– Простите, – бросила в его сторону художница.

Тот, проворчав нечто неразборчивое, поднялся и, нетвердо ступая, ушел. Женщины остались в вагоне одни. Страха Александра не чувствовала совсем. Она протянула руку:

– Пистолет, из которого вы стреляли в Пинске, при вас?

– Я выбросила его в реку, – глухо ответила Наталья.

– Что это за пистолет? Тот, из которого убили Ялинского, был при нем, ведь решили, что это самоубийство.

– Я взяла пистолет у Павла. Он… в бешенстве, наверное. И умирает от страха! – внезапно добавила женщина с мстительным выражением лица. – Он ведь трус!

– Значит, у него тоже было оружие… Впрочем, это не удивительно, при его-то образе жизни. Как вы выследили, в конце концов, меня? Как довели до поезда?

– Я хотела сразу уехать из Пинска после того, как… Вы понимаете, после той грозы и того безумия, которое на меня нашло. Но не могла, не могла вас оставить, чтобы вы дальше продолжали копаться в этом деле. Ходила вокруг дома, куда вошла ваша подруга, которую я принимала за вас. Потом увидела, как она возвращается откуда-то, с нею были вы. Потом вы вместе вышли с вещами и отправились на вокзал. Она уехала в Минск. Вы остались. Кто вы были такая? Я не знала ни о какой спутнице, Павел нанял только одного человека. Я шла за вами по пятам, когда вы гуляли по городу вечером… Подходила совсем близко, но вы меня не замечали. Всю ночь следила за старым домом, в котором вы ночевали. С виду он был совсем нежилой. Я подогнала машину к нему поближе и спала в ней. Всего пару часов. Утром вы появились, пошли в тот дом, откуда выходили с подругой, вернулись оттуда с этюдником и сумкой. Отправились к музею, рисовали на набережной… Я начала понимать, что могла сильно ошибиться… Несколько раз прошла мимо…

– Понятно! – кивнула Александра. – Вы услышали мой разговор с заведующей музеем, где мы упоминали вашу фамилию, и поняли, кто я. Вы очень ловки, что не попались ей на глаза! Хотя ей все равно казалось, что она вас утром видела.

Наталья промолчала, зябко обняв себя за локти.

– Как Павел попадает в квартиру Ялинского? – продолжала Александра. – У него есть ключи?

Зворунская кивнула.

– Откуда?

– Он был любовником жены Ялинского, – внезапно отчеканила Наталья, глядя в глаза Александре с такой жгучей ненавистью загнанного зверя, что та оторопела. – Давно! Чуть не с тех самых пор, как они поженились! Она ненавидела его, но не могла избавиться от этой связи. Он умел очаровывать, подавлять, высасывать все силы, волю… У него были запасные ключи от квартиры, он уходил и приходил, когда хотел. И вертел ею, как хотел. Устраивает вас?!

– Боже… – прошептала Александра, чувствуя, как на спине выступает ледяная испарина. – Где эта женщина?! Ведь она два месяца назад продала все коллекции мужа и куда-то якобы уехала… Что вы с ней сделали?!

Наталья не успела ответить – поезд вновь начал тормозить, за окном, вынырнув из начинавшей светлеть ночи, появилась станция. Тут же в вагоне появилась и барменша. Сонно моргая, она выглянула в окно:

– Что там? Ганцевичи? Ой, я испугалась, что заспалась, что Барановичи уже… Ушел этот?

Подойдя к столику, из-за которого встал мужчина, она взяла наполовину полный графинчик и с деланно недовольным видом отнесла его в бар. Затем появилась перед молчавшими женщинами:

– Что-нибудь еще желаете? Повторить? Или закусочку?

Обращалась она в основном к Наталье. Та пожала плечами:

– Еще коньяк… Лимон…

– Есть сыр отличный! – услужливо сообщила барменша.

– Давайте, пусть будет сыр.

Когда та, довольная, удалилась за стойку, Наталья взглянула на свою спутницу со странно спокойным видом.

– Теперь вы знаете все. Вы оставите в покое эти проклятые гобелены или нет? Говорю вам, они не стоят тряпки, на которой были вышиты. Раз так сказал Ялинский!

– А вам что-то очень хочется, чтобы я их оставила в покое! – заметила Александра. – Если им грош цена, то логичнее вам с Павлом не беспокоиться больше о них. Правда, вам придется сказать ему правду. Но вы же говорите, что выстрел был случайностью. Признайтесь ему во всем и идите в полицию. Ничего другого я вам сказать не могу.

– Ничего? – обреченно переспросила та.

– Ровным счетом, – подтвердила художница.

Барменша появилась перед их столиком как раз в тот момент, когда в конце вагона хлопнула дверь. Невольно обернувшись, Александра с ужасом увидела Анелю. Девушка с розовым от сна, растерянным лицом огляделась и радостно пошла к столику.

– Вот вы где! – окликнула она Александру. – Мне и проводник сказал, что вы здесь. Я проснулась, а вас нет, испугалась. И пить хочу…

Александра, молча переводившая взгляд с Анели на Зворунскую, ждала чего угодно. Взрыва эмоций – радостных или гневных, обмена вопросами, упреками… Но только не того, что произошло.

Ни Анеля, ни Зворунская не проявили при виде друг друга ничего, кроме недоумения. Наталья, мельком оглядев девушку, взялась за коньяк. Анеля, едва на нее взглянув, вновь обратилась к Александре:

– Можно мне минералки купить?

– Сейчас, – поднялась Александра. – Я на минуту!

Зворунская, к которой она адресовалась, даже не повернула головы, когда они выходили в тамбур. Там, закрыв дверь, художница так стиснула руку девушке, что та тихонько вскрикнула.

– Тише! – прошептала Александра. – Эта женщина, за столиком… Ты ее видела когда-нибудь?

– Нет! – распахнув глаза, из которых полностью улетучилось сонное выражение, ответила Анеля. – А что…

– Немедленно возвращайся в купе, ложись и не выходи больше. Воды я тебе принесу. Попозже…

Легонько толкнув Анелю в спину, Александра вернулась в вагон. Миновав столик, она подошла к барной стойке, достала из кармана куртки блокнот, ручку и, написав на чистом листке две строчки, молча протянула блокнот барменше. Та, озадаченно нахмурившись, прочитала, быстро взглянула на женщину, сидевшую к ним спиной и потягивавшую коньяк… И молча, с изменившимся лицом, кивнула.

Эпилог

– Ольгу Ялинскую арестовали через час в Барановичах. – Александра, сощурившись, стояла за спиной подруги и оценивала сделанный ею набросок. – Я бы сказала, ты растешь, как пейзажист… Но боюсь, зазнаешься!

– Про свой творческий и духовный рост я все сама знаю! – улыбнулась та, не без удовольствия оглядывая пейзаж, над которым работала. – Как ты от страха с ума не сошла, не понимаю!

– Сейчас и я не понимаю, – призналась Александра, застегивая молнию на куртке до самого горла. – Тем более, выяснилось, что пистолет-то был при ней. Она соврала мне, что выбросила его в реку!

Поднимался ветер, из низин за Пиной вставал туман. Через час должно было стемнеть. Наступали последние дни октября – Александра, как и обещала заведующей музеем, вернулась в Пинск на этюды, пригласив с собой и Татьяну. Они остановились у Мирославы с Анелей, чем очень обрадовали обеих. Мирослава наотрез отказалась брать с подруг плату за комнаты, мотивируя это тем, что и так даром перебрала у Александры много денег. «И потом, вы прокатили в Минск мою Анельку! – добавила женщина. – Сколько она об этом мечтала!»

– Именно из этого пистолета была застрелена Зворунская, – вернувшись к своему этюднику, Александра присела на раскладной табурет. – Экспертиза показала, что в нее стреляли дважды, оба раза в спину. Она пыталась убежать от Ольги и Павла. После убийства Ялинского они прятали ее на даче, в отдельно стоявшем доме, в лесу. Дом принадлежал Павлу. Стерегли ее по очереди, потому что Наталья все время пыталась сбежать. Ну и… Одна попытка ей почти удалась.

Не прикасаясь больше ни к кистям, ни к краскам, Александра следила за медленным течением реки, осенью ставшей почти черной. Лиственные леса за ней уже облетели, а ельники стояли на фоне светлого еще неба угрюмой черной стеной. Где-то кричала птица – протяжно, жалобно, тонким сиротским голосом, словно о чем-то умоляя.

– Мирослава-то была права, когда обмолвилась, что Наталья пропала, как в трясину провалилась! – продолжала Александра, накидывая на голову капюшон. Она начинала замерзать, но подруга, увлеченная работой, холода не чувствовала. – Они сбросили ее в болото, которое было совсем недалеко от дома.

– И с этими чудовищами ты общалась! – Татьяна передернула плечами. – Надеюсь, они получат по полной! Павла этого в Беларуси запросто бы расстреляли! Два убийства!

– Но Ялинского, вероятно случайно, по неосторожности застрелила Наталья, – вздохнула Александра. – Она была вне себя из-за того, что он смешал с грязью ее гобелены, и никаких последствий не просчитывала. Ольга, которая тоже присутствовала при этой сцене, вообще не сразу поняла, что происходит. Когда раздался выстрел, женщины оцепенели. Прибежал Павел (он выходил поговорить по телефону) и запаниковал. Он срочно вывел своих двух любовниц из квартиры и увез за город. Вызывать полицию и объясняться никто из них не собирался. Так они все попали в западню. Павел смертельно боялся разбирательства – весь Петербург знал, что он – любовник Ольги. Не знал только Ялинский. Думаю, его вообще больше интересовали дамы с гобеленов…

Она встала и принялась собирать краски. Татьяна с сожалением оставила кисть и тоже начала собираться. Свет уходил, и пейзаж, который они писали, выглядел уже совсем иначе. За лесом уже горел закат – узкая, лилово-алая полоска, еле видимая из-под пелены тяжелых синеватых туч, ползущих с запада. Птица умолкла, и тишина сделалась от этого особенно глубокой. Слышен был только ровный гул ветра в далеком лесу.

– Зворунская прожила на даче почти месяц. Они расправились с нею в конце апреля. Причем Павел пытается подать это, как убийство из ревности: ее-де застрелила Ольга. Может, так оно и было. Ольга обвиняет его. Дескать, боялся, что девушка выдаст их всех. Куда ей было бежать, кроме как в полицию?

– А потом Павел решил найти гобелены, с твоей помощью… – вздохнула Татьяна, вытирая пальцы, испачканные красками, влажной салфеткой. – И Ольга, которая знала их тайну, молчала.

– Она не придавала этим гобеленам никакого значения! А вот в глазах Павла они приобрели огромную ценность. Наталья хотела их продать, и задорого. Она уверяла его, что гобелены находятся в запасниках, и она с большим трудом вынесла их оттуда ненадолго, чтобы показать ему и сразу вернуть. Наталья давно стала для него лишним звеном в цепи. Он думал, что справится без нее. К тому же она могла заговорить в полиции… Так что склоняюсь к версии, что стрелял все же Павел!

– А я думаю, что стреляла Ольга! – Татьяна принялась собирать в пучок растрепавшиеся белокурые волосы. – Это ведь она, по твоим рассказам, распродала после смерти Натальи все коллекции мужа и отдала деньги любовнику. Зачем? Откупиться хотела! Она помчалась в Пинск, убивать тебя, когда ты сказала Павлу по телефону, что ищешь Наталью, что уже обнаружила доказательства того, что та садилась в питерский поезд. Почему она так испугалась, что принялась по мне стрелять? Да потому, что ее совершенно устраивало то, что Наталью никто не ищет. А ты начала искать! Чего ей бояться, если она не убивала? Все, что ты раскопала, ты бы сообщила питерской полиции, ведь так? Этого она и боялась!

Александра, складывая табурет, задумчиво кивнула:

– Верно… Но и Павел тоже боялся. Ведь он не зря пытался меня остановить с того самого момента, как я приехала в Минск. Рассказал, как умер Ялинский. Потом прямо говорил, что поиски бессмысленны. И все же ему безумно хотелось заполучить эти гобелены! Это желание было больше, чем страх разоблачения. Здравый смысл возобладал в самый последний момент, когда я знала уже слишком много, чтобы послушаться его приказа и все бросить. Было поздно.

– Он знает, что гобелены не настоящие?

Александра улыбнулась:

– Он в это не верит.

– Ну еще бы… – протянула Татьяна. – Попасть за решетку из-за старых тряпок со дна бабкиного сундука! А кстати, что касается убийства из ревности…

Она прищурила глаза с загадочным, всезнающим выражением.

– Ты говоришь, Ольга ненавидела Павла и мечтала от него избавиться. Так вот… Такие связи самые прочные. Страсть умирает, любовь проходит, а ненависть живет десятилетиями. А тут еще эта Наталья появилась… Огонь-то и полыхнул из-под пепла!

– Может быть… очень может быть! – согласилась Александра. – Тем более это вероятно, потому что они оказались немного похожи, эти две женщины! Представь, как это их бесило! Заведующая музеем даже умудрилась издали перепутать Ольгу и Наталью… Я видела фотографию несчастной Зворунской. Тот же самый типаж. Павел был верен своему вкусу!

Собравшись, они поднялись от реки, уже сплошь покрывшейся туманом, к дороге на насыпи. До автобусной остановки было недалеко, в Пинск они должны были вернуться еще до темноты.

Подруги шли молча. Татьяна, которую эта поездка хоть немного отвлекла от собственных проблем, вновь поникла, на ее лице появилось горькое озабоченное выражение. Александра не расспрашивала ни о чем, но из кратких фраз, вырывающихся у Татьяны, знала, что у нее с мужем дело идет к разводу и разделу имущества, хотя последних, решительных слов о разрыве никто из супругов еще не произнес.

– Дети растут, дерзить начали… – вздохнула та вдруг. – Знаешь, Саша, я тебе даже завидую, что ты одна.

– Завидовать тут нечему, – спокойно ответила Александра. – Иногда хочется, чтобы тебя любили. Хочется самой кого-то любить. Семьи хочется, настоящего дома, покоя. А вместо этого приходится работать на каких-то проходимцев!

– Да, но согласись, – заметила Татьяна, – если бы ты не взялась работать на этого проходимца, Зворунскую никогда бы не нашли! Так бы все и думали, что она куда-то уехала, как и хотела!

И Александра с этим согласилась.

Разбрызгивая лужи, в которых отражались багровые закатные облака, подъехал медлительный сельский автобус. Подруги загрузились туда со своими вещами, выискали свободный диванчик в самом конце душного салона и всю дорогу в Пинск ехали молча, как люди, слишком хорошо понимающие друг друга, чтобы много говорить.

Content

Анна Малышева
Мастер охоты на единорога

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Эпилог