Мария Спасская

Черная луна Мессалины

© Спасская М., 2015

© ООО «Издательство «Эксмо», 2015

* * *

Москва, 199… год

Ну, дорогие мои, чем народ удивлять будем? Новый год все-таки…

Константин окинул задумчивым взглядом несколько столиков, за которыми расселись сотрудники ночного клуба, и подбросил мне в бокал с минералкой кубик льда.

– Жарко здесь, Леночка, ты не находишь? Это от софитов.

Я согласно кивнула и взяла под столом его руку, многообещающе улыбнувшись.

– Давид, да выключи ты эти лампы, зря только электричество нагорает! – прикрикнул Константин.

Диджей поморщился, нехотя поднялся с низкого дивана и лениво направился к распределительному щитку.

– А побыстрее нельзя? – В голосе Кости сталью прозвучали командные нотки. – Дышать нечем. Да, Ленусь?

Я снова кивнула, преисполненная сознания собственной важности. Приятно, когда о тебе так заботятся. После неудачного замужества, к тридцати шести годам, наконец-то я нашла того, кого искала. Мама до сих пор отказывается верить, что у нас все серьезно. Но Константин каждый день доказывает обратное.

Познакомились мы необычно. Дождливым осенним вечером я возвращалась домой с завода «Хроматрон», где тянула унылую лямку бухгалтера, и, стоя в пробке на Щелковском шоссе, получила мощный удар в задний бампер. Я чуть не умерла на месте. Сколько я на свою зеленую «пятерку» горбатилась! Как долго выбирала в Южном порту! Скрипя от злости зубами, я выбралась из машины и нос к носу столкнулась с подбившим меня господином. Я ожидала всего, чего угодно – крика, ругани, угроз, но только не того, что мне довелось увидеть. Виновник аварии не был одет по последней бандитской моде в спортивный костюм с лампасами, якорную цепь и фирменные кроссовки. Не было на нем и малинового клубного пиджака с золотыми пуговицами, похожими на ордена загадочных держав.

Узкое лицо с эстетской бородкой и чуть подернутые сединой рыжеватые виски выгодно оттеняла водолазка из тонкой шерсти. Классические брюки оказались именно такой длины, чтобы свободно лежать на элегантных дорогих ботинках. А в прозрачных серых глазах я прочитала не наглый вызов, а искреннее раскаяние. У него была хорошая иномарка, пострадавшая, конечно же, гораздо меньше моих видавших виды «Жигулей». Мужчина выглядел заметно огорченным и сразу же признал свою вину, вызвавшись отремонтировать машину за свой счет.

Так я познакомилась с Костей. В качестве компенсации новый знакомый пригласил меня в свой клуб. Лиловая вывеска «Эротика» не привлекала внимания с улицы, но, судя по обилию публики, популярность заведения была огромна. Я вошла внутрь и обомлела. В моей голове, голове самой обычной бухгалтерши, не укладывалось, что подобное заведение может функционировать в центре Москвы. Децибелы грохочущей музыки зашкаливали. Зал из стекла и бетона поражал воображение обилием зеркал и отражающихся в них огней. Практически обнаженные красавицы извивались у хромированных шестов, установленных на белоснежном подиуме с красной подсветкой. Под потолком шары-стробоскопы, медленно вращаясь, отбрасывали радужные лучи в переполненный людьми зал.

Гости клуба вольготно чувствовали себя на уютных плюшевых диванах, поставленных буквой «П» вокруг невысоких стеклянных столиков, которые грациозно обслуживали официантки, не уступающие в экстерьере стриптизершам. Голые груди их свободно покачивались над подносами с заказанной выпивкой и закусками, длинные ноги в туфлях на шпильках были затянуты в сетчатые чулки. Кроме чулок и туфель на девушках были только трусики, за резинку которых подгулявшие клиенты совали щедрые чаевые. Хозяин заведения провел меня в дальний угол зала за зеркальную загородку и усадил на плюшевый диван. Из нашего уютного уголка был как на ладони виден весь зал, зато нас с Костей никто не мог увидеть.

К концу вечера, узнав, что я пишу стихи, Константин предложил мне место арт-директора. В его глазах была такая тоска по женскому теплу, что я позволила себя проводить. И не пожалела. Конечно, рядом с владельцем «Эротики» огромное количество потрясающих девчонок, но Костя считает, что они слишком молоды и ни одна из них не понимает его по-настоящему. Я не могла не поздравить себя с победой. Мое умение молчать и слушать сделало свое дело. Могла ли я, скучая в бухгалтерии, еще два месяца назад предположить, что буду сидеть в роскошном стриптиз-клубе и решать животрепещущие вопросы праздничной программы на предстоящий Новый год?

– Кость, до Нового года как до луны, – усмехнулся, возвращаясь на место, Давид, не сводя с шефа нахального взгляда.

Держась независимо и дерзко, этот юный бунтарь с прической из спутанных дред всем своим видом показывал, что не Давид должен благодарить владельца одного из самых престижных клубов Москвы за то, что его взяли на работу, а Константин обязан ди-джею по гроб жизни, ибо тот снизошел до него.

– Делаю скидку на то, что ты новенький, – сухо перебил сотрудника Константин, гладя мое запястье, – и можешь не знать, что приличные заведения, дорожащие своей репутацией, начинают готовиться к Новому году еще в сентябре. Итак, господа, – повысил голос Костя, – повторяю вопрос: чем народ удивлять будем?

В стане стриптизерш возникло оживление. Мила склонила белокурую головку к Зое и что-то принялась нашептывать ей на ухо. Смуглая подруга белокурой бестии с вызовом рассматривала Костю, откровенно строя ему глазки. Третья девица по имени Ксю, сидевшая рядом с ними, тоже по мере сил и возможностей демонстрировала шефу свою красоту. Вытянув длиннющие ноги в зеленых лосинах, Ксю откинулась на спинку дивана и томно облизывала жирно накрашенные сиреневые губы. Переливаясь лаком с блестками, пальцы левой руки ее перебирали пластмассовые браслеты на запястье правой. Узкие браслеты-недельки из разноцветного яркого пластика мерно стукались друг о друга, издавая кегельный звук. Только Юлиана сидела спокойно, склонив пышноволосую голову над раскрытой книгой. На мой взгляд, она была классом выше своих подруг, выделяясь среди вульгарных танцовщиц по-настоящему профессиональной подготовкой и утонченной внешностью. Пауза затягивалась. Предложений ни у кого не было.

– Что скажет арт-директор? – обернулся ко мне Костя.

– Может, пригласим Машу Распутину? – широко улыбнулась я. – Народ ее любит.

Серж иронично взглянул на Алекса, оба стриптизера переглянулись с девчонками, и под их заливистый хохот Алекс манерно протянул:

– Скажи-и еще-е группу «Кар-мен»!

– Тогда уж лучше сразу устроить концерт классической музыки и позвать кого-нибудь из виртуозов, – с мягкой иронией проговорил Константин. – Хотя бы Романа Левина. Не сомневаюсь, Ленок, что твой дядя отменит гастроли где-нибудь в Ватикане и ради тебя согласится выступить в нашем стриптиз-клубе. Только вот отчего-то мне кажется, что клиенты ждут от нас другого.

– Можно позвать «Крейзи хорс», – срезал хозяина Давид, припомнив ему давешнее унижение, но Костя сумел красиво выйти из ситуации.

– Этих чертовок слишком много, – сокрушенно покачал головой мой друг. – Не влезут в наш милый уютный кабачок.

– А помните, – подала голос Юлиана, отрываясь от чтения, – американский фильм «Черная луна Мессалины»? Недавно смотрела по видику. Кино мне показалось вполне достойным. Может, поставим аналогичный номер?

– Да есть уже такое шоу, – откинулся на спинку дивана Серж. – Американка, сыгравшая главную роль, под псевдонимом мисс Секси Бум разъезжает с гастролями по миру. В том году я видел ее выступление в Мадриде. Ничего не скажешь, высший класс!

– Лучше самим сделать что-нибудь подобное, – Юлиана упрямо тряхнула каштановыми волосами.

– Чур, я Мессалина! – сверкнул подведенными глазами Алекс.

– А почему это ты? – перешел в наступление его приятель, заносчиво выпятив нижнюю челюсть. – Я исполняю стриптиз лучше тебя. Сам Виктюк звал меня к себе в труппу.

Алекс с неприязнью взглянул на Сержа и тоном обиженного ребенка протянул:

– Бла-бла-бла! Скажи еще, что Бари Каримович валялся у тебя в ногах, умоляя примкнуть к его дружному коллективу!

– Да нет, я серьезно, – прервала дискуссию Юлиана. – Сделаем все сами. Ангажировать Секси Бум нам явно не по средствам.

На внешне бесстрастном лице Константина заходили желваки. Сдавив запястье так, что его холеные ногти до боли впились мне в кожу, владелец «Эротики» вкрадчиво заметил:

– Дитя мое, у меня вполне хватит средств, чтобы заставить плясать голышом на этой самой сцене, – палец его описал эффектную дугу и указал на подиум, – Бориса Николаевича с женой и домочадцами.

Повернул ко мне улыбающееся лицо и проговорил:

– Леночка, будь добра, свяжись с импресарио и организуй нам американскую Мессалину!

– Сделаю, – смиренно откликнулась я. Мессалина так Мессалина. Начальству виднее.

– Ну что ж, решено! Этот Новый год мы встретим в обстановке Древнего Рима. Ленусь, позаботься о рекламе.

– Да, кстати, о рекламе, – встрепенулся ди-джей. – У меня есть креативные друзья-художники. За хорошие бабки они могли бы устроить грандиозный перформанс на Тверской улице…

– Как мы любим красивые слова, – насмешливо перебил Костик. – Перформанс, инсталляция… Знаешь, родной, чем отличается инсталляция от перформанса? Один неглупый человек на днях просветил. Вот нагадишь ты под дверью, позвонишь и убежишь. Хозяин откроет дверь, а тут – опа! Инсталляция! А когда звонишь в дверь, хозяин открывает, а ты – опа! – снимаешь штаны и гадишь, тогда – перформанс! Но и в том, и в другом случае получается совсем нехорошо. Так что не надо нам доморощенных художников, дружок. Леночка свяжется с рекламным агентством Лисовского, ребята смонтируют ролик, грамотно наложат на написанный профессионалами и озвученный хорошими артистами рекламный текст. Пустим по первому каналу в прайм-тайм – от желающих посетить «Эротику» отбоя не будет.

Константин поднялся с низкого диванчика и, хлопнув в ладоши, тоном маститого режиссера воскликнул:

– Ну что ж, друзья! Всем спасибо! Все свободны!

– А мы не будем участвовать? – насупилась Мила, исподлобья глядя на шефа.

– Это уж как американская звезда решит. – В голосе Кости явственно слышалось почти отеческое добродушие. – Понадобится подтанцовка – будете. Нет – отдыхайте. Закатитесь куда-нибудь на Мальдивы с толстосумом-папиком.

– Если только с тобой, Костенька, – игриво подмигнула Зоя.

– Хамишь, красивая! – погрозил ей Костик. – Смотри, не накличь! Мечты имеют свойство сбываться.

Польщенная девица победоносно взглянула на подруг. Те не обратили на словесную перепалку никакого внимания, в отличие от Сержа и Алекса, бросавших на Зою завистливые взгляды. Я подозреваю, что втайне каждый из них не прочь был завести интрижку с Костиком, но тот, к их большому огорчению, оказался не по этой части. Но парни надежды не теряют и время от времени предпринимают попытки обаять хозяина. Со стороны это выглядит забавно, но Костику, должно быть, не до смеха. Москва – город не такой большой, как кажется на первый взгляд, и малейшего повода хватит, чтобы в тусовке поползли нехорошие слухи.

Рим, I век

На Вечный город опустилась полуденная жара. Солнце воспаленным глазом повисло над храмом Юпитера Капитолийского. Со стороны форума на булыжник улиц легли короткие обезглавленные тени. Терпкий весенний аромат, источаемый римскими садами, витал в раскаленном воздухе. Нечеткие контуры строений плыли и плавились от зноя, и мрамор дворцов и базилик казался кроваво-красным. Задыхаясь от жары, быстроногие нубийские рабы несли богатую лектику [1] эбенового дерева мимо шумной базарной толпы. Носильщики удалялись от Палатинского холма, держа направление на видимый из любой части города обелиск, установленный на длинной и узкой платформе в центре арены Великого Цирка. Долетавший из торговых рядов резкий запах специй заставлял их ноздри жадно трепетать, а звуки тамбуринов уличных музыкантов – поворачивать головы в поисках тонких фигурок плясуний.

Оглядываясь по сторонам, нубийцы сбивались с шага, носилки теряли скорость, и тогда из-за расшитого золотом пурпурного полога нет-нет да и показывалась тонкая женская ручка, унизанная кольцами, и плетью заставляла невольников прибавить ходу. На расстоянии нескольких шагов за лектикой походкой легкой и уверенной следовала смуглая рабыня-гречанка, защищая юное личико от палящего солнца и нескромных взглядов накинутым на голову покрывалом. Вдали показались высокие ворота на полукруглом ограждении, через которые выезжали из Цирка победители на скачках.

По мере приближения к гигантскому овальному сооружению, раскинувшемуся на огромной территории Марсова поля, открывались новые детали постройки. На противоположном конце арены высились три башни, и в средней башне виднелись еще одни ворота, не такие большие и пышные, как ворота триумфаторов, ибо предназначались они для всех остальных. Между башнями располагался устроенный по правой и левой сторонам круглый ряд стойл для лошадей, к ним, обогнув заграждения, устремились нубийцы. Рев зрителей, доносившийся с трибун, не оставлял сомнений – сейчас проходит заезд колесницы Флавиуса Скорпа.

Этот красивый возница-раб слыл любимцем публики. Стоя в легкой двухколесной квадриге, прекрасный и стройный, он легонько натягивал поводья, и левая пристяжная изящно заходила на круг, оставляя далеко позади менее удачливых соперников. Золотые кудри его под гладкой кожаной шапочкой развевались на ветру, зеленая туника облегала тренированное тело, янтарные глаза горели неистовым огнем. Сам цезарь не пропускал ни одного заезда великолепного Скорпа, защищавшего цвета императора.

Поговаривали, что юный Флавий состоит с Гаем Цезарем Августом Германиком по прозвищу Калигула в интимной связи и испытывает к нему сильную привязанность, но это было не так. Возница хоть и предавался любовным утехам с императором, но страстью пылал вовсе не к нему, а к знатной патрицианке. Страстью тайной и темной, как черный омут, куда его все глубже и глубже затягивала эта связь. Хотя Калигула, в подражание глубоко чтимой богине Изиде [2] , и сожительствовал с родными сестрами, это не мешало императору свято чтить традиции, заведенные еще Тиберием, и строго блюсти нравственность своих вассалов. Даже последний раб в империи знал, что за любовную интрижку с замужней матроной нарушителю законности грозит смертная казнь.

Носилки остановились у конюшен с левой стороны. Из них показалась изящная женская фигура в белоснежной, богато украшенной шитьем хламиде, капюшон которой мягкими складками закрывал лицо. Дождавшись приотставшей рабыни, патрицианка проследовала в служебное помещение.

– Хлоя, оставайся у двери, – распорядилась госпожа, строго глянув на рабыню тонко подведенными серыми глазами. – Если захотят войти, дай мне знак.

И, распахнув дверь крохотной каморки так, что гречанку обдало крепким запахом мужского пота, шагнула в жарко натопленное помещение со словами:

– Боги даруют мне счастье снова видеть тебя, мой герой!

Радостный возглас Флавия Скорпа был ей ответом. Хлоя успела расслышать, как наездник, задыхаясь от страсти и восторга только что одержанной на манеже победы, выкрикнул:

– Лепида, радость моя! Как я ждал тебя! Как боялся, что ты не придешь!

Еще рабыня успела рассмотреть блестевшее от пота нагое тело юного наездника, в котором отражались языки пламени, раздутого на жертвенной треноге у статуи Аполлона, как две капли воды походившего на самого юного Скорпа. Затем дверь захлопнулась, и девушка, опустившись на корточки, чтобы дать отдых усталым ногам, стала терпеливо ждать, когда госпожа утолит свою страсть с молодым любовником. Скорп был красивый, но совсем не такой, как ее Исаак. Смуглотелый чернокудрый раб из иудеев приглянулся Хлое с того самого дня, когда она впервые его увидала.

Мальчиком-подростком привели иудея в дом к патрицию Мессале Барбату. Хлое тогда только-только исполнилось семь лет, и она состояла при господских покоях. И все эти годы гречанка смотрела на Исаака и видела, что он тоже светлеет лицом при взгляде на нее. Когда никто не видел, молодые люди перекидывались ласковыми словами, и Хлоя верила, что настанет день, когда она отважится сказать госпоже о своих чувствах к Исааку. Размышляя о будущем, гречанка тихо улыбалась, непроизвольно вздрагивая от возгласов, доносившихся из-за плотно притворенной двери.

До сего дня рабыня прислуживала молодой хозяйке, а госпожу Домицию Лепиду обычно сопровождала занемогшая финикийка Скалба. На этот раз взамен недужной старухи благородная госпожа взяла с собой Хлою, и та с тайным трепетом в душе внимала, сидя под дверью, протяжным стонам хозяйки и разгоряченному мужскому рыку. За годы службы в доме сенатора от Хлои не укрылось, что матрона Лепида имела особый дар увлечь мужчину, который ей приглянулся. И каждого из них жена патриция Мессалы Барбата делала своим неизменным и верным поклонником. Не имея опыта общения с противоположным полом, рабыня из рассказов товарок знала, что мужчины – создания крайне непостоянные, и недоумевала, как получается у не слишком-то юной Лепиды ими повелевать?

Заметив в полутемном коридоре приближающуюся скрюченную фигуру, громыхавшую ведрами с водой, рабыня стукнула в дверь условным стуком. Вольноотпущенный сармат, некогда бывший не менее популярным наездником, чем юный Флавий Скорп, подвизался после травмы, сложившей пополам его высокую фигуру, в должности конюха при императорской конюшне. Припадая на одну ногу, сармат доковылял до Хлои, грохнул ведрами об пол и, грозно прищурившись, кивнул на дверь.

– Некоторые думают, что указы цезаря писаны не для них, – со значением проговорил он. – Даже знатных господ за прелюбодеяние император карает смертной казнью. Жене сенатора Марка Валерия Мессалы Барбата не пристало таскаться по конюшням. Но за сотню сестерциев я готов закрыть глаза на шалости твоей хозяйки. Так и передай госпоже Лепиде! Слышишь, ты?

Подцепив скрюченным пальцем, пропахшим лошадиным навозом, Хлою за подбородок, горбун глянул ей в лицо и сально осклабился. Жесткие волосы, собранные на затылке в хвост, седой паклей свисали на давно небритое лицо, склонившееся к испуганному личику гречанки. Грязная повязка едва прикрывала бедра, практически оставляя открытым то, что ей полагалось скрывать.

– А ты ничего, милашка, – хмыкнул горбун. – Не то что старуха, которая сидела тут до тебя. Не хочешь поразвлечься? Пойдем со мной! Не пожалеешь! Меня зовут Глутурин, нам будет хорошо!

Хлою обдало запахом стойла, лука и кислого вина. Она в ужасе отшатнулась и что было сил забарабанила в дверь каморки, за которой скрылась хозяйка.

– Ну ладно, ладно, – попятился сармат, снова подхватывая ведра. – Не шуми! И не забудь, скажи госпоже Домиции Лепиде, чтобы в следующий раз прихватила с собой золотые монеты! Иначе цезарь получит донос, в котором самым подробным образом будут описаны ее любовные похождения.

То и дело оглядываясь на Хлою и дружески подмигивая ей, конюх, переваливаясь на искалеченных ногах, проследовал в конюшню. Загремели ведра, и через некоторое время послышалось довольное фырканье пьющих лошадей, негромкий напев сармата и шуршание суконки о влажную конскую кожу. Вскоре дверь каморки Флавия приоткрылась, и в образовавшуюся щель выскользнула тонкая белая фигура хозяйки в низко надвинутом на лицо капюшоне. Кивнув Хлое, жена сенатора Мессалы торопливо устремилась по коридору к выходу, выскользнула на улицу и через минуту, обогнув овал стены, уже входила в здание Великого Цирка через общий вход.

Рабыня, едва поспевая за госпожой, чуть слышным шепотом рассказывала о беседе с сарматом. На нижнем, каменном, этаже, в ложах для патрициев, матрона Лепида заметила дородную фигуру супруга, восседавшего рядом с их ближайшим родственником Клавдием, и устремилась к благородным мужам, не пропуская ни слова из рассказа рабыни. За время повествования выражение точеного лица патрицианки не изменилось. Лишь дослушав до конца, она, не оборачиваясь, спросила:

– Как имя конюха?

– Глутурин, – пролепетала Хлоя. – Он хотел меня обесчестить, – зачем-то добавила гречанка, как будто именно это могло усугубить вину сармата. Но хозяйка ее уже не слышала. Остановившись недалеко от скамьи супруга, Домиция Лепида словно о чем-то задумалась. На самом же деле внимательно прислушивалась к разговору двух почтенных матрон, сидевших рядом выше, на местах для всадников. Одна из сплетниц, Юлия Паламба, проживала с Лепидой по соседству и была женой военного трибуна пятого легиона Луция Гимения Стратоника.

– Да что там говорить! Лепида и сама большая развратница! Всем известно, что в ранней юности жена сенатора Мессалы возлегла со своим родным братом, а когда об этой связи стало известно, каким-то чудом сумела выкрутиться на суде. И дочь такую же растит, – возбужденно рассказывала подруге Юлия Паламба. – Вчера я видела, как Мессалина смотрит на моего мужа! Еще немного, и эта бесстыжая девчонка, одержимая похотью, набросится на Луция и совратит его прямо на улице!

Матрона Лепида неспешно двинулась дальше, чуть слышно приговаривая, как будто запоминая:

– Глутурин. Юлия Паламба.

В ложе она провела не более нескольких минут, не обращая внимания на арену и устремив взгляд прозрачных серых глаз на установленную перед обелиском пышнобородую скульптуру Нептуна. Морского бога окружали семь изваянных из камня дельфинов, изрыгавших фонтаны воды в небольшие мраморные бассейны. Патрицианке было не до скачек. Ее одолевали тревожные мысли. Потому и не смотрела жена сенатора Мессалы на несущихся наездников, среди которых в одном из заездов снова участвовал Флавий Скорп.

– Что-то случилось? – осведомился патриций, кидая на супругу озадаченный взгляд. – Дома все в порядке? С Мессалиной?

Вопрос был не праздный. Сенатор заглядывал домой крайне редко, основную часть времени проводя на пирах у Калигулы и в разъездах по делам службы.

– Не волнуйся, Марк, дома хорошо, – вымученно улыбнулась патрицианка, поднимаясь со скамьи. – У меня разболелась голова. Пожалуй, поеду, прилягу.

– Цезарь этим вечером посылает меня в провинцию, но к завтрашнему дню я снова буду в Риме, – проговорил благородный муж. – Вернувшись, надеюсь увидеть тебя в добром здравии.

Мессала Барбат поднялся, запечатлел на челе супруги долгий поцелуй и проводил ее жемчужный плащ довольным взглядом.

– Не девочка уже, а все так же хороша, – усаживаясь на место, заметил он, обращаясь к Клавдию.

Тот не шелохнулся, продолжая, как зачарованный, смотреть на стремительно бегущих лошадок, влекущих двухколесные колесницы. Слюна, сбегая по подбородку, капала на тонкую белую патрицианскую тунику, но дядюшка императора этого не замечал. Ум Клавдия был слаб и, поглощенный чем-то одним, был не способен к сторонним размышлениям.

Москва, 199… год

Получив разрешение расходиться, творческий совет ночного клуба «Эротика» пришел в движение. Загромыхали стулья, и стриптизерши поднялись из-за стола, походкой от бедра направляясь к выходу. За ними потянулись оба друга. Только Юлиана продолжала сидеть за отдельным столиком, дочитывая книгу. Стуча желтыми «мартинсами»[3] по надраенному до зеркального блеска паркету, к ней приблизился Давид и по-хозяйски обнял девушку за плечи:

– Юль, ты идешь? До начала работы еще куча времени, успеем где-нибудь перекусить.

– Спасибо, я не голодна. Я сейчас на фитнес, – откликнулась стриптизерша, деликатно убирая с плеча руку парня, захлопывая томик Толстого и торопливо покидая зал. Чуть помедлив, за ней вышел диджей.

– Лен, пойдем ко мне, – настойчиво потянул меня за локоть Костя, обводя взглядом опустевшее помещение.

– Кость, я тоже поеду, – проговорила я, мягко отстраняясь. – Пора забирать Эльку.

Пейджер тревожно пищал из сумки, извещая о новых сообщениях от дочери.

– Никуда твоя Элька не денется, – прошептал мне в ухо друг, увлекая за собой в сторону кабинета, больше похожего на апартаменты класса «люкс».

Как ни соблазнительно звучало предложение, я проявила твердость:

– И все-таки давай в другой раз.

– Слушай, а почему бы вам с Элькой не перебраться ко мне за город? – как бы невзначай осведомился Костя, пощипывая бородку – верный признак того, что приятель настроился на романтический лад. – Дом в Подлипках большой, места всем хватит.

– Спасибо, я подумаю, – с благодарностью улыбнулась я.

– Что тут думать? – пожал он плечами, и обычно жесткие глаза его сделались просительными. – Сегодня же и переезжайте.

– Я так не могу. Я должна обсудить твое предложение с Элькой.

– Какая чушь! – Костик нежно поцеловал меня в уголок рта, туда, где, по его словам, живет улыбка. – Обсуждать с девчонкой личную жизнь! Дети эгоистичны, Леночка, и думают лишь о себе.

– Только не моя дочь, – покачала я головой, отвечая на поцелуй. – Ты ее не знаешь.

– Кстати, почему ты нас не познакомишь? – крепко обнял меня Костик. – Я видел фото Эльки. Помнишь, ты мне показывала снимки с выпускного бала? Не сомневаюсь, мы с ней замечательно поладим.

Замявшись, я молчала.

– Слушай, Лен, а может, ты меня стесняешься? – спросил он, отстраняясь. И от обиженных интонаций в его голосе мне сделалось не по себе.

Стесняюсь – не то слово. Просто не знаю, как объяснить, почему я больше не с Игорем, с которым начала общаться еще пять лет назад. Дочери было двенадцать, когда умер ее отец. С нами он не жил, заявлялся только для того, чтобы занять денег на отдачу очередного карточного долга. И все равно Элька отца безумно любила. Девочка каждый день ждала его и, когда раздавался звонок в дверь, бежала открывать, прихватив заранее приготовленные для папы рисунки. Чаще в дверь звонил кто-то другой, но примерно раз в полгода на пороге появлялся облезлый тип с мертвенным лицом и запавшими стылыми глазами.

– Папочка пришел! – Элька кидалась ему на шею и покрывала поцелуями давно не бритые щеки и вкладывала в безвольно опущенные руки акварельные рисунки, на которых был изображен один и тот же сюжет – счастливые папа и мама идут по высокой траве, а между ними – радостная Элька.

Бывший муж бесцеремонно скидывал дочь с себя и, сунув рисунки в карман потрепанной куртки, заводил одну и ту же песню.

– Лен, мне бы денег, – тянул он. – Ты не думай, я на работу устроился, через месяц получка – я обязательно отдам.

Моя вышедшая на звонок мама поджимала губы и делала знаки глазами: дескать, раз просит – надо дать. Жизнь с мужем-алкоголиком научила ее поистине нечеловеческому терпению и состраданию к сирым и убогим, которому позавидовала бы и мать Тереза. Мама тайком ссужала его пятерками и червонцами, иначе мой бывший давным-давно позабыл бы дорогу к нам. Если же дома оказывалась бабушка, она без разговоров спускала просителя с лестницы.

Бывший муж уходил несолоно хлебавши, и после его ухода вся лестничная клетка пестрела изорванными рисунками Эльки. Минут через десять я выходила с веником, заметала обрывки и сразу выносила мусор на улицу, чтобы дочь, не дай бог, случайно не увидела в ведре то, что осталось от ее подарков. О смерти бывшего сообщила соседка. После зимних каникул мы возвращались из школы, и добрая женщина, догнав нас у подъезда, с деланым сочувствием осведомилась:

– Леночка, не знаешь, где Славу хоронить будут?

И, глядя на мое изумленное лицо, оживилась:

– Как? Разве ты не слышала? Его же нашли за нашим домом. За долги, говорят, убили.

Элька ревела несколько дней, а когда, примерно через месяц, вдруг увидела, как я прощаюсь у парадного с Игорьком, устроила скандал, требуя, чтобы я прогнала его, носила траур и до конца своих дней хранила верность папе. С Игорьком я работала вместе в заводоуправлении и даже в какой-то момент считала его потенциальным женихом, но кавалер мой заявил, что не создан для брака, и дальше банального служебного романчика отношения так и не продвинулись.

Но Элька, в конце концов смирившаяся с утратой отца, через какое-то время уже Игорька рассматривала как того единственного и неповторимого, с кем я обязательно должна связать свою жизнь. А как же иначе? Ведь мы же целовались у подъезда! Моя милая девочка полагала, что любовь может быть одна-единственная и на всю жизнь, и я была бы не матерью, а чудовищем, если бы решилась разрушить ее детское заблуждение. Поэтому я до сих пор и не рассказываю о Костике.

– Ничего не стесняюсь! Кость, не говори глупостей, – отмахнулась я. – Просто еще не время.

Друг недовольно дернул плечом, но, соблюдая приличия, все же проводил меня до дверей.

Дочь я забираю из медицинского института, где она учится на факультете педиатрии. Стать врачом Элька мечтала с раннего детства. Каждый вечер, возвращаясь из садика, мы заходили в аптеку и покупали целый пакет аскорбинки, а на следующее утро Элька раздавала ребятам в своей группе «лекарство от врак и драк». При этом дочь уверяла товарищей, что, съев аскорбинку, они на весь день получили заряд доброты и дружбы. Воспитательница только руками разводила, видя, что с появлением в садике Эльки в группе прекратились ссоры.

После школы дочь, не раздумывая, подала документы в Первый мед и сразу же прошла конкурсный отбор, ибо мастеров спорта охотно принимают во все столичные вузы, а Элька со школы занималась плаванием. И даже достигла в этом виде спорта приличных результатов, став мастером спорта, что и поспособствовало ее дальнейшей карьере. Забирая Эльку из института, я отвожу ее на теннис – это по вторникам и пятницам, а по понедельникам и средам девочка ходит на бальные танцы. В субботу у нас бассейн. После занятий мы обычно заходим в кафе-мороженое, съедаем по шоколадному шарику и возвращаемся домой.

Живем мы у моего дяди, он сам так захотел. Мамин брат – известный пианист Роман Левин, тот самый, о котором на совещании упоминал Константин. Дядя много гастролирует, собирая полные залы по всему миру. Человек он не бедный, и ему не составило большого труда выкупить целый этаж в доходном доме дореволюционной постройки в самом конце Первого Басманного переулка, где прошло их с мамой детство. Да и мое детство тоже прошло в многокомнатной квартире с просторной кухней и высоченными потолками и антресолями, забитыми разными интересными вещами.

Мама любит повторять, что Рома всегда был самым лучшим братом, и хотя увлеченно занимался с утра до позднего вечера на стареньком фортепьяно, стоящем в проходной комнате их необъятной коммуналки, он все равно находил время для младшей сестры, чтобы сводить на каток на Чистых прудах или на мультики в ДК автомобилистов.

Я была подростком, когда мой прославленный дядя женился на Тане. Вдохновленный идеей собрать семью под одной крышей, Роман в тот же год расселил коммуналку и позаботился о том, чтобы всем нам хватило места. Сразу же после свадьбы молодожены отправились на горнолыжный курорт Церматт. Никто и представить себе не мог, что в Швейцарских Альпах случится несчастье и сошедшая лавина навечно погребет под собой молодую Ромину жену. Трое суток работала бригада спасателей, усиленная добровольцами из отдыхающих, но бесполезно. Откопали из снежных завалов некоторые вещи Татьяны, нашли даже лыжи, но тела так и не обнаружили. Раздавленный и уничтоженный, дядя вернулся в Москву и устроил пышные похороны своей любимой, положив в землю пустой гроб. Больше он так и не женился, ни на минуту не забывая о Танечке.

Я выросла, вышла замуж и ушла из нашей квартиры, но, как оказалось, ненадолго. Вернулась я обратно уже с маленькой Элькой. Бабушка, мама и дядя приняли в воспитании моей девочки самое горячее участие. Бабушка, пока была здорова, занималась развитием Элькиных творческих способностей, обучая малышку рисованию и языкам, мама уволилась с работы и стирала, убирала и готовила, а дядя Рома из зарубежных поездок привозил моей девочке самые красивые платья, какие только мог найти в фирменных магазинах европейских столиц.

Белое пальто дочери и ее развевающиеся на ветру черные кудри я увидела издалека. Скромно потупившаяся Элька скучала у обочины недалеко от метро «Фрунзенская», ожидая, когда я подъеду. Рядом с ней стоял черный «Паджеро», из которого выглядывала нахальная физиономия уличного приставалы. Облокотившись на опущенное стекло, речистый кавказец уговаривал мою девочку сесть к нему в машину. Но Элька, воспитанная в строгих традициях интеллигентной бабушкой, категорически отказывалась от сомнительного предложения. Я притормозила рядом с внедорожником и окликнула дочь. Элька смущенно одернула приподнятый ветром подол пальтишка и, обогнув транспортное средство незадачливого кавалера, проворно уселась рядом со мной, подставив холодную щеку для поцелуя.

– Привет, мамуль, – улыбнулась она, скидывая с головы затейливо вывязанную «трубу»[4]. Карие глаза ее, как фонарики, вспыхнули радостью, и лицо озарилось внутренним светом. – Где так задержалась? Я уже начала волноваться.

– Что, проходимцы всякие липнут? – чтобы не отвечать на провокационный вопрос, усмехнулась я, кивнув в сторону продолжавшего чего-то дожидаться кавалера, с надеждой поглядывающего в нашу сторону.

– Это пятый за те сорок минут, что я тебя здесь жду, – зарделась Элька. – Я уже хотела поехать на метро.

– Ну и зачем тебе эта сутолока? Раз я обещала заехать за тобой, значит, обязательно приеду, – проворчала я, задетая справедливым замечанием. – Ну что, домой? Перекусим, и на аэробику.

– А как дела в твоей скучной бухгалтерии? – Дочь смешно наморщила нос, всем своим видом давая понять, что она и дня бы не выдержала в подобном месте.

– В моей скучной бухгалтерии Марина уходит в декрет, Светлана Андреевна собирается на пенсию, а Ольгу бросил муж, – пустилась я в фантазии, придумывая, как могла бы сложиться жизнь моих бывших коллег из душной комнатки на третьем этаже заводоуправления.

– Бедная ты моя. – Она потерлась щекой о мое плечо. – Какая у тебя жизнь унылая!

Я улыбнулась, коснулась губами Элькиного носа и согласно кивнула.

Москва, 1952 год

– Котик, не отставай! Мы опаздываем!

Мама дернула Котю за руку и прибавила шагу. До красивого дома с просторным палисадником и белым гипсовым горнистом в самом центре двора они шли всегда пешком. Можно было от метро доехать на автобусе, но ждать автобуса еще дольше, чем идти. Галоши то и дело сваливались, мама останавливалась и, ругаясь на бестолкового сына, снова и снова вдевала валенок в галошу. Когда остановились в очередной раз, мама строго посмотрела на Котю, как будто это он сам скидывал калошу, вдела в нее валенок, поправила висевшую на плече холщовую сумку и, не оглядываясь, устремилась вперед, к дому, где жила Королева Ведьм. Котя громко икнул и, оскальзываясь на ледках, припустил за мамой бегом.

Он всегда икал, если долго плакал. А плакал Котя всю ночь, потому что боялся страшную ведьму, у которой они теперь жили. В ее жилище пахло пылью – как на чердаке барака в гарнизоне, где служил Котин отец. Подниматься на чердак Коте строго-настрого запрещали. Но отец уходил на службу, мать отправлялась в гарнизонную прачечную, заперев Котю в их тесной комнатке, и соседский Андрейка сразу же стучался в заклеенное синей изолентой оконное стекло.

– Малой! – звал он с улицы. – Айда с нами на чердак!

Интерес старших товарищей к маленькому Коте был не случаен. Все дворовые мальчишки знали, что вечно пьяный Котин папа оставляет початые пачки «Казбека» на серванте. И подбивали Котю воровать отцовские папиросы, но аккуратно, не наглея, так, чтобы не вызвать у родителей ненужных подозрений. Краденые папиросы полагалось отдавать дворовым приятелям. Набив карманы картонными гильзами с табаком, Котя подтаскивал к окну отцовскую гантель, забирался на стул, со стула переползал на подоконник, кряхтя, замахивался чугунной чушкой и с силой ударял по оконному шпингалету. Шпингалет опускался, открывая путь на улицу. Распахнув обе створки, Котя торжественно слезал прямо на руки мальчишек.

Сбившись в стайку, ребята бегом огибали барак, заходили с черного хода и, поднявшись по скрипучей лестнице на чердак, просачивались сквозь прутья заграждения, на которых покачивался увесистый замок. И, расположившись на перевернутых ящиках от снарядов, выкуривали добычу, щекоча нервы страшными историями. Истории бывали разные – про черную руку, про дьявольский автобус с номером, состоящим из трех шестерок, про женские ногти в мясных пирожках и парикмахера-убийцу. Ну и, конечно же, про ведьм и колдунов. В благодарность за оказанную услугу Коте предоставлялось право выбора, и чаще всего мальчик просил рассказать какую-нибудь историю про ведьму.

На ведьмах специализировался Андрейка. Старший товарищ обставлял рассказы с театральной пышностью, и Котя трепетал и боялся гораздо больше, чем во время других повествований. Когда глаза привыкали к полумраку чердака, куда сквозь заколоченные досками окна с трудом пробивался солнечный свет, ребята занимали привычные места. Андрейка неизменно усаживался на место вожака у пыльного окошка. Подождав, когда мальчишки устроятся кто где, рассказчик раскуривал папиросу и, указывая на сухие белесые метелки пахучей травы, развешанные на вбитые в балки гвозди, небрежно вопрошал:

– А знаете, ребя, для чего здесь полынь?

– Ну, для чего? – хмыкал Макс, с восхищением глядя на кольца дыма, медленно выплывающие из округленного Андрейкиного рта.

– Чтобы отвадить ведьм! – понижал голос рассказчик, выпуская очередное неровное кольцо и передавая папиросу следующему курильщику.

– Да ладно, Дрон! Откуда здесь ведьмы? – кривил тонкие губы, неумело затягиваясь, Васек.

– Знаешь горбатую бабку, которая живет у развалин старой церкви? – прищуривался Андрейка, четвертый год ходивший в сельскую школу и знавший окрестности как свои пять пальцев.

– Ну? – неуверенно отзывался Васек, и по голосу было понятно, что бабки он не знает. – И че?

Андрейка подавался вперед и, тараща честные глаза, понижал голос до свистящего шепота:

– Я сам видел, как она на кладбище покойника жрала!

– А где она его взяла? – недоверчиво интересовался Котя, на всякий случай пересаживаясь поближе к лестнице. А вдруг полынь не подействовала и ведьма притаилась где-то на чердаке?

Чувствуя сомнения товарищей, Андрейка, чтобы поддержать авторитет, принимался живописать картины одна кошмарнее другой. Но с вариациями, чтобы не надоесть слушателям.

– Пока вы, мелюзга, в кроватках своих спали, мы с Володькой прошлой ночью на кладбище пошли. Идем и, это, видим – перед нами по дороге шкандыбает скрюченная седая карга с выкаченным глазом, затянутым бельмом.

Мальчишки слушали, разинув рты, и ни у кого не возникал резонный вопрос – как смельчаки темной ночью сумели рассмотреть не только седину в старухиных волосах, но и бельмо на ее глазу?

– Когда мы только на дорогу выходили, – продолжил рассказчик, добивая первый бычок, вернувшийся к нему по кругу, – не было бабки, вот честное пионерское! А потом, гля, перед нами тащится. Подошла, значит, старуха к воротам кладбища, и, гля, она уже с другой стороны ограды! Только что была на дороге – и уже бредет среди могил! А ворота-то на замок закрыты! Мы пролезли в дырку и видим – склонилась она над свежей могилой и землю руками, вот как собака, разрывает. Володька хотел убежать, но я ему не дал. Пионеры должны быть смелыми. Раз уж пришли – надо остаться до конца и посмотреть, что будет дальше.

– И чего было? – испуганно пискнул белобрысый Макс.

– Могилу она разрыла, вот чего, – еще больше выкатив глаза, прошептал Андрейка. – Потом затрещали доски, и мы с Володькой догадались, что это старуха ломает гроб. Володька чуть было не обделался от страха. Прикиньте, ребя, какая силища нужна, чтобы выломать крышку гроба и вытащить покойника за ноги из могилы? Мертвяки же после смерти тяжеленные и весят, наверно, как сто тыщ гаубиц! А может, даже больше…

– А потом чего? – нетерпеливо перебил его Васек.

– Ну, чего-чего? Проволокла старуха покойника через могилы, перекинула через кладбищенские ворота и вытащила на дорогу, – нагнетал обстановку «очевидец». – Мы тихонечко двинулись за ней. Остановилась бабка на перекрестке, оторвала у мертвяка руку, как если бы это была вареная куриная ножка, и стала жадно глодать. Идет по дороге и хрустит косточками. Идет и хрустит. Обглодала и кости выкинула. Потом оторвала ногу. И тоже сожрала. Пришла к развалинам церкви, разбежалась и врезалась лбом в кирпичную стену. Обернулась собакой, втащила в зубах остатки трупа на паперть, а там ее уже дожидалась целая стая черных псов.

– Ну а потом-то чего? – теребили Андрейку ребята, ожидая необычной развязки.

– Чего-чего! Растерзали они остатки мертвяка, и всех делов, а мы с Володькой вернулись домой, – скомкал концовку рассказчик, давя о деревяшку перекрытия последний окурок и поднимаясь с перевернутого ящика.

Одноклассник Володька был неизменным участником Андрейкиных приключений. Особая ценность его состояла в том, что ни опровергнуть, ни подтвердить слова Андрейки его дружок не мог, и не только потому, что жил далеко от гарнизона в частном доме на окраине села, а еще из-за того, что был немой. Иногда повествование принимало другой оборот, и колдунья, учуяв на кладбище человечину, бросала недоеденного мертвеца и, скаля окровавленный рот, пускалась за смельчаками в погоню.

– Мы с Володькой пулей забегаем в заброшенную церковь – больше-то спрятаться негде! – страшным голосом вещал Андрейка. – А там целая свора черных сук. Морды злющие! Рычат! Клыки скалят! Глазищи полыхают зеленым огнем! А вожак ихний – здоровущий такой кобель – на алтаре лежит и ждет, когда его прислужницы нас загрызут, чтобы первому отведать нашего мяса. И тут в церковные двери входит старуха. Уставилась на Володьку своим сизым бельмом и идет прямо на нас. Вытянула руки, зубы выставила, из угла рта кровавая слюна стекает. Володька как рванется, чтобы сбежать! И тут петух прокукарекал, и разом все исчезло. Смотрим мы по сторонам – ни старухи, ни собак, ни вожака ихнего на алтаре. Только кирпичные стены, размалеванные голыми тетками, да обломки иконных досок под ногами хрустят.

– А как отличить обычную старуху от ведьмы? – Голос Коти дрожал от любопытства и ожидания чуда.

– Ну, у ведьмы всегда есть хвост, только она его не показывает, – со знанием дела начинал загибать Андрейка перемазанные чернилами пальцы. – Еще обязательно копыто на одной ноге. Из-за него колдунья не может нормально ходить и потому хромает. А у Королевы Ведьм аж целых два копыта! Она вообще при людях не ходит, чтобы не стучать ногами по полу и себя не выдать. Часто бывает горб – в него ведьма прячет свои дьявольские крылья. Ну, амулеты у нее всякие колдовские – это уж само собой. С их помощью она колдует. И злая, конечно же. Детей ест. И не только детей. Вообще живые люди – ее любимое лакомство. А когда до живых добраться не может – обходится мертвечиной. Как та, кривая, с бельмом.

– Врешь ты все! – не выдерживал Васек, ревновавший к успеху товарища. – Чем докажешь?

Андрейка выхватывал из кармана что-то белое, ссохшееся, пятипалое и, тыча страшным предметом в ребят, завывал:

– Это рука мертвеца! Ведьма ее обронила, а я подобрал!

Перепуганные мальчишки с визгом просачивались сквозь прутья решетки, и бросались бежать с чердака вниз по лестнице, и только во дворе приходили в себя.

– Никакая это не мертвецкая рука, а куриная лапа, – предпринимал Васек попытку бросить тень на Андрейкины страшилки. Но Котя ему не верил. Он мог бы поклясться, что собственными глазами видел фрагмент человеческого скелета. На следующий день мальчик снова крал у отца папиросы и шел с приятелями на чердак, чтобы получить очередную порцию леденящего душу ужаса. Мама не одобряла таких походов и ходила ругаться к отцу Андрейки, но прапорщик Иванов только отмахивался. Пацанва, мол, что с них возьмешь. Он и сам в их возрасте беспризорничал, спал в канализационных трубах и нюхал марафет. А нынешние дети одеты, обуты, сыты и всего лишь курят папиросы. И что в этом плохого? Пусть ребятишки легкие развивают – здоровее будут. Но маму беспокоило вовсе не курение дворовых мальчишек. После походов на чердак Котя плохо спал и боялся один оставаться в их тесной барачной комнате. И когда семья уезжала из гарнизона, мама даже радовалась, что Котя больше не будет слушать Андрейкины истории.

Котя помнил поезд, на котором они ехали в Москву. Гудящая и ревущая махина днем и ночью стучала колесами через заснеженный лес, и мальчик прижимался носом к обледеневшему окну и, сделав дыханием глазок, не отрываясь, смотрел на бегущие мимо деревья, одетые в белые шапки и пушистые снежные воротники. Детскую душу томило ожидание чего-то прекрасного, которое непременно должно было случиться в самой замечательной на свете столице нашей родины. Когда Котю укладывали спать в узком купе и думали, что он заснул, мама горестно говорила:

– Ну и кому, Леш, была нужна твоя бравада? До увольнения в запас оставалось всего ничего! Тебе обязательно надо было напиваться и бить по лицу полковника Тищенко? Разве ты не знал, что выгонят из армии без выходного пособия?

– Молчи, женщина! – сдвигал папа к переносице густые брови, угрожающе сжимая кулак. – Твой номер шестнадцатый! Может, я специально дал ему в морду, потому как всегда хотел жить на гражданке! Я столяром-краснодеревщиком, может быть, устроюсь!

Котя знал вспыльчивый, но отходчивый характер отца, из-за которого сыну часто доставалось ремня, зато потом перепадали твердые, как камень, карамельки в прилипших намертво бумажках. Их нужно было долго лизать, отмачивая, чтобы добраться до конфеты.

– В гарнизоне хоть крыша над головой была, – скорбно тянула мама. – Теперь ни жилья, ни работы.

– Не дрейфь, Наташка! Прорвемся! – широко улыбался отец, и лицо его становилось почти что красивым. – Что-то душно здесь. Пойду в вагон-ресторан, освежусь.

Он возвращался, когда Котя уже почти спал, и, сопя и всхрапывая, лез с поцелуями к маме. Дородная тетка на верхней полке начинала ворочаться, кряхтеть и недовольно бормотать, что хоть бы мальчонки своего постеснялись. И только в последнюю ночь отец не забрался на мамину полку, а подхватил сонного сына на руки и прижал к своей жесткой колючей груди в синей олимпийке.

От отца пахло водкой и папиросами, и Котя очень не любил этот запах. Это был запах тревоги и ссор. Его всегда сопровождали мамины слезы и перекошенный злобой рот отца, который выкрикивал страшные ругательства, проклиная военное училище, в которое его запихнула дура-мать, хотя он всегда мечтал реставрировать старую мебель. Сейчас же отец, хоть и пах табачным дымом и водкой, специальным шуточным басом говорил Коте в сонное ухо: «Ну что, Кот? Ты готов к знакомству с бабушкой? О-го-го, брат, что это за женщина! Гранит! Бетон! Не-ет! Она не из плоти и крови, как мы с тобой! Она из железа! Она революцию делала!»

Котя окончательно проснулся и залился безудержным смехом – ему казалось, что грозный папин голос никак не вяжется с добрым словом «бабушка». Своих бабушек он не видел. Мамина мама жила где-то очень далеко и внука ни разу не навестила, а вот к мальчишкам в военный городок бабушки приезжали довольно часто. Все они были приветливые, угощали дворовых ребят печеньем и дарили внучатам подарки. И Котя, сойдя с поезда, с волнением и тайной радостью ждал встречи со своей собственной бабушкой, выбрасывая из кармана мелкий мусор и расчищая место под дары, которыми его вот-вот осыплют.

Москва, 199… год

Связаться с импресарио порнозвезды оказалось непросто. Уже на следующий день после собрания креативной группы я отправила Лео Фишману факс, на который он мне ответил лишь через месяц. Американец писал, что график мисс Секси Бум расписан на пять лет вперед, ее ждут площадки Бродвея и Лас-Вегаса, и в планы мегазвезды не входит выступление в мало кому известном российском стриптиз-клубе. Хотя Костя и не подал виду, но я все равно заметила, что отказ американца его изрядно огорчил. Все, что нам оставалось, – это срочно придумать, кем заменить строптивую Секси Бум.

Но ближе к Новому году, когда мы уже договорились с широко известной в узких кругах Группой Экспериментального Секса, я получила согласие на приезд американской Мессалины. К согласию прилагался изрядный райдер, включающий в себя пятизвездочный отель, машину представительского класса, четырехразовое питание в ресторане, одноместные номера для команды звезды – все должно было быть по высшему разряду. Честно говоря, сумма выходила довольно приличная, но Костя с радостью согласился, заявив, что престиж заведения он ценит превыше денег. Думаю, это обычный прием порнодивы – морочить голову до последнего, дабы набить себе цену.

И вот, наконец, после стольких тревог и волнений, за пару дней до Нового года я стояла в толпе встречающих в зале аэропорта «Шереметьево», держала табличку с именем импресарио и всматривалась в лица проходящих мимо людей, выискивая мисс Секси Бум. Я помнила ее эффектное лицо по фильму, специально просмотренному вместе с Костиком в ознакомительных целях, и была уверена, что не ошибусь. Но мимо текли шумные людские толпы, обсуждая предстоящие праздники и свои насущные дела, а ярких зеленых глаз, рыжих волос и чувственных губ мисс Секси Бум не было и в помине. Вдруг меня сзади тронули за плечо, и от неожиданности я чуть не выронила табличку. Обернувшись, увидела высокого представительного мужчину без возраста в длиннополом бежевом пальто. Шею его украшал полосатый шарф в пастельных тонах, один конец которого он то и дело перекидывал через плечо.

– Добрый день, я Лео Фишман, – по-английски сообщил обладатель шарфа. – Госпожа Левина, будьте так любезны, пройдемте в полицейский участок аэропорта.

Не дожидаясь ответа, импресарио развернулся и двинулся к дальнему концу зала, где светилась вывеска «Милиция». Расталкивая попадающихся на пути людей, я устремилась следом за Фишманом к стеклянным дверям отделения. Запыхавшись, вбежала за ним в участок и первым делом увидела разодетую в соболя даму в темных очках и надвинутой на лоб высокой шапке из лисьего меха. Любительница мехов сидела на стуле, лица ее не было видно, но сжатые в нитку губы с опущенными вниз уголками говорили о крайней степени недовольства.

Рядом с дамой восседал худой бледный юноша с гладко зачесанными назад волосами цвета воронова крыла, необычайно похожий на вампира, какими их изображает массовая культура. На соседнем стуле развалилась рыхлая бритая девица в немыслимом стеганом балахоне. Напротив иностранцев тосковал милицейский майор, вертя в пальцах шариковую ручку. В центре стола белел заполненный протокол. Импресарио перегнулся через стол, подцепил бумагу холеными пальцами, поднес к глазам и без особого любопытства принялся читать.

– Госпожа Левина, – сообщил он, отрывая от документа снулые глаза, – у вас проблемы.

– Простите? – покосилась я на майора, ожидая разъяснений, и тот раздраженно проговорил:

– Не пойму, из-за чего сыр-бор. Здесь, в аэропорту, у этой гражданочки, – он махнул подбородком в сторону дамы в соболях, – украли сумку с какими-то побрякушками. Насколько я понял, так, ничего ценного. Лабуда.

– Потрудитесь выражаться прилично! – повысил голос Лео Фишман, продолжая общение на родном для себя языке, из чего я сделала вывод, что раз американец понял замечание майора, значит, вполне прилично знает русский. – Моя жена знаменитая актриса! Она популярна во всем мире! Мисс Секси Бум проявила лояльность, приехав в вашу страну на гастроли, и не успела она ступить на землю варварской России, как пропал очень важный элемент ее костюма! В похищенной сумке находилась точная копия лунного гребня, с которым, как известно, не расставалась жена императора Клавдия, вошедшая в историю как Мессалина.

Глядя на сложенный горкой у дверей багаж иностранцев, состоящий из роскошных сумок «Луи Вюитон», в принципе я вора понимала. Мало кто смог бы пройти мимо такого лакомого куска, как американская порнозвезда, словно кричащая всеми своими мехами и сумками: «Ограбьте меня немедленно!»

– Думаю, варварская Россия не много потеряет, – ехидно заметил майор, переходя на язык потерпевших, – если такая, с позволения сказать, актриса, как госпожа Секси Бум, не выступит в Москве. Порнографии у нас и своей хватает. Для этого не нужно прилетать из-за океана. В «Интуристе» Мессалин хоть отбавляй!

– Вот и отлично! – Жесткая складка залегла у губ американца. – Мы сейчас же вылетаем обратно в Нью-Йорк! Я пригласил вас, госпожа Левина, исключительно для того, чтобы вы поняли, что гастроли срываются не по нашей вине, и ни о какой неустойке не может быть и речи.

– То есть как это, вылетаете обратно? – не поверила я своим ушам. – Из-за гребня? Разве нельзя пропавший реквизит заменить другим?

– Сразу видно, что вы не знаете, о чем говорите, – неприятно усмехнулся Фишман. – Я культуролог, неоднократно участвовал в международных конгрессах и форумах и не раз выступал консультантом на съемках фильмов об античности. И потому как никто другой знаком с особенностями костюма жены императора Клавдия. Лунный гребень для ее образа просто необходим. Мы специально для «Черной луны Мессалины» заказывали точную копию гребня, хранящегося в музее Революционной истории.

– Вот и славно, – обрадовалась я. – Раз все так просто, закажем еще одну копию!

– Не думаю, что это хорошая идея, – скривился импресарио, потирая под шарфом вспотевшую шею. – Вещица очень сложна в исполнении. Мастер работал над заказом две недели, а потом еще неделю устранял недостатки, на которые я ему указал.

– А если взять гребень в музее? – не сдавалась я. – На пару дней?

– Кто же вам позволит вынести из музейных стен столь ценный экспонат? Это одно из главных украшений экспозиции, посвященной Александре Коллонтай, и вряд ли сотрудники музея решатся с ним расстаться.

– Коллонтай? Первая в мире женщина-посол? – встрепенулся майор, неожиданно продемонстрировав знание истории родной страны. И вяло полюбопытствовал, выбивая шариковой ручкой дробь по столу: – И как же он к ней попал?

– Подарил друг детства, некий царский офицер, – пояснил осведомленный культуролог.

– Вас не должно волновать, как я добуду гребень, – горячо заверила я Фишмана, снова возвращаясь к волновавшей меня теме разговора. – Главное, что я обещаю утрясти этот вопрос. А милиция тем временем поймает вора и вернет вам реквизит в целости и сохранности. Ведь поймаете?

Взгляд, который я кинула на майора, растопил бы даже ледяную глыбу, но страж порядка не пожелал мне подыграть, неопределенно пожав погонами.

Подхватив несколько сумок иностранцев, я весело глянула на заграничную звезду и оптимистично предложила:

– Ну что, мисс Секси, пройдемте к машине? А то шофер заждался!

Лео немного подумал и согласно кивнул, помогая подняться со стула путающейся в шубе супруге, так и не проронившей ни слова за весь наш разговор.

Я слукавила. Водитель заказного лимузина особенно нас не ждал. Развернув на рулевом колесе «Спид-инфо», он ел беляш, заодно пробегая глазами статьи и собирая на газету капающий из мясного пирожка сок. Оплата ему шла почасовая, и чем дольше американцы выясняли ситуацию с пропавшим багажом, тем больше он зарабатывал. Заметив подошедших к его длинному и не слишком-то новому транспортному средству пассажиров, водитель скомкал газету, вытерев ею руки, и дернул за рычажок под рулем, открывая багажник. Но Лео Фишман класть сумки не торопился. Он недоверчиво рассматривал авто, точно не мог взять в толк, как на такой машине ехать.

– Послушайте, госпожа Левина, – постояв так с минуту, обернулся он ко мне. – В райдере записано, что Секси Бум должна передвигаться на авто представительского класса. А что нам подали?

– Чем же плоха машина? – удивилась я. – Чисто вымытая, черная, блестит! Водитель в ливрее и фуражке, в салон поместится цыганский хор!

– Она же старше моей бабушки! И гораздо уродливее, – фыркнул импресарио. – С чего вы взяли, что мы согласимся ехать на таком старье?

– Не на старье, а на раритете, – заливалась я соловьем. – Превосходный «ЗИС-110», тысяча девятьсот сорок восьмого года выпуска, доведенный русскими умельцами до состояния лимузина. Больше вы нигде на таком не покатаетесь!

– Черт с вами, ехать-то надо, – махнул рукой Фишман, укладывая сумку в багажник.

Его примеру последовала и я. Мисс Секси Бум уселась с видом королевы на заднее сиденье, с ней рядом устроился ее придирчивый муж и свита, а я устремилась к своей машине, чтобы сопровождать гастролеров в гостиницу.

Рим, I век н. э.

Ступая по булыжной мостовой упругой походкой, нубийские рабы несли носилки из эбенового дерева в центр Рима. Их потные спины блестели на солнце, как дорогой сафьян. Пробираясь сквозь толпу разгоряченных горожан, носильщики шествовали мимо базара и городских бань, пока не поравнялись с храмом Аполлона, украшенным высоченной мраморной статуей бога, голова которого с недавних пор была заменена сиятельным ликом императора. Идея стать богом посетила Калигулу во сне. Проснувшись, Гай Цезарь во всеуслышание объявил себя божеством и потребовал от подданных соответствующих почестей, для простоты поклонения заказав скульпторам переделать прежних обитателей Олимпа в себя, солнцеподобного.

На этот раз матрона Лепида подгоняла носильщиков еще нетерпеливее, чем тогда, когда торопилась на свидание с Флавием Скорпом. В голове патрицианки звучали слова болтливой сплетницы-соседки о том, как Мессалина смотрит на мужчин. Неужели ее маленький каприз, ее самовольность свели на нет плоды стараний стольких лет?

Когда в ранней юности честолюбивая дочь славного рода Домициев прибыла на гору Кармал к киммерийской сивилле, вещая старуха, по слухам, обитавшая у озера Аверон уже более тысячи лет, отложила неувядающую розу и, пристально вглядевшись в благородную римлянку, каркающим голосом пропела:

– Вещицы, что называешь своими, носишь ты не по праву. – Сухонькая ручка сивиллы поднялась в направлении прически пришедшей, плавно переместившись в область ее шеи.

Юная Лепида тут же догадалась, что речь идет о ювелирной паре, которую она надела, отправляясь к провидице. В ковчежце лимонного дерева с незапамятных времен в ее доме хранилась золотая булла [5] в полпальца величиной в виде крылатой девы с совиными лапами, попиравшими спины двух львов. В руках химера [6] держала серебряный знак двойной бесконечности, а голову ее украшали семь рогов.

Был в ковчежце и сработанный в пару к булле богатый гребень из серебра, золота и кости. Как и химера, гребень был необычайно хорош и формы необыкновенной. Серебряный лунный серп, искусно инкрустированный фигуркой обнаженной красавицы. Выточенное из кости тело женщины казалось живым, на поднятых вверх руках она держала золотой знак двойной бесконечности, точно такой, как у химеры. Золотые волосы ниспадали на молочно-белые плечи, а ноги деве заменяло золотое пламя, исполненное в виде семи извилистых, как языки огня, зубцов. Изумруды глаз смотрели на мир насмешливо и дерзко, алый коралловый рот улыбался самоуверенной улыбкой.

Ковчежец со всем содержимым достался предкам патрицианки от родственника – легата, по указанию которого римские воины стерли с лица земли храм иудейского царя Соломона. Солдаты нашли ковчежец в подземелье под храмом. Когда туда сунулись, из погреба вырвались огненные шары и сожгли первых смельчаков, рискнувших покуситься на запретное.

– Это наследство Гекаты, для дочери уготованное, – скрипела гекзаметром старуха. – Дитя, что родишь ты от брака с кузеном, дочерью Великой Темной Матери будет являться. В безлунную ночь яркие эллипсы вспыхнут на черном небе, и дочь Гекаты появится на свет. Станет дитя то царицею мира, будет над Римской империей волю вершить! Гребень дарует свободу ей делать, что хочет, булла придаст благоразумие в делах. Если отдашь ей лишь буллу, станет дочь Темной Богини богатой и знатной, но не познает свободы. Если же будет она обладать только гребнем, свобода ее будет безгранична, но что с нею делать, несчастная так и не поймет. Две эти вещицы уравновесят друг друга, одна без другой много бед принесет.

Пророчество сивиллы вселило в душу молодой патрицианки пусть смутную, но все-таки надежду. Давно она мечтала о царской власти, и если ей самой не доведется стать императрицей, роль матери правительницы Рима тоже весьма неплоха. Все случилось так, как предсказала вещунья. К Домиции Лепиде посватался двоюродный брат Мессала Барбат, до этого не проявлявший к кузине особого интереса, и знатная невеста тут же дала согласие на брак. Валерия родилась, когда в полночном небе над домом Барбатов сверкали и искрились пересекающиеся овалы. Девочка и впрямь росла диковинным цветком, сторонящимся материнской ласки. С раннего детства Валерия Мессалина стала требовать отдать ей буллу-химеру и лунный гребень, как будто точно знала, что украшения принадлежат именно ей.

Матрона Лепида не собиралась идти на поводу у дочери, рассчитывая вернуть вещицы из ковчежца не раньше, чем та подрастет. Своевольная малышка, не получая желаемое, срывала зло на безответных рабах, собственноручно бичуя их сыромятной плеткой, и часто доходило до увечий. Мать даже не пыталась влиять на необузданную дочь, ибо и сама видела, что рожденное ею дитя – квинтэссенция женского начала, страстного и темного, как сама Богиня Тьмы. В Валерии слишком много силы Великой Черной Матери, и укротить снедающий девочку внутренний жар смогут только булла и гребень. Но всему свое время. Пока дочь не выросла, Лепида сама будет владеть наследством Царицы Тьмы, используя себе на благо идущую от него небывалую мощь.

Высоко ценя свою избранность, матрона частенько советовалась с Темной Матерью, испрашивая у Гекаты ответ на тот или иной вопрос, касавшийся не только малышки Мессалины, но и прочих дел. С обращением к Гекате пришло и чувство уверенности. Домиция Лепида больше не боялась быть самой собой, отдаваясь первобытным желаниям и удовлетворяя обуревавшую ее похоть. При этом патрицианка была уверена, что дары Гекаты, которые она носила не снимая, не дадут ей попасться. Так было во время суда над Лепидой за прелюбодеяние с родным братом, Гнеем Домицием Агенобарбом. Император Тиберий, затеявший это судилище, настолько своевременно скончался, что не узреть в этом волю Гекаты было, по меньшей мере, неблагодарностью.

Поднявшись к Палатину, нубийцы завидели вдалеке черепичную крышу с ажурными бронзовыми акротериями. Непроизвольно прибавив шаг, они почти пробежали последние тысячу локтей и остановились у выкрашенных охрой и пурпуром внешних стен дома сенатора. Этот пышный особняк с многочисленными хозяйственными постройками простирался на многие и многие милле пасс [7] и выходил на улицу высоким забором, за которым шла своя жизнь.

Складка озабоченности залегла у матроны Лепиды между бровей, пока она, кивнув дворецкому, въезжала в ворота. Четыре дорические колонны с канелюрами, покрытые суриком, поддерживали верх карниза с цветочным орнаментом. Стену около двери украшал выписанный восковыми красками лаконский пес с предостерегающей надписью «Cave canem» [8] . Миновав мозаичный порог со словом «Ave» [9] , носильщики заторопились к особняку.

К левому крылу роскошного строения с колоннадой и высокими мраморными ступенями примыкал бассейн, за ним простирался обширный двор, хозяйственные постройки и жилища пяти сотен рабов, заботившихся о благе и удобстве всего лишь трех человек. С противоположной стороны располагался перистиль [10] , сообщающийся с садом. В зелени кипарисов и кустов олеандра виднелись часовни, за парком тянулись беговые дорожки стадиона, краснели черепицей покатые крыши конюшни и псарни. В саду журчали многоярусные фонтаны и повсюду белели мрамором прекрасные статуи, которых было на территории дворца сенатора никак не меньше, чем деревьев.

Бережно поставив носилки на невысокую подставку, невольники, отирая ладонями пот с запыленных лиц, тут же переплели ноги и, тяжело дыша, опустились на каменные плиты. В калитке показалась раскрасневшаяся от жары Хлоя, спешащая следом за лектикой хозяйки. Откинув полог, рабыня подала матроне Лепиде руку, помогая сойти на землю. Лепида с досадой посмотрела на гречанку, как будто видела в чем-то ее вину, и, продолжая хмуриться и поигрывать плеткой, проследовала в вестибюль, а затем и в атрий.

В главном зале дома на алтаре перед фигурками пенатов и ларов [11] стояла бронзовая чаша, напоминая по форме девичью грудь, поставленную на сосок. От фитилей, сплетенных из белого виссона, поднимался благовонный дым. Лепида специально добавляла в масло лаванду, чтобы дом пропитался ее терпким ароматом. В дыму колебались деревянные, потрескавшиеся от времени лица божеств, покровителей рода. Дальше в ряд висели восковые маски предков, которые благодарные потомки, гордые родством, несли перед собой во время праздничных шествий.

А обитателям этого дома поистине было чем гордиться. Они вели свой род от Божественного Августа Октавиана, Луция Домиция Агенобарба, Нерона Друза. Ступая по мозаичным плитам, изображавшим выходящую из вод морских Венеру, Лепида не сводила с масок задумчивых глаз. Только бы все получилось! Только бы Валерия сумела стать императрицей! Уж тогда бы она, Домиция Лепида, правнучка императора Августа, вволю насладилась дарованной ей властью!

Погруженная в свои мысли, патрицианка приблизилась к покоям дочери, не замечая покорно следующей за ней Хлои. Едва завидев хозяйку, рабы в страхе разбегались по углам, предпочитая переждать грозу в безопасном месте. В спальне матрона Лепида с досадой обвела взглядом разбросанные вещи и строго посмотрела на африканских невольниц, торопливо прибирающих комнату.

– Где моя дочь? – Голос Лепиды звенел от гнева. Плетка в руке угрожающе поднялась. – Где Мессалина?

– Молодая госпожа в нимфее, – потупившись, пролопотала самая смелая из них.

Развернувшись, чтобы выйти, жена сенатора Мессалы только сейчас заметила бледную от усталости Хлою.

– Помоги здесь прибрать и жди молодую госпожу, – распорядилась патрицианка, щелкнув в воздухе кнутом.

Гречанка безропотно нагнулась за разбросанными по полу вещами, а матрона Лепида, хлопнув дверью, двинулась по дому дальше. Пройдя через атрий и два узких коридора, женщина достигла желтых стен купальни. Шагнув из-за малахитовых колонн в зал для омовений, сразу же увидела раба Исаака. Юный иудей, опустив зардевшееся смуглое лицо, застыл в напряженной позе с кувшином над порфирной ванной и не знал, куда девать глаза. Он заставлял себя рассматривать затейливую мозаику пола, но взгляд непроизвольно возвращался к ванне. Темные губы его кривила страдальческая улыбка, тонкие ноздри орлиного носа возбужденно трепетали.

Оторвавшись от созерцания ладной фигуры молодого раба, Лепида посмотрела на дочь. Закусив пухлую алую губку мелкими жемчужинами зубов, Валерия нежилась в теплой воде, неспешно лаская свое совершенное тело. Медные кудри, сколотые высоко на затылке, водопадом спускались на лицо. Сквозь огненные пряди всполохами зеленели глаза, томно прикрытые трепещущими длинными ресницами. Гладя себя по груди, животу, промежности, девушка явно забавлялась производимым на иудея впечатлением, то опуская, то поднимая бедра над водой. Тот потел, страдал, томился от стыда, но не мог превозмочь себя и не смотреть на молодую госпожу.

– Валерия! – застыв в гневной позе у колонны, окликнула матрона Лепида заигравшуюся дочь. – Немедленно прекрати!

Исаак вздрогнул и, как на спасительницу, взглянул на госпожу, подоспевшую так вовремя. Патрицианка еще сильнее нахмурилась и занесла хлыст для удара, но бить раба не стала, со свистом шлепнув по воде мраморного бассейна, располагавшегося в центре купальни. Юноша выглядел таким несчастным, что непричастность его к этому действу была очевидна даже ей.

– Моя госпожа, я не хотел! – сдавленно заговорил он. – Я шел на кухню, чтобы взять объедки для щенят, а молодая хозяйка окликнула меня и велела прислуживать при омовении.

– Убирайся к себе на псарню! – скомандовала жена сенатора. – И подбери мне черную суку на сносях.

Всему Риму было известно, что Мессала Барбат держит собак для охоты и что лучше его гончих нет во всей империи. Прежде чем уйти, раб быстро кинул на матрону Лепиду брезгливый взгляд, и жрица Гекаты подумала, что парень не только красив, но и умен. Даже слишком. Не оборачиваясь, патрицианка двинулась к себе в покои, досадуя на свою рассеянность. Занятая утолением собственных желаний, она едва не упустила дочь. Еще немного, и услышавшая зов плоти Мессалина отдалась бы первому встречному, ничтожнейшему соседу из всаднического сословия, какому-то Луцию Стратонику, навеки опозорив их род! И тогда стать императрицей ей не смогла бы помочь даже Великая Темная Мать.

К вечеру матрона Лепида заглянула на половину дочери. Мессалина сидела перед полированным серебряным зеркалом, перебирая заколки и гребни самых затейливых форм. Были здесь драгоценные фигурки богов и животных, цветов и птиц с алмазами, жемчугом, изумрудами, сапфирами, рубинами. Пока Валерия рассматривала украшения, чернокожая рабыня-каламистра просушивала ее густые медные пряди, попутно навивая их на щипцы. Почтительно склонив голову, у стены своей очереди дожидалась рабыня-кипасис, чтобы уложить головку Мессалины в изысканную прическу, состоящую из мелко заплетенных кос, перемежающихся искусно завитыми локонами, а затем украсить выбранными хозяйкой драгоценностями. Хлоя тоже застыла у дверей, ожидая приказаний. Сделав гречанке знак удалиться, мать опустилась на низкий пуф и заговорила по-гречески, как делала всегда, когда не хотела, чтобы африканские невольницы ее поняли.

– Валерия, девочка, ты стала совсем взрослой. Пришло время поклониться Великой Темной Матери. Сегодня ночью я приду за тобой.

Не прекращая перебирать драгоценности, Мессалина надула пухлые губы и упрямо мотнула головой, глянув исподлобья на мать.

– Не буду никому поклоняться! – дерзко откликнулась она. – Я и сама не хуже богини. Пусть мне, богоподобной, поклоняются!

Балованный ребенок, дочь сенатора Мессалы ни в чем не знала отказа. Обожавший ее отец частенько брал дочку на пиры и увеселения, и Валерии нравилось, что убеленные сединами сенаторы смотрят на нее, как на женщину. Даже Калигула несколько раз ущипнул Мессалину за щеку, выказав восхищение ее расцветающей красотой. Но свои успехи девушка приписывала целиком и полностью себе, считая мать помешанной колдуньей и ничего, кроме раздражения, не испытывая к этой чужой, надменной женщине.

Москва, 199… год

Несколько часов ушло на дорогу до отеля и размещение гостей в номерах, после чего я попробовала выполнить свое обещание и раздобыть лунный гребень. В самом центре Москвы, на набережной, затерялся среди чахлых столичных кустов приземистый двухэтажный дом из красного кирпича. Медная табличка на его дубовых дверях утвердила меня в мысли, что я приехала туда, куда нужно. Кабинет руководства музея располагался на втором этаже, в самом конце недавно отремонтированного коридора. Об этом сообщила пожилая кассирша в круглом окошке кассы, неприветливо насупившаяся, лишь только услышала вопрос о директоре и поняла, что деньги за билет я платить не собираюсь.

– Доридзе там, – махнула она рукой куда-то вверх.

Стоявший на вахте старик поправил фуражку и шагнул вперед, заслоняя дверной проем сутулыми плечами.

– А где находится экспозиция, посвященная Александре Коллонтай? – уточнила я.

– Все-таки будете смотреть экспонаты? Тогда платите за билет!

В голосе вахтера звучало торжество и даже злорадство. Чтобы не огорчать пожилого человека ненужным упрямством, я купила билет, на законных основаниях прошла мимо бдительного сторожа и устремилась сквозь анфиладу залов к лестнице, ведущей на второй этаж. На каждом этаже дежурил милиционер при кобуре и рации. На пути попадались одинокие любопытствующие иностранцы с увесистыми «Кодаками» на шее и группки скучающих школьников, без интереса внимающих занудным экскурсоводам.

Когда-то давно и я побывала здесь со школой на экскурсии. Помню, мне очень понравилось здание. Обойдя половину залов вместе с ребятами, я в конце концов отбилась от класса и бродила по коридорам, рассматривая высоченные потолки с лепниной, богатые бронзовые люстры с хрустальными подвесками, добротные дубовые двери, ручки которых горели начищенной медью. И все это великолепие никак не могло уложиться у меня в голове рядом с образами пламенных революционеров – людей аскетичных и жертвенных, как их преподносил экскурсовод. Кто-то лгал – то ли экскурсовод, то ли здание. Несоответствие увиденного и услышанного рождало, как теперь принято говорить, когнитивный диссонанс. А вместе с ним – еще один модный термин из лексикона психологов – и фрустрацию. После той единственной экскурсии я больше в музей не заглядывала, боясь опять пережить неприятное чувство, будто тебя водят за нос.

Серую вязаную кофту, скрывающую полное тело, и взъерошенные волосы, точно пожухлая трава лесное озеро обрамлявшие лысину, я приметила в последнем зале как раз рядом с дежурным милиционером. Если не считать меня, то этот господин был там единственным посетителем. Я прошла через зал мимо смотрительницы, по многолетней профессиональной привычке дремавшей с открытыми глазами на стуле у дверей.

Приблизившись к посетителю, я ощутила сильный запах, какой бывает в старых подворотнях, и увидела, что плешивый толстяк делает зарисовки с придвинутой к стене витрины. Перьевая ручка проворно порхала по прикрепленному к планшету листу бумаги, и, увлеченный работой, казалось, он не замечает ничего вокруг. Но впечатление было обманчивым.

Как только я поравнялась с его серой вязаной спиной, мужчина обернулся и, качнув многочисленными подбородками, впился в меня пытливым взглядом щелочек-глаз. Я улыбнулась и сделала успокаивающий жест рукой, давая понять, что мешать не стану. Но мне не поверили, продолжая сверлить подозрительным взглядом. Так, смущая толстяка, я подошла к кабинету директора. Постучала в косяк рядом с надписью «Доридзе Ия Спиридоновна» и, услышав приглушенное «войдите», толкнула дверь. Директором музея оказалась стриженная под мальчика прямая старуха с суровым блеском выпученных глаз.

– Добрый день, Ия Спиридоновна, – шагнула я на вытертый ковер.

– Добрый, – резко откликнулась она. – Чем могу?

– Ия Спиридоновна, – доверительно начала я, – тут вот какое дело. Я арт-директор ночного клуба «Эротика». Меня зовут Елена Левина.

– Приятно познакомиться, – криво усмехнулась усохшая, как саксаул, Доридзе, хотя по тону было понятно, что как раз таки наоборот. Это был тревожный знак, но отступать было поздно, и я, стараясь казаться учтивой, продолжила попытку навести мосты.

– К нам на гастроли приехала известная американская актриса, сыгравшая в кино Мессалину. И в аэропорту у нее украли сумку, в которой была копия лунного гребня жены императора Клавдия. Я имею в виду тот гребень, что до середины этого века принадлежал Александре Коллонтай. Нельзя ли на время выступления позаимствовать оригинал из коллекции музея? Наш клуб вас щедро отблагодарит…

По мере того как я говорила, рачьи глаза собеседницы темнели, и в них пробегали грозовые всполохи. А когда я обмолвилась о деньгах, старуха рывком поднялась из-за стола и широким жестом указала на дверь.

– Вон отсюда! – чеканя согласные, выкрикнула она. – Привыкли все мерить деньгами! Совсем вы, нувориши, обнаглели! Даже из революционных святынь готовы сделать атрибуты порнографии!

– Госпожа Доридзе, вы ошибаетесь, – попыталась я остановить возмущенный монолог, но только окончательно испортила все дело.

– Я вам не госпожа, с господами в семнадцатом покончили! – перебила старуха, багровея. – Этот гребень прошел с Александрой Михайловной через ад революции! Служил ей памятью о друге детства до самой ее смерти! И, смею вас уверить, вовсе не для того, чтобы свора извращенцев закатывала над святыней дикие оргии!

На шум заглянул заинтригованный толстяк, держа в руках наброски, да так и застыл в дверном проеме, с интересом слушая нашу беседу. В кабинете явственно запахло кошками, и гнев директрисы тут же обрушился на его плешивую голову:

– А вы, Цацкель, что ходите вокруг экспозиции? Все ищете, чем бы поживиться? Светлана Михайловна! Кто впустил Цацкеля в выставочный зал?

Прибежавшая на крик смотрительница растерянно моргала сонными глазами и лопотала:

– Но, Ия Спиридоновна, Николай Аронович сказал, что его прислал Звягин из архива…

– Николай Аронович вам наврал! Он уволен еще на прошлой неделе! И все рыщет по музею, все вынюхивает и высматривает!

– Насчет меня вы заблуждаетесь, – насупился толстяк. – Вы знаете, Ия Спиридоновна, что я ученый. Имею степень доктора исторических наук. Работаю над изучением энергетических особенностей артефактов, принадлежавших видным революционерам.

– Да бросьте, Цацкель! Вы не ученый, вы шарлатан! Это же надо! Экстрасенс Ник Цацкель! Видела я на развалах ваши книжечки про биополя! Редкая чушь и гадость!

– Помилуйте, отчего же гадость? – Ноздри доктора наук шумно раздувались, в глазах застыла горькая обида.

– Именно гадость! Антинаучный бред! Идите туда, откуда пришли! И эту мадам с собой забирайте! Экстрасенс и сводня – ничего не скажешь, достойные дети нынешнего безвременья!

Я все еще стояла у дверей, надеясь договориться, но директор музея, пугая смотрительницу, крикнула еще громче:

– Вы, оба! Немедленно покиньте мой кабинет! Мне что, позвать сержанта?

Не дожидаясь вызова сержанта, я вышла и прикрыла за собой дверь, задев плечом неловко пятящегося Цацкеля. К моему удивлению, Николай Аронович улыбался и, подмигивая, протягивал мне руку для рукопожатия. Полы серой кофты, разъехавшись, открыли расстегнутую ширинку, и я усомнилась в его душевном здоровье. Протянутую руку я демонстративно проигнорировала – меня ждали дела гораздо более важные, чем знакомство с умалишенным сотрудником музея, разжалованным из-за пристрастия к экстрасенсорике.

Рим, I век н. э.

Ущербная луна взошла над Капитолийским холмом. На истомленный дневным зноем Рим опустилась ночная прохлада. Мириады звезд смотрели с черного бархатного неба на идущую через пышный сад сенатора Мессалы одинокую женщину в черном. Низко надвинутый капюшон богатого плаща полностью скрывал ее лицо, давая, однако, понять, что путница не из простых. Следом за благородной римлянкой на кожаном ремешке покорно бежала черная сука. Женщина миновала апельсиновую рощу и выскользнула в потайную калитку.

Лунный свет делил улицу на две части, и на освещенных зданиях можно было прочесть: «Музыкальная академия», «Общественная хлебопекарня», «Аптека», «Таможня» и много чего еще, вплоть до объявлений о предстоящих гладиаторских боях. Но спешащая по темной стороне улицы римлянка не читала вывесок. Тьма поглотила ее, сделав практически невидимой, а легкие шаги утопали в шуме ветра.

Женщина дошла до ворот, ведущих к Дороге гробниц, и у перекрестка трех дорог свернула к заброшенной каменоломне. Обогнув поросшие травой булыжники, грудой наваленные у подножия горы, нырнула в незаметный стороннему наблюдателю низкий лаз. Двигаясь ощупью, она уверенно шла по узким тоннелям, как будто могла видеть в темноте, время от времени сворачивая в нужную сторону в лабиринте беспорядочных шахт. Задевая путницу крыльями, с громким писком мимо проносились летучие мыши, гроздьями висевшие на потолке тоннеля и срывавшиеся оттуда при ее появлении, но женщина, не останавливаясь, продолжала свой путь.

Целью ее путешествия стала просторная пещера. Оказавшись под холодными сырыми сводами и словно почуяв недоброе, сука, все это время покладисто бежавшая позади, протяжно завыла, упираясь всеми четырьмя лапами и не желая идти дальше. Втащив гончую в пещеру, женщина схватила визжащее животное за шкирку и подвесила на вбитый в камень крюк, чтобы освободить руки и чиркнуть огнивом. Огонь осветил тонкое лицо Домиции Лепиды. Пляшущие языки пламени выхватили из темноты возвышающуюся до самого свода пещеры статую трехликой богини. Вырезанные из темного камня лица Гекаты смотрели в разные стороны и видели то, что простому смертному не дано лицезреть.

Многорукий мраморный идол в одной из своих рук держал масляный светильник, который и зажгла пришедшая в свое личное тайное святилище патрицианка. В другой руке Богиня Тьмы сжимала три кнута власти, при помощи которых она управляет человечеством, временем и пространством. Еще одна рука Великой Темной Матери взметнула над головой кинжал, угрожая покарать непокорных. На запястье опущенной вниз четвертой руки висел на каменном шнурке ключ от всех дверей, включая вход в этот мир, а также дверь в преисподнюю. У ног Гекаты теснилась стая мраморных псов, верных спутников повелительницы ночи. Сова сидела на ее плече, глядя в прошлое, настоящее и будущее, видя все и все зная.

В неверном свете масляной горелки, отбрасывающей на бугристые стены колеблющиеся тени, матрона Лепида приблизилась к медному жертвеннику на витых змеях, приплюснутые головы которых поддерживали великолепный треножник тонкой дельфийской работы, и подпалила угли. Под сводами пещеры поплыл пьянящий дымок, которым чадили травы Трехликой. В укромной нише покоились ритуальные принадлежности, и благородная матрона с величайшей осторожностью один за другим перенесла сакральные предметы на затканный таинственными символами алтарь. Разложила старинные папирусы с заклинаниями, плеснула в серебряную чашу красного вина.

Выложив угощение для богини – медовые лепешки и еще теплые сердечки черных куриц, жрица Великой Темной Матери пристроила напротив себя тряпичную куколку, символизирующую Мессалину. Затем скинула плащ, шелковую столу [12] и, трепетными руками взяв сосуд с маслом Гекаты, принялась умащать им нагое стройное тело. Время от времени женщина бросала осторожные взгляды на колеблющиеся в свете факела лица Гекаты. Выражение на них менялось, становилось то печальным, то неумолимым и злым. Три пары бровей изваяния хмурились, трое губ недовольно кривились, шесть горящих глаз метали молнии.

Понимая, что виновата и богиня справедливо гневается на нее, Домиция Лепида старалась побыстрее покончить с привычным ритуалом, обычно приносящим удовольствие, теперь же вселяющим страх. Вскоре жрица почувствовала, что воспарила под сводами пещеры. Купаясь в струях ночного воздуха, поплыла по узкому тоннелю каменоломни. Обгоняя летучих мышей, выпорхнула на волю и устремилась к круглому диску полной луны.

Раскинув руки, Лепида парила в залитом звездным светом небе, и лунный гребень сиял у нее в волосах на манер рогов. На умащенном маслами лице патрицианки плясали блики, и оно напоминало железную маску, посеребренную лучами луны. Стрекот цикад оглашал ночную тишину, крик совы давал знак, что богиня где-то рядом. Счастье переполняло жену сенатора Мессалы. Женщине хотелось обнять весь мир и так, в ладонях, унести его с собой в заоблочные дали, к Великой Темной Матери, через полет дарующей ей ощущение безграничной свободы.

Сколько прошло времени, патрицианка не знала. Минуты растягивались в часы, часы сжимались в минуты. Сова крикнула в последний раз и замолкла. Это был знак, что пора возвращаться. После купания в лунном потоке кожа матроны светилась мертвенным светом, и, влетев в узкий лаз пещеры, Лепида видела все вокруг особенно четко, как днем. Проделав обратный путь по запутанному лабиринту шахт, патрицианка в какой-то момент ощутила под босыми ступнями влажную каменистую почву. Чувствуя себя обновленной, взяла с жертвенного алтаря кинжал, занеся над отчаянно завизжавшей и норовящей сорваться с крюка сукой.

– О, тройная форма тьмы! – глухо заговорила жрица Трехликой, точным ударом трехгранного лезвия вспарывая собачье брюхо и внимательно наблюдая, каким именно образом расположены в чреве плоды. – Мрачное великолепие! Твоя луна не подвластна взору человека! Приди, адская, земная, небесная Геката, богиня широких дорог, перекрестков, ты, которая ездит туда и сюда ночью с факелом в руке, враг дня. Друг и возлюбленная тьмы, ты, которая радуется, когда суки воют и льется теплая кровь, ты, которая бродишь среди призраков и могил, ты, которая удовлетворяешь жажду крови, ты, которая вызываешь страх в смертных душах детей, Горго, Мормо, Луна, в тысяче видов, брось свой милостивый взор на мое жертвоприношение!

Под протяжные завывания умирающей гончей жертвенная кровь стекала в чашу с вином, и Лепида, подставляя руку под теплый живительный поток, сладострастно умащала ею лицо и тело.

– О, кровавогрудая, предельно жестокая и предельно заботливая! Я пролью свет огня, и твои дикие легионы станут повиноваться мне, и твои лемуры [13] с вывернутыми назад лицами соберутся и вскружатся, обнимая меня в унылой погребальной земле, мой лик отвратив! Я исполню до конца ужасное поклонение. О прославленный Страх на Земле, и Страх под Землей, и Черный Страх за пределами Судьбы! Я слышу завывания твоих волков! Я слышу вой гончих псов вокруг твоих очертаний, что приходят в ужасе твоей бури! Тебя, тебя зову! О ужас внушающая! О Богиня! Я – смертная, знающая твою загробную усыпальницу, разливающуюся темным потоком крови сонной и принужденной реки. При взгляде глаз твоих на меня я – насквозь в захлестывающем чувстве твоего всемогущества, которое всегда хранит мою душу! До, ут дэс! [14]

Когда сука затихла, жрица Гекаты кинула собачий труп в огонь жаровни и озадаченно склонилась над внутренностями, завершая обряд жертвоприношения ритуальным гаданием. Великая Темная Мать, у которой патрицианка просила совета, была к ней милостива и в то же время жестока. Судя по выпавшей комбинации потрохов, богиня говорила, что пришла пора отказаться от собственных женских чар, неотразимо действующих на мужчин из-за обладания гребнем и буллой, и полностью раствориться в выросшей дочери, которая вступает в предначертанную ей полосу величия. Повелительница Тьмы считала необходимым дать Мессалине свою опеку, несмотря на то что та об этом и не просила. Черная Богиня не оставляет своих дочерей, даже если бунтарки от нее отрекаются.

Стряхнув оцепенение, матрона Лепида обернулась к жертвеннику и не поверила увиденному. На тряпичной кукле, изображавшей Мессалину, поблескивала золотая булла-химера и серебрился лунный гребень, только что красовавшийся на голове самой Лепиды. Стараясь, чтобы руки не слишком дрожали, женщина окунула в ритуальную чашу куколку-Мессалину и, намочив ее в жертвенной крови вперемешку с вином, отпила за дочь положенные три глотка. Затем трижды причастилась за себя, а остальное оставила богине.

Покончив с глобальными вопросами, адептка темных сил перешла к делам повседневным. Достала из ниши две свинцовые бляшки, коих хранилось в тайнике в достаточном количестве, и, читая по свиткам положенные к такому случаю заклинания, нацарапала на податливом мягком свинце алмазным стилосом имена своих недругов. Завтра! Уже завтра Геката призовет в царство мертвых болтливую сплетницу Юлию Паламбу и жадного до золотых монет конюха Глутурина.

Москва, 199… год

Элька ждала меня у теннисного клуба на «Парке культуры». Дочь сидела на расчищенной от снега скамеечке у входа в недавно отстроенный спорткомплекс и болтала с Денисом Макаровым. Между ребятами лежали ракетки в ярких чехлах, а у ног, прямо на снегу, стояли спортивные сумки. Из-под белой пушистой Элькиной шапочки выбивались длинные локоны, посеребренные снежинками, ямочки на щеках смеялись вместе с улыбчивым ртом. Лица ребят разрумянились от мороза, глаза горели взаимным интересом.

Элькин сокурсник мне нравится. Этот мальчик из хорошей семьи давно засматривается на мою дочь, и я не имею ничего против их отношений. Элька стесняется разговаривать со мной на интимные темы, считая подобные разговоры неприличными. Я тоже не форсирую событий, стараясь не спугнуть ее юную романтичную влюбленность. Главное, что у меня все под контролем, я слежу за каждым ее шагом, а значит, моя девочка в безопасности. Дочь не повторит мою судьбу, уж я приложу для этого все усилия. Приблизившись к скамейке, я звякнула ключами и кивнула в сторону машины.

– Привет-привет! Ну что, поехали? Дениска, тебя подвезти?

– Спасибо, теть Лен, – смутился парень, – за мной шофер отца подъедет.

– Передавай привет родителям, – махнула я рукой, подхватывая Элькину ракетку и устремляясь к машине. – Элька, догоняй!

На ребят я специально не оглядывалась – пусть простятся так, как им хочется. Хоть день сегодня и не задался, вечер оказался не так уж плох. Мороженое в кафе мне показалось особенно вкусным. И, кроме того, мы накупили массу замечательных подарков. На Арбате в «Парфюмерии» в преддверии Нового года «выбросили» мужской одеколон «Богарт», и Элька, тряхнув кошельком, купила целых три флакона.

– Откуда такие деньжищи? – не сдержала я изумленного возгласа, вместе с дочерью выбираясь из галдящей и орущей очереди.

– Накопила, – зарделась Элька. – Ты мне сама давала каждый день на обеды. Я половину проедала, а остальное откладывала.

– А зачем нам три штуки парфюма? – не переставала допытываться я.

– Один – Роме, второй – Денису. Ну, а третий – твоему Игорьку.

Я кинула на Эльку быстрый взгляд, прикидывая, может, рассказать ей всю правду?

– Мамуль, вы бы уж поженились, – продолжала дочь. – Я же не маленькая, понимаю, что Игорек раньше из-за меня не хотел с тобой жить. Кому нужен чужой ребенок? А теперь я выросла, могу обходиться сама, и ты можешь спокойно устраивать свою судьбу.

– Спасибо, родная, – только и смогла выдавить из себя я, забирая из рук Эльки настойчиво протягиваемый мне флакон в серо-зеленой коробочке.

– А для наших бабуль я купила книги, – возбужденно щебетала Элька. – Трехтомник Мережковского и сборник Цветаевой. Я знаю, бабушка Катя будет рада стихам, она так любит Цветаеву! А бабушка Соня всегда хотела иметь трилогию «Христос и Антихрист».

Мережковский – это хорошо. Я и сама не прочь перечитать его увлекательные романы. Только вряд ли они мне помогут набраться храбрости и выложить дочери, что с Игорьком я больше не общаюсь. Так и не решившись рассказать об истинном положении дел, я усадила Эльку в машину и повезла домой.

Дома нас ждал сюрприз – Роман вернулся из Барселоны. Когда мы с дочерью открыли дверь квартиры, в лицо пахнуло жареным мясом, свежесваренным кофе и маминым фирменным яблочным пирогом. Дядя сидел на кухне и, как добрый Санта-Клаус, доставал из большой дорожной сумки подарки и раздавал их родне.

Перед бабушкой лежал японский массажер последнего поколения, идеально приспособленный для того, чтобы разминать ее больные суставы. Мама щеголяла в расшитой люрексом фиолетовой кофте с рукавами «летучая мышь», а на столе возвышалась огромная распакованная коробка с сервизом на двенадцать персон.

– О-о, вот и наши девочки! – радостно загудел Роман, поднимаясь со стула и распахивая объятья. Высокий и статный, мой знаменитый дядька больше всего походил не на пианиста, а на атлета. Широкая грудь, мускулистые руки, открытое лицо и добрые глаза его излучали спокойствие и силу, и в присутствии Романа я чувствовала себя на редкость защищенной, чего не случалось ни с одним из моих мужчин. Элька завизжала и бросилась ему на шею.

– Дядечка Ромочка! – кричала она, покрывая поцелуями его гладко выбритые щеки, жесткий рот и пахнущую диоровской свежестью шею. – Как я по тебе скучала!

Что правда, то правда. Мы все по нему скучали. Мамин брат заменил отца сначала мне, затем Эльке. И все наше бабье царство, как дядька шутливо нас называет, точно знает, что ближе и роднее его у нас никого нет. Наши мужчины нас всех когда-то предали, предпочтя вольную жизнь семейному счастью. Меня, маму, бабушку. Всех нас по тем или иным причинам оставили мужья. И только дядя Рома всегда был рядом, подставляя крепкое плечо в тяжелых ситуациях.

– Тихо, Элечка, ты меня задушишь, – смеялся он, деликатно отстраняясь от разошедшейся девчонки. – Смотри лучше, что я тебе привез!

Он отцепил Элькины руки от своей шеи, вынул из сумки красную коробку размером с небольшой саквояж и протянул моей девочке.

– Что это? – восхищенно выдохнула Элька.

– Косметика, – рассмеялся дядя, видя неподдельный восторг в ее глазах. – Итальянской фирмы «Пупа».

– Ух ты-ы! – мартовской кошкой взвыла дочь и умчалась к себе потрошить чемоданчик.

– Балуешь ты нас, – покачала головой бабушка.

– Да ладно, мам, – отмахнулся Роман. – Кого же мне баловать, как не вас? А для Лены вот что.

Он вытащил из сумки японский видеомагнитофон и протянул мне. У меня перехватило дыхание. Настоящий «Панасоник»! О таком я могла только мечтать! Моя старенькая «Электроника‑312» безудержно барахлила, и, продолжая покупать на развалах видеокассеты с заинтересовавшими меня фильмами, я уже отчаялась их когда-нибудь посмотреть.

– Вот это да, – только и смогла вымолвить я. – Спасибо тебе огромное!

Я поцеловала дядю в седеющий висок и отправилась в свою комнату подключать аппаратуру. А подключив, поставила «Красотку» с Джулией Робертс, завалилась на кровать и решила больше никуда с нее не двигаться. Но предсказуемая мелодрама быстро надоела, и я подумала, что лучше посмотреть боевичок. «Крепкий орешек» с Брюсом Уиллисом был бы в самый раз. Всегда приятно увидеть своими глазами, как человек спасает мир.

Желая достать предыдущую кассету, я нажала на кнопку «эджект», но она почему-то не сработала. Кассета крепко сидела в щели кассетоприемника, и я начала извлекать ее при помощи маникюрных ножниц. Далеко не с первого раза мне удалось подцепить черный пластик за гладкий бок и вызволить «Красотку» из западни. Чтобы не огорчать Романа, я решила ему ничего не говорить, а при случае отнести аппарат в ремонт.

Если посмотреть кино не удалось, значит, лучше пораньше лечь спать. Я улеглась в кровать и с головой накрылась одеялом. Но заснуть не получалось. Мысли одна тревожнее другой не давали покоя. Пять минут общения с Ией Спиридоновной ясно показали, что нет никого упрямее старых большевиков, и директриса музея может дрогнуть лишь перед несгибаемым авторитетом. А кто для нее авторитет? Видный партийный функционер. Или деятель культуры.

Я выглянула в коридор и, увидев, что дверь дядиной комнаты приоткрыта, направилась к нему. Значит, Роман не спит, и вполне допустимо его побеспокоить. Мамин брат лежал на разложенном диване и просматривал газеты, скопившиеся в его отсутствие.

– Можно? – заглянула я.

– Лен, заходи, – оживился он, откладывая шуршащую газету.

Я прошла к дивану и, поправив плед, уселась в дядиных ногах.

– Ром, вы все еще дружите с Кульбицким или уже разругались?

– Со школьных лет вроде бы не ссорились.

В голосе родственника явственно сквозило недоумение. И я перешла к вопросу, волновавшему меня больше всего:

– Как думаешь, он имеет влияние на революционеров старой закалки?

– Ленка, ты что же, задумала примкнуть к рядам большевиков и тебе для этого требуется поддержка чиновника от культуры?

– Скажешь тоже, – отмахнулась я. – Я сегодня была в музее Революционной истории и имела неприятный разговор с директрисой. Ужасная тетка. Матерая революционерка из идейных.

– А что тебя к ней занесло? – округлил глаза Роман.

Я встала посмотреть, не слышит ли нас Элька, и, убедившись, что дочь у себя, шепотом принялась объяснять, для краткости опуская детали:

– У одной актрисы в нашем ночном клубе украли инвентарь. Такой, знаешь, экзотический гребень, без которого стриптизерша отказывается выступать. Точно такой же есть в музее, но директриса Доридзе Ия Спиридоновна легла костьми, но гребень напрокат не дала. Я уж и денег ей предлагала, и так просила – старуха ни в какую. Вот если бы твой чиновник позвонил директрисе и попросил бы ее от лица Минкульта дать экспонат напрокат, тогда бастионы бы дрогнули, и гребень на пару дней оказался в «Эротике».

– Ну да, конечно! – В усталых глазах Романа плясали веселые огоньки. – Ведь стриптиз-клуб некоторым образом тоже культура, так что никакого противоречия тут нет.

– Как правильно ты все понимаешь! – подхватила я. – Стриптизерша перестала бы капризничать и согласилась выступить, и меня не взгрели бы по первое число.

– Для Константина стараешься? – Он понимающе взглянул на меня, протягивая руку к телефонному аппарату, стоящему на журнальном столике.

– И для него тоже, – глядя, как палец дяди быстро набирает хорошо знакомый номер, кивнула я.

– Ген, приветствую, – заговорил Рома в трубку. – Как дела? Вот и отлично. Спасибо, у меня тоже. Слушай, старик, к тебе есть дело. Музей Революционной истории твоя епархия? Я так и подумал. Да Ленка устраивает шоу, и ей необходим на пару дней один из музейных экспонатов. Не можешь посодействовать? Да, всего на два дня. Ну, разумеется, под мою ответственность. Вот спасибо, Геннадий Сергеевич! Я твой должник.

Дядя раскрутил свернувшийся спиралью шнур, пристроил трубку на корпус аппарата и обернулся ко мне:

– Вот так-то, Леночка. Завтра можешь смело идти на прием к революционной старухе. Ей позвонят и попросят не чинить препятствий во внедрении культуры в массы.

Я запечатлела пылкий поцелуй на его горбатом носу и направилась к выходу из комнаты, попутно сыграв на раскрытом рояле вступительные аккорды к первому концерту Рахманинова.

Рим, I век н. э.

Едва солнце окрасило розовым стены домов и позолотило крыши храмов, матрона Лепида вошла в опочивальню дочери и, надев на нежную шейку Мессалины золотую цепь с покачивающейся на ней химерой, положила на низкий столик лунный гребень.

– Наконец-то, – с удовлетворением проговорила Валерия, холодно глядя на мать. – Я всегда считала, что ты должна отдать эти вещицы мне.

– Да, девочка, – через силу улыбнулась патрицианка. – Пришло время тебе повзрослеть. Ты стала невестой, и я хочу, чтобы твой будущий избранник увидел тебя в семейных реликвиях. Оставлю тебя ненадолго, а вечером мы поедем в театр. Дают «Касину» Плавта. Представление почтит своим присутствием сам император. Клянусь Гекатой, Калигула должен остаться доволен.

Расчет Домиции Лепиды был прост – почаще показывать Калигуле великолепную Валерию, и при виде ее юной прелести сердце императора не сможет не дрогнуть. Правда, у цезаря уже имелся кумир – покойная сестра Юлия Друзилла, которую Калигула лишил невинности еще подростком. Выдав Друзиллу замуж, император вскоре отнял сестру у мужа и жил с ней, как с законной супругой, несмотря на то что был уже женат. Когда же возлюбленная сестрица его сошла к Танатосу, цезарь установил суровый траур, считая смертным преступлением смеяться, купаться, обедать с родителями, женой или детьми. С тех пор все клятвы Гай Калигула приносил исключительно именем божественной Друзиллы. И даже дочь свою назвал именно так.

Жена же императора – Цезония, немолодая некрасивая матрона, уже родившая четверых детей, трое из которых были от первого мужа, имела над Калигулой весьма условную власть, и, по мнению Домиции Лепиды, занять ее место Мессалине ничего не стоило. Оставалось лишь доделать начатое этой ночью, передав во власть Великой Темной Матери своих недругов, и можно было вплотную заняться подготовкой дочери к ее будущему триумфу.

Храм богини Весты, круглый, белоснежный, с толосой, то есть куполом, был окружен двенадцатью коринфскими колоннами и располагался на римском форуме, в южной части Священной дороги. Вместе с домом весталок он составлял единый комплекс, соединенный с Регией, резиденцией Великого понтифика. Туда, как в тайное святилище домашнего очага, могли входить одни лишь женщины.

Прислуживали в храме шесть жриц, коих готовили с раннего детства. Среди лучших девочек из знатных семей, не запятнавших себя темным прошлым, отбирали малюток без физических изъянов и десять лет обучали искусству быть весталкой. Затем десять лет жрица прислуживала богине, а после еще одно десятилетие готовила замену, обучая будущую весталку своему искусству.

Главной задачей весталок было поддержание священного огня. Тяжелым преступлением считалось, если храмовая жаровня погаснет. Тогда на весь народ италийцев обрушивалось проклятье богини в виде жесточайших стихийных бедствий. Вина за наводнения, засуху, неурожай винограда падала на нерадивую служительницу культа, и недосмотревшую за огнем ждала смертная казнь. Вторым по тяжести преступлением являлась утрата весталкой целомудрия, ведь богине-деве требовались и девственные же прислужницы.

На казнь такой распутницы и отправилась Домиция Лепида, чтобы завершить ночной обряд. Собравшаяся на площади толпа волновалась перед храмом, наблюдая, как через главные ворота выносят носилки с согрешившей. Жена сенатора Мессалы пристроилась в начале шествия, уверенная в крепости локтей своих рабов и в ловкости хлыста сопровождавшего надсмотрщика.

Жаждущие зрелища зеваки следом за носилками весталки устремились к валу Тарквиния у Коллинских ворот и остановились лишь на Поле преступников, где зияла свежая погребальная яма. Изнутри могилу выстилал богатый ковер ручной работы, на который уже водрузили ложе под покрывалом. Рядом с ложем виднелся низкий столик, заставленный фруктами, сладостями и кувшинами с вином.

Пока горожане, собравшиеся на площади, во все глаза смотрели на мертвенно-бледное лицо провинившейся в белоснежных одеждах, на общественной лектике ехавшей сквозь толпу к месту казни, Лепида спешилась с носилок, пробралась к краю ямы и незаметно выронила в нее обе бляхи с именами своих врагов. Всем известно, что самый короткий путь к Гекате лежит через свежую могилу, и Лепида не сомневалась, что новопреставленная, проходя сквозь двери из этого мира в тот, подберет свинцовые бляшки и непременно передаст послание, уготованное Великой Темной Матери.

Между тем весталку спустили вниз, насильно уложили на ложе и, не дав ей подняться, хотя она и предпринимала отчаянные попытки встать, накрыли сколоченной из досок крышкой. Такой импровизированный гроб полагался каждой жрице богини Весты, наказываемой за прелюбодеяние. Не обращая внимания на пронзительные крики, долетавшие из-под деревянного щита, рабы принялись лопатами проворно швырять в могилу землю, закапывая несчастную живьем. Стоя над свежей могилой, в которой еще теплилась жизнь, Домиция Лепида в который раз удивилась, как зыбка грань между царством мертвых и миром живых.

Потратив день на завершение ночного ритуала, патрицианка ближе к вечеру оделась для театра и, усадив подле себя в носилки дочь, отправилась на представление. Обнаженные до пояса рабы в красных холщовых шароварах слаженно выступали по каменным плитам улицы Источника Изобилия, переходящей в Театральную, и, миновав коллегию, храм Изиды и мастерскую ваятеля, остановились у пышного входа в Одеон[15].

Выбравшись из лектики, обе благородные дамы неспешно проследовали в зал. Получив на входе пластину слоновой кости, заменяющую билет, матрона Лепида окинула придирчивым взором вымощенный мозаикой партер, от которого полукругом, постепенно расширяясь, расходились шлифованные лавки греческого мрамора, поставленные на массивные львиные лапы.

В первом ряду на более широком расстоянии друг от друга выделялись особенно роскошные места, предназначенные для знати. К ним-то жена сенатора Мессалы и повела свою дочь. Там уже виднелись великолепные тоги и широкие белые плащи патрициев, перемежавшиеся богатыми нарядами их жен и дочерей. Несколько следующих рядов занимали всадники, выше серели накидки простолюдинов – они разместились на верхних скамьях у самых колонн, поддерживающих крышу. В проеме колоннады виднелось лазоревое предзакатное небо, а с портика, освежая раскаленный воздух, служащий разбрызгивал мелкий дождь из благовоний.

Следуя мимо знакомых и улыбкой отвечая на приветствия, матрона Лепида прошла вдоль скамьи и достигла своего места, но, обернувшись, увидела, что Мессалина куда-то исчезла. Патрицианка с тревогой оглядела каменные лестницы, бравшие начало от четырех входов и поднимавшиеся до самого верха амфитеатра, и обнаружила строптивицу во всадническом ряду. Наследница древнего рода Барбатов и Агенобарбов сидела рядом с низкородным соседом Луцием Стратоником. Трибун пятого легиона и дочь сенатора на равных болтали и смеялись, и все, кто был в театре, могли видеть, как благородная дева беззастенчиво заигрывает с женатым воякой.

Но самое ужасное было то, что, как и обещала Домиция Лепида, сам Гай Калигула присутствовал на представлении. Император восседал в окружении сестер и неизменной Цезонии на соседней с патрицианкой скамье и мог в любую минуту заметить нелепую выходку Мессалины. Разве Калигула сможет смотреть на Валерию как на подарок богов, когда негодница так открыто кокетничает с простым солдафоном?

Матрона Лепида рассеянно следила, как на сцене изощрялись актеры в масках с бронзовыми отверстиями ртов. Голоса их, усиленные медными сосудами, умело замаскированными в складках занавеса, гулко разносились по Одеону, но патрицианка не понимала ни слова из того, что говорилось со сцены. Все ее внимание было обращено на всаднический ряд. Мать Мессалины прислушивалась к раскатистому голосу Луция, с наигранной грустью рассказывавшего о внезапной болезни жены, свалившей его любимую Юлию Паламбу этой ночью. Про себя тайная жрица Гекаты молила Великую Темную Мать, чтобы никто, кроме нее, не обратил внимания на вольности их общей дочери.

В этот раз Геката была особенно благосклонна, и император не повернул головы в сторону всаднических скамей. Но с опасными играми надо было кончать. Девчонку следовало унять, и чем скорее, тем лучше. Вернувшись домой, Лепида отпустила носилки и приказала дочери идти к себе. Сама же решительным шагом направилась через двор к лачугам рабов. Кажется, подросший иудей пришелся Валерии по вкусу? Ну что же, тем лучше! Значит, раба нужно задобрить, чтобы потом было легче использовать в собственных целях. Домашняя игрушка, мальчик для утех, Исаак будет жить в потайной комнате, где когда-то обитал любимый раб самой Лепиды.

Ее любимец, юный эллин Порфирий, жил в неге и роскоши до тех пор, пока от безысходности не перегрыз себе жилы. Скандал удалось замять, хотя за подобные шалости в то время замужней матроне грозила смертная казнь. Великий притворщик Тиберий, уединившись на Капри, собрал в своем дворце, заполненном хитроумными приспособлениями для сексуальных наслаждений, все самые красивые и самые уродливые тела империи, устраивая дичайшие оргии и увеселения. А лично для себя создал детский гарем, испытывая порочную страсть к нежным мальчикам и еще не оформившимся девочкам. При этом предшественник Калигулы не делал послаблений ни для кого и карал своих подданных, даже самых высокородных, за малейшее нарушение нравственности. Доносчики Тиберия шныряли по Риму и собирали слухи о том, что происходит за высокими заборами патрицианских особняков, в надежде выслужиться, ибо Тиберий, опасавшийся заговоров против его светлейшей особы, щедро оплачивал подобные услуги. Одного неосторожно оброненного слугами слова хватило бы, чтобы с Домиции Лепиды живьем содрали кожу.

Благодаря заступничеству Гекаты в тот раз все, к счастью, обошлось, но больше заводить любимцев в стенах семейного гнезда патрицианка не решалась. Но теперь, когда о правлении кровавого тирана напоминали лишь развалины каприйского дворца, патриции вздохнули свободно. Калигула требовал от своих приближенных соблюдения только внешних приличий, да и то лишь в тех случаях, когда придворные не принимали участия в императорских пирах. А то, что творилось в роскошных домах сенаторов, нынешнего цезаря не занимало.

Так пусть к иудею, как когда-то Лепида к своему возлюбленному рабу Порфирию, ночами приходит ее дочь. Вернувшемуся же из поездки супругу патрицианка скажет, что Исаак провинился, и попросит продать раба за строптивый нрав. И, сделав вид, что продала, поселит в тайной комнате. Но прежде чем лишить Исаака мошонки, оставив только фаллос, нужно понять, устроит ли он свою будущую повелительницу. А вдруг иудей не понравится Мессалине в постели, и получится, что они напрасно покалечат прекрасного производителя, от которого может получиться выносливое, сильное, а главное – красивое и потому дорогое потомство.

Благородная римлянка прошла через двор, миновала сад и остановилась перед некрашеной дверью лачуги, примыкающей к псарне. Потянув деревянную створку на себя, шагнула через порог и устремила пытливый взгляд на застывшего от неожиданности Исаака. Сидя на нетесаном чурбачке в обществе других рабов, приставленных к гончим, иудей ужинал ржаной лепешкой и сыром, запивая трапезу разбавленным вином.

– Пойдем, – кивнула ему матрона Лепида. – Покажешь новорожденных щенят.

Иудей нехотя поднялся из-за стола и направился следом за хозяйкой. Стоило покинуть лачугу, как Лепида увлекла раба в сторону рощи и тихим голосом заговорила:

– Ты помнишь, откуда ты родом, Исаак?

– Из Иерусалима, – растерянно откликнулся юноша, не понимая, к чему эти расспросы.

– Хочешь вернуться домой?

– О, госпожа. – В ранних сумерках глаза его заблестели, как антрацит. – Если бы это было возможно!

– Ты нравишься моей дочери, – продолжала Лепида. – Если ты сделаешь так, как я тебе велю, клянусь богами, я дарую тебе свободу. Тебе выпала великая честь, иудей. Этой ночью ты должен сделать Валерию женщиной.

– Но, госпожа, разве это правильно? – неуверенно протянул Исаак. – Так нехорошо!

– Раб, ты хочешь вернуться в Иерусалим? – жестко оборвала его хозяйка. И в ответ на утвердительное движение качнувшихся кудрей сердито закончила: – Тогда делай, что тебе велят! Когда все уснут, я приду за тобой. Будь готов. Помойся и приведи себя в порядок.

Она брезгливо сморщила нос и добавила:

– От тебя воняет.

Глядя на растворяющуюся в темноте фигуру хозяйки, Исаак откинул пятерней с крутого лба черную вьющуюся прядь и насмешливо хмыкнул. Мыться в медном тазу было утомительно и долго. Ну что же, раз вам нужен чистый раб, вы его получите. Не мешкая, Исаак устремился вдоль хозяйственных построек к бочке с питьевой водой. Не раздумывая, скинул одежду и, перекинув сильные ноги через скрепленный обручем бортик, погрузился в освежающую влагу.

После дневного зноя это было ни с чем не сравнимое удовольствие, и Исаак блаженствовал, вновь и вновь погружаясь с головой под воду. Выныривая и отфыркиваясь, он прислушивался к вечернему шуму во дворе, в глубине души ожидая, что кто-нибудь из рабов придет с кувшином за водой и застанет его плещущимся в питьевой бочке. Его, несомненно, ждала бы жестокая порка, но зато суровое наказание за тяжкую провинность позволило бы избежать того, о чем говорила хозяйка.

Так никого и не дождавшись, Исаак выбрался из бочки и, натянув холщовую тунику, вернулся в барак. Под недоуменными взглядами других невольников юноша переоделся в свежую одежду и растянулся на соломенном тюфяке в ожидании ночи. Его товарищи по несчастью укладывались спать, когда распахнулась дверь и на пороге появился высокий худой надсмотрщик – вольноотпущенник Дарий, кривой на один глаз. Окинув хмурым взглядом притихших рабов, он жестом указал, чтобы поднимались с соломы и следовали за ним.

– А ты останься, – махнул он Исааку, рванувшемуся вслед за рабами. – Хозяйка велела всех, кроме тебя, отправить на плантацию крокусов в Капуе.

Уставшие люди возбужденно зашумели – работа на цветочных полях считалась наказанием.

– Ничего не знаю, – пресекая недовольство, оборвал их Дарий, угрожающе щелкая хлыстом. – Это приказ госпожи! И пошевеливайтесь, ленивые свиньи!

Рабы покорно облачились в скинутые на ночь хламиды и, следуя один за другим, покинули барак. Последним вышел Дарий, из экономии погасив жаровню. Оставшись в одиночестве, Исаак присел на край лежанки, задумчиво глядя в черноту ночи, просматривающуюся сквозь узкую прорезь окна. Черное небо казалось упавшим на землю и растерявшим все свои звезды. И, погруженный в темноту, юноша внезапно перестал быть рабом.

Он больше не боялся и не сжимался в комок, каждую секунду ожидая обжигающего спину удара хлыста. В голове Исаака всплывали картинки далекого детства. Большой родительский дом в Иерусалиме, просторный двор и сад. И в саду, в беседке под раскидистой смоковницей, старик-отец в кипе посвященного учит маленького Исаака древней иудейской мудрости.

Исаак мысленно увидел прекрасную юную матушку с горящими черными глазами, которая, как девчонка, тормошила любимого сына и бегала с ним наперегонки в перерывах между занятиями, без устали целовала его в кудрявую макушку, называя своим счастьем. И вдруг, как наяву, Исаак почувствовал аромат горячих лепешек, которыми пахла матушка, и в какой-то момент кончиками пальцев даже ощутил мягкость ткани ее передника. Только бы взглянуть на нее еще раз! Только бы припасть к любимым рукам губами!

Скрипнула дверь, выводя Исаака из задумчивости. Юноша поднял затуманенные слезами глаза и увидел в дверном проеме знакомый силуэт, освещенный подрагивающей лампадой, которую хозяйка держала в руке.

– Следуй за мной, – распорядилась матрона Лепида, окинув раба придирчивым взглядом. Принюхавшись, она сунула Исааку светильник, окропила его благовониями из маленького золотого флакона и, снова забрав лампаду, быстро пошла через сад, не сомневаясь, что иудей последует за ней. Юноша послушно двинулся следом. Приблизившись к ступеням господского дома, он остановился и замер в нерешительности, но хозяйка дернула его за холщовую полу, увлекая за собой в атриум.

Домиция Лепида основательно подготовилась к предстоящему событию. За ужином она, подливая дочери, почти не разбавляла фалернское вино водой, и Мессалина вскоре поднялась из-за стола и, заметно пошатываясь, пошла на свою половину. А Лепида отправилась к вольноотпущеннику Дарию и распорядилась насчет устранения ненужных свидетелей. Завтра отосланные на плантацию рабы вернутся к себе на псарню, а пока пусть проделают неблизкий путь. Прогулка пойдет им только на пользу.

Ведомый хозяйкой, Исаак миновал длинную галерею с многочисленными окнами, сквозь которые дневные лучи солнца освещали внутренние помещения. Здесь утренней порой посетители дожидались, когда номенклатор пригласит их в таблинум [16] и патрон одарит от щедрот своих в соответствии с настроением и возможностями. Теперь, когда ночь опустилась на Рим, окна галереи, казалось, еще больше сгущали царящую вокруг темноту, а гулкие шаги патрицианки и невольника, отражаясь от толстых стен, лишь усиливали пустоту огромных помещений.

Впереди показался гинекей, и раб, ведомый твердой рукой госпожи, внутренне содрогаясь от творимого кощунства, ступил на женскую половину. За резными вратами слоновой кости он увидел альков в стене. Домиция Лепида шагнула к пологу и, стараясь не звенеть бронзовыми кольцами, отдернула пурпурный конопей. Мессалина спала, раскинувшись на кровати.

Ночь не послала на истомленную зноем землю спасительной прохлады, и заснувшая обнаженной девушка скинула на пол легкую шелковую простыню. В темноте ее юное тело светилось молочной белизной, и Исаак испытал непреодолимое желание погладить совершенную по форме грудь и нежный изгиб бедра. Забыв обо всем, он шагнул к молодой госпоже, и матрона Лепида, ободряюще подтолкнув раба в спину, осторожно прикрыла воротца, оставшись снаружи. Ощутив прилив желания, Исаак сорвал тунику через голову, швырнул ее на пол и опустился на колени перед спящей. Сначала несмело, затем все решительнее он начал покрывать поцелуями ее бедро, живот, нежную ложбинку между грудей, сами груди, лаская трепещущими пальцами изгибы и выпуклости ее тела. Не просыпаясь, Мессалина вся подалась навстречу его рукам.

– О, Аполлон, ты спустился ко мне с Олимпа, – шептала она в забытьи.

Нащупав его возбужденный фаллос, девушка сама направила его в свое лоно, торопясь соединиться. Исаак был нежен и страстен и в ответ на ее шепот лишь целовал Мессалину все горячее и безумнее, двигаясь с грацией молодого тигра, совокупляющегося с тигрицей. В какой-то момент Мессалина, изловчившись, перевернула Исаака на спину, оседлав его и двигаясь неистово и страстно.

На груди ее, подпрыгивая, раскачивалась золотая булла, и, чтобы не мешала, Мессалина сорвала с шеи подарок матери и кинула поверх туники Исаака. Вскрикнув, изогнулась дугой и упала без чувств на грудь молодому рабу. Иудей хотел уложить ее на кровать и уйти, но Мессалина сжала его руку и тоненько заскулила, не отпуская. Юноша решил дождаться, когда юная госпожа крепко уснет, и тогда покинуть ее опочивальню, но вскоре и сам провалился в сон. Проснулся от того, что кто-то тряс его за плечо и шептал:

– Поднимайся и уходи!

Отправив еще с вечера Хлою спать, матрона Лепида устроилась сторожить у дверей спальни дочери. Удовлетворенная улыбка не сходила с губ искушенной женщины, когда она, слыша стоны и вскрики, поняла, что все идет именно так, как ей хотелось. Но Мессалина оказалась еще ненасытнее, чем она полагала, и патрицианка, утомленная дневными делами, и сама задремала, сидя под дверью. Проснувшись, спохватилась, что сейчас поднимутся слуги и кто-нибудь из них может увидеть, как иудей выходит из покоев ее дочери. Да и сама Мессалина ни в коем случае не должна была раньше времени увидеть Исаака. Поднявшись на ноги, госпожа приоткрыла дверь, прокралась в альков и принялась будить раба.

Ночь еще не уступила своих прав утру, и рассвет только-только золотил Римские холмы. Проснувшийся Исаак с недоумением взглянул на госпожу, склонившуюся к самому его уху, но быстро сообразил, что от него требуется. Проворно вскочил с кровати, подхватил с пола вещи и, как был нагой, выбежал из спальни Мессалины. Уверенный, что в такое время его никто не увидит, иудей пробежал через двор и устремился в сад. Прячась за деревьями, ворвался в пустой барак, швырнул скомканную тунику на тюфяк, опустившись рядом, и услышал, как из тряпичного комка что-то выпало. Нагнувшись, подобрал с земляного пола золотую фигурку крылатой химеры, раскачивающуюся на затейливой цепочке, и, сжав ее в ладони, с нежностью вспомнил минувшую ночь и девушку, подарившую ему новое, неизведанное ранее наслаждение. И, немного поразмыслив, решил во что бы то ни стало при первом же удобном случае вернуть случайно прихваченную вещицу Мессалине.

Москва, 199… год

На этот раз Ия Спиридоновна встретила меня, как родную. Едва я вошла в кабинет, она поднялась из-за стола и двинулась навстречу, приговаривая с дружественной укоризной:

– Ну что же вы, голубушка, сразу не сказали, что знакомы с Геннадием Сергеевичем Кульбицким? Это же в корне меняет дело!

Директор музея достала из кармана клетчатой юбки-колокола внушительную связку ключей и мимо меня устремилась в зал, на ходу продолжая развивать свою мысль:

– К вам, как к племяннице Романа Левина, и отношение соответствующее. Как я люблю «Апассионату» в его исполнении!

Лишние глаза мне были не нужны, и, заходя в кабинет, я порадовалась, что в зале нет посторонних. Лишь сержант стоял в своем углу, да смотрительница дремала у дверей. Но успокоилась я рано. Когда мы с Ией Спиридоновной вышли в зал, я увидела, что давешний толстяк стоит у той же самой витрины, что и в прошлый раз, и загадочным прибором замеряет какие-то показатели. Доридзе устало глянула на бывшего сотрудника и сделала прогоняющий жест рукой:

– Николай Аронович, отойдите в сторону. Не мешайте.

– Что вы собираетесь делать? – насторожился тот. – Не хотите же вы отдать ей гребень?

– С вами забыла посоветоваться, – поджала и без того узкие губы Доридзе.

– Поня-ятно, Ия Спиридоновна! Это же внучка пианиста Левина, так восхитительно играющего «Апассионату», – фальцетом затянул толстяк, с неприязнью рассматривая мое лицо. От пристального взгляда Николая Ароновича мне сделалось не по себе, и я поспешила загородить собой витрину, чтобы чужие не совали нос куда не следует.

– Не внучка. Племянница, – заносчиво поправила руководительница музея, отпирая ключом запор, поднимая стекло и позволяя мне взять гребень с витрины.

Рука ощутила ни с чем не сравнимую прохладу серебра, из которого был выполнен серп луны. Я провела пальцем по точеной костяной фигурке, коснулась золота волос. В поднятых вверх ладонях красавица держала пару арабских восьмерок, переплетающихся в тонкий узор двойной бесконечности. Вместо ног ее извивались золотые языки пламени, служащие гребню зубцами.

– Спасибо огромное, – искренне поблагодарила я, убирая реквизит в сумку, а сумку застегивая на молнию. – Обязательно верну вам гребень после праздников. Вы будете работать?

– Само собой, – степенно согласилась Доридзе. – Как, вы сказали, вас зовут?

– Елена, – улыбнулась я. – Елена Левина.

– Простите, Леночка, что усомнилась в добропорядочности вашего заведения. Меня ввело в заблуждение слишком вольное название клуба. Пойдемте в кабинет, расписочку напишете.

Довольная результатом переговоров, я вышла из здания музея и неспешно двинулась вниз по набережной к боковой улочке, на которой оставила машину. Оборотистые кооператоры превратили этот уголок Москвы в стихийный рынок, торгуя всем, чем придется. С импровизированных прилавков продавались модные джинсы «Пирамида», разноцветные лосины, плотные колготы «дольчики», турецкие кофты с люрексом, польская косметика и чешская бижутерия. Из магнитофона, установленного на столике с кассетами, плыли над рекой высокие женские голоса группы «Комбинация», надрывно выводящие:

– Америка-ан бой, уеду с тобо-ой! Уеду с тобо-ой, Москва, проща-ай!

Мягкий снежок падал на лицо, холодя лоб и щеки. Знакомый фальцет за спиной, перекрикивавший гул толпы, заставил ускорить шаг.

– Елена! Подождите!

Обернувшись, я увидела, что, пробираясь сквозь поток людей, рассматривающих разложенные на лотках товары, за мной торопится Николай Аронович. Поверх серой кофты он не по погоде накинул дождевик из шуршащей болоньи и в натянутом на уши берете больше всего походил на заблудившегося грибника.

– Подождите! – задыхаясь, повторил Цацкель, стараясь перекричать уличный шум. – Елена, мне необходимо с вами поговорить!

Я пошла еще быстрее. Искрящийся снег хрустел под ногами, тревога за музейный экспонат обручем сдавила грудь. Толстяк, несомненно, с приветом, но не станет же он нападать на меня при свете дня на глазах у прохожих? Поравнявшись со мной, разжалованный сотрудник музея вдруг резко подхватил меня под руку и рывком устремился вперед, огибая прохожих. При этом он возбужденно говорил:

– Елена, вы не понимаете, что это за гребень! Это уникальная вещь, обладающая реальной магической силой. Как ученый я имею доступ к редким манускриптам. Первое упоминание о лунном гребне обнаруживается в шумерском царском списке, датируемом две тысячи четырехсотым годом до нашей эры. Серебряный гребень принадлежал Лилит. А надо понимать, что Лилит поднялась с самых низов. Так сказать, в прямом и переносном смысле вышла из грязи да, как говорится, прямо в князи. Она начинала как неудавшаяся супруга Адама, созданная из того же кома земли, что и первый мужчина. Когда же Адам на законном основании попытался овладеть Лилит, свободолюбивая дама возмутилась, не пожелав быть снизу. Она хотела равноправия во всем, даже в сексе. Но Адам стоял на своем.

Когда Лилит надоело препираться с мужем, она прошептала тайное имя бога, расправила крылья и улетела к берегам Красного моря, где с превеликим удовольствием отдалась похотливым духам, не задававшимся вопросом, кто из партнеров будет вверху, а кто внизу. Там ее взял в жены Самаэль, повелитель демонов. Новый муж сделал Лилит свадебный подарок – отлитый из серебра лунный гребень, украшенный фигуркой, отражающий внутреннюю сущность Лилит и дарующий ей полную свободу делать то, что она пожелает. Как вы изволили сами видеть, вместо ног у нее – сжигающий все пламень на пути к выбранной цели. А что касается верхней половины туловища, то это женщина с прекрасными распущенными волосами, держащая на вытянутых руках сдвоенную восьмерку – знак двойной бесконечности, символизирующий бесконечность пространства и времени. Как образованный человек, вы, Елена, не можете не знать, что Лилит бессмертна, ибо не ела яблока познания с древа добра и зла. Вне времени и пространства, она существует на равных с богом, и в какой-то момент их бесконечного бытия Яхве соблазнился своим прекрасным творением.

Познакомившись с ней поближе, иудейский бог понял, что дар демона Самаэля рано или поздно приведет Лилит к погибели. Ибо не может быть вседозволенности без границ. Но гребень погубит не только Лилит, но и весь мир, который Яхве с таким трудом и тщанием создавал по крупицам. И бог одарил Лилит золотой подвеской, дарующей мудрость и призванной напоминать о вероятности разоблачения ее деяний и, следовательно, об осторожности, которая создаст хотя бы видимость приличий. В паре с гребнем золотая химера поможет сохранить хрупкое равновесие этого мира. А выглядит подарок Яхве так.

Это стройная, с великолепной фигурой, обнаженная женщина с крыльями летучей мыши и лапами совы. Химера стоит, выпрямившись, на спинах двух львов с поднятыми головами, которые смотрят в разные стороны. На головном уборе фигурки семь рогов. Думаю, рога служат намеком на демонов, что резвились с Лилит на берегах Красного моря. А в руках женщина-сова держит кольца из прута, сложившиеся в знак двойной бесконечности, точно такого, как и на гребне. Лилит перерождается из века в век, и нам, простым смертным, она кажется прекрасной девой. Но от этого она не перестает быть шлюхой, блудницей Вавилонской и ненасытной мерзкой вампиршей. Выбрав себе любовника, Лилит не отпускает его, но и не дает удовлетворения, доводя до духовного и физического истощения.

Мелко семеня короткими ногами в войлочных ботах на молнии, он почти бежал, и его задыхающаяся речь иногда прерывалась натужным сопением непривычного к быстрой ходьбе человека. Но, несмотря на это, лекции своей Цацкель не прерывал, норовя на бегу заглянуть мне в глаза, словно проверяя, доходит ли смысл сказанных им слов.

– Когда Лилит под видом царицы Савской посетила царя Соломона, – шумно отдуваясь, продолжал толстяк, – мудрец разгадал ее секрет, заглянув под юбку гостьи при помощи зеркального пола и увидев вместо прекрасных женских ножек мохнатые конечности. Соломон отгадал все загадки Лилит и, пообещав взять ее в жены, хитростью забрал у чертовки оба артефакта. Она ушла ни с чем, но поклялась вернуть подвеску-химеру и лунный гребень при первой же возможности. Когда Лилит их вернет, она станет царицей мира и установит над Вселенной свои законы.

– И что это за законы? – с иронией в голосе осведомилась я у научного работника.

– Нарушение всех существующих запретов Творца, – серьезно глянул на меня собеседник. – Все от противного. Черное – это белое, а белое – черное. Помните девиз Алистера Кроули? Делай что хочешь, и будь что будет. Именно так.

– А если гребень и химеру уничтожить?

– Ни в коем случае нельзя этого допустить! – замахал руками Николай Аронович. – В древних манускриптах говорится, что демон ада Самаэль поклялся стереть Вселенную в порошок, если кто-нибудь посмеет обидеть его возлюбленную.

– Вы это серьезно? Это же только легенда. В смысле, про Лилит.

– Легенда? – прищурился он. – Не скажите. Возьмем пример из недавнего прошлого. Мы с вами знаем из учебников истории про великие успехи на политическом поприще свободолюбивой революционерки Коллонтай, у которой оказались обе эти реликвии. Между прочим, ее почему-то не тронул Сталин, хотя генералиссимус, придя к власти, репрессировал всех до единого соратников по партии. Равновесие гребня и химеры позволило Коллонтай достичь больших политических высот. Известно ли вам, дорогая Елена, что Скандинавские страны, в которых так любила бывать Александра Михайловна, давным-давно одобряют однополые браки? И что семьи из бородатых пап и мам – это вполне обычное дело?

Детей же забирают у нормальных родителей, у которых детишки либо слишком веселые, либо чересчур грустные, то есть не среднестатистические, а ярко индивидуальные. Это означает, что их неправильно воспитывают. Существует целая государственная программа по отъему детей из семьи и передаче на попечение государства. Этим занимается так называемая ювенальная юстиция, вламывающаяся в дома без суда и следствия, а только по наводке соседа, услышавшего детский плач. Во многом благодаря стараниям Александры Коллонтай в Скандинавии процветает государственная модель, очень напоминающая ту, что проповедовала валькирия революции. Как вы считаете, такая политика идет на пользу детям? Конечно же, только во вред.

А Лилит, помимо всего прочего, внушала древним ужас и как лютая ненавистница детей. Значит, в образе Александры Михайловны Лилит достигла своей цели. Это, уважаемая, уже не легенды, а факты, с которыми не поспоришь. Ростки бунтарских семян, брошенные женственной ручкой валькирии революции и упавшие на благодатную скандинавскую почву, приносят свои горькие плоды всеобщего безумия. Разве вы сами не видите, что мир сошел с ума? Стоит современной Лилит завладеть артефактами, как человечество окончательно свихнется. Вам ни о чем не говорят названия таких городов, как Содом и Гоморра? Что-то мне подсказывает, что все к тому и идет.

– Ну конечно, – усмехнулась я. – Жидомасонская теория заговора. Сплошная конспирология.

– Вы напрасно смеетесь, – насупился он. – Я давно изучаю гребень, подолгу сижу возле витрины и вижу непрестанный к нему интерес со стороны разных темных личностей. И вот что я вам скажу, уважаемая. Я прямо физически ощущаю, как от него исходит огромная энергетическая сила. Слушайте, Елена, дайте мне гребень на несколько дней. Я знаю, как нейтрализовать его воздействие. Я придумал специальный аппарат, который излучает гипермагнитные волны, лишающие энергетически заряженный предмет его прежних свойств. О, это уникальная вещь! Безусловно, мой прибор перевернет ортодоксальную науку! Ну, да рано об этом говорить. Необходимо провести серию экспериментов. Для этого мне нужен гребень. Если все получится, Великая Темная Мать больше не сможет диктовать свою волю человечеству. Здравствуйте, Руслан! – не прерывая монолога, вдруг поклонился Цацкель спортивному юноше в кожаной куртке, зорко охраняющему раскладной столик, на котором жуликоватого вида молодой человек ловко крутил наперстки. Еще трое смотрящих в точно таких же черных кожанках стерегли наперсточника с другой стороны стола.

– Не проходим, а подходим! – выкрикивал ловкач, зазывая простаков. – Проверяем внимательность! Кручу, верчу, запутать хочу!

Колпачки скользили по картонке на раскладном столике, привлекая все новых и новых зевак. Несколько добровольцев раз за разом ставили деньги на кон, уверенные в том, что рано или поздно смогут угадать, под каким из трех наперстков шельмец скрывает шарик.

– Салют, Ароныч! – заулыбался, как старому знакомому, Руслан, покидая пост у стола. – Как наши делишки?

– Спасибо, дорогой, хорошо, – торопливо заверил его бывший сотрудник музея, улыбаясь заискивающе и жалко. – Скоро рассчитаемся.

– То-то же, – хмыкнул спортивный Руслан, возвращаясь к столу.

– Безобразие! Это мошенничество! – вдруг донеслось из толпы вокруг наперсточника. – Позовите милицию! Я видела, как он спрятал шарик между пальцами! Товарищи! Нас обманывают! Ни под одним из наперстков шарика нет!

– Проваливай, старая дура, – угрожающе двинулся на голосящую женщину Руслан, утрачивая интерес к Цацкелю. – Вали, говорю, овца, если в рожу получить не хочешь!

– Ваши друзья? – поинтересовалась я, ускоряя шаг.

– Да какие там друзья, – шмыгнул носом Николай Аронович, стараясь идти в ногу. – Так, знакомые.

Удивляясь широте интересов этого удивительного человека, я свернула с оживленной набережной в тихий заснеженный переулок.

– Ну, так что с лунным гребнем? – напомнил Цацкель.

Я остановилась у припаркованной рядом с продуктовой палаткой машины и недоверчиво уточнила:

– Вы это серьезно? Николай Аронович…

– Зовите меня Ник, – быстро перебил толстяк, рассчитываясь в палатке за шоколадку.

– Ну, хорошо, пусть будет Ник, – неохотно уступила я, глядя, как он разворачивает яркую фольгу и с жадностью отправляет шоколадку в рот. Поразительная наивность просьбы тронула до глубины души. Безумный блеск глаз не оставлял сомнений – передо мной одержимый сверхценной идеей спасения мира параноик. Почти как Брюс Уиллис, только не такой брутальный. Мало мне проблем. Еще и этот. – Вы так долго бежали за мной и рассказывали библейские небылицы, ибо полагали, что я вот так вот возьму и отдам вам гребень?

Цацкель торопливо прожевал, шумно сглотнул, сунул обертку в карман, сложил озябшие ладошки на груди и, выдыхая клубы пара, просительно затянул:

– Всего на несколько часов. Мне очень нужно.

– Охотно верю, но ничем не могу помочь, – жестко отрезала я. По опыту знаю, что подобные типы понимают только язык силы. – Я не имею права выпускать музейный экспонат из рук.

– А штатовская шлюшка с позорным именем тоже будет раздеваться в этом гребне под вашим неусыпным надзором, уважаемая Елена? – насупился он.

– Само собой. Я глаз с гребня не спущу. И уж, можете не сомневаться, ни под каким предлогом не позволю вынести его из стен ночного клуба.

Смахнув снег с ручки и открыв дверку машины, я уселась за руль и, несмотря на горячие протесты Николая Ароновича, стучавшего в лобовое стекло, тронулась с места.

Москва, 1952 год

Столица Коте не понравилась. Всю дорогу до дома бабушки мальчик смотрел по сторонам и удивлялся залитым огнями улицам, высоким домам и огромному количеству машин. Ощущая внутренний трепет, он сжимал в кулаке значок с героем любимого журнала, желтым щенком Мурзилкой в красном берете и шарфике, которого выпросил у отца на вокзале, чтобы не остаться в долгу и ответить на подарки бабушки встречным сувениром. Перед серым мрачным домом, длинным и неприветливым, мальчик окончательно струхнул.

Однако старуха, открывшая им дверь, оказалась еще страшнее, чем серый дом. Котя с неприкрытым ужасом рассматривал пожилую женщину с маленькими слезящимися глазками, такими же красными, как у крысы-альбиноса, обитавшей у них в бараке. Крыса была давним врагом Коти, пугая его дерзкими вылазками на середину комнаты в поисках еды, и теперь мальчику казалось, что животное специально перебралось сюда, в Москву, чтобы держать неприятеля в вечном страхе. Стоя в коридоре с чемоданами в руках и не замечая смятения сына, отец деловито говорил:

– Мы, мама, имеем право здесь жить. Ты получала эту квартиру и на меня тоже.

– А эти на что имеют право? – усмехнулась крысоподобная бабка, наклоняясь и выпуская на Котю папиросный дым.

Глядя в ее приблизившееся лицо, мальчик обмер – у бабушки железные зубы! И едва заметный горб за спиной! Да ведь она ведьма!

– Гертруда Яновна, не дымите на ребенка, – сердито попросила мама, и Котя испугался еще сильнее. Гертрудой звали злую колдунью из скандинавских сказок, заманивающую доверчивых мальчиков и девочек в свой пряничный дом.

– Я у себя дома, дымлю, куда хочу. – Дым из старушечьего рта окутал растерявшуюся маму, стальные зубы оскалились в вызывающей улыбке.

– Я пропишу на эту жилплощадь Наташу и Котю, и они тоже будут на все иметь право, – нахмурился отец. – Не согласишься по-хорошему – подам на тебя в суд. И, можешь не сомневаться, наш советский суд не оставит семью фронтовика на улице и решит по справедливости.

– Поня-ятно, – скрипуче протянула старуха, стряхивая пепел прямо на грязный пол. – Ну что же, проходите, раз так. Располагайтесь.

Отец поставил чемодан, шагнул на кухню, по-хозяйски заглянул в шкафчик, окинул взглядом голые полки, на которых одиноко скучала бутылка кефира. Застегивая на ходу пальто, направился обратно к входной двери.

– Пойду пройдусь до магазина, – надевая шапку, говорил он. – Хоть посидим по-человечески, отметим встречу. Родные все-таки люди.

Отец захлопнул за собой дверь, и бабушка тут же развернулась и ушла в комнату, заставленную стеллажами с серыми книгами в скучных обложках. Села за письменный стол и принялась стучать по клавишам пишущей машинки, предоставив гостям самим устраиваться на ночлег.

Котю разместили в комнате на сундуке под портретом усатого дядьки с трубкой, зажатой в кулаке, о котором Котя знал, что это Сталин. У них в гарнизоне портретами Сталина в фуражке и френче были завешаны обшарпанные стены бараков и обклеены щиты на плацу, и Котя привык к парадному виду вождя. Но этот, с трубкой и многозначительным прищуром, был какой-то особенный, незнакомый и оттого опасный вдвойне. Котя лежал под портретом, и мальчику казалось, что Сталин хитрым глазом косится на него, подозревая в нехорошем. Желание спать пропадало само собой. Мама разместилась рядом с Котей на старенькой раскладушке. Она проплакала всю ночь, а утром Котя услышал, как мать кричит в телефонную трубку, переданную ей старухой:

– Как ножом в живот? Где он? Конечно, документы подвезу! Говорите адрес больницы, я записываю!

Красноглазая ведьма, поджав губы, молча слушала и осуждающе качала головой. Пока мама торопливо шарила в сумках в поисках бумаг, бабушка осведомилась:

– И что случилось на этот раз?

– Лешу ударили ножом у магазина. В живот. Он в тяжелом состоянии, но жив. Гертруда Яновна, не посидите с Котей, пока я съезжу в больницу?

– Не посижу, – сквозь зубы процедила бабка. – Должна предупредить, голубушка, что я работаю над книгой и потому ни с кем сидеть не собираюсь.

Котя, заскучав, принялся считать лепестки ромашек на вытертых обоях и, должно быть, снова заснул. Проснулся оттого, что старуха трясла его за плечо и, выставив стальные зубы, громко говорила:

– Живо отправляйся в ванную! Некогда разлеживаться! Мне тоже нужно умыться! Наталья! Не занимайте санузел надолго.

Сидя на табуретке с зачесанной набок мокрой челкой и щуря на солнце еще не проснувшиеся глаза, Котя смотрел, как мать налила в кастрюлю воду, засыпала геркулес и поставила на огонь.

– Сейчас покушаем, – прошептала она Коте ободряюще. – И пойдем к нашему папе. Он заболел, нужно его навестить.

Котя согласно кивнул, как большой.

– Отвезем минералки и яблок, – продолжала мама.

– И значок с Мурзилкой, – солидно добавил мальчик, интуитивно догадываясь, что ведьме его подарок не нужен.

Мама с нежностью посмотрела на Котю и прижала к себе его маленькое худое тельце. Она усадила сына к столу и, повязав полотенце вокруг шеи, принялась кормить наскоро сваренной кашей.

– Позволь узнать, Наталья, на что вы собираетесь жить? – сухо осведомилась вошедшая на кухню старуха. – Имейте в виду, содержать вас я не намерена.

– У меня есть сбережения, – откликнулась мать. И добавила: – Гертруда Яновна, кладите себе кашу, пока теплая.

– Благодарю, я не ем каш, – отрезала та, ставя на огонь турку с дивно пахнущим кофе. Ее слезящиеся глазки оценивающе окинули невестку с ног до головы. – Прошу учитывать, дорогуша, что статью за тунеядство пока никто не отменял. Ты раньше работала?

– В гарнизонной прачечной, гладильщицей. – Мать заискивающе улыбнулась: – Я все могу – мыть полы и окна, стирать, убираться, готовить. Если кому-то нужна помощница по хозяйству – я с радостью возьмусь за любую работу!

– Восьмилетку-то хоть закончила?

– У меня высшее инженерное образование, но без прописки смешно в Москве на что-то рассчитывать.

– Пожалуй, я переговорю с одной своей знакомой. Я слышала, ей требуется женщина для уборки.

– Спасибо вам огромное, Гертруда Яновна! Вот только как быть с Котей…

Дернув плечом, бабушка ответила:

– Ничего страшного, с парнем убираться будешь ходить. Пусть сидит в коридоре у Коллонтай и ждет, пока закончишь.

С тех пор так и повелось – пока мама убирала квартиру бабушкиной знакомой, Котя ждал в коридоре. Опозданий хозяйка не любила, и потому мама в дороге заметно нервничала. Пробежав мимо каменных столбов, на которых поскрипывали от ветра литые ворота, она втащила Котю в парадное с высокими гранитными ступенями и, кивнув суровой консьержке, затолкала сына в решетчатый лифт. Захлопнув дверки кабины, нажала на нужный этаж и, приплясывая от нетерпения, ждала, когда лифт остановится, чтобы тут же выскочить из него и отпереть заранее приготовленными ключами высоченную двустворчатую дверь.

– Александра Михайловна, это Наташа! – Голос матери эхом отозвался в глубине бесконечного коридора. – Доброе утро! Я пришла!

Слово «Коллонтай» было похоже на название шустрого пушистого зверька, и в первый раз, когда шел за мамой, Котя с нетерпением ждал встречи с этой удивительной женщиной, носящей пушистое имя. Но все оказалось не так, как рисовала фантазия мальчика. Коллонтай напугала Котю гораздо больше, чем красноглазая старуха. И даже не столько она, сколько странная конструкция, на которой Коллонтай передвигалась. За все пять лет своей жизни Котя не видел никогда инвалидной коляски и теперь каждый раз с восторгом и ужасом смотрел на пожилую даму, выезжающую на странном двухколесном кресле из одной из комнат огромной квартиры, должно быть, из тронной залы. Вне всякого сомнения, Она была Королевой Ведьм и ездила на троне, чтобы не выдать себя громыхающей походкой.

– Здравствуй, Наташа, – проговорила Она с поистине королевским достоинством и даже не взглянула на Котю. – Можешь приступать к уборке. Я работаю и прошу мне не мешать.

– Да-да, конечно, – быстро закивала мать. – Александра Михайловна, можно Котя, как обычно, посидит в коридоре?

– Только тихо, – величественно кивнула Коллонтай, давая задний ход колеснице и скрываясь в тронной зале.

Мать сняла с Коти пальто и стянула валенки, усадив на низкий пуфик на гнутых ножках. Достала из холщовой сумки и сунула в руки мальчику книжку, велев сидеть молча и читать сказки. В этом году Котя выучился читать и с удовольствием поглощал не только журналы «Мурзилка», но и одну за другой толстые детские книжки. Обычно после того, как открывала сыну книгу на очередной волшебной истории, мама подхватывала ведра и швабру и отправлялась в дальний конец квартиры, чтобы начать уборку с кухни. А Котя сидел на пуфике и читал. Устав читать, он с любопытством глазел по сторонам и уже успел изучить каждый предмет в длинном светлом коридоре.

Изо дня в день его окружало одно и то же – вешалка, шкаф, пуф, на котором он сидел, круглый столик с телефоном и три двери, ведущие в неизвестность. За одной из них скрывалась Она на своей серебристой колеснице, к другой устремлялась, гремя ведрами, мать. А вот что было за последней дверью – оставалось для Коти загадкой. Эта загадка не давала ему покоя. Так же, как и фраза Коллонтай «я работаю». Что она могла означать в устах Королевы Ведьм? Какую такую работу Она делала? Это нужно было выяснить в первую очередь. Закрытую третью дверь можно оставить на потом.

Посидев и поразмышляв так некоторое время, Котя кинул пробный шар и для начала уронил на пол книгу. В коридоре раздался негромкий шлепок, который не привлек ничьего внимания. Мама продолжала греметь ведрами на кухне. Дверь, за которой скрылась Она, так и не открылась. Котя поднялся с пуфика и, ощущая сквозь чулки тепло натертого мастикой паркета, сделал несмелый шаг в направлении вожделенной тронной залы, томящей неизвестностью. Он преодолел половину пути, когда раздался звонок в дверь. Мальчик резвой белкой метнулся к пуфику и замер в напряженной позе, не решаясь поднять сборник сказок, лежащий у его ног.

– Наташа! Открой, пожалуйста! – прокричали из интересующей Котю комнаты, и мама пробежала по коридору в направлении входной двери. На бегу она подняла книжку и отдала сыну. Котя открыл первую попавшуюся страницу, не замечая, что держит томик вверх ногами, и сделал вид, что погрузился в чтение.

В прихожей загремели судки, и бритый дядька в длинном кожаном пальто, стоя в дверях, вытянул шею и выкрикнул в самый конец коридора:

– Товарищ Коллонтай! Ничего, если прислуга за вас распишется в получении кремлевского обеда?

– Пусть распишется, – громко откликнулись из-за закрытой двери.

Бритый сунул маме ручку, и она чиркнула что-то на бумажке. Котя втянул носом вкусно пахнущий воздух и облизнулся. Сегодня он ел вместе с мамой лишь булку с молоком, когда они ехали в метро, и голод сдавил ему горло. Мама захлопнула за визитером дверь и, подмигнув Коте, унесла судки на кухню. Мальчик вновь остался один. Он посидел в тишине, поколупал ногтем железный кружок с цифрами, прибитый с обратной стороны пуфика. Такие кружки имелись на всех без исключения предметах в квартире. Мама называла их инвентарными номерами и говорила, что вещи эти казенные и выделены хозяйке так же, как и квартира, за особые заслуги перед государством.

Что это за заслуги и в чем состоит их особенность, Котя боялся даже подумать. Богатая фантазия мальчика рисовала картины одна страшнее другой, перед которыми Андрейкины рассказы меркли, как ночные звезды на утреннем небе. Чтобы рассеять страхи, нужно было всего лишь набраться смелости, заглянуть в Ее комнату и увидеть, что Она там делает.

Несколько раз Котя глубоко вздохнул и, преисполнившись решимости, поднялся и пошел. Мальчик приближался к тронной зале и боялся так, что коленки тряслись, а в животе что-то обрывалось и падало прямо в пятки. Но любопытство брало верх над страхом, и юный разведчик, крадучись, приблизился к заветной комнате. Толкнув дверь ладошкой, он подождал, надеясь, что она откроется, но дверь не открывалась. Котя снова дернул дверь и, разочарованно вздохнув, направился к соседней двери. Потоптался перед ней и, увидев, что дверь не заперта, скользнул в помещение.

Это оказалась спальня. Просторная кровать, возвышающаяся посреди комнаты, белела атласным покрывалом, а у стены красовалось трюмо, заставленное всевозможными баночками и флаконами. Как зачарованный, мальчик двинулся к сокровищам Королевы Ведьм, чтобы рассмотреть их поближе. Колдовских амулетов было так много, что глаза разбегались.

Среди шкатулок, колец и брошей лежала необычная игрушка. Наклеенная на серебристый рог луны чудесная женщина с золотыми волосами и огнем вместо ног смотрела на него зелеными камешками глаз, как будто манила и притягивала к себе. Котя потянулся через банки и флаконы, чтобы взять игрушку в руки и рассмотреть получше. Мальчик не заметил, как рукав его свитера зацепился за крышечку самого высокого пузырька и смел его с полированной поверхности трюмо. Раздался звон бьющегося стекла, и в тот же миг по комнате пополз нестерпимый аромат сладких роз.

Перепуганный Котя изо всех сил зажмурился, прогоняя страшный сон, и, открыв глаза в предвкушении избавления от кошмара, буквально остолбенел от ужаса. Прямо на него катилось кресло с Коллонтай, не спускавшей с мальчика строгого взгляда.

– Что ты здесь делал? – Сталь звенела в голосе Королевы Ведьм.

Трон с хозяйкой приближался, и Котя, не отрываясь, смотрел на желтую фигурку крылатой красавицы, птичьи лапы которой опирались на спины двух львов. Фигурка покачивалась на морщинистой шее хозяйки, гипнотизируя мальчика изумрудами глаз. Кровь застыла у Коти в жилах. Вскрикнув, мальчик обогнул надвигающееся на него кресло и кинулся из комнаты прочь. Но следы преступления сохранились на его забрызганных духами чулках, распространявших приторный цветочный аромат, на который и выглянула из кухни мама. Поджав ноги, Котя сидел на пуфике с видом образцовым и кротким. Мама, приблизившись и шумно вдохнув, в ужасе всплеснула руками.

– Ты что же наделал? – зашептала она, склонив к Коте искаженное гневом лицо. Мальчик хотел рассказать маме о златовласой красавице на серебряной луне, из-за которой случилось несчастье, но было поздно. Из спальни уже выезжала Коллонтай, и грозный вид Ее не предвещал ничего хорошего.

– Наташа, вы чувствуете запах духов? – сухо спросила Королева Ведьм, изучая Котю тяжелым взглядом.

– Простите, Александра Михайловна! – перепуганно зачастила мать. – Это я! Я случайно уронила флакон. Обещаю, больше такого не повторится! Вычтите стоимость у меня из жалованья.

– Не лгите, Наталья! – Она была неумолима. – Это сделал ваш сын.

Коллонтай подъехала на коляске к замершему на пуфе Коте и гневно посмотрела ему в лицо. Мальчику показалось, что и желтая женщина-сова, покачивающаяся у Нее на шее, сердито сверлит его зелеными камушками глаз, в точности такими, как у девы, приклеенной к луне. Королева Ведьм скривила некрасивый рот, похожий на запятую, и строго проговорила:

– Ведь это ты забрался в спальню и разбил духи? Да, Котя? Сделал гадость – имей мужество признаться.

Превозмогая страх, Котя с трудом кивнул. Она поджала губы, из запятой превратив их в точку, и повернула покрытую кудряшками голову к матери:

– Впредь прошу вас, Наталья, не приводить сюда ребенка. Иначе я буду вынуждена отказаться от ваших услуг.

Рим, I век н. э.

Дом сенатора Мессалы жил обычной жизнью. По двору сновали рабы, выполняя каждый свою работу. Гремели ведра колодцев, наполняя цистерны для полива сада, из пекарни тянуло запахом пшеничной сдобы, скотный двор оглашало голодное мычание подоенных, но еще не кормленных коров. Исаак тоже приступил к своим ежедневным обязанностям. Поспав пару часов в непривычно пустом бараке, он поднялся от окрика надсмотрщика и отправился на псарню. Губы его нет-нет да и трогала счастливая улыбка, а рука сама собой подносила к глазам заветную буллу.

Но, оставшись один на один с целой сворой голодных собак, повизгивающих и лающих от нетерпения, рабу стало не до воспоминаний о приятно проведенной ночи. Юноша только успевал поворачиваться, чтобы вычистить клетки, накормить и напоить своих подопечных. И все-таки он выбирал время для того, чтобы подойти к распахнутой двери и кинуть через сад жадный взгляд во двор господского дома, в ожидании, не появится ли Мессалина. Иудей всматривался в проем перистиля, надеясь увидеть медноволосую головку молодой госпожи, сидящей, по своему обыкновению, на бортике мраморного бассейна около стоящих на одной ноге, точно экзотические цветы, розовых фламинго. Но день клонился к закату, а Мессалина все не показывалась. Можно было бы отдать буллу матроне Лепиде, когда госпожа придет, чтобы выполнить свое обещание и подарить Исааку свободу, но юноша хотел вернуть украшение лично.

Выглянув в очередной раз во двор, Исаак вдруг увидел, как к дому несут носилки сенатора Мессалы. Сбежав по ступеням, к носильщикам со всех ног устремилась Домиция Лепида, словно только и ждала, когда вернется супруг. Стоя в дверях барака, Исаак заметил, что патрицианка выглядит расстроенной и в заплаканных глазах ее застыла печаль. Обменявшись с мужем приветствиями, она начала что-то торопливо говорить, то и дело кивая на псарню. Иудей ощутил смутное беспокойство, когда сенатор, нахмурившись, выбрался из лектики и размашистым шагом двинулся в его сторону.

Проворно скрывшись в глубине строения, юноша подхватил оставленную в углу метлу и начал мести земляной пол. Краем глаза он видел, как широкая тень закрыла дверной проем, и тяжелые шаги заглушили собачье повизгивание. Увесистая рука сенатора легла Исааку на плечо. Обернувшись, раб отшатнулся от взгляда, которым сверлил его хозяин. Взгляд черных глаз под насупленными бровями был тяжел и жгуч, как расплавленный свинец.

– Лепида сказала, ты до смерти забил мою любимую черную суку, которая вот-вот должна была принести щенков. – Желваки играли на скулах породистого патрицианского лица. – Не отпирайся, раб! Надсмотрщик видел, как ты волок по двору ее мертвое тело.

От неожиданности обвинения готовые сорваться с языка слова протеста застыли в горле Исаака. Он чувствовал, что унизит себя, если пустится в объяснения, которые никто не станет слушать. Само собой, патриций Мессала скорее поверит жене, чем какому-то рабу.

– Тебя высекут и продадут. – Хозяин брезгливо ткнул Исаака пальцем в грудь. – А теперь ступай в карцер.

Свергнутый жестокой реальностью с небес на землю, Исаак, сжав зубы, отправился в стоящий на отшибе каменный сарай, в котором держали провинившихся рабов. По дороге он, не отрываясь, смотрел на дом, надеясь увидеть Мессалину и вернуть ей подвеску, но занавесь на окне ее покоев по-прежнему была опущена. Молодая хозяйка, сказавшись больной, с самого утра не выходила из спальни, переживая удивительный сон. Она вспоминала страстные объятия юного Аполлона, и странная полуулыбка неутоленного желания бродила по ее лицу. Заглянувшая к ней матрона Лепида нашла дочь сильно изменившейся, но что ей следует предпринять, пока не знала.

– Мама, ко мне ночью приходил бог, – шепотом поведала Валерия, пускаясь в несвойственную ей откровенность. Она взяла присевшую на край кровати Лепиду за руку и прижала ее пальцы к губам. – Мне было очень-очень хорошо!

– Но ты не удовлетворена, – насторожилась благородная матрона, разглядывая мечтательное лицо дочери. – Может, он был не так хорош?

– Ну что ты, мама! – Голос девушки задрожал от нежности. – Кроме него, мне больше никто не нужен! Я буду ждать его каждую ночь!

Хмуря лоб, Домиция Лепида вышла из спальни и окликнула Хлою. Рабыня с тревогой следила за хозяйкой, подозревая, что с Мессалиной случилось что-то неладное. Озабоченный вид госпожи только укрепил гречанку в ее подозрениях.

– Отправляйся к Мордарию и приведи старика ко мне, – распорядилась госпожа.

Толстый евнух с добрым бабьим лицом был беззаветно предан Домиции Лепиде. Старый грек много лет лечил сначала родителей патрицианки, теперь же ее саму и ее семью. Именно Мордарий некогда кастрировал красавца эллина для утех госпожи, теперь же должен был отрезать мошонку Исааку, дабы иудей радовал ее дочь. Хлоя же истолковала распоряжение по-своему. Наверно, врачебная помощь понадобилась ее любимице Мессалине, раз молодая хозяйка не встает с постели и не выходит из спальных покоев. Хлоя считала себя больше, чем просто рабыней, ибо с самого детства прислуживала Валерии и видела в ней не только хозяйку, а почти что сестру.

Гречанка поспешила выполнить приказание и, приведя старика Мордария в господские покои, затаилась под дверью, чтобы подслушать разговор и успокоить себя, что все не так уж плохо. Голос матроны Лепиды звучал сухо и деловито.

– Только что заперли в карцере молодого иудея с псарни, – по-гречески говорила она. – После порки ты должен лишить его мошонки. Но так, чтобы не попортить фаллос.

– Сделать как у Порфирия, который перегрыз себе жилы? – обнаружил понимание проблемы старик.

– Придержи язык! – прикрикнула на раба хозяйка. – Делай, как я приказываю!

Сквозь щель в двери покоев Хлоя видела, как верный врач покорно склонил голову и заковылял к выходу. Девушка еле успела отскочить в сторону, едва не получив по лбу дверной створкой. Недоумение на ее лице сменилось ужасом. Иудеем на псарне был только Исаак! Значит, мало хозяйке юного наездника из Цирка, похотливая Домиция Лепида положила глаз и на Исаака! Хлоя поняла, что ее возлюбленному грозит опасность, но, совладав с собой, приняла вид кроткий и покладистый, решив до поры до времени не открывать, что ей все известно.

Пользуясь нездоровьем Мессалины, Хлоя пробралась в атриум, застыла у окна и, не отрываясь, смотрела на низкий сарай, за дверями которого скрылся Исаак. Гречанка видела, как в карцер прошествовал кривой надсмотрщик с плетью, и, замерев, сжав кулачки и зажмурившись, в отчаянии представляла, как больно сейчас ее возлюбленному. Когда вспотевший от экзекуции надсмотрщик Дарий, пошатываясь и отдуваясь, вышел из карцера, Хлоя выскочила на улицу и побежала туда, где страдал избитый Исаак. Рабыня пересекла двор, пробежала через сад и, пробравшись к сараю, приникла к низкому зарешеченному оконцу.

– Исаак, – прошептала гречанка. – Исаак, это я, Хлоя!

– Хлоя? – удивленно и радостно выдохнул иудей. – О великие боги! Что ты здесь делаешь, девочка?

Гречанка не обратила внимания на вопрос возлюбленного. Она торопилась предупредить его об опасности.

– Хвала богам, своевременно пославшим мне грозное известие! Тебе немедленно надо бежать! – шептала рабыня. – Нельзя здесь оставаться!

– Меня и так тут не оставят, – усмехнулся узник. – Завтра продадут. Так что бежать мне незачем.

Целомудренная дева, смущаясь и не зная, как сказать Исааку о планах хозяйки, не придумала ничего лучшего, как пробормотать:

– О Исаак! Тебя не будут продавать! Верь мне! Я слышала, как госпожа Домиция Лепида говорила, что раба-иудея с псарни ждет жестокая смерть! Скоро в карцер войдет лекарь Мордарий, чтобы тебя умертвить. Сразу же ударь его так, чтобы старик упал, и после этого выбирайся из темницы и беги.

– Хлоя, – шепот Исаака сделался хриплым, дыхание сбивалось. – Милая Хлоя! Да услышит мои слова Эрот, сын Афродиты! Ты спасла меня, девочка. Я хочу, чтобы ты знала. Я обязательно приду за тобой. А теперь ступай, не привлекай к себе внимания и жди.

Окрыленная обещаниями возлюбленного, гречанка буквально летела над полированными камнями двора, возвращаясь в хозяйские покои. Молодая госпожа продолжала лежать за занавесью алькова, и Хлоя, заглянув в опочивальню, выслушала распоряжение, отданное Мессалиной слабым голосом, чтобы рабыня убиралась к себе. Стараясь скрыть распиравшее ее счастье, невольница покорно отправилась в каморку рядом со спальней Валерии.

Здесь, в крохотном закутке, где с трудом можно было повернуться, гречанка отдыхала, когда молодая госпожа не желала ее видеть. Упав на тюфяк с соломой, Хлоя закрыла глаза и погрузилась в мечты. Она видела себя, Исаака, их светлый дом в далекой Иудее, красивых и ласковых детей, которые вырастут свободными людьми. Вскоре она задремала и проснулась от пронзительных воплей Валерии Мессалины.

– Убирайся, жалкий раб! – с надрывом выкрикивала юная госпожа.

Это был финал встречи Исаака и Мессалины, начало же сцены рабыня проспала. Хлоя не видела, как выбравшийся из заточения иудей, вместо того чтобы сразу же последовать ее совету и сбежать подальше из владений сенатора Мессалы, пробрался в господский дом и проник в покои Валерии. Уже одетая и причесанная для вечернего выхода в город, девушка сидела перед зеркалом, перебирая браслеты и кольца, жемчужные, алмазные, изумрудные, и решая, которые из них надеть.

– Моя госпожа, – почтительно склонив голову, проговорил Исаак. – Прошлой ночью я случайно забрал у тебя дорогую вещь и теперь пришел, чтобы вернуть.

Мессалина с недоумением слушала раба, и, по мере того как слова доходили до сознания юной римлянки, красивые глаза ее становились все больше и больше, а губы тряслись от обиды.

– Ты, раб? Ты был у меня ночью? Так это был ты? – только и смогла выдохнуть дочь патриция Мессалы Барбата.

– Да, моя госпожа, – бесхитростно ответил Исаак. – Твоя мать попросила об этом, и я не посмел ей отказать. Матрона Лепида обещала мне свободу, но собирается отплатить смертью. Я не согласен с такой наградой и поэтому ухожу. Но я не вор, прежде забери свою буллу. Когда ты сняла ее с шеи, то бросила поверх моей туники. Я не увидел и, уходя, случайно забрал с собой…

Юноша шагнул к юной хозяйке, на вытянутой ладони держа золотую химеру. Мессалина, не отрываясь, пристально смотрела на раба. Изумрудно-бирюзовые, как зимнее море, глаза ее наливались ненавистью и злостью. Как только иудей приблизился, она рванулась и вцепилась ему в лицо, царапая его ногтями. В пылу борьбы рог лунного гребня распорол юноше щеку, но Валерия этого не замечала. Кровь Исаака пачкала ее расшитую золотом шелковую одежду, руки, лицо.

– Ты лжешь! – кричала она, молотя кулачками по широкой груди юноши и все больше и больше обагряясь его кровью. – Ко мне приходил бог! Этой ночью я любила Аполлона! Как ты посмел сказать такое? Убирайся, жалкий раб!

Потрясенный таким приемом, Исаак выскочил из комнаты, сжимая в кулаке золотую химеру, а второй рукой держась за разорванную щеку, и бросился прочь из господского дома. Затаившаяся за занавеской Хлоя услышала лишь последнюю фразу госпожи. Она истолковала случившееся по-своему, решив, что возлюбленный пришел за ней, но, не найдя подруги, был застигнут проснувшейся Валерией и только поэтому не забрал Хлою с собой. Прижав ко рту дрожащие ладони, гречанка стояла за дверью ни жива ни мертва и молила всемогущую Афродиту, чтобы великая богиня уберегла ее любимого от смерти.

Москва, 199… год

Известие об оригинале похищенного реквизита, предоставляемого на время выступления в ее полное распоряжение, мисс Секси Бум восприняла на удивление спокойно. Сидя в кресле гримерной перед зеркалом и глядя, как ловко орудует расческой и феном бледный стилист, колдуя над ее прической, порнодива лишь вскинула бровь и безразлично дернула плечом, едва не расплескав шампанское, бокал с которым держала в руке.

Это было хорошее шампанское. Очень хорошее. «Дом Периньон» по триста пятьдесят долларов за бутылку. И завезла я сегодня этих бутылок два ящика, ибо Секси Бум вливала в себя коллекционный напиток, как минералку. Открытые бутылки с игристым вином стояли по всем помещениям VIP-гримерки – в просторной студии, где звезда гримировалась, в смежной комнате отдыха, обставленной с не меньшим шиком, чем кабинет Константина, в отсеке для персонала и даже в душевой. Из вина выходил газ, и буквально через час шампанское становилось противным на вкус и непригодным к употреблению. И тогда кто-нибудь из сотрудников «Мессалины» выливал его в раковину.

Я кинула взгляд на цветы в вазах и, заметив в букетах несколько увядших лилий, расстроилась еще больше. Речистый азербайджанец с Центрального рынка клялся и божился, что его цветы особенные и способны простоять неделю. Выходит, обманул. Надо было заказать букеты в магазине. Известные фирмы дорожат своей репутацией, но и дерут втридорога. А мне так хотелось сэкономить Костику несколько тысяч рублей!

Зато клубника на десертных тарелках выглядела вполне прилично, хотя я категорически отказывалась ее брать. Ведь я как рассуждала? Какая может быть клубника в декабре месяце? Резиновая и невкусная. Но носатая турчанка, торгующая при входе на рынок, уговорила меня взять корзинку на пробу. И, судя по тому, что на каждой из пяти расставленных по салону тарелок осталось лишь по паре штук, с ягодами я не ошиблась. Конфеты тоже надо досыпать в вазы. И принести новую упаковку кофе для кофемашины.

Я отвела глаза от кофейной чашки, подрагивающей в руке Лео Фишмана, и посмотрела на его довольное лицо. Вот кто по достоинству оценил мои старания по добыванию гребня. В одной руке импресарио держал недопитый кофе, во второй – мой трофей. Поворачивая так и эдак резную серебряную вещицу, инкрустированную слоновой костью и золотом, перед тем как вручить ее стилисту, он возбужденно говорил:

– Елена, вы волшебница! Давайте выпьем за успех. Вино? Мартини? А может, водка? Вы, русские, всегда пьете водку.

– Благодарю, я за рулем.

– А мне бокал вина пойдет только на пользу. Лин, налей!

Бритая костюмерша, очень похожая в своем джинсовом комбинезоне на перекормленного школьника, спрыгнула с подоконника, на котором сидела, и, взяв со стола бокал на тонкой ножке, где еще плескались остатки вина, долила из початой бутылки.

– Я жил когда-то в России, – продолжал рассуждать импресарио, отставляя кофейную чашку и принимая из рук костюмерши бокал, – во мне течет русская кровь, но я предпочитаю не водку, а сухое шабли.

Я чуть заметно усмехнулась. Какой же глупец будет пить водку, если в райдере заявлено дорогущее французское вино, предоставляемое принимающей стороной? Двести тридцать долларов бутылка, только сегодня подвезла семь бутылок. Лео пристально взглянул на меня, заподозрив издевку.

– Вы русский? – Я попыталась списать улыбку на счет своего вопроса. И с воодушевлением спросила, как будто это и в самом деле меня занимало: – Так почему мы до сих пор общаемся на английском?

– По-русски я почти не говорю. И потом, это неэтично по отношению к Секси. Моя жена не знает вашего языка. Хотите пепси?

– От пепси не откажусь. – Я сглаживала углы, как могла. – Люблю вашу сладкую шипучку.

Гордость за великую державу осветила лицо американца.

– О да, в Америке есть много вещей, которые невозможно не любить, – не лишенным пафоса голосом сообщил он. – Сигареты «Мальборо», сладкая, как вы выразились, шипучка. Хорошая одежда. И, главное, свобода от условностей. Америка – самая независимая страна в мире. Это аксиома. Подумать только! Соединенные Штаты моложе, чем ваш Большой театр, а диктуют свою волю народам, ведущим отсчет с Адама и Евы. И, уж конечно, моя страна, как оплот демократии, никогда не опустится до вульгарного переворота, как это случилось у вас.

– Кстати, об условностях, – подал голос стилист, оборачиваясь в мою сторону. Изящный и томный, как черный тюльпан, он склонился над головой порнодивы и теперь заплетал ей косы и навивал локоны, закрепляя конструкцию шпильками. – Предоставленный Секси Бум шампунь лишь очень условно можно назвать шампунем. Неужели вы всерьез полагаете, что мегазвезда ее уровня будет мыть голову этой дешевкой? В ваших ужасных магазинах ничего нет! Я обошел много торговых точек и ни в одной из них не увидел «Ланком» и «Живанши».

– Вы не по тем магазинам ходите, – откликнулась я. – «Ланком» и «Живанши» продают в валютных «Березках». У вас же есть валюта? Вот и наведайтесь туда.

Стилист от возмущения даже перестал орудовать расческой.

– Но там все дорого! – с негодованием выпалил он, высоко поднимая острые плечи. – Цены совершенно неприемлемые!

– Зато все есть, – усмехнулась я. – Как раз для таких иностранных небожителей, как наша гостья.

– В райдере записано, что вы обязуетесь предоставить Секси Бум шампунь и кондиционер, – продолжал качать права стилист. – А также гель для душа и лосьон для кожи после ванны. Будьте любезны выполнить обязательства.

Я вскинула брови:

– Неужели Секси Бум приехала без шампуня?

– Вас это не касается! – разозлился парень, тряхнув головой, и гладко зачесанная черная прядь красиво упала ему на лоб. – Раз обязаны – предоставьте!

Облокотившись на спинку кресла, я закинула ногу на ногу и невозмутимо заметила:

– Но в райдере не указана фирма-производитель. Шампунь мы предоставили. Гель и лосьон – тоже. Так что обязательства мы не нарушаем.

Лицо стилиста пошло пятнами, и он с раздражением выдохнул:

– Черт знает что! Не страна, а стоячее болото на окраине цивилизации! Ничего купить невозможно!

– У меня та же проблема, – вступила в разговор костюмерша, закуривая у окна. – Для бесперебойной работы желудка мне необходимо выпивать по утрам пол-литровый пакет йогурта. А у вас в магазинах так мал ассортимент этого продукта, что выбрать не из чего!

– Попробуйте пить на ночь кефир, – посоветовала я. – Помогает гораздо лучше йогурта.

Стилист окинул рыхлую фигуру коллеги презрительным взглядом, сквозь зубы процедив:

– Жрать надо меньше, Лин. Проблем не будет.

– Не твое дело, милый Тони, сколько я ем, – огрызнулась девушка, сердито вкручивая только что прикуренную сигарету в хрустальную пепельницу, которую держала в руке. – Я, можно сказать, в последнее время вообще ничего не ем. В ресторане подают ужасный борщ, эту мерзкую жижу, в которой плавают ошметки овощей, а про нормальный сэндвич они даже не слышали. Единственное спасение – «Макдоналдс», но там такие очереди, что я пару раз постояла, махнула рукой и стала ходить в ресторан. А кефир я пить уже пробовала. Мне не нравится, как он пахнет. Отвратительно воняет, как и вся ваша русская еда.

– Хорошо, что напомнили! – встрепенулся Лео. – В гостиничном номере после уборки нестерпимо пахнет моющими средствами. В помещении находиться невозможно. Я заказал вам, Елена, пропуск. Сегодня же подойдите к администрации отеля и решите этот вопрос.

Импресарио вытащил из толстого бумажника пропуск в гостиницу и протянул мне. Забрав бумагу, я поставила едва пригубленный бокал с пепси-колой на журнальный столик и поднялась с кресла.

– Благодарю за угощение, мне нужно бежать. Необходимо к вечернему выступлению украсить зал и проверить готовность артистов.

И, поражаясь беспардонности гастролеров, откровенно ненавидящих Россию и даже не считающих нужным это скрывать, повернулась и вышла из гримерки, на ходу стирая с губ остатки отвратительно-сладкой шипучки с омерзительным аптекарским привкусом.

Рим, I век н. э.

В доме Мессалы Барбата творился переполох. Уставший с дороги сенатор, расположившись в триклинии [17] и совершив возлияния за обедом в честь Юпитера, теперь спал беспробудным сном, потому и не слышал, что происходит неладное. А между тем со всех сторон к господскому дому бежали надсмотрщики, за которыми еле поспевал лекарь Мордарий, плачущим голосом причитавший:

– O tempora, о mores! [18] Молодые рабы бросаются на стариков и творят беспорядки, как во времена мятежника Спартака! Так и до республики недалеко!

Из разбитой губы евнуха сочилась кровь, и он утирал ее полой теплого плаща, который не снимал даже в жару. Следом за Мордарием спешила Домиция Лепида. Усмирив кнутом мечущихся по дому рабов, матрона торопливо вошла в спальню к дочери. Валерия сидела на полу, закрыв лицо ладонями и тихонько всхлипывая. Кровь на руках девушки привела патрицианку в замешательство.

– Все прочь! Живо убирайтесь! – прикрикнула хозяйка, грозно сверкая глазами и выпроваживая из гинекея любопытных. В числе первых с женской половины выбежала Хлоя и устремилась в сад. Там, обессиленно опустившись на траву, надрывно зарыдала, оплакивая свою горькую судьбу. Рабыня не сомневалась, что молодая госпожа никогда не простит ей вторжения Исаака, и жалела, что не сумела с ним бежать. А Валерия и не думала про Хлою. Она злилась на мать. Как Лепида посмела так надругаться над ней! И главное, за что? Да, свою мать Мессалина не любила, но считала родным человеком, которому можно доверять. Теперь же юная патрицианка понимала, что жестоко ошибалась на ее счет. Опустившись на колени рядом с дочерью, Лепида отвела руки девушки в стороны и кивнула Мордарию. Старик прикрыл за собой резные воротца и по мозаичным плитам заковылял к пострадавшей.

– Со мной все в порядке! Оставьте меня в покое! – в бешенстве выкрикивала Мессалина, отбиваясь от лекаря.

– О великие боги! Я своими глазами видел, как мятежный раб побежал к господскому дому, – бормотал евнух. – Клянусь Меркурием, я думал, иудей хочет тебя убить, моя госпожа, как этот сбесившийся вепрь хотел лишить жизни меня.

– Да, он был здесь! Но иудей меня не тронул! Только украл золотую буллу, – разъяренно сверкнула глазами Валерия.

– Так это не твоя кровь? – суетился вокруг сидящей на полу девушки старый раб.

– Не моя. Я защищалась и распорола Исааку щеку!

– Судя по обилию крови, должно быть, у него останется изрядный шрам, – задумчиво протянул Мордарий, поднимаясь с колен.

– Вот и хорошо! Будет легче отыскать его и казнить! – гневно выкрикнула Валерия, с хрустом разрывая дорогую накидку, которую собиралась надеть, и ожесточенно вытирая тонким лоскутом окровавленные руки. – Иди, старик, к себе! Мне не нужна твоя помощь!

Лекарь кинул неуверенный взгляд на хозяйку, и матрона Лепида чуть заметно махнула рукой, повелевая рабу удалиться. Мордарий подобрал полы плаща, покорно засеменив к дверям, и, когда створка закрылась за его спиной, тайная жрица Гекаты взволнованно заговорила:

– Исаак был здесь? Что тебе сказал этот сумасшедший?

Валерия вскинула на мать искаженное страданием лицо и с ненавистью зашипела:

– Иудей хотел знать, почему ты его обманула – обещала свободу, если он переспит со мной, а сама засадила в карцер!

– Он лжет! – в замешательстве выдохнула Лепида. – Ни о чем я его не просила!

– Когда этой ночью ко мне пришел Аполлон, я сняла с шеи мешавшую мне буллу и кинула рядом с кроватью. Вот ее-то иудей мне и принес, чтобы вернуть, заявив, что после ночи любви случайно забрал мое украшение.

Видя, что отпереться не получится, Лепида смущенно заговорила:

– Но, девочка моя, я же хотела, чтобы тебе было хорошо!

Она несмело потянулась к голове дочери, намереваясь погладить ее огненные волосы, но Валерия отшатнулась, будто к ней приближалась змея. Девушка вскочила на ноги и сжала кулаки так, что побелели костяшки пальцев.

– Все! Хватит, мама! – Губы Мессалины тряслись, глаза метали молнии. – Я сама знаю, что для меня хорошо! Если ты будешь мной помыкать, я расскажу отцу, что ты подложила в постель к наследнице его рода грязного раба! Думаешь, папе это понравится? Я донесу на тебя императору! Ты не хуже меня знаешь, что Калигула делает со своднями. Он их казнит страшной смертью! Если хочешь жить, оставь меня в покое! Лучше займись своим племянником!

Домиция Лепида молча вышла и прикрыла за собой дверь. Сорвавшийся в гневе с губ дочери совет был не лишним. С недавних пор в доме Мессалы Барбата жил боязливый мальчик, дичившийся и избегавший общества дальних родственников. Малыша Нерона повелел взять на воспитание император, отправивший матушку ребенка, доводившуюся ему родной сестрой, в ссылку по подозрению в готовящемся покушении. Отцом малыша являлся погибший на поле брани брат Домиции Лепиды, с которым патрицианка некогда пребывала в любовной связи. «Займись племянником!» Ну что же, пожалуй, она так и сделает, ибо Калигула проявлял немалый интерес к условиям жизни мальчика.

Но матрону Лепиду не оставляла мысль, что теперь, когда от приданого Гекаты остался лишь лунный гребень, последствия для Мессалины могут быть самые неожиданные. Возможно, Валерии лучше вообще забыть о покровительстве Великой Темной Матери, вручив себя в руки другого божества. Время шло, и Лепида снова и снова предпринимала попытки вразумить строптивицу. Но как только патрицианка заговаривала с дочерью, пытаясь забрать гребень обратно, девушка делала вид, что обращаются не к ней. Валерия смотрела на родительницу и точно не видела, а в ответ на все ее вопросы и ласковые речи лишь гневно хмурилась.

А действие лунного гребня уже начинало проявляться. В Мессалине бурлила молодая кровь, и разбуженный Исааком вулкан жгучей страсти, накрывающий ее с головой, все чаще и чаще давал о себе знать, толкая на безумства. Красавец сосед из сословия всадников, так вовремя овдовевший, то и дело, будто невзначай, проходил мимо окон Мессалины, сверкая чеканным панцирем и покачивая плюмажем на начищенном до зеркального блеска шлеме. Луций Гимений Стратоник день за днем, не отрываясь, смотрел на сидящую у окна Валерию, пока, наконец, она не послала Хлою с поручением передать, что будет ждать его ночью в священных рощах. Рощи служили прибежищем влюбленным парам, для которых в этом уединенном уголке Затиберья, среди акаций и пиний, были построены высокие каменные перегородки.

Дождавшись, когда все в доме уснут, юная патрицианка улизнула на улицу. Брать носилки она не решилась, так же как и ослика, опасаясь, что глупое животное поднимет невообразимый шум, и отправилась на свидание пешком. Ее сопровождала верная Хлоя. Рабыня вела молодую госпожу по ночному Риму сквозь лабиринт домов и улиц с той уверенностью, которая достигается многолетней привычкой.

Непроглядная тьма римских ночей была обманчива, ибо жизнь в Вечном городе не замирала даже после захода солнца. На перекрестке улиц Куприния и Субуры, посреди тенистого сада, возвышался старинный дворец. Некогда он принадлежал сенатору Бонину, а теперь в нем располагался лупанар «Лоно Венеры», предназначенный для благородных господ, и подвыпившие гости публичного дома шатались по окрестностям в поисках приключений. Несколько раз к Мессалине приставали с неприличными предложениями, но юная патрицианка решительно отбивалась от уличных приставал.

Дневная жара спала, но идти все равно было тяжело. Усталая и измученная, Валерия приблизилась к оговоренному месту почти что под утро. Сосед ждал ее, в нетерпении меряя шагами расстояние от одной акации до другой. Издалека увидев знакомую фигуру дочери сенатора Мессалы, Стратоник устремился к ней навстречу и пребольно сжал в грубых солдатских объятиях. Валерия поморщилась, но дала увлечь себя в одну из увитых виноградом пещерок. И Луций Гимений сразу же перешел к делу.

Опрокинув Валерию на спину, он принялся жадно и жестко целовать ее грудь, нетерпеливо сдирая шелковую столу. Закрыв глаза, Мессалина прислушивалась к ощущениям, пытаясь уловить хоть малейшие отголоски того блаженства, которое она испытала с рабом-иудеем, но, кроме усталости в ноющих от долгой ходьбы ногах и грубости солдатских ласк, ничего не чувствовала. Отвернув лицо, чтобы не ощущать натужного дыхания овладевшего ею Стратоника, девушка терпеливо ждала, когда же закончится этот ад. И вот, наконец, сосед перестал елозить по ней шершавым телом, вскрикнул, замер и отвалился на бок.

Не скрывая разочарования, Мессалина встала на четвереньки и, придерживая рукой расползающуюся одежду, выбралась на воздух. Поднявшись на ноги, она отдалась в заботливые руки Хлои, проворно и привычно приведшей в порядок складки ее одежды и поверх тонкой столы набросившей свой шерстяной плащ. Блаженные всхлипы Луция Стратоника все еще слышались в буйных зарослях винограда, обрамлявшего пещеру, когда они уходили в сторону холмов.

Несколько дней Валерия не выходила из дома, наблюдая из окна, как мелькает у ворот их дома начищенный до блеска панцирь и развевается на ветру победоносный плюмаж соседа, изнемогающего от любви и всячески старающегося привлечь ее внимание. И, наконец, решилась на вторую попытку. Возможно, все дело в условиях? Быть может, неприятные ощущения, которые она испытала в священных рощах, лишь следствие усталости? А что, если назначить свидание в той же самой комнате, где она вместе с рабом ощутила небывалое чувство полета? Вдруг и в объятиях Луция Гимения Стратоника у нее снова вырастут крылья?

Москва, 199… год

Дел было невпроворот. Подготовка к Новому году шла полным ходом. Костя приехал в клуб с самого утра и не покидал кухни, выясняя, все ли доставлено по заготовленному ранее списку. Он сверялся с количеством завезенных ящиков элитного вина, пересчитывал коробки с виски, джином, текилой и прочими крепкими напитками, инвентаризировал огромный холодильник, проверяя качество сыров, мяса, рыбы, копченостей, кондитерку, овощи и фрукты.

На меня была возложена ответственность за шоу, и я металась за кулисами, обходя гримерки и проверяя, все ли участники представления прибыли в клуб. Плечистый охранник Гриша настиг меня в коридоре, когда я вышла от ребят-стриптизеров.

– Елена Викторовна, вас на улице спрашивают, – проговорил он, приближаясь.

Я никого не ждала и потому удивилась:

– Кто там, Гриш?

– Какой-то петух гамбургский, – пожал он борцовскими плечами, обтянутыми пиджаком.

Накинув пуховик, я устремилась следом за охранником и через пару минут была уже на улице. Мимо ограды клуба спешили шумные веселые компании, торопясь туда, где их ждал праздник. Меня же ждал Игорек. Мой получивший отставку друг переминался с ноги на ногу у дверей служебного входа, оставляя синими модными сапогами-дутиками рифленые следы на снегу. Новая красная куртка его переливалась светоотражающими нашивками в свете гирлянд новогодней елки, установленной в центре огороженной забором территории клуба. В руках мой бывший кавалер держал газету, свернутую на манер кулька, и то и дело поправлял клочкастую шапку из серого собачьего меха. Я остановилась на расчищенной дорожке, и Игорек, придерживая шапку, со всех ног ринулся ко мне.

– Привет, Аленка! – радостно гудел он. – Сто лет тебя не видел! Дай, думаю, зайду, с праздником поздравлю!

– Здравствуй, Игорек! Эким ты франтом, – не удержалась я.

Он горделиво приосанился и протянул мне газетный сверток:

– Это тебе, Ален. Твои любимые.

В газете оказались три подмерзшие красные розы, которые я тут же укутала обратно в газету и спрятала под пуховик.

– Спасибо, Игорек, очень тронута, – искренне проговорила я. – Как поживаешь?

– Ну, как я могу без тебя поживать? – невесело хмыкнул собеседник. – Скучаю очень, Ален. Все-таки пять лет мы с тобой встречались, пока ты меня не бросила.

Формулировка мне не понравилась, и я поправила:

– Я не бросала тебя, Игорь. Мы просто расстались.

– Как скажешь, – хмуро согласился Игорек. И едко уточнил: – А ты все с этим? С денежным мешком?

Я сердито посмотрела на визитера:

– Игорь, давай не будем друг другу портить праздник!

– Ты с девчонками из бухгалтерии встречаешься? – сменил он тему. – Хоть изредка перезваниваетесь?

– Да как-то времени нет… А ты сейчас где? Все еще на заводе, в плановом отделе?

– Да брось ты, Ален! Какой там завод! Разогнали нас, а в помещении завода, говорят, скоро откроют торговый центр.

– Да ну, не может быть.

– Точно тебе говорю. «Щелковский» будет называться.

– И где ты теперь?

– Я-то? – Игорь расправил плечи. – Да вот, открыл кооператив, занялся бизнесом. После праздников лечу в Германию за товаром. Договорился там с одной фирмой о поставке партии компьютеров.

И вдруг шагнул ко мне и, взяв в ладони мою руку, заговорил горячо и быстро, не отрывая умоляющего взгляда от моего обескураженного лица:

– Ален, уходи от него, а? Вот прямо сейчас! Поехали со мной! Такси ждет! Знаешь, как заживем? Все у тебя будет! Я все для тебя сделаю! А хочешь, Ален, поженимся, как ты мечтала? Вот прямо после праздников подадим заявление в загс! Закажем зал в «Славянском базаре», гостей позовем, чтобы все как у людей…

Ошеломленная натиском бывшего друга, я стояла и молчала, не зная, что сказать. Он был такой потерянный и жалкий, что сердце зашлось от сострадания. Захотелось сделать для Игорька что-нибудь хорошее. И тут я вспомнила об Элькином парфюме.

– Игорь! У меня же для тебя подарок есть! Постой здесь, сейчас вернусь.

Я двинулась по утоптанной снежной дорожке в клуб. Пробралась мимо толпы раздевающихся в гардеробе гостей и устремилась в свой кабинет. Телефонный звонок я услышала еще на подступах к кабинету. Вбежала и торопливо сняла трубку, опасаясь неприятных сюрпризов.

– Елена Левина у аппарата, – сухо проговорила я, расстегивая пуховик и бережно выкладывая цветы на стол.

– Вас беспокоят из паспортного стола, – официально проговорили на том конце провода. – Почему до сих пор не оформили пребывание иностранцев в столице?

Я растерялась. Как же не оформили, когда американцы живут в гостинице и, следовательно, имеют регистрацию?

– Ленок, салют! Это я! – вдруг гаркнула трубка знакомым Маринкиным голосом, и у меня отлегло от сердца. Моя приятельница по бухгалтерии была, как всегда, в своем репертуаре. Розыгрыши и шутки – ее стихия. – Признайся честно – испугалась? – хихикнула она.

– Ну, ты, Марин, даешь! – с облегчением выдохнула я. – Кому приятно тридцать первого декабря общаться с родной милицией?

– Ленок, я чего звоню-то? – бодро пела Маринка, пропуская мои замечания мимо ушей. – Думаю, может, закатиться к вам в клуб, посмотреть на Мессалину? Примешь старую подругу?

– Мариш, ты же знаешь, я с радостью, но на Мессалину пришло столько народу, что вообще мест нет. В любой другой день – всегда пожалуйста. А сегодня не получится.

– Ну, нет так нет, – покладисто согласилась бывшая коллега. И злорадно осведомилась: – Да, кстати, Лен, ты в курсе, что твой Игорек в прошлую пятницу женился? На Лариске из планового отдела. Помнишь, они вместе работали? Еще сидели за соседними столами?

Я молча опустилась на стул. Новость не укладывалась в голове. Для чего Игорь устроил весь этот спектакль? Зачем звал все бросить и уехать с ним, если уже женат? Кто из нас сошел с ума? Я? Игорек? Или Маринка? Расценивая молчание в трубке как забывчивость, подруга продолжила попытки освежить мою память:

– Ну, вспомни, Ленка! Она нам еще сапоги югославские в бухгалтерию приносила. И польские духи «Быть может».

– Да, Марин, конечно, я помню Ларису, – откликнулась я. – Интересная блондинка с короткой стрижкой.

– Ой, Ленк, она еще лучше сейчас выглядит! А встретила бы ты Игорька на улице – ни за что бы не узнала. Он такой мужчина стал – отпад! Ларчик одела его в фирменные шмотки и пристроила в свой кооператив. Она сразу же после тебя с «Хроматрона» уволилась, поняла, что накрывается наш завод, и двинула в бизнес. Я тоже у Ларки работаю. Бухгалтерию веду. Сегодня Игорек улетел в Германию за товаром, и мы решили с Лариской отдохнуть тесным девичьим коллективом.

Я вскинула брови и зажала трубку плечом, чтобы вытереть салфеткой мигом вспотевшие ладони.

– Вот как? Улетел? В Германию?

– Ну да! Мы с Ларой посадили его в такси и отправили в аэропорт. Лариса рядом, привет тебе передает. Вообще-то мы в «Метелице»[19] зависаем, но здесь что-то скучно. Думали к тебе в кабак закатиться, но нет так нет. Ладно, Ленок, пока! Будем с Ларчиком ждать подгулявших кооператоров. Должно же нам в Новый год повезти?

– Удачи, девочки, – сквозь зубы пожелала я, аккуратно пристраивая трубку на базу.

Я поднялась со стула, сунула сверток с букетом за пазуху, прихватила из сумки парфюм и отправилась на улицу. Игорек ждал на прежнем месте.

– Поздравляю с Новым годом, – протянула я ему «Богарт». – Элька просила тебе передать.

– Спасибо Эльке, – шагнул он навстречу, забирая подарок и, не глядя, отправляя коробочку в карман нарядной куртки. – Ну что, Ален, едем?

– Едем, – решительно махнула я рукой.

– Эй, шеф! – свистнул Игорь стоящему на обочине такси.

Машина подкатила и остановилась в полуметре от нас. Игорек подбежал к пассажирской дверце и услужливо распахнул ее передо мной.

– Слушай, Игорек, а когда мы поженимся, как будем жить – с Ларисой или без? – рассматривая такое знакомое широкое лицо со вздернутым носом, осведомилась я.

Игорек замер, обдумывая услышанное, а когда понял, шарахнул дверью машины и зло выплюнул:

– Ну, ты, Ален, зараза! Что ты мне голову морочишь, если все знаешь?

– А ты зачем мне голову морочишь?

– А что тут такого-то? – фыркнул он. – Налево мужику сходить – это нормально! Хороший левак укрепляет брак.

– А если бы я поверила, все бросила: работу, мужчину – и поехала с тобой?

– Ну и что? Подумаешь! Погудели бы до пятого числа на даче у Севки, а потом я пошел бы сдаваться. Лариска бы простила. Что я, в первый раз, что ли, наши деньги с бабами пробухиваю?

– А как же я?

Удивление Игорька было неподдельным, в глазах сквозило искреннее непонимание моих претензий.

– А тебе-то что? Нашла бы новую работу и другого мужика. Короче, Ален, давай решай, едешь или нет?

– Прости, Игорек, никак не могу. – Я протянула извлеченную из-за пазухи измятую газету. – На вот цветочки. Пригодятся. Подаришь кому-нибудь при знакомстве.

Даритель невозмутимо взял назад цветы, чего я, честно говоря, никак не ожидала. И я в порыве обиды выдохнула:

– Да, кстати, недавно была в «Метелице» и знаешь, что заметила? Там много симпатичных девчонок. Я бы на твоем месте прямо сейчас туда и двинулась. Благо недалеко.

– Ну, Аленка, с наступающим тебя, не кисни, – чмокнул меня в щеку Игорек, усаживаясь в салон такси. И повернулся к водителю: – Шеф, гони на Новый Арбат!

Рим, I век н. э.

В тот день Луций Гимений Стратоник, изнывая от жары, привычно прохаживался под окнами прекрасной Валерии, когда к военному легату приблизилась застенчивая рабыня из дома сенатора Мессалы, та самая, с которой Мессалина приходила в священные рощи. Гречанка взглянула в суровое лицо Стратоника ясными карими глазами и сообщила, что его ждут в спальне Валерии этой ночью. Не веря в свалившееся на него счастье, легат из сословия всадников вернулся в свой дом, уселся за стол и принялся возносить благодарности всем двенадцати главным богам, особенно часто возливая в честь Марса-мстителя, ибо почитал бога войны своим личным покровителем.

Желание еще раз познать полет занимало все мысли Валерии, и она не замечала, что творится дома. А между тем Мессала Барбат, узнав о нападении раба на дочь, разослал во все концы империи центурионов с приказом найти взбунтовавшегося иудея, особой приметой которого стал свежий шрам на левой щеке. Сенатор поклялся Юпитером Громовержцем, что глаз не сомкнет до тех пор, пока не изловят мерзавца. Воинственный настрой патриция подогревала супруга. Больше всего матрона Лепида опасалась, что беглый раб в поисках справедливости вернется к ним в дом и попытается рассказать о случившемся сенатору Мессале. И женщина приложила все усилия, чтобы не дать рабу ни малейшего шанса ее выдать. Патрицианка с утра до вечера живописала мужу о ловкости и коварстве Исаака, и скоро сенатору стало казаться, будто негодяй непременно вернется, чтобы отомстить бывшим хозяевам и доделать то, что ему помешали совершить в прошлый раз, – убить его дочь. Отец Мессалины твердо уяснил основную мысль, которую пыталась донести до него Лепида. А именно, что нужно сыграть на опережение и, как только Исаак появится возле их дома, убить его первым.

В ту ночь сенатор Мессала принимал гостя. В центре богато обставленной залы, потолок которой был расписан изображениями Венеры и Амура, под сладострастную музыку, извлекаемую из флейт и бубнов чернокожими музыкантами, извивались гедесские танцовщицы. Их маленькие ножки в браслетах с колокольчиками грациозно притопывали по выложенному мозаикой полу. В глубине залы, на двухместном ложе, рядом с хозяином полулежал, облокотившись, Клавдий. Перед гостем возвышался столик с ножками в виде лап грифона, инкрустированный перламутром, серебром и слоновой костью. Столешница была уставлена золотыми блюдами с изысканной снедью, а амфоры с вином покоились в специальных серебряных сосудах, заполненных льдом.

Когда вино в хрустальной амфоре, бессчетной за этот долгий вечер, подошло к концу, Клавдий хлопнул в ладоши, подзывая мальчишку-арабчонка, чтобы тот помог ему опорожнить желудок. Мессала Барбат сделал знак, и музыка смолкла, не смея отрывать высокого гостя от процедур. И в тишине, прерываемой лишь звуками изрыгаемой в таз пищи, послышались тяжелые шаги, доносившиеся со двора дома. Хозяин приподнялся на ложе, настороженно прислушиваясь. Шаги прогрохотали по плитам и затихли у гинекея. Сенатор схватил со стола нож, которым разделывал птицу из Фаза, и торопливо выбежал во двор.

Мессала Барбат не сомневался, что это явился убийца-раб. Черная тень промелькнула и скрылась в окне Мессалины. Обезумевший от страха отец, надеясь изловить злоумышленника до того, как тот обидит его девочку, бегом бросился на женскую половину. Приотставший Клавдий, освещая дорогу светильником, семенил следом за родственником прыгающей походкой воробья. Распахнув резные воротца, сенатор ворвался в покои Мессалины и замер от охватившего его ужаса. Спальня дочери тонула во мраке, и в лунном свете на фоне окна вырисовывался черный мужской силуэт.

Не разбирая, куда бьет, сенатор принялся ожесточенно наносить удары по неповоротливой туше, но получил вдруг неожиданный отпор. Злодей грубо схватил его за руку и, выкрутив нож, ударил сенатора в живот. В руках подоспевшего Клавдия подрагивала масляная лампа, при свете которой открылась кошмарная картина. Луций Гимений Стратоник замер с ножом в руке посредине комнаты, а перед кроватью Мессалины корчился ее окровавленный отец. Испуганная Валерия возлежала на ложе, и сползшее шелковое покрывало лишь подчеркивало ее совершенную наготу. Выкатив глаза, Клавдий рассматривал юную родственницу с новым, совсем не родственным интересом.

– Н-не бойся, д-д-девочка, – наконец, заговорил он, по своему обыкновению заикаясь и продолжая бесстыдно разглядывать Мессалину. – Б-боги свидетели! Э-э-этот по-похотливый ж-ж-жеребец пришел о-обесчестить тебя, и я з-засвидетельствую сей факт перед К-к-калигулой.

– Это ложь! – вспыхнул Стратоник. – Валерия Мессалина сама призвала меня в свои объятья! Как бы я попал в ее покои, если бы служанка меня не провела?

Лежащий на полу сенатор Мессала застонал, то ли от боли, то ли от ярости.

– Как ты можешь такое говорить! – всхлипнула Мессалина, глядя на соседа невинными глазами цвета бирюзы. – Я виновна лишь в том, что улыбалась тебе и разговаривала с тобой, так же, как с остальными благородными мужами!

– А разве не ты приходила ко мне в священные рощи? Спросите у служанки! Мессалину сопровождала маленькая гречанка, которая и сегодня передала, что меня ждут в этом доме. Я могу поклясться в храме Марса его именем!

По красивому лицу Мессалины покатились слезы, и она в отчаянии тряхнула головой, отчего ее медные кудри рассыпались по точеным плечам.

– Он лжет! Он всегда меня гладил по руке и смотрел так, что мне становилось жарко!

– Похотливая сучка – вот ты кто! – вскричал легат. – Лгунья и развратница! Разве я попал бы в эту комнату, если бы ты сама не открыла мне окно?

– Н-ну, в-все, хватит! – рассердился Клавдий. – Н-н-нас рассудит и-и-императорский суд! А чтобы п-п-пресечь гнусные р-р-разговоры, которые ты тут в-в-ведешь, я ж-женюсь на бедной д-девочке!

Опираясь на локоть, сенатор Мессала, застонав, привстал и, не в силах говорить, сделал протестующий жест, но уже в следующее мгновение повалился на бок, потеряв сознание. Подоспевшие центурионы, вызванные кривым надсмотрщиком Дарием, увели понурого соседа. А раненого перенесли в атриум на низкую скамью, застеленную атласной тканью, и патриций поступил в распоряжение старика Мордария. Осмотрев кровоточащую рану, лекарь вынес глубокомысленный вердикт, что на все есть воля мудрого Зевса, и коли будет угодно богам, то хозяин поправится, а коли боги прогневались, значит, больной в скором времени сойдет в Тартар. Сенатор Мессала метался в жару, повторяя:

– Нет! Нет, Валерия! Кто угодно, только не Клавдий!

Опасения отца Мессалины были понятны. Мессала Барбат вырос рядом с Тиберием Клавдием Друзом и помнил своего дальнего родственника хилым юнцом, страдавшим затяжными болезнями, от которых тот так ослаб умом и телом, что к совершеннолетию считался не способным ни к каким общественным делам. Рано лишившись отца, Клавдий и в зрелом возрасте продолжал оставаться под присмотром дядьки, приставившим к юноше простого конюшего. Варвар жестоко наказывал своего воспитанника по любому поводу, и это не могло не сказаться на его психике.

Отец Клавдия, Нерон Друз, был благородным мужем и прославился тем, что первым из римских военачальников совершил плавание по Северному океану и прорыл за Рейном каналы для кораблей. За свои ратные подвиги герой был удостоен овации и триумфальных украшений. Благородный муж открыто говорил о своем намерении при первой же возможности восстановить прежний государственный строй, имея в виду республику, поэтому ходили слухи, что император Август, подозревая готовящийся заговор, отозвал его из провинции, а когда Нерон Друз замешкался в исполнении приказа, отравил непокорного ядом.

Мессала Барбат помнил, что Антония, мать юноши, проявляла к сыну мало интереса и, желая укорить кого-либо в тупоумии, с усмешкой говорила, что он глупее ее Клавдия. Но не только мать презирала сына. Бабка его, Августа, общалась с внуком крайне редко и даже замечания ему делала или в записках, коротких и резких, или через рабов. С возрастом положение его не изменилось.

Опасаясь, что Клавдий станет посмешищем в глазах народа, унаследовавший за Августом власть Тиберий отказал родственнику во всех должностях, оставив только сан авгура [20] , и Клавдий, потеряв надежду на возвышение, вынужден был удалиться от всяких дел, укрываясь то в садах и в загородном доме, то на кампанской вилле. Там он проживал в обществе лишь самых близких людей, усугубляя позор своего слабоумия дурной славой игрока, пьяницы и бабника. К правлению Калигулы Клавдий успел два раза побывать помолвленным, но расторгнуть помолвки, и два раза жениться, и оба раза развестись. Мессала Барбат и помыслить не мог о том, чтобы этому хворому душой и телом чудовищу отдать в жены нежный цветок, свою любимую дочь!

Время шло, и боги не гневались на сенатора Мессалу, но и не проявляли особую милость. Состояние больного оставалось тяжелым, но и не ухудшалось настолько, чтобы подтолкнуть его к самому входу в царство Аида. Патриций то метался в жару, то, приходя в себя, с трудом узнавал Домицию Лепиду, неотлучно сидящую у постели супруга. Раскачиваясь из стороны в сторону, матрона Лепида смотрела на мужа невидящим взглядом. Бледные губы ее шевелились, точно она с кем-то спорила.

С того момента, как ранили сенатора, она впала в прострацию и пребывала где-то далеко, ведя безмолвный и бесконечный диалог с Гекатой. Обезумевшая от горя патрицианка просила Великую Темную Мать вернуть все на круги своя, упрекая Черную Богиню в случившемся. Заходя в комнату к хозяину, чтобы сменить воду в тазике для обтирания лица на свежую, Хлоя каждый раз сжималась в комок, когда Мессала Барбат разлеплял запекшиеся губы и, хмурясь, требовал:

– Скажи мне, моя дочь была со Стратоником в священных рощах?

– Нет, господин, не была! Клянусь богами! – испуганно лопотала гречанка, больше всего боясь, что хозяин узнает правду.

Лицо страдальца светлело, и он чуть слышно просил:

– Позови Валерию!

Покидая покои, гречанка обходила впавшую в забытье матрону Лепиду, ловя на себе умоляющий взгляд больного, слышала его свистящий шепот и давала Мессале Барбату обещание, что обязательно передаст его просьбу дочери. Но Валерия лишь раздраженно отмахивалась, когда речь заходила об отце. Виновница несчастья, приключившегося с сенатором, мысленно уже пребывала в покоях Калигулы, навсегда покинув опостылевший родительский дом. Ее мечта жить в императорском дворце наконец-то обретала реальность. Роскошь жилища Гая Цезаря была поистине невообразимой, и каким путем она попадет туда, чтобы почувствовать себя в раю, Мессалине было безразлично. Предстоящее замужество давало ей такую возможность, и дочь сенатора Мессалы не собиралась ее упускать.

Слухи о преступлении Луция Гимения Стратоника стремительно распространились по Риму, и вскоре этим происшествием заинтересовался сам император. Калигула хотел услышать все из первых уст, потребовав привести к себе героиню драмы. В один из погожих дней Клавдий подпрыгивающей походкой вошел в ворота дома Мессалы Барбата, миновал атриум, многочисленные коридоры и торопливо направился к спальным покоям. Лекарь Мордарий дремал на низкой скамеечке у двери хозяина.

– К-как себя ч-ч-чувствует наш б-больной? – осведомился родственник.

– Ни хуже, ни лучше, – вздохнул старик. – Похоже, боги забыли о нем. – Он горестно покачал головой.

– В л-л-любом с-случае мне н-нужно к нему по д-д-делу, – сообщил Клавдий, заходя в опочивальню.

Сенатор лежал, обессиленный и мокрый от пота, раскинувшись на подушках. Похудевшая и осунувшаяся матрона Лепида, неподвижно замерев, смотрела в стену, ничего не замечая вокруг себя.

– Я п-пришел с-с-сказать, – начал посетитель, – ч-что Валерию М-м-мессалину ждут во д-д-дворце. Гай Ц-цезарь желает с н-н-ней поговорить о т-том неприятном п-п-происшествии.

Мессала Барбат не повернул в его сторону головы. Похоже, он не заметил присутствия постороннего, ибо снова пребывал в беспамятстве.

– Л-л-лепида, т-ты слышишь? – тронул Клавдий родственницу за плечо.

Та не пошевелилась. Будущий зять потоптался на месте и, так и не дождавшись ответа, смущенно покинул помещение. Из покоев сенатора он направился на половину Валерии. Предупрежденная рабами о визите жениха, девушка встречала его во всем великолепии своей юной красоты. Стоило ее будущему мужу толкнуть воротца и шагнуть в спальню, как он зажмурился, ослепленный.

В лучах утреннего солнца перед ним стояла сама Венера, родившаяся из пены морской. Огненные волосы струились по молочно-белым плечам, целомудренно ниспадая на нежные груди и распаляя воображение Клавдия, на которого и был рассчитан этот искусственно-непорочный вид. Несколько дней от него не было вестей, и Мессалина начала уже было опасаться, что слабый умом жених ее забыл.

– Б-б-божественная! – воскликнул Клавдий возбужденно. – Ц-цезарь ж-ж-ждет тебя. Идем же, р-расскажешь о н-нападении Стратоника! А з-з-затем я объявлю императору о нашей с-с-свадьбе.

Мессалина застенчивым жестом, преисполненным томной грации, накинула на мраморные плечи кисейную накидку, при этом во всем великолепии продемонстрировав грудь и бедра, и стыдливо отвернулась, показав еще и ягодицы. По сути, неискушенная в женских уловках, девушка словно следовала неожиданно пробудившемуся в ней древнему инстинкту, который вел ее за собой. Смутившийся жених поспешно вышел, давая невесте возможность привести себя в порядок.

Москва, 199… год

Вернувшись в клуб, я первым делом отправилась в дамскую комнату и вымыла руки с мылом, не забыв тщательно сполоснуть и щеку. Особенно то место, куда пришелся поцелуй. Сама виновата, кретинка сердобольная! А ведь когда-то я всерьез полагала, что это именно тот человек, который мне нужен. Ну, да бог ему судья. У меня есть работа, которую за меня никто не сделает. И мужчина, которому я не безразлична. И я не имею права его подвести.

Сияющий праздничными огнями зал постепенно заполнялся посетителями. В ожидании главного номера новогоднего вечера клиенты заказывали выпивку и легкие закуски, без особого интереса поглядывая на сцену, где наши стриптизерши работали на разогреве. Костик поймал меня за рукав, когда я торопилась в гримерку американки.

– Ну, как ты? – тепло улыбнулся он. – Жива?

– Сил моих нет, – вздохнула я, утыкаясь лбом в его шерстяное плечо. – Давид напился, Серж скандалит – требует не просто минералку, а «Эвиан», как у мисс Секси Бум. Скорее бы все закончилось!

– Ленусь, потом придешь ко мне? – Костя обхватил меня за талию и притянул к себе. – Я приготовил для тебя миленький такой подарочек. Помнишь, нам с тобой понравился браслет в ювелирном?

– Заранее спасибо за подарочек, но насчет того, смогу ли прийти, не знаю, Кость, – смутилась я. – Меня ждет Элька. Может быть, в другой раз?

– Ну что твоя дочь, маленькая? – начал злиться Костик. – Я тоже хочу проводить с тобой вечера, а лучше ночи. Хотя бы в праздники.

– Ладно, любимый, не дуйся. Конечно же, приду.

Вообще-то дочь собиралась встречать Новый год в компании однокурсников и вовсе не ждала меня дома. Я просто привыкла, что моя девочка всегда находится рядом, и мне дика даже мысль, что может быть по-другому. Но Элька права. Теперь она выросла, и, быть может, пришло время и мне подумать о своем женском счастье? Я коснулась губами гладко выбритой щеки, в том месте, где она переходила в аккуратно подстриженную бородку, почувствовав такой знакомый аромат парфюма от Шанель. Но Константин отстранился и холодно сказал:

– Решай сама. Поступай, как хочешь.

Окинув меня пристальным взглядом, точно задаваясь вопросом, зачем он возится со мной, Костя развернулся на каблуках и устремился в сторону кабинета. А я, все еще находясь под впечатлением от его пренебрежительного взгляда, пробежала по коридору и, толкнув дверь служебного входа, выскочила в зал, чтобы посмотреть, все ли в порядке. Огляделась по сторонам, да так и застыла от изумления. Элька сидела за ближним к подиуму столиком напротив Дениса и потягивала дорогое шампанское. Глаза ее были прикованы к эротично двигающей бедрами Зое, а Элькин однокурсник, в свою очередь, не спускал восхищенных глаз с моей дочери.

Я поспешно шагнула за дверь и скрылась в служебном коридоре, не зная, что и подумать. Это так-то она встречает праздник в компании друзей? Устремившись в свой кабинет, я, преисполненная решимости, взялась за телефонную трубку. Открыла записную книжку и нашла домашний номер Дениса. Дождалась, когда на том конце провода послышалось барственное «алле» главы семейства, и сухо проговорила:

– Владимир Андреевич? Это мама Эли Левиной. С наступающим вас.

– Вас так же, Леночка. – Голос в трубке звучал обволакивающе, но я не дала себя обаять и сбить с толку.

– Владимир Андреевич, вы знаете, где сейчас ваш сын и моя дочь?

– Простите великодушно, – виновато зажурчал собеседник. – Это я посоветовал Дениске отвести Элю в клуб «Эротика». Увидели рекламу по телевизору. Хорошая реклама. Красивая. И место достойное. Да и выступление Секси Бум обещает быть интересным. Вы же не думаете, Леночка, что наши дети, встречаясь, запираются в Денькиной комнате и читают сказки Андерсена? Они давно уже вместе спят. Как это ни грубо прозвучит, несколько раз я заставал вашу Элю в постели Дэна.

– Вы так спокойно об этом говорите, – буквально задохнулась я от возмущения.

– А что тут такого? – Было слышно, как заулыбался Макаров-старший. – Мой сын любит вашу дочь и хочет на ней жениться. Пока что о свадьбе думать рановато. Ребятам нужно закончить институт. Однако ничто им не мешает попробовать жить вместе. Мы только что купили Денису кооперативную квартиру на «Щукинской», вчера завезли мебель и технику. Поселившись там, дети узнают друг друга получше.

– Ну, если так, то я ничего не имею против, – обескураженно протянула я.

– Вот и славно, – откликнулся мой собеседник. И игриво добавил: – Я смотрю, вы и сами, Леночка, не прочь заглянуть в «Эротику»? Да ладно, не смущайтесь. Я рад, что наши вкусы совпадают.

– Всего хорошего. Еще раз с праздником, и извините за беспокойство, – смутившись, выдохнула я, вешая трубку.

Заперев комнату на ключ, я вышла в коридор, радуясь за дочь. Да это же отлично! С таким мужем Элька не пропадет. Она за Денисом как за каменной стеной. Хотя еще неизвестно, кому повезло больше – моей дочери или ее жениху. Замечательный характер в совокупности с красотой и добрым сердцем – согласитесь, это большая редкость. К тому же моя девочка начисто лишена эгоизма. Никогда не забуду один характеризующий Эльку эпизод.

Как-то в пятом классе ребята планировали поехать на весенние каникулы на автобусную экскурсию в Суздаль. С желающих за месяц до мероприятия собрали деньги, и все разговоры моей девочки были исключительно о предстоящей поездке. Ехал весь класс, только Миша Саламатин не смог собрать нужную сумму. Его родители пили, и мальчишка крайне редко участвовал в классных мероприятиях, сопровождавшихся финансовыми вложениями. В последний учебный день рядом со школой стоял большой автобус, и женщина-экскурсовод вместе с классным руководителем помогала рассесться в салоне маленьким путешественникам. Пропуская товарищей, Элька обернулась ко мне, чтобы помахать рукой и забраться в салон, как вдруг увидела глаза Миши Саламатина. Мальчик смотрел на одноклассников с безысходностью и тоской, и моя девочка тут же выбралась из толпы радостно галдящих мальчишек и девчонок и направилась к одиноко стоящему однокласснику.

– Миш, я передумала ехать, – весело проговорила она. – Что-то живот болит. Хочешь поехать вместо меня?

В первый момент меня захлестнула волна негодования. Как это так? Мы деньги сдали, Элька так ждала этой поездки, а поедет за нее какой-то Саламатин? Но когда я увидела потрясенное лицо Миши, до конца не верящего в свое счастье, прикусила язык. Готовая сорваться с губ гневная тирада так и застыла в горле. Миша быстро кивнул и растерянно проговорил:

– Да, конечно, я поеду… А как же деньги, Эль? Я не смогу тебе отдать…

– Какие деньги, Мишка? Ведь место все равно пропадает.

– А мама и папа? Они будут волноваться.

– Ты езжай, не беспокойся. Мы скажем твоим родителям, что ты уехал на экскурсию.

Те каникулы мы провели с Элькой в походах по музеям и кинотеатрам, и дочь ни разу не вспомнила о своем широком жесте. И вот теперь моя золотая девочка выросла и создает свою семью. С ума сойти, как летит время! Кстати, о времени. Я взглянула на часы и прибавила шагу. До Нового года оставались считаные минуты, и на сцену уже, должно быть, вышла Мессалина. Пропустить ее номер было бы обидно, и я выглянула из-за кулис, стараясь не особенно светиться, чтобы не попасться Эльке на глаза.

Грохотала «Кармина Бурана», и зал, до отказа заполненный людьми, в напряжении замер под завораживающие звуки оркестра и диковинную игру света. Световой круг выхватывал Мессалину из темноты, эффектно подсвеченной огнями декораций. К тому моменту актриса успела спуститься со сцены и находилась уже в зале. В ее рыжеволосой прическе, состоящей из хитро закрученных кос и локонов, я увидела лунный гребень и тут же успокоилась. Все в порядке, музейная ценность никуда не делась.

А между тем одетая в прозрачную тунику цвета лазури порнодива, призывно улыбаясь, тянула за галстук из-за столика одного из гостей, сидящего в компании приятелей. Мужчина с самодовольной улыбкой последовал за Секси Бум. Аккорды «Бураны» набирали мощь, заставляя леденеть кровь в жилах. В глубине сцены, замерев в героических позах, застыли Серж и Алекс, одетые в костюмы легионеров. Глаза их были устремлены вдаль, подбородки мужественно выпячены. Импресарио американки пригласил наших стриптизеров для антуража, решив украсить интерьер, и потому роль парней сводилась к минимуму – «римские воины» должны были всего лишь красиво стоять среди колонн.

Взойдя по ступеням на подиум, Мессалина резко толкнула добровольца из зала в грудь. Тот опрокинулся на низкое ложе и попытался было подняться, но стриптизерша проворно скинула лазоревую тунику, явив залу стройное бронзовое от загара тело с тонкой золотой полоской на бедрах, оседлала партнера и отработанными движениями начала снимать с него одежду. Расстегнула его белоснежную рубашку, сдернула галстук, добралась до ремня и, покончив с ним, перешла к ширинке. Украшенные спиральными накладками груди Мессалины ритмично покачивались, отливающие медью волосы растрепались и ниспадали на лицо. Публика напряженно следила за тем, как прекрасная римлянка, точно явившаяся из прошлого, на их глазах овладевала их современником.

Это была игра, иллюзия, но настолько правдоподобная, что не поверить в происходящее было невозможно. Элька смотрела на сцену, раскрыв рот, и в глазах ее застыло восхищение. Зрелище и впрямь было завораживающее. Зрители словно перенеслись из настоящего в прошлое и с замиранием следили за эротическими играми непревзойденной развратницы всех времен и народов. В какой-то момент мужчина потерял голову и стал срывать с себя плавки с широкой резинкой, на которой прочитывалась надпись «Кельвин Кляйн», с самым очевидным намерением заваливая на ложе вырывающуюся американку.

На этот случай заранее приготовили медный гонг, ударом в который Лео должен был прервать представление. Стоявшие за кулисами охранники клуба сделали шаг вперед, намереваясь в случае нежелания остановить игру помочь несговорчивому гостю покинуть сцену. Стоя за их широкими спинами, я больше всего хотела, чтобы обошлось без эксцессов и чтобы мужчина спокойно дал себя увести, предоставив другому желающему из публики занять его место.

Но гость, и не думая уходить, возмущенно махал руками, в порыве отчаяния круша декорации. Сотрудники клуба были вынуждены взять дебошира под локти и буквально вынести за кулисы. Он подгибал кривоватые ноги в высоких белых носках и выкрикивал в их адрес проклятья. Алекс и Серж даже бровью не повели. Они продолжали стоять в глубине подиума, устремив глаза в потолок. Когда мимо «легионеров» волокли сопротивляющегося дебошира, Серж сделал шаг в сторону, уступая дорогу.

Когда сцена опустела, импресарио оставил в покое бесполезный гонг, в который непрерывно звонил, собрал разбросанную одежду гостя и под смешки посетителей скрылся за кулисами. По замыслу организаторов клиент мог бы одеться в будке диджея, но бузотер не желал ничего слышать, вырываясь и матерясь. И буяна потащили в комнату охраны, усмиряя по дороге чувствительными тычками в спину.

– Мессалина, давай! Вытащи на сцену меня! – неслось из зала. – Вау! Я тоже так хочу!

Мне показалось, что я вижу в переполненном зале знакомую серую кофту экстрасенса и его сверкающую в свете стробоскопов лысину, но пристально всматриваться в похожего на Цацкеля посетителя было некогда. Декорации оказались разрушены, пенопластовые обломки дорических колонн валялись по всему подиуму. В таком интерьере продолжать выступление Мессалины было проблематично. И именно я, как арт-директор, должна была проявить изобретательность и что-то придумать, дабы не сорвать праздничный вечер и не уронить честь заведения.

Москва, 1952 год

После уборки у Королевы Ведьм мама с Котей каждый раз ехали к отцу в больницу. Мальчик сидел в приемном покое, а мама на пару часов поднималась в палату. А потом, усталые и голодные, они возвращались к недовольной бабушке. Этот вечер не стал исключением. Им снова были не рады.

– Снимайте обувь на коврике! – шипела в передней старуха, стоило им только войти в дом.

Мама молча раздевала Котю, стаскивая с него ушастую шапку, разматывала шарф, закрывавший пухлые щеки и пуговку-нос. Котя бросал опасливые взгляды на хмурую бабку и до ужаса боялся ее воспаленных глаз-буравчиков, которыми она сверлила мальчика.

– А наследили-то, наследили! – бурчала старуха, и губы ее кривились в сторону, обнажая железные зубы.

– Гертруда Яновна, я все уберу. – Мама, не успев раздеться, бросилась торопливо затирать натекшую с обуви лужу.

– Покорно благодарю! – злилась старуха. – Я сама в своем доме управлюсь! У себя в квартире будешь хозяйничать.

– Зачем вы так? – Губы матери предательски задрожали, в глазах блеснули слезы, и Котя погладил ее по голове, чтобы не плакала. – Вы знаете, что я здесь из-за Леши. Кто-то ведь должен в больнице за ним ухаживать.

– Он будет напиваться, драться, попадать с ножевым ранением к врачам, а кто-то должен за ним ухаживать, – хмыкнула старуха. – Приехал, командир! Все за всех решил. Кто где будет жить и что делать.

Наскоро сварив пельменей, мама покормила Котю и уложила спать на сундучок. Сон снова не шел. Хитрый глаз усатого на стене внушал безотчетный страх. Пока Котя украдкой изучал портрет вождя, он слышал, как мама доела то, что за ним осталось, и, помыв тарелку, окликнула старуху:

– Гертруда Яновна, можно вас на минуту? Мне необходимо с вами поговорить.

Ведьма, что-то недовольно бурча себе под нос, поднялась из-за письменного стола и, кинув на Котю неприязненный взгляд, направилась на кухню. Чиркнула спичка о коробок, и громыхнула какая-то посуда.

– Слушаю, Наташа, – сухо проговорила бабушка, и Котя поежился, представив себе, как жутко маме, если даже у него, находящегося на приличном расстоянии, от этого голоса мороз по коже.

– Гертруда Яновна, сделайте одолжение, посидите с Котей, – быстро заговорила мать. – Завтра никак нельзя его брать на работу. Мне запретили приводить Котю в дом.

– Почему это я? – неподдельно изумилась старуха. – С какой это стати я должна сидеть с твоим, Наталья, сыном?

– Без прописки Котю в садик не берут, – с нажимом сказала мама. – Мне больше некого просить.

– А где твои родные? Где семья?

– На Севере. – Голос матери дрогнул. – В Магадане.

– Ну, ясно, – понимающе хмыкнула бабка. – Враги народа! Поэтому ко мне и заявилась.

– Я ж не сама приехала, а с мужем. С вашим Алексеем. Жду не дождусь, когда он выйдет из больницы. Без Лешеньки все валится из рук.

– Наливку будешь? Я выпью. Для профилактики от простуды.

Звякнула бутылка, стукнули о столешницу стаканы.

– Ну, будем здоровы, – провозгласила красноглазая ведьма.

– Будем, – подхватила мама. И со слезами в голосе добавила: – Так Лешки не хватает!

– Что ты все хнычешь? Запомни, Наталья! Не терплю женщин, ждущих милости от мужчин, – шумно выдохнув, отрезала старуха. – Сама должна о себе заботиться, а Лешу нечего ждать. Чем он тебе поможет? Поставит к плите, чтобы борщ после работы ему варила? Носки в свой выходной стирала? Грязь с утра до ночи за ним возила? А он тебе все зубы выбьет и спину покалечит, как мне. Или ты думаешь, я родилась горбатой и с железными зубами?

– Не может быть! – ахнула мать.

– А вот представь себе! Приехал перед самой войной, избил, нахулиганил. Сын называется! Я ведь тогда почти что посадила Алексея, да, на его счастье, началась война. А так сидел бы до сих пор в тюрьме, как милый! Поднять руку на женщину! На собственную мать. Меня – и обозвать кукушкой! Когда мне было его растить? Я с юных лет боролась вместе с Александрой Коллонтай за освобождение женщин от рабского домашнего труда, стремилась уравнять гражданок советского общества в правах с мужчинами! Скажи, Наталья, разве плохо, когда на женщине не лежит тяжелая домашняя рутина? Когда не надо готовить, стирать, убирать, вытирать сопливые носы орущим детям? Когда для этого есть специальные прачечные, фабрики-кухни, детские колонии?

– Колонии? – испуганно охнула мама.

– Не надо пугаться, – успокоила ее собеседница, и до Коти снова донесся звук разливающейся по стаканам жидкости. – Колонии, детдома, интернаты – назови их как хочешь. Суть от этого не меняется. Это заведения, где профессиональные воспитатели, следуя генеральной линии партии, растят достойную смену для советского общества.

– Понятно.

– Ты мне ответь, почему именно Леша? Не пойму я тебя, Наташ! Что ты вцепилась в него мертвой хваткой? Разве мало вокруг других самцов? Мы боролись за создание женщины нового типа, по-мещански не зацикленной на влюбленностях в одного индивида. Нечего целиком и полностью зависеть от мужика. Ни морально, ни материально. Ты не должна бояться, что тебя бросят. Разве женщина вещь, чтобы ее бросать? Разве правильно, что мужчине позволено в сотни раз больше, чем нам? Ему не возбраняется иметь связи на стороне, в то время как женская сексуальная свобода вызывает остро негативную реакцию общества. И заметь, при разводе дети, словно пудовые гири, в большинстве случаев повисают на матерях, ибо папашам необходимо самореализовываться и искать свой жизненный путь, а женщина должна, как наседка, в это самое время сидеть с его ребенком. Я никогда не была согласна с таким порядком вещей. Да, я пристроила Алексея в военное училище, потому что и по сей день считаю, что государство гораздо лучше воспитает ребенка, чем одинокая мать. Что могла дать ребенку я, малограмотная девчонка из села Верхние Засохи Тверской губернии? Мой отец, Ванька-пьяница, бил мать смертным боем…

– Как Ванька? Вы же Яновна…

– А Ян, по-твоему, не Иван, что ли? Я себе, когда имя меняла, заодно и отчество переделала.

– Вы и имя сменили? Вас не Гертруда зовут?

– Меня зовут Варвара Ивановна. Ну и кому это интересно, когда все вокруг Даздрапермы, что означает «Да здравствует Первое мая!», или Владилены, назвавшиеся так в честь Владимира Ленина? Гертруда – это Герой труда. Я всегда трудилась, как герой, и честно заслужила это имя.

– Звучит благородно и где-то по-скандинавски, – поддакнула мама.

– Лешку я тоже сначала назвала Марленом, но он упрямый. Настоял, чтобы его звали Лешей. Пришлось переоформлять. Слушай, Наташ, – голос старухи сделался доверительным, – мы с тобой здравомыслящие люди и не можем не понимать, что мой сын вряд ли уже вернется к нормальной жизни. Даже если он придет в себя, то останется инвалидом. Не думаю, что тебе нужно взваливать на свои плечи такую обузу. Об инвалидах должны заботиться социальные службы. А ты молода, полна сил, тебе надо устраивать свою жизнь, искать достойную работу на благо общества. Не все же тебе с инженерным образованием ходить в прислугах! Я считаю, тебе, Наталья, нужно проявить благоразумие, довериться государству, оставить на попечение больницы Лешу, а Котю определить в детдом.

Котя не знал, что такое детдом, но слово это больно резануло ему слух. Мальчик замер под одеялом, с удвоенным вниманием прислушиваясь к доносящемуся с кухни разговору.

– Гертруда Яновна, что вы такое говорите! – рассердилась мама. – Об этом не может быть и речи.

Мамина реакция утвердила Котю в мысли, что красноглазая ведьма хочет ему зла.

– Тогда решай проблемы сама, – фыркнул противный голос. – Я не обязана жертвовать своим драгоценным временем ради твоей прихоти. Каждый должен заниматься своим делом. Я – писать воспоминания о революционной молодости рядом с великой Коллонтай. А специально обученные люди – воспитывать детей.

– Ну, пожалуйста, Гертруда Яновна! – взмолилась мать, и Котя услышал по дрожанию голоса, что она плачет. – Один денек! Только завтра посидите с Котиком, а там я что-нибудь придумаю.

И бабушка неожиданно дрогнула.

– Ну ладно, – благодушно протянула она. – Но только завтра! В честь праздника.

– Восьмое марта все-таки, – льстиво поддакнула мать. – Международный день солидарности трудящихся женщин.

– Вот именно. Потом даже не проси! Достаточно того, что я даю тебе и твоему мальчишке крышу над головой. Вы мне никто. Чужие люди. Так что имей в виду, Наталья, – как только умрет Алексей, я выставлю вас на улицу.

Горло Коти словно сжали стальные пальцы, из глаз от жалости к папе сами собой потекли градины слез. Стараясь не всхлипывать, он уткнулся лицом в намокшую подушку и так лежал, вздрагивая всем телом и икая, пока не заснул.

Рим, I век н. э.

Носилки из эбенового дерева, инкрустированные серебром, неторопливо двигались мимо пышного белоснежного храма с колоннами и портиком, возвышавшегося в самом центре Рима. Этот храм император Калигула, пресытившийся мирскими почестями и маловпечатляющими заменами голов на статуях богов, совсем недавно воздвиг в свою честь, повелев величать себя божественным Юпитером Латинским. Специально назначенные жрецы приносили ему в жертву павлинов, фламинго, тетеревов, цесарок и фазанов – для каждого дня полагалась своя жертва. В распахнутых дверях храма показалась статуя Юпитера Латинского в полный рост, которую Калигула повелел отлить с себя из чистого золота.

Завидев золотого императора, восседавший напротив Валерии Клавдий приосанился и кинул на невесту горделивый взгляд. Жених Мессалины потратил десять тысяч сестерциев на то, чтобы купить сан жреца Калигулы-Юпитера, позволяющий ему каждый день наряжать божественного идола в такие же одежды, в которые облачился и сам лучезарный Гай Цезарь. И вот, наконец, в знойной дымке римских улиц показались дворцы Августа и Тиберия и, севернее, жилище Калигулы – заветная мечта дочери сенатора Мессалы. Это был необыкновенно роскошный город в городе, со своими базиликами, фонтанами и садами, простирающимися на многие тысячи шагов, и имеющий своих носильщиков, для того чтобы добираться из одного его конца в другой.

Переступив порог Палатинского дворца, Валерия с внутренним трепетом прошла мимо храма Кастора и Поллукса, который служил Калигуле прихожей. Частенько стоя между статуями близнецов, император принимал божеские почести, именуя Диоскуров своими привратниками. Не переставая восхищаться увиденным, Валерия, поддерживаемая под локоть женихом, в сопровождении преторианцев шла мимо великолепных произведений искусства – статуй, картин, предметов интерьера. Переходила ажурные мостики, перекинутые через водоемы, спускалась и поднималась по мраморным лестницам, соединяющим верхние и нижние ярусы садов, прежде чем подошла к отделанным чистым золотом покоям императора и остановилась у высоких распахнутых дверей, ожидая, когда тот удостоит ее взглядом.

Завистники шептались, что Калигула наряжается с вызывающей роскошью, не подобающей титулу цезаря. Однако Мессалина с восхищением смотрела на богато расшитую каменьями алую столу, очень похожую на женскую, на золотые туфли и выкрашенную золотом бородку Калигулы и находила императора поистине прекрасным. Стоя у статуи Изиды, Гай Цезарь, не обращая внимания на вошедших, беседовал с богиней так, как если бы она могла его не только слышать, но и отвечать. Закончив беседу, он наконец-то заметил дочь сенатора Мессалы и царственным жестом протянул ей руку.

Валерия и раньше видела императора довольно близко, и он никогда не казался ей красавцем, но сейчас она вдруг подумала, что именно таким и должен быть муж. Пусть тщедушный, сутулый, тонконогий, с бледным одутловатым лицом и большой шишковатой головой, покрытой фурункулами, просвечивающими сквозь жидкие светлые волосы. Валерия даже поймала себя на мысли, что Цезарь производит впечатление рептилии. И оттого, что это сходство еще больше усиливали неподвижные, навыкате, водянистые глаза, цепко, как две линялые мокрицы, впивавшиеся в ее лицо, Мессалине император показался особенно обворожительным. Разве может не нравиться мужчина, обладающий такими богатствами и поистине неограниченной властью?

Держа Валерию за руку, Калигула ощупывал ее глазами, словно раздевая, и, кривя тонкие губы в ухмылке, говорил:

– Хороша! Ничего не скажешь! Я отлично понимаю похабника Стратоника! Чтобы такой аппетитный бутон, да не сорвать!

– В-в-ваше б-б-бессмерт-тие, – выглянул из-за спины Мессалины вспотевший от напряжения Клавдий, изо всех сил старавшийся заикаться как можно сильнее. – М-м-моя невеста не п-подала ему н-н-ни м-м-малейшего п-п-п-повода!

Несмотря на свое тугоумие, Клавдий прекрасно понимал, что жив лишь потому, что нелепыми ужимками забавляет Калигулу, ибо всех остальных своих родственников император уже казнил, а значит, парки [21] в любой момент могут оборвать тонкую нить и его жизни.

– Твоя невеста, дядюшка? – вскинул белесую бровь Гай Цезарь. – Ты, старая свинья, собираешься жениться на этом нежном цыпленочке?

– Мы с Клавдием любим друг друга, – с деланым смущением потупилась Мессалина, из-за опущенных ресниц многообещающе посматривая на Калигулу. – Я очень надеюсь, мой император, что после свадьбы мы с мужем будем жить в твоем дворце.

– Но, д-д-драгоценная, я с-с-собирался и дальше оставаться на з-загородной в-вилле, – промямлил опешивший Клавдий, в планы которого вовсе не входило столь близкое соседство с венценосным родственником.

Однако Калигуле эта идея неожиданно понравилась. Не отрывая похотливых глаз от возбужденного лица Мессалины, то и дело как бы невзначай облизывающей губы розовым язычком, он промурлыкал:

– Ну что же, я одобряю этот брак! Живите счастливо, детки! А свадьбу отпразднуем в Палладиуме. Отлично повеселимся!

– Так ч-что же б-б-будет со С-с-стратоником? – оборвал тонкую игру невесты Клавдий, так и не дав ей одержать окончательную победу над Гаем Цезарем. – Я б-б-был сегодня у сенатора М-м-мессалы Барбата. Б-б-бедняга так и не оправился п-п-после удара ножом.

– Да что там говорить! Стратоника высекут на площади и сошлют в пески Египта, – отмахнулся император, целиком захваченный идеей предстоящего бракосочетания своего пятидесятилетнего дядюшки и шестнадцатилетней рыжеволосой красотки. Этот союз показался Калигуле таким забавным, что он уже не сдерживал рвущегося из груди смеха. – И пусть сенатор Мессала обязательно присутствует на торжестве, – хохоча, приказал он. И, отсмеявшись, добавил: – Если, конечно, будет еще таскать ноги!

Известие о распоряжении провести свадьбу в императорском дворце Мессала Барбат воспринял как личную трагедию. Весть принес Клавдий, ибо строптивая дочь, готовясь к торжеству, так ни разу и не заглянула в покои отца. Мать она по-прежнему демонстративно не замечала. Матрона Лепида начала понемногу приходить в себя и стала выходить из комнаты больного, чтобы отдать распоряжения по дому. Благородная патрицианка в который раз пыталась поговорить с дочерью, но Мессалина дерзко молчала, с вызовом глядя на мать. И только однажды она вступила в беседу, да и то лишь для того, чтобы напомнить, кто в доме хозяин.

Валерия отдыхала в своих покоях, когда створки ворот открылись и на пороге показалась Лепида. Приблизившись к дочери, патрицианка опустилась на колени перед ее ложем и, обняв, умоляюще проговорила:

– Девочка моя! Зачем ты губишь свою жизнь? Ты же знаешь, кто такой Клавдий! Не выставляй себя на посмешище! Отец этого не переживет!

Мессалина дернула плечом, скидывая руку матери, и, блеснув зелеными глазами, глумливо откликнулась:

– Должно быть, папочка почувствует себя гораздо лучше, если я расскажу ему о той ночи с иудеем Исааком!

– Дитя, верни хотя бы гребень, – взмолилась Домиция Лепида.

– Даже не подумаю, это моя вещь! – захлебнулась злобой строптивица. И с вызовом добавила: – Не смей мне мешать! И не стой на моем пути, а то пожалеешь!

Ни слова не говоря, тайная жрица Гекаты поднялась и вышла из комнаты. Сражение было проиграно. Она сама толкнула дочь на тропу позора, даровав Мессалине одну лишь вседозволенность, по собственной ее глупости оставшуюся без осторожности.

Москва, 199… год

Теперь, когда декорации были разрушены, оставался единственный выход – выпустить на сцену наших стриптизерш. Подворачивая каблуки модельных босоножек, я бегом устремилась по коридору в гримерную к девчонкам. Усевшись рядком перед длинным, во всю стену, зеркалом, красотки ватками снимали броский макияж. На косметических столиках перед каждой из них стояла бутылка с грузинским вином и ваза с виноградом и мандаринами – дар от Костика.

– Юлиана, Мила, Ксю! Девочки, у нас форс-мажор! Быстро на сцену! – скомандовала я.

По-разному эффектные лица прелестниц скривила одинаково страдальческая гримаса.

– Лен, ну мы же отработали! – захныкали они в унисон.

– Где Зоя? – не слушая их нытье, металась я по гримерке. – Кто-нибудь ее видел?

– Шаталась где-то тут, – нехотя поднимаясь из кресла, откликнулась Мила.

– Быстро, быстро! – подгоняла я девиц. – На сцену!

Девчонки выходили одна за другой и под восторженные крики зала крутились у шеста. Им по мере сил подыгрывали вышедшие из образа легионеров юноши-стриптизеры, так что все вроде бы обошлось, и мы прекрасно справились без Мессалины. Коллективные танцы собравшихся вместе клубных стриптизеров буквально заворожили публику. Внимание гостей было приковано к необыкновенно пластичной Юлиане, двигающейся легко и грациозно, и вскоре уже никто не вспоминал о несравненной мисс Секси Бум. Удостоверившись, что стриптиз работают на совесть, я отправилась разбираться с дебоширом. У двери в служебное помещение меня уже поджидал его приятель.

– С кем тут можно вопросы порешать? – сдвинув для солидности белесые брови, важно произнес румяный молодой блондинчик в модном костюме из вареной джинсы. Высокие сапоги типа «казак», цветастая шелковая рубашка и нагрудная цепь в палец толщиной делали его поистине неотразимым. Парень знал о своей красоте и умело манипулировал жертвами личного обаяния.

– Я вас слушаю, – откликнулась я.

– Я эта, того. Приношу извинения за шефа, – развязно обронил он, протягивая небрежно извлеченную из кармана джинсовой куртки стопку банкнот. – Здесь сумма, рэально достаточная, чтобы покрыть расходы за причиненный ущерб.

Он так и сказал – «рэально». И закончил:

– Мадам, войдите в положение.

Скроил умильную физиономию и приложил к груди широкую пятерню с обручальным кольцом.

– В каком смысле войти в положение? – уточнила я.

– В том смысле, что давай не будем рамсы путать, – широко улыбнулся проситель, ненавязчиво переходя на «ты». – Ты знаешь, кто мой шеф? Так, на минуточку, генеральный директор крупнейшей в России фирмы по поставке медицинского оборудования, – пустился он в пояснения. – Зачем портить репутацию господина Громова? Все-таки Новый год, корпоратив, который наша фирма проводит в вашем кабаке, и тут такая женщина, как Секси Бум… Эдуард Максимович и не сдержался. Вот моя визитка, если будет мало денег – звякни, пришлю еще. Ну, и просто так звони… Светка моя завтра улетает на Бали, а мы с тобой свинтили бы в шикарный загородный клуб. Оторвались бы. Порезвились. Ну, и вообще.

Я ничего не имела против господина Громова, а также его смазливого помощника по имени Федор Зинчук, как было заявлено в визитке, и потому согласилась принять отступные. Обида на Костика не отпускала. Про Игорька и подавно не хотелось вспоминать.

– Ладно уж, господин Зинчук. Ждите у служебного выхода, выведу я вашего Эдуарда, – пообещала я. И тут же вспомнила об Эльке. Леденея при мысли, что, не зная о моем новом месте работы, девочка может заподозрить неладное, увидев, как ее родительница беседует в стриптиз-клубе с донжуаном местного разлива, явно ищущим доступных развлечений, я оглянулась на ее столик. К счастью, ни Эльки, ни Дениса в зале уже не было. За их столом сидели разудалые кавказцы и радовались, как дети, при виде официанток топлес.

У меня отлегло от сердца. Щелкнув замком служебного выхода, я скрылась за дверью и двинулась к комнате охраны. Она находилась сразу за залом, в самом начале коридора. Кроме стола и двух пластиковых стульев, в крохотном помещении ничего больше не было. Свесив ладони между колен и упершись локтями в ляжки, оба охранника зала застыли на стульях в позе ожидания. Один из них, тот, что повыше и поспортивнее, потирал кулак. Второй, маленький и плотный, комкал в руках белую тряпку.

– Где наш герой? – полюбопытствовала я, оглядывая каморку в надежде увидеть Эдуарда Максимовича, стыдливо одевающегося где-нибудь в уголке.

– Он в туалете, умывается, – сообщили здоровяки в два голоса. И наперебой принялись докладывать обстановку: – Брюки надел, а рубашку не стал. Сказал, что белая, а у него из носа кровь течет и может рубашку испачкать. А она денег стоит. Вот, сидим, ждем, когда вернется умытым, чтобы отдать рубашку.

И в доказательство своих слов низенький охранник потряс передо мной белой тряпкой, и в самом деле оказавшейся рубашкой. Я смерила сотрудников службы безопасности уничтожающим взглядом и выбежала в коридор. По служебным помещениям клуба бродит неизвестно кто, а охрана сидит, точно на свадьбе, и ждет у моря погоды. Не хватало, чтобы этот сексуальный гигант заявился в гримерку к Мессалине!

Я бежала к VIP-гримерной с целью убедиться, что с американской звездой все в порядке, когда дверь туалета распахнулась и в коридор вышел господин Громов. На его обнаженной груди покачивалась массивная цепь, на которой я увидела фигурку женщины-совы тонкой работы. Двойная бесконечность в ее руках, а также львы под птичьими лапами не оставляли сомнений, что именно об этой вещице я только сегодня слышала от Николая Ароновича Цацкеля.

– У вас ко мне вопросы? – надменно осведомился генеральный директор фирмы по поставкам медоборудования, досадливо трогая кровоточащую бровь.

Я отступила в сторону, давая ему пройти, и покачала головой:

– Вообще-то нет, вопросов не имею. За ваши шалости уже заплатили. – И непонятно почему, вдруг поинтересовалась: – Откуда у вас этот амулет?

– Наследство деда. Умершего.

– Простите, я не знала.

– Не надо извиняться. Дед прожил долгую достойную жизнь. Многих людей спас. Был видный хирург, медицинское светило, хотя начинал в пятидесятых годах прошлого века простым медбратом на «Скорой помощи». Дед, что называется, сделал себя сам. И я пошел по его стопам.

– Вы тоже оперируете? А ваш помощник сказал, что вы, Эдуард Максимович, торгуете оборудованием…

– По профессии я врач, но бизнес привлекает меня значительно больше медицины. Еще вопросы будут?

– Простите, про амулет это я так, к слову. Занятная вещица. Нельзя не обратить внимание.

– Согласен. Мне тоже нравится. Дед говорил, подарок благодарных пациентов. У вас ко мне все? Я могу быть свободен?

– Само собой.

– Покорно благодарю.

Громов издевательски кивнул, прищелкнул каблуками, слегка коснувшись виска резко вскинутой ладонью, точно офицер, отдающий честь, и лениво направился по коридору к комнате охраны. Через минуту вышел одетый и, не застегивая измятой рубашки, устремился к двери в зал.

– Господин Громов, одну минуточку. – Я сорвалась с места, стараясь успеть перехватить его у двери. – Вас ждут на улице. Пойдемте, я провожу.

Засунув руки в карманы, Эдуард шел по коридору с видом оскорбленным и гордым, как будто это не он устроил дебош в нашем клубе, а сотрудники «Эротики» нанесли ему смертельную обиду. Мог хотя бы поблагодарить, что милицию не вызвали. На улице шефа ожидал Федор Зинчук с кашемировым пальто в руках, но генеральный директор надменно прошествовал мимо помощника и, распахнув дверцу стоящего под парами «Мерседеса» представительского класса, устроился на заднем сиденье.

– Эдик, а пальто? – засуетился Зинчук.

– Потом отдашь, – процедил сквозь зубы Громов, захлопывая дверцу автомобиля.

Мне показалось, что за угол шмыгнул знакомый силуэт в болоньевом плаще и берете, но я отвлеклась на «Мерседес». Помощник еле успел вскочить в салон авто рядом с шофером, и машина, благородно шурша по снегу шипованными шинами, рванула с места. С облегчением вздохнув, я направилась в VIP-гримерную. Все-таки актриса пережила стресс, и было не лишним справиться о ее здоровье. Толкнув дверь, я первым делом увидела Лео, стоящего на коленях перед креслом. В кресле сидела закутанная в банный халат Секси Бум с полотенцем на голове. В лице ее не было ни кровинки.

– Что случилось? – не узнавая своего голоса, пересохшими губами прошелестела я по-английски.

Стриптизерша молчала, куря тонкую черную сигарету, и я, повышая голос и рискуя сорваться на крик, повторила:

– Что-то случилось?

– Гребень пропал! – так же, по-английски, простонал импресарио. И тихо заговорил, поясняя: – После нападения русского маньяка моя жена в растрепанных чувствах вернулась в гримуборную, сняла костюм, вынула шпильки из прически, рядом с ними положила гребень и отправилась в душ. А когда вышла, гребня на столике уже не было.

– Но как же так? – пробормотала я, нащупывая за собой свободное кресло и медленно опускаясь в его бархатные объятья.

Тяжелый вздох Лео Фишмана был мне ответом. Трясущейся рукой взяла я со столика пачку сигарет и, вытянув одну, закурила, хотя не делала этого с тех самых пор, как уволилась из бухгалтерии.

– А что говорят стилист и костюмерша? – выдохнула я вместе с ароматным дымом.

– Они ничего не знают, – пожал плечами импресарио. – Тони и Лин на кухне выпивали, у них там завелись друзья. Мои сотрудники сказали, что не думали, что выступление так быстро закончится, потому и ушли. Проводив жену в гримерку и не найдя персонал, я пошел их искать. А когда нашел, устроил разнос. Мои люди были не правы, я им об этом сказал. Они даже готовы понести наказание, но в любом случае и у стилиста, и у костюмерши на момент похищения гребня имеется алиби.

– И у вас тоже, – упавшим голосом проговорила я.

– Да, и у меня, – живо откликнулся импресарио. – Но есть одна деталь. Когда я шел на кухню, я увидел человека. Он заходил сюда, – слегка замявшись, закончил Фишман. – Я подумал, что мне показалось, и не придал этому значения.

– Вы поняли, кто это был?

– Прежде всего, это был мужчина. Лица не разглядел, одет он во что-то темное. А вот на голове у парня было навернуто воронье гнездо. Это когда волосы делят на пряди и каждую прядь превращают в омерзительный войлок. У нас так ходят только распущенные негры, а в вашей варварской стране – продвинутая молодежь.

Дреды! Американец говорит именно о них. В нашем клубе подобную прическу носит один лишь Давид. Обратиться в милицию? Ни за что на свете! Я все решу сама.

Рим, I век н. э.

Рим волновался в предвкушении предстоящего праздника. Жителей Вечного города извещали о том, что в честь бракосочетания Клавдия и Мессалины в столице пройдут щедрые раздачи и народные гуляния. Великодушный император обещал послать каждому горожанину корзину с вином и снедью, а также устроить невиданные доселе ристалища на Марсовом поле, поклявшись именем святой Друзиллы выставить никак не менее ста пар гладиаторов.

Накануне бракосочетания по Остийской дороге в столицу тянулись толпы желающих отведать жарящихся на вертелах императорских быков, запивая жирное мясо льющимся в изобилии вином. Из придорожных таверн долетали напевы сладкозвучных гитар, пастушьих флейт и сиринксов. С самого раннего утра чернь торопилась к зданию Цирка, стремясь занять на верхних ярусах амфитеатра места получше. Воздух дрожал от жары. Натянутая над Марсовым полем парусина не давала желанной прохлады.

В ярких лучах солнца все сверкало, искрилось, переливалось разными цветами так, что больно было смотреть. Желтый песок арены рабы посыпали киноварью. Амфитеатр завораживал белизной тог. То тут, то там мелькали яркие одежды женщин. Сенаторы неспешно заполняли кресла напротив императорской ложи. По соседству с императором разместились понтифики и весталки, чуть дальше, на служебных скамьях, расположились эдилы и преторы. Специально назначенные рабы прохаживались между рядами, разнося фрукты и разбавленное вино.

– Смотри, смотри, сейчас поедут! – Смуглый бородач, типичный житель Затиберья, восхищенно поцокал языком и подтолкнул локтем своего тучного приятеля.

Арена была украшена грандиозными декорациями, изображающими стены Карфагена, ибо во втором отделении ожидалась имитация штурма, в котором сойдутся гладиаторы-легионеры и гладиаторы-карфагеняне. И вот зазвучали фанфары, среди декораций что-то мелькнуло, и по рядам прокатилась волна оживления.

– Вон, колесница показалась! – отозвался простоватый на вид приятель бородача, поправляя шапку плебея зеленого сукна на давно не стриженной кудрявой голове.

В этот самый момент на красно-желтый песок арены вылетела квадрига, на которой во всем блеске своего величия ехал Калигула. Высоко подняв руку, император под аплодисменты и одобрительный рев толпы приветствовал народ. За ним катилась колесница Цезонии, а следом за императрицей торжественно и чинно следовали приближенные цезаря. Замыкал шествие парад гладиаторов. Ехали на колесницах эсседарии. Сомкнутыми рядами с трезубцами и сетью маршировали ратиарии. Шествовали галлы, экипированные копьем, шлемом и небольшим щитом. Поигрывали лассо лаквеарии. Были даже андабаты, сражения коих считались самыми забавными из всех возможных гладиаторских ристалищ. Когда андабаты выходили на арену, вооруженные лишь кинжалами и в защите, состоящей из одного только шлема, совершенно закрывавшего глаза, то бились наугад, нанося удары куда придется. А чтобы свести бойцов поближе, служители арены подталкивали сражающихся раскаленными прутьями в спины.

Замыкали шествие гладиаторов воины-бестиарии в окружении своих питомцев – слонов в шелковых попонах, гибких грациозных пантер, скалящих пасти львов и ревущих бегемотов. Едва заслышав рев животных, трибуны взвыли от восхищения. Публику ждало захватывающее зрелище, ведь римские дрессировщики достигли в своем искусстве невиданных высот – медведи ходили по канату, львы клали бестиарию под ноги загнанного, но еще живого зайца, обезьяны ездили верхом на свирепых гирканских гончих, а оленей запрягали в колесницы.

Сделав круг почета во главе процессии, Гай Цезарь вместе с супругой занял императорскую ложу, и гладиаторы, проходя по арене, выбрасывали вперед правую руку и, поравнявшись с Калигулой, выкрикивали:

– Здравствуй, Цезарь! Идущие на смерть тебя приветствуют!

Завершив положенное шествие, любимцы публики удалялись в подтрибунное помещение в ожидании своего выхода. Кивая гладиаторам, Калигула отвечал на приветствие поднятой рукой, при этом ворчливо жалуясь Цезонии:

– Звезда моя, Изида жестока ко мне, ибо мое правление не отмечено никакими всенародными бедствиями. Царствование Августа запомнилось поражением Вара, правление Тиберия – обвалом амфитеатра в Фиденах. Подумать только! Тогда под обломками погибло целых пятьдесят тысяч человек! А я буду забыт из-за всеобщего благополучия. Вот бы случился голод или чума! Хотя бы пожар, землетрясение! Или вот прямо сейчас обвалились бы трибуны!

И император взмахнул рукой, то ли приветствуя гладиаторов, то ли указывая Цезонии на волнующееся людское море, заполонившее амфитеатр.

– В прошлый раз был свирепый бой между слоном и носорогом, – в предвкушении яркого зрелища говорил бородатый плебей, сидя на самом верху тех самых трибун, обвала которых так жаждал Калигула. – Во время поединка слон схватил метлу для подметания арены, ослепил врага острыми прутьями, а затем растоптал его ногами, клянусь Юпитером!

– О великие боги! О чем он говорит! – всплеснул руками толстяк в зеленой шапке. – Сегодня будет биться сам Филамма, а он вспоминает про слона!

Филамма был легендарный боец, четыре раза получавший символ свободы – деревянный меч-рудис, но вместо того, чтобы в богатстве и почестях уйти на покой, снова и снова подписывавший контракт. Мало кому из гладиаторов удавалось пережить тридцать восемь боев, как это посчастливилось Филамме. Для гладиаторских ристалищ бойцы набирались из рабов либо военнопленных, кои, заработав достаточно денег, выкупали себе свободу. Но в последнее время вольные граждане из простолюдинов, а иногда и из благородных горожан, мечтая о почестях и славе, принимали присягу, объявляя себя «юридически мертвыми».

И после этого вступали в другой мир. Мир жестокий и кровавый, живущий по своим законам. Первым законом гладиатора было молчание. Вторым – соблюдение правил чести. Филамма был настоящий гладиатор. Исключительно честный и молчаливый. Боец жил ради боя и рано или поздно должен был на арене умереть. Этого момента ждали все, и все его боялись, предпочитая верить, что за смелость и мужество боги даровали Филамме бессмертие.

И вот толпа захлебнулась воем – Филамма показался на арене. Против него вышел огромный светловолосый германец, молодой и резкий. Германец бросился на заслуженного гладиатора, завязалась короткая схватка, и, к ужасу болельщиков, Филамма упал. Рев разочарования пронесся по трибунам, а к лежащему на песке уже спешил служитель, облаченный в одежды бога мертвых. Этрусский наряд на лекаре был призван напоминать публике об истинном происхождении так полюбившихся латинянам кровавых игрищ. Трибуны, затаив дыхание, ждали – подтвердит служитель либо опровергнет смерть поверженного. Если бы бедняга был все еще жив, окончить агонию полагалось «ударом милосердия». Но Филамма вдруг перевернулся на спину и неожиданно для всех попросил о пощаде, поднимая левую руку и вытягивая указательный палец. Трибуны взревели:

– Пощадить!

– Даруем Филамме жизнь!

Однако хмурый цезарь, не колеблясь, вытянул вперед кулак с опущенным вниз пальцем.

Трепещущий от возбуждения германец двумя руками занес над Филаммой меч и, издав победный клич, пронзил горло народного любимца. И вот «бог мертвых» склонился к старому воину, подал знак помощникам, и мертвое тело крючьями уволокли с арены. Зрители заревели от ярости – редкий случай, когда народ не радовался крови. Но на ринг тут же вышли новые гладиаторы, и все забыли о покойном. Калигула, утратив интерес к ристалищам, поднялся и покинул ложу.

– На свадебный пир отправился, – с завистливыми нотками в голосе проговорил бородатый житель Затиберья, провожая императора взглядом.

– Пора бы уже! Жених с невестой, должно быть, заждались, – добродушно усмехнулся его кудрявый приятель.

– Мог бы не торопиться. Без императора не начнут.

Калигулу и в самом деле ждало не менее пятисот человек. В огромном зале императорского дворца, больше похожем на центральную площадь небольшого городка, раскинулись праздничные столы. Вокруг столов возлежали гости – сенаторы, патриции, благородные матроны. В глубине зала виднелись лица приятельствующих с Гаем Цезарем актеров, неизменных спутников его ночных похождений по лупанарам. Не позвать их на пиршество означало навлечь на себя императорский гнев. Над приглашенными возвышалось ложе императора.

Войдя в зал под приветственные возгласы гостей, Калигула возлег на ложе, откинувшись на подушках, и в ногах его под звуки лютней устроилась Цезония. Императрица не переставала недовольно посматривать на новобрачную, расположившуюся по правую руку Калигулы, отделяемую от императора лишь женихом. Дождавшись богоподобного племянника, Клавдий тут же выпил одну за другой чаши критского и массайского вина во славу Юпитера и Венеры и теперь клевал носом, забавляя присутствующих.

Мессалина рассматривала правильный профиль своего супруга, его красиво посаженную голову, увенчанную благородными сединами, дородное тело и думала, что если бы Клавдий всегда вот так сидел, застыв в одной позе, то выглядел бы вполне прилично. Но трясущаяся при ходьбе голова, подгибающиеся колени, визгливая, заикающаяся речь и парадоксальные высказывания, которыми Клавдий время от времени удивлял собеседников, портили благоприятное впечатление, складывающееся при первом знакомстве. Задремав, Клавдий свесил голову на грудь, а два императорских шута подобрались к жениху и проворно сняли с ног его сандалии, надев обувь на безвольно опущенные руки.

– Дядюшка! – давясь от смеха, окликнул родственника Калигула.

Клавдий встрепенулся и, заморгав глазами, под общий хохот по своей всегдашней привычке принялся тереть ладонями лицо, делая вид, будто просто задумался. Он водил по щекам грязными подошвами, не сразу заметив подвох. А поняв, в чем дело, визгливо расхохотался и, осознав свою ошибку, скинул с рук сандалии и крепко обнял Мессалину, впившись в ее губы слюнявым поцелуем.

– Не приставай к моей женщине! – нахмурившись, вдруг выкрикнул Калигула, и Клавдий испуганно отпрянул.

Гай Цезарь и раньше на свадебных пирах прогонял женихов, занимая их место. Так, Ливию Орестиллу, выходившую замуж за Гая Пизона, Калигула явился поздравить с законным бракосочетанием и тут же приказал отнять у мужа. Правда, через несколько дней он Ливию отпустил, но своей считать не перестал и спустя два года отправил несчастную в ссылку, заподозрив, будто женщина снова сошлась с мужем. И вот теперь, сидя на месте жениха, Клавдий со страхом смотрел, как император поднялся с ложа и, взяв его невесту за руку, торжественно и важно, точно на собственной свадьбе, повел Мессалину в покои для новобрачных.

Цезония досадливо кусала губы, хмуря узкий лоб. Гости стыдливо прятали глаза, делая вид, что ничего не происходит. Бескровное лицо сенатора Мессалы побледнело еще больше. Несчастный отец невесты сжал кулаки так, что ногти до крови впились в ладони, и сидящая рядом с ним матрона Лепида не знала, то ли муж страдает от боли в загноившейся ране, то ли от унижения. Играла веселая музыка, шуты валялись по полу, пиная друг друга и паясничая, но напряжение в зале не ослабевало. Когда подали восьмую смену блюд, император вернулся к гостям. За талию он вел Мессалину и, усадив новобрачную на прежнее место, нежно поцеловал в щеку.

– Клянусь божественной Друзиллой, я видел перед собой лишь нежный бутон, но, попробовав его на вкус, могу с уверенностью заявить – этот бутон уже раскрылся и превратился в благоуханную розу, – многозначительно заметил он. – Наша юная невеста так изощрена в ласках, что моей старухе Цезонии впору поучиться у этой девочки. Когда совокупляешься с Мессалиной, кажется, что имеешь всех женщин Земли.

По залу пронесся вздох облегчения. Цезарь любил на пирах порассуждать о достоинствах и недостатках матроны, с которой он только что предавался любовным играм, и чаще всего это была злобная критика. Но сейчас, слава богам, гроза прошла стороной, раз император остался доволен. Гости заметно повеселели. Все, кроме сенатора Мессалы. Шатаясь, патриций поднялся на ноги и, поддерживаемый под руку Домицией Лепидой, угрюмо заговорил:

– Цезарь благой и величайший! Позволь мне уйти! Я нездоров и чувствую сильную слабость.

– Не позволяю! – рассмеялся Калигула, шутливо грозя пальцем. – Ты, Марк Валерий Мессала Барбат, должен от души повеселиться на свадьбе единственной дочери. И смотри же, коварный, пей как следует за мою новоиспеченную тетушку! Я лично буду следить, чтобы ты выпивал все, что тебе наливают!

Остаток праздника сенатор Мессала мучительно вливал в себя угодливо подливаемое слугами вино, пока ему не сделалось дурно и патриция на носилках не вынесли из зала. Домиция Лепида последовала за мужем, но Валерия не обратила внимания на уход родителей. Она, не отрываясь, смотрела на Калигулу взором долгим и призывным. Совсем недавно, лежа в его объятиях, Мессалине на секунду показалось, что путь к престолу почти что пройден, осталась сущая безделица – устранить Цезонию. И вот тогда-то император, скорее всего, женится на ней, Мессалине, ведь он был с ней так нежен, и страстен, и ненасытен в ласках!

Следуя настоянию молодой жены, Клавдий на следующий же день после свадьбы перебрался в императорский дворец. Юная патрицианка ушла из родительского дома с одной лишь верной рабыней Хлоей, ибо все, что могло Мессалине понадобиться, Клавдий беспрекословно бросал к ее ногам по первой же просьбе. Интерес императора к его жене напугал впечатлительного Клавдия, склонного преувеличивать малейшую опасность, и муж старался проводить с Мессалиной как можно меньше времени, возвращаясь в отведенные ему покои только к ночи. Дни же он проводил в обществе вольноотпущенника Нарцисса и книг, работая в таблинуме над трудами по истории.

Обычно, проснувшись, Валерия уже не заставала рядом с собой благоверного, но это ее не слишком огорчало. Рабыни набирали в купальне ванну с розовым маслом, и после омовения Хлоя умащала атласную кожу хозяйки восточными благовониями. Соорудив из рыжих локонов прическу в греческом стиле, рабыни облачали госпожу в столу из тончайшего китайского шелка, сквозь который просвечивали ее совершенные формы, и Валерия отправлялась на прогулку по дворцу.

Занятие было увлекательное и долгое, все равно как обойти целый город. Мессалина как бы случайно заглядывала в роскошные нимфеи, где Гай Цезарь для себя выдумывал диковинные омовения, купаясь в благовонных маслах, холодных и горячих. Бродила по трапезным залам, уставленным золотыми блюдами, с которых Калигула вкушал самые изысканные яства, кои только мог изобрести его изощренный ум. Время от времени император даже выпивал растворенные в уксусе жемчужины, уверяя, что этот напиток продлевает жизнь.

Патрицианка гуляла по дворцу не только гонимая любопытством. Она мечтала встретить Калигулу. И пару раз ей везло. Однажды Гай Цезарь шел Мессалине навстречу, во всем блеске своего божественного великолепия, и свита из разряженных придворных развлекала его беседами. В другой раз они повстречались в саду. Но Калигулу неотступно сопровождала Цезония, и под ее гипнотизирующим взглядом многозначительные намеки юной прелестницы оставались без ответа.

Почувствовав в Мессалине серьезную соперницу, императрица стала устраивать мистерии и игры подальше от Палладиума, на загородных виллах, стараясь держать падкого на молодых красоток мужа как можно дальше от рыжеволосой бестии. А чтобы унизить конкурентку, открыто пренебрегала ею, давая понять, что молодая жена Клавдия у нее в немилости. Чуткая к настроениям императорской четы челядь тоже старалась избегать Валерию Мессалину, и придворные смотрели на жену Клавдия так, как если бы она была грязной служанкой.

В тот день Валерия встала, как обычно, ближе к полудню и, приняв ванну и приодевшись, отправилась бродить по опустевшему дворцу. Но не успела она отойти от отведенных ей покоев, как увидела встревоженного Клавдия. Супруг почти бежал к ней на подгибающихся ногах, и на лице его застыло смятение.

– О, в-в-великие б-боги, за что п-п-посылаете на наши г-головы тяжкие н-н-невзгоды! – задыхаясь, проговорил он. – Отец т-твой, л-л-любимая, М-м-мессала Б-б-барбат, этой н-н-ночью сошел в Т-т-тартар! А м-мать, Домиция Л-л-лепида, впала в б-б-безумие!

Муж стиснул Валерию в объятьях и, гладя ее по плечам, затрясся в безудержном плаче, шепеляво приговаривая:

– Юпитер не оставит н-нас, моя б-б-бедная д-д-девочка! М-м-молись ему за с-с-своего отца!

Холодно отстранившись, Мессалина отправилась дальше, следуя по анфиладе залов и больше всего заботясь о том, чтобы со стороны выглядеть изящной и соблазнительной. Известие о смерти отца ее мало тронуло. Скорее, молодую супругу Клавдия снедала обида. Темная сущность Мессалины требовала преклонения, которого она не встречала во дворце, хотя и рассчитывала на это. Ее мечта стать первой женщиной империи терпела фиаско, и виной всему был проклятый иудей. Именно по вине Исаака жизнь Мессалины стала сплошным унижением. Полоумный Клавдий каждую ночь лез к ней с мокрыми поцелуями и был совершенно не способен ее удовлетворить. Калигула и думать о ней забыл, и страсть, сжигавшая Валерию изнутри и буквально разрывавшая ее на части, не находила выхода.

А теперь еще ко всему этому прибавилась и смерть отца. Он погиб из-за Лепиды, из-за ее дурацкой выдумки с Исааком. Зачем она велела рабу переспать с Мессалиной? Если бы не это, Луций Стратоник не пришел бы в их дом и не ударил отца ножом. Все началось с Исаака, с той страстной ночи и опьяняющего чувства счастья, которое довелось ей тогда испытать и ни разу не получилось повторить впоследствии. Решение было одно – найти проклятого раба и воздать ему по заслугам. И, сопровождаемая Хлоей, Мессалина в первый раз со дня своего замужества вышла за пределы императорского дворца, отправившись искать того, кто помог бы ей заплатить по счетам.

Москва, 199… год

Итак, Лео Фишман своими глазами видел, как наш диджей выходил из гримерки американцев. Имело смысл рассказать об этом хозяину заведения, и я устремилась к Костику. Но, к моему удивлению, дверь кабинета оказалась заперта, хотя оттуда и доносилась музыка. Я постучалась и позвала:

– Константин!

Мелодия «Ламбады» продолжала звучать. Я вынула из кармана дубликат ключа, который сделала просто так, на всякий случай, и без особых церемоний открыла дверь. Откинувшись на высокую спинку, Костя сидел абсолютно голый на черном бархате дивана, а между его широко расставленных ног ритмично ходила туда-сюда черноволосая головка Зои. Его напряженная пятерня вцепилась девушке в волосы, диктуя свою волю. Обнаженное тело стриптизерши извивалось в такт ускоряющейся мелодии, и Костик, постанывая от удовольствия, двигал бедрами все быстрее и быстрее. Наконец, он издал звериный рык, как делал это всегда в подобные моменты, открыл глаза и, взглянув на меня, как на пустое место, тихо приказал:

– Пошла отсюда вон.

С трудом проглотив застрявший в горле ком, я оглядела разбросанные по ковру обрывки упаковочной бумаги, увидела блеснувший на руке девицы браслет, тот самый, который так понравился нам в ювелирном, собралась с духом и заговорила:

– Костя, мне совершенно безразлично, с кем ты проводишь время. Пропал музейный гребень…

– Вон, я сказал! Ты уволена. Тебе ничего поручить нельзя. Представление Мессалины провалилось по твоей вине. Хорошо хоть зрители деньги назад не требуют.

– Дебошир заплатил за погром. – Я выложила на стол пачку денег, полученную от помощника Эдуарда Громова.

– С дочкой знакомить не хочешь, – продолжал выдвигать обвинения хозяин «Эротики». – Какой от тебя толк? Или ты думаешь, мне много радости любоваться на твой целлюлитный зад? Вот Эльку твою я бы с превеликим удовольствием уложил в койку.

Он отстранился от опустившейся на ковер партнерши и, поднявшись во весь рост, голый, холеный и омерзительный, протянул ко мне ладонь:

– Ключи! И вон отсюда!

Я кинула на пол ключи, которыми только что воспользовалась, и, не оборачиваясь, вышла из кабинета, чтобы направиться в свой закуток. Неотвратимость, с которой я притягиваю к себе всякую дрянь, просто поразительна. Возможно, на мне есть тайный знак: «Эй, негодяи! Все ко мне!» Ну почему мне в жизни попадаются только никчемные мерзавцы? Да и не только мне. Мама и бабушка тоже не могут похвастаться заботливыми и любящими мужьями. Интересно, это случайное совпадение или прослеживается некая закономерность?

Складывая в сумку вещи и глотая слезы, я подливала и подливала себе в бокал «Киндзмараули» и не заметила, как выпила всю бутылку. Покончив со сборами, надела пуховик и двинулась к выходу, волоча за ремень заметно потяжелевшую сумку. И только тогда заметила, что не переобулась. Вернувшись, подхватила сапоги, поленившись переобуваться, вышла через служебный вход и нос к носу столкнулась с экстрасенсом.

– Голубушка, эк вас развезло, – устремился навстречу Цацкель, в последний момент, перед самым падением, успевая подхватить меня под руку. – Что же вы вышли на снег прямо в босоножках?

Вместо ответа я выдохнула:

– Скажите честно, Ник Цацкель, это не вы похитили гребень?

– А что, гребень таки украли? – насупился бывший музейный работник.

– Угу. Украли. Пустите меня.

Я дернулась, вырывая руку.

– Елена, не валяйте дурака. Вы простудитесь.

– И пусть, – размашисто закинула я сумку на плечо.

– А я предупреждал, что так оно и будет, – скорбно затянул собеседник. – Только вы, Елена, пропускали мои слова мимо ушей. Если бы отдали гребень мне, он бы был сейчас в целости и сохранности.

– Не факт.

– Факт – не факт… Не надо со мной спорить. Лучше припомните, кто мог его украсть. У вас ведь есть подозреваемый на примете?

– Есть один, – почесала я скулу. – Зовут Давид, сотрудник клуба.

– Надо бы его прощупать, – воодушевился толстяк.

Пока я беседовала с Николаем Ароновичем, задняя дверь ночного клуба приоткрылась и из служебного входа, воровато оглядываясь, показалась увенчанная дредами голова. Черная атласная рубашка и кожаные штаны не оставляли сомнений, что это и есть наш диджей.

– О! На ловца и зверь бежит, – сообщила я, указывая на выскользнувшего из здания парня, направившегося к автомобильной стоянке, предназначенной для сотрудников заведения. На фоне черной кожи его брюк отчетливо выделялось что-то золотистое, выглядывающее из заднего кармана. Судя по тому, что диджей не оделся, он вышел лишь на минутку только для того, чтобы что-то спрятать в машине.

Цацкель тоже так подумал. Признаться, я не ожидала от толстяка той прыти, с которой он бросился догонять парнишку. В несколько скачков нагнал, повис у Давида на плечах и ловким движением бывалого карманника запустил руку в его брюки. Неспешно ступая по хрусткому снегу, я шла к месту досмотра подозреваемого, когда толстяк вдруг по-мышиному пискнул и выдернул кулак из кармана Давида. Вскинул руку над головой и помахал зажатым в пальцах трофеем.

– Это улика! – возбужденно сопел носом Николай Аронович. – Несомненно, и гребень у него!

Я подошла поближе и разглядела добычу. Ею оказались золотые трусики мисс Секси Бум, те самые, в которых она сегодня выступала.

– Какая, на хрен, улика? – покраснев от досады, выдохнул Давид. – Какой еще гребень? Ты что, не видишь? Это трусы! Шлюшка сама мне их подарила. После того как мы перепихнулись в душе. Не верите – спросите у Мессалины, только без этого ее рогатого оленя в полосатом шарфе. Стейтсовая телочка за его спиной такие чудеса творит!

– А вот кричать не надо, – попросила я. – Зачем привлекать ненужное внимание? Лучше ответь мне, Давид, на такой вопрос. В гримерке гребень видел? Фишман уверяет, что заметил, как ты заходил к Мессалине. А после твоего визита обнаружили пропажу.

– Чего? – прищурился диджей. – Пропажу какой-то хрени хотите на меня повесить? Ни черта у вас не выйдет! Знаешь, Лен, сколько народу перебывало в гримерке американцев? Пойдем!

Давид ухватил меня за руку и потащил обратно в клуб.

Рим, I век н. э.

Иудейский рынок на другой стороне Тибра шумел иноземным многоголосьем и пестрел нарядами чужестранцев, съехавшихся в Рим со всего света. Низкий берег недалеко от рынка насквозь провонял бычьими кожами, которые усохшие от солнца и голода мастеровые вымачивали в реке, чтобы сделать из них панцири и шлемы. Здесь продавалось и покупалось все, что только можно продать и купить. Один из вольноотпущенников Клавдия как-то обмолвился, что на иудейском рынке есть человек, который может продать информацию по любому вопросу. Тесть вольноотпущенника, строящий виллу в Затиберье, не так давно узнавал, у кого можно по дешевке купить ворованный мрамор, и получил подробную наводку с именем и адресом. И Мессалина решила идти проторенным путем – найти знающего человека и купить у него информацию об Исааке.

Сквозь просвет между задернутыми занавесками лектики мимо Валерии плыли бесконечные ряды с благовониями в изящных флаконах, мешочками пряностей, пестрели на прилавках наваленные грудами ткани. До небес возвышались горы самой разнообразной посуды. Разложенные на бархатных подушках украшения из серебра и золота блестели и переливались на солнце. Слепило глаза развешанное на грубо сколоченных деревянных щитах оружие. Среди повозок толкались и спорили, ругались и кричали нахальные оборванцы в лохмотьях и вполне приличные горожане, державшиеся в людском водовороте настороженно и пугливо.

Следуя указаниям осведомленного вольноотпущенника, уверявшего, что первый же ростовщик отведет ее к нужному человеку, Мессалина уверенно направляла носильщиков к рядам менял. У ближайшей лавки, в дверях которой сидел, по-арабски скрестив ноги, человек в тюрбане, патрицианка остановила носилки и, закутавшись в палантин, сошла, поддерживаемая Хлоей, в снующую толпу. Обошла разложенные стопками на обрывке ковра золотые монеты и тронула менялу за плечо. Сонное лицо ростовщика тут же озарилось угодливой улыбкой, ноздри ястребиного носа затрепетали, предчувствуя наживу.

– Что желает благородная госпожа? – Сиплый голос звучал с заметным акцентом, буравчики черных глаз оценивающе рассматривали ее наряд.

– Мне нужен Джафах Бен Семай, – опасаясь ошибиться в произношении имени, назвала Мессалина того, кто мог ей помочь. Патрицианку немного смущало, что сыновья Иеговы стоят друг за друга горой. Однако помимо преданности соплеменникам также была хорошо известна страсть иудеев к деньгам, и Валерия очень надеялась, что корыстолюбие окажется сильнее взаимовыручки.

– Пойдем, красавица, – покладисто согласился ростовщик, клюнув воздух горбатым носом.

Поднявшись одним ловким движением на ноги, он повернулся и, то и дело оглядываясь и заискивающе улыбаясь, двинулся в глубь лавки. Стопки золотых монет так и остались лежать перед входом.

– Иудей, ты забыл убрать деньги! – окликнула ростовщика Мессалина.

Тот беззаботно махнул рукой, снова оскалив в улыбке крупные желтые зубы.

– На рынке каждая собака знает, что это деньги Джафаха Бен Семая! Никто не отважится взять хотя бы одну монету.

Ростовщик прошел мимо грубо сколоченной табуретки – единственного предмета, находившегося в обшитой деревянными панелями лавке, и толкнул дверь, ведущую в кладовую. Свет масляной лампы осветил бесконечно длинное помещение, заставленное тюками и коробами, мимо которых он и направился. Пыльный запах старых ковров и заплесневевшей ткани мешал дышать. Мессалина двигалась за проводником, с тревогой оглядываясь на идущую следом за ней Хлою. Присутствие рабыни придавало Валерии уверенности, хотя и не спасло бы в случае опасности. Но желание поквитаться с Исааком было сильнее страха.

Похоже, склад, по которому они шли, тянулся через весь рынок. Закончился он точно такой же дверкой, как и та, в которую они вошли. Переступив порог лавки, Валерия жестом приказала Хлое остаться за дверью. Когда глаза ее привыкли к полумраку, патрицианка смогла разглядеть седовласого старца с курчавой белой бородой, снежной лавиной опускавшейся на стол, за которым он сидел. Подняв глаза от пергаментного свитка, старик вопросительно взглянул на застывшего у порога провожатого.

– Госпожа желает говорить с тобой, мудрейший, – почтительно склонился ростовщик.

Старик едва заметно кивнул, и иудей выскользнул за дверь, плотно прикрыв ее за своей спиной. Мессалина шагнула к Джафаху Бен Семаю и положила перед ним мешочек с золотом. Увесистый кошель звонко стукнулся о деревянный стол. Тонкими пальцами старец развязал бечевку и вытряхнул на пергамент сотню золотых.

– Это большая сумма, – уважительно сказал он, поднимая на Валерию черные маслины глаз. – Что ты хочешь за эти деньги?

– Мне нужно узнать о беглом рабе, – сухо сообщила Мессалина. – Он иудей, и тебе наверняка известна его судьба. Это только задаток. Я заплачу вдвое больше, если ты скажешь, где его найти.

– Ну что же, деньги есть деньги, и безразлично, каким путем они попадают к тебе, если могут сделать жизнь лучше, – усмехнулся Бен Семай, оглаживая бороду. – Что о нем известно?

С облегчением вздохнув, Валерия быстро проговорила:

– Его зовут Исаак, и родом он из Иерусалима.

– Это все? – Белые, как горные вершины, брови старика недоверчиво поползли вверх. – Больше не имеешь сведений о беглеце?

– Нет, никаких.

– Но этого слишком мало, благородная госпожа! В Иудее каждого второго мальчика называют Исааком.

– У моего Исаака должен быть шрам на левой щеке, – секунду подумав, сообщила Мессалина. – И еще он украл золотую буллу, которую может попытаться продать.

– Как выглядела подвеска? – заинтересовался иудей.

– Изящная вещица в виде крылатой девы с лапами совы, стоящими на львах. Очень дорогая для меня. Мне подарила ее мать перед самой своей кончиной.

Не задумываясь, Валерия для пользы дела походя причислила Домицию Лепиду к царству мертвых, не испытывая при этом ни стыда, ни раскаяния.

– Хорошо, я постараюсь найти твоего Исаака, – сгребая деньги со стола, пообещал старик. – Зайди ко мне через три дня.

Воодушевленная, Мессалина толкнула дверь комнаты и шагнула за порог, где ее дожидался ростовщик. В сопровождении Хлои она снова двинулась сквозь склад, минуя бесконечные полки с товарами, пока не вышла к лавке менялы, той самой, через которую заходила. Иудей с ястребиным носом вывел Валерию на улицу и, низко поклонившись, привычно заплел ноги и опустился перед разложенными на обрывке ковра стопками монет, из которых за время их отсутствия и в самом деле не пропало ни одной.

Носилки ждали хозяйку там, где она их оставила. Усевшись, Валерия откинулась на подушки и предалась мечтам. А вдруг раба действительно найдут? Закрывая глаза, она вспоминала Исаака, его запах, мускулистый торс, сильные руки, трепетные губы, и тело юной женщины охватила приятная истома. Жене Клавдия до дрожи захотелось снова пережить то небывалое наслаждение, которое раб, принимаемый за бога, подарил в их единственную ночь.

Резкий толчок вернул Валерию к действительности. Фракийские рабы, несущие носилки, остановились. Раздались приглушенные вскрики на их гортанном языке, затем последовал сильный удар, и перед глазами патрицианки замелькали пыльные плиты дороги, на которые она упала. Локти и колени обожгло огнем, из ссадин на ладонях сочилась кровь. Поодаль слышались пронзительные крики боли и хлесткие звуки ударов.

Мессалина подняла голову и ужаснулась – восемь оборванцев избивали ее рабов, один срывал одежду с Хлои, бесцеремонно хватая гречанку волосатыми ручищами, а еще двое подбирались к ней самой. Лица нападающих свирепо скалились, в руках сверкали кривые сарматские ножи. Мессалина в страхе огляделась по сторонам – узкий проулок был безлюден, и крики избиваемых невольников не достигали ничьих ушей.

Один из злодеев, прыгнув, приставил холодное лезвие кинжала к нежной шее патрицианки и сдернул с нее изумрудное ожерелье. Затем вырвал из прически заколку и лунный гребень. Больно выламывая пальцы, сорвал все кольца и перстни, отстегнул браслеты и уже потянулся к ушам, чтобы вырвать из мочек серьги в виде золотых весов с жемчужиной на каждой чаше, как вдруг завалился на бок, бездыханный. Рядом с поверженным оборванцем рухнул его приятель, и только тогда Мессалина увидела здорового, как буйвол, немолодого римлянина. Под черными, с проседью, вьющимися волосами на низком лбу выделялись резкие выпуклости, из-под которых взирали на мир спокойные воловьи глаза. Морща короткий прямой нос, он досадливо потирал кулак, которым и сокрушил нападавших.

Почувствовав, что подоспела помощь, рабы принялись защищаться с удвоенной энергией и вскоре повергли грабителей в бегство. Отбившись сами, они отбили и Хлою. Силач вытряхнул на широкую ладонь содержимое мешка, в который разбойники собирали добычу, и протянул Валерии похищенные драгоценности.

– В следующий раз будь осторожна, благородная госпожа, – с поклоном проговорил он, собираясь уйти, но Валерия тронула его за локоть, остановив улыбкой.

– Как зовут моего спасителя? – лукаво спросила она.

– Скульпций Руф.

Он приосанился и не без гордости добавил:

– Ныне я владею школой гладиаторов, а в прошлом защищал империю и римский народ.

Кинув взгляд на обломки носилок – все, что осталось от ее эбеновой лектики, Валерия капризно протянула:

– Ты не проводишь меня, мой Скульпций? Пусть рабы отправляются домой, я доберусь под твоей защитой.

– Клянусь Юпитером Громовержцем, моя госпожа, – воодушевился ланиста [22] , – услужить такой красотке – что может быть приятнее?

Бывший воин робко прикоснулся к ее руке, но жена патриция уверенно подхватила его за локоть и двинулась в сторону заброшенного храма Приапа, который приметила еще по дороге на рынок. В полуразрушенном святилище бога плодородия было тихо, покойно и никто не смог бы им помешать. Недоуменно наморщив лоб, ланиста следовал за юной капризницей. Обходя обломки разрушенных колонн, Скульпций остановился у изваяния божества, фаллос которого был больше метровой Приаповой фигуры, и нерешительно взглянул на Мессалину.

– Ну же, мой герой! – Глаза ее обольстительно сверкнули в полумраке. – Смелее! Мне не терпится наградить тебя за отвагу!

Руф пах потом, железом, кожей доспехов и был вовсе не так нежен, как раб Исаак. Но все равно это было лучше, чем ничего. Да и со слабоумным изнеженным Клавдием состоящий из мускулов атлет не шел ни в какое сравнение. Когда все было закончено, Валерия вышла из храма, потягиваясь и довольно щурясь, как сытая кошка. Открывшийся путь к удовлетворению был прост, и теперь Мессалина знала – улицы Рима способны хоть на время затушить жар неутоленной страсти, который разгорался в ней с каждым днем все сильнее.

Москва, 199… год

Давид схватил меня за руку и потащил за собой в «Эротику». Плохо понимая, что происходит, я только и успела сунуть Цацкелю свои сапоги, чтобы не дефилировать с обувью в руках перед бывшими сослуживцами, как уже проскочила следом за Давидом в двери служебного входа и оказалась в коридоре ночного клуба. Давид тянул меня за собой, целеустремленно следуя к кухне и на ходу рассуждая:

– Подумаешь, видел он меня! Я тоже Фишмана видел! Имел честь наблюдать, как он вывел из кухни в дупель упившихся Лин и Тони и, загнав в кладовку, устроил америкосам разнос. Орал полчаса, не меньше. А за это время у его благоверной не я один успел побывать. За мной, между прочим, к Мессалине Юрка очередь занимал. Я, как вышел от американцев, заглянул на кухню и мигнул Юрику, мол, там освободилось.

Ворвавшись на кухню, Давид пробрался между шкварчащими и плюющимися маслом сковородами и подвел меня к виртуозно нарезающему лук повару. Маленький и тонкий, как мальчик-балерун, Юрий меньше всего походил на представителя своей профессии. В окружении дородных коренщицы и посудомойщицы он смотрелся кузнечиком среди матерых жужелиц. Трое подсобных рабочих сновали вокруг него, поднося, прибирая, протирая и собирая образующиеся обрезки и отходы, как трудовые муравьи. Заметив нашу парочку, Юра перестал шинковать лук, поднял на диджея слезящиеся глаза и, насколько мог в такой ситуации, приветливо улыбнулся.

– Юр, подтверди, что был после меня у Мессалины, – не замечая дружеской улыбки, сразу же перешел к делу Давид.

– Ну, был, – не стал отпираться повар. – А в чем дело?

– Да хрень у американки какая-то пропала, – скривился парень, ероша дреды. – Фишман на меня думает все свалить, потому что только меня и видел около VIP-гримерки. А теперь и ты, Юр, входишь в число подозреваемых.

– А чего хоть пропало-то? – растерялся Юрик.

– Хочешь, сходи, у Фишмана спроси, – усмехнулся Давид. – Мне как-то пофиг.

Повар кинул быстрый взгляд через плечо, где мыла посуду дородная немолодая блондинка, доводящаяся Юрику тещей, и быстро прошептал:

– После меня к американке пошел наш дворник. Давайте спросим у Рашида. Может, он о пропаже что-то знает?

Под подозрительным взглядом тещи Юрик отложил нож, вытер руки о фартук и двинулся в сторону двери. За ним устремились и мы с диджеем. Рашид обитал в крохотном помещении, вход в которое находился с торца здания. Оказавшись на улице, Давид вдруг изменил направление и устремился к застывшему под раскидистым дубом Цацкелю, в руках которого все еще сверкала золотая полоска и покачивались мои сапоги.

– Эй, ты куда? – окликнул Давида удивленный повар.

– Подарок в машину убрать! – не оборачиваясь и продолжая идти, откликнулся Давид.

Поравнявшись с Цацкелем, диджей вырвал у него золотые трусики и небрежно сунул в брючный карман.

– Отвали, понял?

Он несильно толкнул Николая Ароновича ладонью в грудь и, освободив дорогу, вразвалочку двинулся к предмету своей особой гордости – старенькой иномарке, по случаю пригнанной из Европы.

Юрик стучал в дворницкую, когда Давид присоединился к нам. Диджей остался стоять чуть в стороне и угрюмо рассматривал Николая Ароновича, должно быть, решая, а не дать ли ему по лицу, но появившийся в дверях Рашид оторвал его от созерцания тучной фигуры экстрасенса. Жилистый татарин весь день сгребал снег, очищая от наваливших за ночь сугробов двор «Эротики», и теперь, свежий и румяный, весело смотрел на нас смеющимися узкими глазами и говорил, гостеприимно распахнув дверь в тесную комнатушку:

– Ай, молодцы! Поздравить пришли! Проходите, угощать буду!

– Спасибо, Рашид, мы не за этим, – отмахнулся Юрик. – После меня ведь ты был у Мессалины?

Узкие глаза татарина сделались еще уже, довольная улыбка округлила продолговатое лицо.

– Да, ходил к американке, – кивнул он бритой головой. – Какая женщина! Она позвала – я пришел. Сказала – я красивый и сильный. Так снег ловко лопатой кидаю!

– Рашид, ты ничего у американки не брал? – поинтересовался Юрик.

– Кто? Я? – В голосе татарина послышалась обида.

– Да, ты, ты, – напирал повар. – Ты же последний к ней заходил!

– Зачем последний? – Дворник окинул нас хитрым взглядом. – После меня охранник был, Гриша, который не пускает пьяных в клуб. Он сказал – его тоже американка звала. Он нас с Мессалиной сфотографировал. Я очень просил сделать фото. Хотел, чтобы память осталась.

Дворник вынул из верхнего кармана рубашки снимок, сделанный «Полароидом», и протянул Юрию. Я привстала на цыпочки и заглянула повару через плечо. Моментально выдающая карточки фотокамера запечатлела, как расплывшийся в улыбке Рашид держит на руках Секси Бум в костюме Мессалины. Я внимательно рассматривала отлично просматривающийся подзеркальник с косметикой, на котором был виден гребень.

– Значит, охранник снимал, – уточнила я.

– Он самый, – кивнул Рашид, забирая у повара снимок и бережно пряча в карман.

– Надо бы у Григория уточнить, – почесал затылок диджей, разворачиваясь на каблуках и устремляясь по расчищенной дорожке к главному входу в заведение. Про Цацкеля он больше не вспоминал, увлеченный идеей докопаться до истины и выстроить цепочку из остальных подозреваемых.

Видимо, Николаю Ароновичу надоело стоять в стороне. Он подошел ко мне и зашептал:

– Ну что, Елена? Ситуация проясняется?

– Имейте терпение, – отмахнулась я, устремляясь за парнями.

Двигаясь гуськом, мы обогнули «Эротику» и подошли к главным дверям. Загородив плечами проход в клуб, Григорий осуществлял тщательный фейс-контроль, пропуская посетителей, руководствуясь исключительно собственными симпатиями и антипатиями. Группка не прошедших визуальный отбор парней нудила рядом со столом охраны, требуя немедленно пропустить их в зал. Но Гриша был глух к мольбам и жалобам.

– Григорий, можно тебя на минуту? – сдержанно обратился к здоровяку повар.

– Да, Юр, я слушаю. – Охранник развернулся к нам широким корпусом, утратив бдительность, чем тут же воспользовались отсеянные парни, проскочив внутрь заведения и направившись к кассам.

– Рашид говорит, что после него ты заходил к Мессалине, – выпалил нетерпеливый диджей.

Лицо охранника окаменело, став похожим на чеканный профиль на медали, и Гриша изменившимся голосом отрезал:

– Не было такого! Я с поста ни на минуту не отлучался.

– Ну как же не было, если Рашид говорит… – подпевал диджею повар.

Препирательства зашли в тупик. Григорий уверял, что не уходил с поста, повар и диджей в один голос требовали от охранника признаться в должностном преступлении и подтвердить слова дворника. Увлеченный спором, охранник прекратил пропускать гостей. В дверях образовалась пробка. С улицы доносились возмущенные выкрики замерзших посетителей, недоумевавших по поводу задержки. Так и не придя к единому мнению, высокие переговаривающиеся стороны хотели уже слать гонца за Рашидом, как вдруг, блуждая взглядом по сторонам, я неожиданно увидела под плексигласовым стеклом стола полароидный снимок. Очень похожий на тот, что показывал нам Рашид. Только Мессалину на этот раз держал на руках не дворник, а охранник.

– Гриш, а фотографию кто делал? – как бы между прочим поинтересовалась я. – Кто и когда?

Парень смутился и торопливо заговорил:

– Это не сегодня, это вчера. Рашид все перепутал. После финального прогона вчера я заглянул к Секси Бум. Я только на минуту к ней зашел! Сфотографироваться хотел.

Вытащив снимок из-под стекла, я пристально вглядывалась в картинку. Снимок был сделан в гримерке американцев именно сегодня, в этом не могло быть ни малейших сомнений. Лилии в вазах и остатки клубники на столе неоспоримо доказывали мою правоту. Вчера я украшала уборную Секси Бум орхидеями, а место клубники занимали бананы. Присмотревшись повнимательнее, я сумела разглядеть, что гребень на подзеркальнике уже не лежит.

– Гриш, ты ошибаешься. Ты был у Секси Бум сегодня. Кто вас снимал? – требовательно проговорила я, не отрывая глаз от снимка.

– Я уже уходил из гримерки американцев, когда пришел этот, бузотер. – Григорий покраснел и взмок, подбирая слова. – Он шел умываться. Ну, и заглянул на огонек… А на столе лежал фотоаппарат. Ну, я и попросил этого мужика нас с Мессалиной щелкнуть… Только, Леночка, Косте не говори, – взмолился страж дверей. – Хозяин мигом уволит за такие вещи.

Значит, последним, кто заходил к Секси Бум, был Эдуард Громов. Но и Гриша там все еще присутствовал. И именно в этот промежуток времени гребень пропал. Интересно получается!..

– Леночку я уже уволил! – прогремел голос Костика, выводя меня из задумчивости.

Обернувшись, мы вчетвером стояли и смотрели, как владелец «Эротики» стремительно приближается по коридору.

– Ты что, не поняла, что я тебе сказал? – прорычал Костя, глядя на меня побелевшими от злости глазами. – Пошла отсюда! Нечего персонал баламутить!

Приподняв стекло, я аккуратно положила снимок на стол и, вернув стекло на прежнее место, запахнула пуховик и неторопливо вышла из ночного клуба. Махнула рукой продолжающему стоять под раскидистым дубом Цацкелю и медленно побрела к стоянке такси.

Москва, 1952 год

Проснулся Котя от холода. Руки и ноги сковал мороз, тонкое летнее одеяло не спасало от пробирающего до костей озноба.

– И-раз! И-два! – перекрикивая музыку, гремел на всю комнату хорошо поставленный голос радиоведущего.

Мальчик разлепил тяжелые веки и в лучах утреннего солнца увидел старуху. Синий спортивный костюм с лампасами на ее костистой фигуре висел мешком, при наклонах обтягивая худой зад, похожий на две сухие фасолины.

– Мама? Где моя мама? – захныкал Котя от страха, больше всего боясь, что при взмахе рук горб на спине колдуньи лопнет, с треском выплюнув крылья, иссиня-черные, как у ворон.

Старуха перестала наклоняться и обернулась к мальчику.

– А-а, проснулся! – сурово заметила она, срывая с Коти одеяло. – Хватит валяться! Поднимайся и делай зарядку!

Котя свесил ноги с сундука и, трясясь от холода, ступнями нащупал тапочки и потянулся за рубашкой.

– Прочь одежду! Становись в трусах и в майке! – приказала ведьма, и Котя не посмел ослушаться.

Стуча зубами и трясясь мелкой дрожью, он добросовестно махал руками и ногами, повторяя за бабкой все ее движения. Затем стоял под ледяным душем, а после, выбравшись из ванны на холодный скользкий кафель, растирал посиневшее тело кусачим полотенцем. Потом старуха с подоконника достала кефир и налила Коте в тонкий прозрачный стакан, а себе сварила кофе и, попыхивая папиросой, с наслаждением его выпила, заедая конфетой. Сидя напротив нее, Котя тянул холодный кефир и физически ощущал, как сводит за ушами.

– Ну, а теперь работать! – затушив окурок в переполненной пепельнице и захлопнув окно, провозгласила Гертруда Яновна. – Я дам тебе шахматы, можешь расставить их так, как тебе заблагорассудится. Самое главное – не мешай!

И она, посадив Котю перед доской с черно-белыми фигурами, бодро застучала по клавишам пишущей машинки, не выпуская дымящейся папиросы из железных зубов. Через некоторое время в голове мальчика как будто загудел гулкий колокол, глаза сами собой стали закрываться, а горло болело так, точно его драли наждаком. Положив на стол руки, Котя опустил на них отяжелевшую голову и забылся тревожным сном. Резкий голос бабушки прогнал дремоту и вернул к действительности:

– Что это ты завалился? Я чай поставила. Пойдем обедать.

Котя с трудом сполз со стула и вяло двинулся на кухню. Ноги заплетались, в животе поднималась горячая тошнотворная волна, пока не заполнила его всего, до краев, и не выплеснулась белой жижей на давно не метенный пол. Котя упал на колени. Его тошнило. Утренний кефир горячей лавой извергался на половик. Заглянувшая в комнату ведьма не на шутку перепугалась. Подхватив мальчика на руки, она уложила его на свой диван и, придвинув стул, присела рядом с телефоном. Сняла телефонную трубку и, набрав две цифры, громко заговорила:

– «Скорая»? У меня ребенок в гостях. Ему стало плохо. Рвота и температура. Какая? Понятия не имею. Градусника не держу. Мальчик весь горит. Запишите адрес.

В ожидании «Скорой помощи» старуха уселась за машинку и снова принялась стучать по клавишам. Голова заболела еще сильнее, и Котя слабым голосом прошептал:

– Баба, что ты пишешь?

– Книгу о своей юности, – глухо откликнулась та, продолжая барабанить по клавишам.

– А как называется твоя книга?

– Она будет называться «Под крылом валькирии революции».

– Кто такая валькирия?

– Дева войны, собирающая на поле боя тела погибших воинов и уносящая в страну мертвых, – раздраженно пояснила старуха, оставляя свое занятие и поворачиваясь к мальчику. – Может, ты все-таки поспишь?

Котя закрыл глаза и увидел прекрасную деву. Раскинув крылья, она неслась над полем боя, где, отбиваясь от врага, падали сраженные свинцом и мечом солдаты. Пикируя на них, как ястреб, дева хватала их тела и взмывала ввысь, уносясь в беспредельность загробного мира. Там завивалась буранами чернота и страшным голосом выли мертвые, обглоданные беспощадными зубами валькирии. Стальными и страшными, как у горбатой ведьмы, что сейчас сидела рядом с ним. Котя заплакал, сотрясаясь в рыданиях.

– Что еще? – недовольно вздохнула старуха.

– Валькирии боюсь, – всхлипнул Котя.

– Ее нечего бояться, она за рабочий класс, – успокоила бабка. – Хочешь, расскажу тебе о ней сказку?

Говорить было больно, и Котя молча кивнул.

– Ну, слушай. Однажды валькирию революции назначили наркомом государственного призрения. Это значит, что товарищ Коллонтай должна была заботиться о бедных, больных, заброшенных детях, стариках и старухах.

Услышав, что валькирия революции – это та самая Коллонтай на колеснице, которую он так боялся, Котя тут же представил ее себе совершенно по-другому. Юная дева в воображении мальчика приняла облик Королевы Ведьм.

– А в это самое время, – рассказчица таинственно понизила голос, – самый большой и красивый дом в Петрограде, называемый лаврой Александра Невского, принадлежал черному духовенству. И решила Александра Михайловна этот дом у попов забрать, чтобы сделать в нем детскую коммуну. Наша валькирия мечтала выгнать из лавры священников и поселить на их место детей. Товарищ Коллонтай решительно вошла в ворота лавры и приказала освободить помещения. Но попы не захотели покидать награбленные у народа богатства и стали звонить в колокола, собирая на подмогу одурманенную опиумом религии паству. Подоспевшая толпа вытеснила Александру Михайловну с территории лавры, и валькирия бросилась за помощью к своему возлюбленному. А надо сказать, что мужем Александры Коллонтай в тот момент был легендарный первый председатель Центрального Комитета Балтийского флота Павел Дыбенко. Он руководил всеми матросами Советского Союза.

И уже на следующий день грузовики с революционными матросами ворвались в ворота лавры. Потрясая оружием и выкрикивая грозные лозунги, герои рассредоточились по вотчине попов, не пропустив ни одного подвала и ни одной кельи в поисках врагов революции. Потом, конечно, злопыхатели говорили, что красные матросы хотели поживиться поповскими богатствами, но это все вранье. Бойцами революции двигала лишь жажда справедливости, а алчность им была чужда. И вот, когда на их пути встал один из церковников и занес свой жезл, желая ударить, отважный матрос, на которого он замахнулся, выстрелил попу прямо в лицо. После этого патриарх Всея Руси предал Александру Михайловну анафеме. То есть, попросту говоря, проклял, но в ответ на проклятия церковников она лишь громко хохотала, запрокинув голову.

Старуха замолчала, задумавшись. А перед Котей возникло хохочущее лицо девы-валькирии Коллонтай. И вдруг оно стало точь-в‑точь как у желтой фигурки, которую он видел на шее Королевы Ведьм. Желтое лицо с зелеными камушками-глазами склонилось над поверженным человеком, которого Гертруда Яновна называла незнакомым словом «церковник». Вместо головы у церковника была кровавая каша, и в ней утопала одна из совиных девиных лап.

– А потом Шурочку предали, – вдруг вскинула голову Гертруда Яновна, словно что-то вспомнив. – Самый главный вождь революции, Владимир Ильич Ленин, обвинил товарища Коллонтай в несвоевременности экспроприации церковного имущества и отстранил от руководящей партийной работы. Какая низость! Александра из-за границы деньги на революцию на свой страх и риск чемоданами возила, а Ильич и не вспомнил о героизме ближайшей соратницы. Мое твердое мнение, что Ленин надругался над революционными идеалами, пойдя на поводу у собственных амбиций. Но, к счастью, ему на смену пришел наш выдающийся генералиссимус Иосиф Виссарионович Сталин. Отец народов восстановил справедливость, наказав врагов революции и наградив ее героев, особенно выделив Александру Коллонтай. Мне посчастливилось бок о бок бороться с ней за правое дело, и я собственноручно, вот этими самыми руками, растерзаю того, кто посмеет обидеть эту святую женщину.

Она замолчала и принялась остервенело барабанить по клавишам пишущей машинки, а Котя впал в забытье. Прибывшие врачи измерили мальчику температуру, посмотрели горло, определили, что у ребенка катаральная ангина, сделали жаропонижающий укол, велели полоскать горло фурацилином и отбыли восвояси. Больше на Котю старуха не отвлекалась. Она стучала по клавишам, как ненормальная, со звоном сдвигая каретку пишущей машинки и наверстывая упущенные дневные часы. А Котя лежал и думал о валькирии. А он ведь посмел обидеть Королеву Ведьм, заставив расстроиться из-за разбитых духов. Теперь его участь решена. Старуха не оставит его в живых. Растерзает. Она сама так сказала. А если пожаловаться маме? Нет, лучше не надо. Мама и так сердита на Котю. Звонок в дверь прервал размышления мальчика. Мама пришла раньше обычного и без сил опустилась на стул в прихожей. С дивана Коте было хорошо видно ее осунувшееся лицо с запавшими глазами.

– Леша совсем плох, – выдохнула она, опуская на пол холщовую сумку.

Ведьма вернулась в комнату и сухо сказала, никак не реагируя на известие:

– Мальчишка заболел. Пришлось вызывать врача.

– Что с ним? Жар? – забеспокоилась мать, поднимаясь со стула в прихожей, заходя в комнату и опасливо трогая Котин лоб.

– Таскаешь его за собой, Наталья, вот и подхватил парень инфекцию, – осуждающим тоном заметила старуха. – Ребенок должен расти в детском коллективе под присмотром опытных педагогов. Теперь, когда Алексея со дня на день не станет, тебе бы следовало хорошенько подумать о судьбе сына. Что ты из себя представляешь? Ни прописки, ни профессии, ни перспектив. Вот уволит тебя Коллонтай, и ты, Наталья, загремишь по статье за тунеядство. На меня не рассчитывай. Я помогать не стану.

– Гертруда Яновна! – всхлипнула мама. – Могли хотя бы сделать вид, что вам жалко Лешу!

– Хулиган и дебошир! – жестко отрезала бабушка. – Мы в революцию таких сотнями расстреливали! Будешь наливку?

– Можно, – жалко улыбнулась мать, вытирая слезы.

– Вот и молодец. Я тоже выпью, чтобы не подцепить инфекцию от твоего поганца.

Рим, I век н. э.

Над Римом царствовала ночь. Дворец императора на Палатине тонул в темноте. Сквозь оконце спальных покоев пробивалась полоска лунного света. Молодая супруга Клавдия лежала без сна. Мессалина ворочалась на широком золоченом ложе, думая о своей несчастной доле. Она повернулась на другой бок, чтобы не видеть рядом с собой оплывшего лица мужа.

Клавдий спал, всхрапывая и причмокивая губами. Его грузное тело разметалось во сне, из-под покрывала лилового шелка выглядывали дряблые ноги и рыхлый живот. Не так Валерия представляла себе любимого. Хотелось сильных рук, крепких объятий, горящих глаз, восторженных речей и огненной страсти, увлекавшей обоих. Если бы Исаак не был рабом! Или пусть даже раб, но только ее! Ее! Мессалина уже не знала, чего хотела больше – убить беглеца или любить, любить, любить бесконечно. Будь иудей с ней рядом, Мессалина бы никогда не опустилась до самого дна. Но поиски Исаака не дали результата, и случилось то, что случилось. Когда патрицианка пришла за ответом к мудрому старцу, Джафах Бен Семай, оглаживая бороду, печально покачал головой и протянул ей деньги, возвращая золото назад.

– Твоего раба нет в Риме, благородная госпожа, – с сожалением проговорил он. – Я ничем не могу тебе помочь.

Боль и обида захлестнули Валерию с новой силой. Раб разбудил в ней женщину, похитил не только золотую буллу, но и часть ее души, и сбежал! Но она не оставит поиски, она будет искать его дальше! Как-то Валерия услышала от двух почтенных матрон, беседовавших у Капенских ворот, что цезарь подослал к царю озера Неми молодого сильного иудея. Беглый раб забил жреца храма Дианы и, как и подобает по закону, занял его место [23] . Полагая, что беглым рабом вполне может оказаться ее Исаак, Мессалина, гонимая страстью, отправилась в священную рощу, но увидела вместо Исаака незнакомое лицо и, расстроенная, отправилась назад, во дворец Калигулы.

Однако по дороге заметила приятного на вид горожанина, свернувшего в одну из таверн, и приказала носильщикам следовать за ним. После Скульпция Руфа она не решалась открыто выбирать мужчин на улице, опасаясь огласки, но теперь ей стало все равно. Вскоре благородная римлянка уже заказывала вино в грязном подвальчике, где молодые и обделенные лаской мужчины искали женской любви.

С того дня так и повелось. Но случайные любовники, которых Мессалина подбирала на улице, были годны лишь для разовых утех. Ей требовались все новые и новые мужчины, и Валерия почти каждую ночь ускользала из дворца и в обществе верной Хлои торопилась в Затиберье, где находила развеселого морячка, стосковавшегося по суше и женщинам, или празднующего победу гладиатора, и с ними проводила время до самого рассвета, взымая за это оплату. В другой ситуации она не стала бы торговать собой, но Клавдий сам толкнул Мессалину на это.

Муж отказал ей в такой малости! Стремясь пополнить опустевшую казну для продолжения пиров и кутежей, Калигула распродавал имущество отправленных в ссылку сестер. Многие патрицианки покупали их уборы, утварь и даже вольноотпущенников, и только Мессалина не смогла себя порадовать ни одной вещицей Ливиллы и Агриппины. Осторожный Клавдий не хотел иметь у себя ничего, что принадлежало заговорщицам, опасаясь обвинений Калигулы в симпатии к ссыльным родственницам.

В ночь отказа обиженная на мужа Мессалина в очередной раз отправилась в Затиберье и весело провела там время, а заодно и заработала пару монет. И поняла, что продавать себя не только приятно, но и доходно. Усталая, но довольная, Валерия теперь каждое утро под видом служанки возвращалась домой, а Хлоя, дождавшись полудня, чинно входила во дворец в наряде Мессалины. Каждый раз, проходя мимо преторианцев, расставленных по всему императорскому дворцу, Валерия с трепетом думала, что вот сейчас ее поймают, припрут к стене неопровержимыми доказательствами, и тогда ей не отвертеться.

Недалекого Клавдия она не опасалась. Мужу можно наговорить все, что угодно, и он поверит любимой жене. Зато императорский суд был скор на расправу. Любитель кровавых забав, Гай Цезарь без раздумья сносил головы, заставляя отцов смотреть на казнь сыновей, жен – на пытки мужей и верша правосудие не по закону, а по настроению. Кроме того, Калигула был мастер эффектных жестов, и можно было не сомневаться, что плебс был бы рад публичной казни блудливой патрицианки. Да и вольноотпущенники Клавдия, похоже, начали догадываться о ночных прогулках супруги своего патрона, и Мессалина ждала, что кто-нибудь из этих алчных ничтожеств, Нарцисс, Полибий или Паллант, подождав, когда будет выгодно, напишет на нее донос. Вот и сегодня, когда она пробиралась во дворец, Мессалине показалось, что она увидела чью-то тень, следующую за ней по пятам.

Мучимая бессонницей, патрицианка лежала на шелковых простынях и, затаив дыхание, прислушивалась к тому, что происходит во дворце. Откуда-то издалека доносились слаженные шаги, точно их печатали по мраморным плитам коридора. Шаги приближались. Валерия зажмурилась, похолодев. Так маршируют преторианцы, отправленные по поручению императора. Топот раздавался все ближе и ближе. Стук в дверь меча центуриона сковал тело ужасом.

Неужели сейчас все откроется? Ее уже не радовали богатые покои, отделанные с не меньшей роскошью, чем у самого Калигулы. Не доставляли наслаждения курящиеся благовония, наполняющие помещения ароматом жасмина. Не ласкали глаз хрустальные чаши, из которых дочь патриция Мессалы в любое время суток пила бесценное вино. И больше не хотелось взять диковинный плод с золотого блюда, стоящего на резном столике из слоновой кости рядом с ее кроватью. Страх сжимал сердце железными когтями. Сейчас Мессалине хотелось только одного – жить.

Отворяясь, скрипнула инкрустированная перламутром дверная створка, и, освещенный светом факела, командир отряда преторианцев шагнул в спальный покой. Тяжело ступая, он прошествовал через арку, задев плечом мраморную статую, прогромыхал по мозаичному полу подошвами катул и остановился перед широким брачным ложем. Сквозь неплотно сжатые веки Валерия видела, как Клавдий, проснувшись, испуганно вскинулся на подушке, лицо его задергалось, и лоб покрылся бисеринками пота.

– К-к-какую в-весть ты м-м-мне несешь, ц-ц-центурион? – Губы несчастного тряслись, слова вязли на языке сильнее обычного.

– Тиберий Клавдий Друз, тебя ждет император! – прогрохотал глава императорской охраны, освещая факелом роскошные покои дяди Калигулы.

– В с-с-толь поздний ч-ч-час? – щурясь, ответствовал Клавдий. – Н-н-нельзя ли о-о-обождать мне д-до утра?

– Приказ явиться немедленно!

– Да-да, я с-с-сейчас, – тряся головой, забормотал патриций.

На подгибающихся ногах он поднялся с кровати и, потянувшись, подхватил подвесной молоточек и стукнул им в медный диск для вызова слуг. Тут же возник, словно из ниоткуда, прислуживающий в спальне раб с заранее приготовленной белой туникой с пурпурной окантовкой. Клавдий поспешно одевался, подобострастно поглядывая на центуриона, стараясь угадать по его лицу, что уготовил для него венценосный племянник.

Как только дворцовая стража увела супруга, Мессалина села на кровати, обхватив колени руками и остановившимся взглядом уставившись в окно. Вот сейчас преторианцы приведут ее мужа к Калигуле, и император, рассказав о похождениях Мессалины, спросит дядюшку, что тот хотел бы сделать с неверной? Способов казнить изменницу было не меньше сотни. Можно живьем содрать кожу. Можно колесовать. Четвертовать. Обезглавить. Залить в глотку расплавленный свинец или потребовать, чтобы блудница сама наложила на себя руки.

Валерия бранила себя за неосмотрительность, кусала губы и, глядя в окно на серебряный серп луны, вдруг вспомнила свою нелюбимую мать. В тяжелые моменты Домиция Лепида всегда взывала к Гекате, и Богиня Тьмы и Колдовства не оставляла ее своей заботой. Из уст перепуганной юной патрицианки сами собой полились слова молитвы, которая шла из самого ее сердца.

– Темная Мать, возьми меня под свою защиту! – шептала Мессалина. – Не оставляй, не покидай в тяжелую минуту! Душа моя наполнена тьмой, и тьма вокруг меня, и я сама есть тьма! Тьма вечная и бесконечная. Возьми меня, раствори в себе, укрой от беды, защити и спаси…

Не замечая бега времени, Валерия молилась горячо и истово. Сумерки постепенно таяли. Рассвет все увереннее вступал в свои права. Солнечный свет заливал богато убранное помещение с выкрашенными пурпурной краской стенами и широкую золоченую кровать, на которой сидела сжавшаяся в комок молодая женщина с лунным серпом в руках. Она подносила гребень к губам, целовала его и снова шептала слова импровизированной молитвы. Взошедшее солнце отражалось в огненных волосах Мессалины, искрясь на них, как и на золотом идоле божества Калигулы, стоящем у изголовья кровати. Цезарь распорядился, чтобы отлитые по образу и подобию его изваяния освящали каждый спальный покой императорского дворца.

Скрип открываемой двери заставил Мессалину затрепетать от тревожных предчувствий. Сейчас решится, жить ей или умереть. В дверном проеме показался Клавдий. Подскакивающей походкой он устремился к брачному ложу, перекинув через руку полы плаща, чтобы не мешали при ходьбе. Грузное тело его подергивалось, по лицу блуждала странная улыбка, тихое хихиканье вырывалось из приоткрытого рта.

– Что? Что говорил император? – подалась вперед Мессалина.

– Т-ты удивишься, он нам п-п-плясал, – затрясся в хрюкающем смехе супруг.

– Как плясал? – оторопела Валерия, стараясь ничем не выдать охватившую ее радость. Получилось! Она будет жить! Великая Темная Мать отвела беду!

– Ну да, п-плясал! К-к-калигула рассадил нас в-в-всех, меня и еще двух патрициев, трепещущих в ожидании с-самого с-с-страшного, на сцене, – рассказывал, оживленно размахивая руками, Клавдий. После ужаса, который ему довелось пережить, он чувствовал небывалое облегчение и говорил, почти не заикаясь. – А потом император в-в-вдруг выбежал к нам под звуки ф-ф-флейт и трещот-ток, в женском покрывале и столе до п-пят, проплясал нам танец и у-у-ушел.

– И все? – недоверчиво прошептала Мессалина.

– Все, – радостно рассмеялся Клавдий.

Вдруг он сделался серьезен и опасливо проговорил:

– М-мне кажется, л-любовь моя, что назревает б-б-бунт. Я с-с-слышал кое-какие разговоры. С-сенаторы с-с-считают, что Калигула над всеми издевается. И с-с-сильнее всех приходится страдать К-кассию Херею. Этого почтенного т-трибуна преторианской когорты наш император изводит с особой жестокостью. То при всех обзовет неженкой и б-б-бабнем, то назначает ему, как пароль, слова «П-п-приап» или «Венера». А то, – голос Клавдия понизился до шепота, – п-предлагает ему руку для поцелуя, с-с-сложив и двигая ею самым непристойным образом. Не н-нравится мне все это! Ты знаешь, д-д-дорогая, мы можем оказаться в гуще п-переворота. Нужно как можно с-с-скорее перебираться на з-загородную виллу.

Мессалина и без мужа знала, что готовится переворот. Под сводами дворца давно перешептывались о тревожных для цезаря знаменьях. В Олимпии статуя Юпитера, которую Калигула приказал разобрать и перевезти в Рим, разразилась вдруг такими раскатами хохота, что машины затряслись, а работники разбежались, а случившийся при этом человек по имени Кассий заявил, что во сне ему было велено принести в жертву быка. Тогда же оракулы Фортуны Антийской, именуемые «вещими сестрами», открыто указали Калигуле остерегаться Кассия. Встревоженный император тут же послал убить проконсула Азии Кассия Лонгина, ни сном ни духом не ведавшего о причине императорской немилости.

В Капуе молния ударила в Капитолий, а в Риме молния сожгла комнату дворцового привратника. Придворный астролог Сулла лишь подливал масла в огонь. В приватных беседах с особо приближенными к нему царедворцами Сулла частенько повторял, что близится смерть императора. Внутренне готовая к предстоящим переменам, Валерия подпрыгнула на кровати, резво вскочила на колени, обхватила супруга за полные плечи и прижалась к его жесткой щеке своей нежной щечкой.

– Ну что ты, мой Клавдий! – Она провела тонким пальчиком по его тучной шее, забираясь под тунику, как делала всегда, когда хотела предаться любви. – Ни в коем случае! Мы не должны уезжать, а то нас в первую очередь заподозрят в измене. Мы должны жить там, где приказал император!

– К-к-как скажешь, м-м-моя богиня!

Клавдий сгреб жену в охапку и впился мокрыми губами в ее возбужденно приоткрытый рот. Он не мог устоять перед Мессалиной, когда она того хотела.

Москва, 199… год

– И кто же похититель? – первым делом поинтересовался Цацкель, покидая свое убежище под дубом и устремляясь ко мне по расчищенной дорожке.

– Понятия не имею. Но последним, кто заходил в гримерку и видел гребень, был, несомненно, предприниматель, учинивший скандал. Правда, когда к Мессалине заглянул наш бузотер, там все еще присутствовал охранник.

– Что охранник? Тупое животное, – поморщился экстрасенс. – Разве он разбирается в артефактах? Вот бизнесмен – другое дело. Знаете что, Елена? Поехали ко мне. Обсудим ситуацию.

– А что? – тряхнула я мишурой на волосах. – И поеду.

Несколько таксомоторов, как обычно, дежурили у клуба. Усевшись в первую попавшуюся машину рядом с шофером, я тут же задремала под мерное тиканье счетчика, не обращая внимания на устроившегося сзади Цацкеля.

– Я в детстве часто болел, и это пошло мне на пользу, – самозабвенно бубнил он. – Пока другие мальчишки гоняли мяч, я лежал в кровати и читал. Поэтому мои знания во многих областях науки поистине энциклопедичны. Особенно меня занимала древняя история. Я даже написал монографию по персоналии Клавдия. Не верите? Сделайте запрос в Ленинскую библиотеку. Мало кто знает, что Клавдий перед спуском Фуцинского озера устроил на воде имитацию морского сражения. Но когда гладиаторы прокричали: «Здравствуй, цезарь! Идущие на смерть тебя приветствуют!», он им уклончиво ответил: «А может, и нет». Как хочешь, так и понимай. Бойцы-то не дураки, увидели в этих словах помилование, и все, как один, отказались сражаться. Самобытный был человек, что там говорить… А был с ним еще такой случай…

Голос доктора наук журчал с заднего сиденья горной речкой, но я не особенно прислушивалась, погружаясь в вязкий тяжелый сон. Проснулась в тот момент, когда такси остановилось и шофер развернулся ко мне в ожидании денег. Заплатив по прейскуранту и немного добавив на чай, я вышла из машины, провалилась в снег и вспомнила, что так и не надела сапог.

– Послушайте, а где мои сапоги? – взглянула я на Цацкеля.

– Под деревом лежат, – невозмутимо откликнулся он.

– И что они там делают?

– Я их оставил.

– Зачем? – обреченно вздохнула я. Если человек обделен умом, с этим бесполезно бороться.

– Ну, не знаю. Оставил, и все. Зачем они мне нужны?

И бывший сотрудник музея, ни на секунду не замолкая и подробно рассказывая, как раньше называлась эта улица и в честь кого она получила свое наименование теперь, повел меня к запущенной пятиэтажке. Мы поднялись на последний этаж, и провожатый отпер ключом покрытую копотью дверь рядом с чердачной решеткой.

– Милости прошу, – радушно улыбнулся хозяин, пропуская меня вперед. И, заметив мой пристальный интерес к обугленной дверной обивке, небрежно пояснил: – Адепты Лилит лимонку подложили. Понимают, что я представляю для них реальную опасность, вот и творят беспредел. Открыл я сегодня утром дверь, ручная граната и рванула. Я, само собой, вызвал участкового. Милиционер походил, посмотрел и пришел к выводу, что это соседи подстроили. Вроде как шумно от меня и прочие неудобства. Да только чушь все это. Соседи мне обычно дверную ручку дерьмом мажут. На большее они не способны. А тут чувствуется рука организованной структуры. Быть может, даже международной. Граната была, скорее всего, израильского производства. Но я и Моссаду не по зубам. Да вы проходите, чего на пороге стоять?

Квартирка оказалась настолько крохотная, что из кухни можно было легко дотянуться до холодильника, стоящего в прихожей. Там же, в прихожей, до самого потолка высились стопки невероятного количества экземпляров одной и той же книги под названием «Загадки биоэнергетики» за авторством Ника Цацкеля. Они заполняли еще и коридор, и протиснуться в комнату, на кухню и в санузел можно было лишь бочком.

Что поражало в первый момент – это запах. Пахло, как в клетке с дикими зверями. Единственная комната была завалена всяким хламом – старыми газетами, коробками, самодельными приборами из проволоки, стальных трубок и кусочков дерева. Наверно, один из них и был тем самым чудопреобразователем энергетики зла, о котором мне рассказывал изобретатель. Впрочем, исходные материалы для создания уникальных приборов тоже валялись здесь. Сваленную кучами одежду облюбовали коты. Их оказалось никак не менее семи штук, а может, и больше – они сновали туда-сюда, и сосчитать их было затруднительно.

Втянув живот, Николай Аронович протиснулся в комнату, согнал с дивана одноухого разбойника с пиратской мордой и полосатую скромницу, жавшуюся возле пушистого дружка, гостеприимным жестом указав на освободившееся место. Я тоже пробралась в комнату и, собираясь присесть на диван, вовремя остановилась, заметив на покрытой шерстью обивке кошачьи фекалии. Проследив за моим взглядом, хозяин благодушно заметил:

– Коты твари умные. Обижаются, если меня подолгу дома не бывает, и таким вот образом мне мстят.

Двумя пальцами он привычно подхватил продукт кошачьей мести и понес в туалет. Я присела на краешек дивана, опасаясь запачкать шерстью нарядное платье. Вернувшись, хозяин переложил со стула на подоконник сваленные газеты и придвинул стул к дивану на манер стола.

– Хотите чаю? – растирая похожие на гусиные лапы руки и дуя на них, чтобы быстрее согреть, деловито спросил он.

– Хочу, – честно призналась я.

Хозяин торопливо устремился на кухню и оттуда прокричал:

– У меня и конфеты имеются!

И неожиданно спросил:

– Вы тоже видели золотую химеру на шее Эдуарда Громова?

– Вы даже знаете, как зовут устроившего погром предпринимателя?

– Имеющий уши да услышит, – уклончиво ответствовал толстяк. – Если бы у меня был выход на вашего дебошира! Вот бы прийти в его отсутствие и обыскать квартиру!

Он вернулся в комнату и сунул мне в руки липкую чашку с крутым кипятком.

– Как вы себе это представляете? – с трудом удерживая в руках так называемый чай, откликнулась я.

Цацкель устроился рядом со мной, положил на стул коробку с побелевшими от времени шоколадными конфетами и принялся методично поедать их одну за другой. Я непроизвольно отметила про себя, что не слышала звука льющейся воды, вспомнила мстительных котов и брезгливо покосилась на его красные пальцы со следами шоколада, которые Цацкель с удовольствием облизывал.

– Обыкновенно, – разжевывая очередную конфету, дернул он плечом. – Прихожу, когда Эдуарда нет дома, и провожу осмотр его вещей.

– Даже не думайте, – вяло протянула я, окончательно утратив аппетит. – Это преступление. За такое сажают.

– Мне все равно, – прочавкал хозяин. – Кто-то же должен пожертвовать собой ради великого дела.

– Глупости все это. Не хочу об этом говорить. Давайте сменим тему.

Мне было нехорошо. Мутило, двоилось в глазах, и к горлу подкатывала тошнота. Наплевав на платье, я прилегла на диван и постаралась отключить слух, чтобы высокий голос собеседника не рвал мне душу.

– Сменим, – покладисто согласился Николай Аронович, накрывая крышкой ополовиненную коробку. – Хотите конфетку? Нет? Воля ваша. Но в любом случае вы, Елена, должны знать, что люди, которые охотятся за наследством Лилит, собираются меня убить. А вы – их следующая жертва. Видели мою дверь? То-то и оно. Только благодаря экстрасенсорным способностям мне удается избегать смертельной опасности. У вас таких способностей нет, и, следовательно, ваши шансы выжить сводятся к нулю. Сегодня я нутром почувствовал, что на лестничной площадке заложена бомба. Распахнул дверь и не вышел, потому и уцелел. Скажу вам как на духу: Кашпировский и Чумак – дети малые против меня. Я мог бы собирать стадионы и лечить людей тысячами. Хотите, вас вылечу? Я же вижу, как вам плохо.

Я хотела ответить, что сама справлюсь, но силы окончательно меня покинули. Расценив молчание как согласие, Цацкель вытянул трясущиеся руки и принялся водить короткопалыми ладонями над моей головой.

– Сейчас вам, Елена, станет легче. Сейчас. Сейчас. Уже полегчало. Вы сами это чувствуете. Ведь так?

Головная боль сделалась нестерпимой. Дребезжащий голос проникал прямо в мозг и вел там свою разрушительную работу.

– Но зачем все время выпрашивать рыбку, если можно купить удочку? – продолжал фальцетом добивать меня Цацкель. – Я создал инструмент, при помощи которого любой профан в кратчайшие сроки способен овладеть методами воздействия на окружающие нас биополя. Суть моего метода изложена в книге, которую я готов раздавать людям даром. Но проблема заключается в том, что книга издана на деньги очень серьезных ребят, которые в обеспечение ссуды взяли мою квартиру. Да вы и сами видели Руслана и его коллег. С Бауманской организованной преступной группировкой лучше не шутить. Так вот, о книге. Тираж небольшой – всего три тысячи экземпляров. Почти весь лежит в прихожей. Должно быть, вы обратили внимание. Но дело не в этом. Нужно его как можно скорее распродать, а то бандиты уже включили счетчик. Своими силами я за день успеваю объехать один район Москвы и дать на реализацию книг двадцать. У вас, Елена, есть машина, и, следовательно, мы сможем охватить гораздо больше книжных развалов. А то, что не возьмут, мы продадим с машины. За это я готов вам подарить экземпляр с авторской подписью. В недалеком будущем, когда мое имя прогремит на весь мир, вам будут предлагать за него огромные деньги.

Фальцет хозяина становился все дальше и тише, и зыбкое забытье окончательно затуманило сознание. Мне показалось, что прошла целая вечность, прежде чем я снова стала сама собой. Я открыла глаза и увидела Цацкеля.

– Добрый день. Федор Зинчук? Вас беспокоят по поручению Елены из «Эротики», – напористо говорил он в телефонную трубку. – Елена просила передать, что ждет вас через час в ресторане «Русь». Это по Ленинградскому шоссе, сорок первый километр, знаете? Ну, дорогой мой, не успеете так не успеете. Меня просили, я передал. Сами решайте, что вам важнее – проводить жену в аэропорт или встретиться с Еленой. Хотя я думаю, что в такси самостоятельно даже ребенок сядет. Закажите жене машину и смело двигайтесь в «Русь».

Солнце пробивалось сквозь пыльные задернутые занавески, слабо освещая забитую хламом комнату. Коты орали во все глотки, требуя еды. С кухни тянуло мерзким запахом вареной рыбы, от которого спазмом свело желудок.

– Ну и зачем вы рылись в моей сумке? – с трудом разлепив пересохшие губы, прошелестела я. – И кто вам дал право от моего имени назначать свидания?

– Вас это ни к чему не обязывает, – бодро откликнулся толстяк, пристраивая на желтый пластиковый корпус телефона обмотанную изолентой трубку. – Зато дает реальный шанс узнать адрес Эдуарда. Вчера я заметил, как его дружок всучил вам визитку. По ней я и позвонил. Даже если этот самый Федор Зинчук захочет вас найти, чтобы высказать все, что о вас думает, сделать это будет крайне затруднительно, ибо в «Эротике» вы больше не работаете.

Я поперхнулась. И это знает!

– Николай Аронович…

– Ник, просто Ник. – Багровые щечки его затряслись, улыбка растянула широкие губы.

– Николай Аронович, – настойчиво повторила я, с трудом принимая сидячее положение. – Вы так живо участвуете в поисках пропавшего гребня, словно надеетесь, что я и в самом деле доверю его вам. Неужели вы не понимаете, что гребень необходимо вернуть в музей?

– Но на пару часов вы сможете передать его в мои руки? Никто ничего не узнает. Обещаю. Только проведу ряд экспериментов – и несите гребень на здоровье в музей!

– Дайте сюда визитку и не говорите глупостей.

Я поднялась с дивана, выхватила из пухлых, покрытых цыпками рук тисненный золотом картонный прямоугольник и, мучаясь головной болью, направилась в прихожую. Протискиваясь мимо стопок с книгами, услышала команду:

– Елена, берите перевязанные пачки, а я положу в пакет книги россыпью. Ждите меня внизу, я следом спущусь.

Пропустив распоряжение мимо ушей, я взяла с одной из пачек свой пуховик, который кинула туда вчера ввиду отсутствия вешалки, и вышла из квартиры. Идти в босоножках по снегу было затруднительно. Машина осталась на стоянке за ночным клубом, и это казалось особенно обидным. Как было бы хорошо сейчас – сесть и поехать! Но за все в жизни приходится расплачиваться. И за выпитую бутылку «Киндзмараули» тоже.

Новогодняя Москва зеленела наряженными елками. Праздничные улицы светились огнями витрин. Прохожие улыбались друг другу, и было видно, что жизнь им кажется волшебной сказкой. Мне же все происходящее казалось кошмарным сном. Пришлось поймать такси и на нем добираться до «Эротики», чтобы забрать со стоянки машину. На мою беду, водитель попался на редкость разговорчивый и всю дорогу пытался выяснить, откуда такая красивая девушка едет, и почему в босоножках, да отчего одна. Но я молчала, не отвечая на докучливые вопросы и думая о своем.

Пару раз мы останавливались у продуктовых магазинов, чтобы посмотреть, нет ли там детского питания, которое таксисту необходимо было купить, и все это время я терпеливо ждала в салоне авто, стараясь не раздражаться. Притормозив перед ночным клубом, таксист меня высадил и, запарковавшись, в поисках детского питания отправился в гастроном напротив «Эротики». А я, с тоской убедившись, что, вопреки уверениям Цацкеля, сапоги под дубом больше не лежат, двинулась к своей «пятерке», одиноко стоящей на парковке для персонала.

И вдруг прямо на моих глазах «Жигули» завелись, тронулись с места и, набирая скорость, понеслись к выезду со стоянки. Угонщик мчался прямо на меня, и по мере приближения машины я с каждым мигом все отчетливее видела его напряженную фигуру. И лицо. Лицо Николая Ароновича. В глазах застыл испуг, руки вцепились в руль, рот перекошен от ужаса. Вне всяких сомнений, бывший сотрудник музея сел за руль если не в первый, то во второй раз в жизни.

Стараясь справиться с охватившей меня паникой, я сунула руку в сумку и… так и есть – не нашла ключей. Цацкель забрал у меня не только визитку помощника Громова, но и ключи от машины. Это какое-то безумие! И как он только успел приехать сюда раньше меня! Кинувшись наперерез, я едва сумела увернуться от мчащихся на меня «Жигулей». Размахивала руками, кричала, пытаясь остановить авто, но все напрасно. Экстрасенс кое-как выехал на дорогу и, создавая реальную угрозу для всех участников движения, ни шатко ни валко покатился по шоссе.

Рим, I век н. э.

– Смотри, смотри, как скачет! – Смуглый бородач подался вперед, призывая присоединиться к невиданному зрелищу приятеля.

– Хорош, ничего не скажешь! – с чувством отозвался кудрявый толстяк в зеленой шапке простолюдина.

Рим второй день гудел, как растревоженный улей, от нового развлечения императора. По обе стороны Тибра плебеи и благородные горожане наблюдали, как, перекинув мост через залив между Байями и Путеоланским молом, Калигула разъезжает туда и сюда. В одежде Александра Македонского, на колеснице, запряженной великолепным скакуном, император был необыкновенно хорош. Перед ним гарцевал на коне пригожий мальчик из парфянских заложников. За отроком маршировал отряд преторианцев и ехала свита в повозках. Мост составлял в длину более трех с половиной тысяч шагов и был смонтирован из собранных отовсюду, откуда только возможно, грузовых судов. Цезарь приказал их выстроить на якорях в два ряда, затем насыпать на палубы земляной вал и выровнять по образцу Аппиевой дороги.

– Это сегодня он Александр Македонский, – подхватил маленький бритый человечек в линялом восточном халате, прибитый толпой к приятелям, – а вчера наш император разъезжал здесь на разубранном коне, в венке из дубовых листьев, с маленьким щитом, с мечом и в золототканом плаще! Вот была красотища!

– Люди говорят, что Калигула выдумал этот мост в подражание Ксерксу, – проявил осведомленность бородач. – Еще мой дед рассказывал, что персидский царь вызвал небывалый восторг народа, перегородив кораблями куда более узкий Геллеспонт.

– Да нет, наш император, должно быть, видом исполинского сооружения хочет устрашить германцев, которым мы грозим войной, – выдвинул предположение обладатель зеленой шапки.

– А я вот слышал, что Тиберию астролог как-то предсказал, будто Калигула скорее на конях проскачет через Байский залив, чем будет императором! Вот Гай Цезарь и старается доказать, что может через залив проскакать, раз сумел стать императором.

– А конь у него хорош! Сбруя из жемчуга и изумрудов так и играет на солнце!

– Калигула для этого коня, по имени Быстроногий, ничего не жалеет! Построил целый дворец из мрамора рядом со своими покоями, рабов прислуживать скотине приставил и собирает знать на пиры от имени коня! Говорят, император даже подумывает назначить Быстроногого консулом.

– Чего же не стать Быстроногому консулом! – разобиделся вдруг бородач. – На наши денежки конь императорский жирует! Налоги через центурионов цезарь взымает с каждой купленной вещи, с каждого съеденного куска и выпитого глотка, чтобы его коню хорошо жилось! Я носильщик, по десять часов в сутки таскаю тюки в порту, так восьмую часть дневного заработка отдаю в императорскую казну!

– Да разве? Я что-то не слышал о таком порядке! – забеспокоился человечек в халате.

– Об этом объявлено было устно, – пустился в пояснения кудрявый толстяк. – Калигула специально не вывешивает вновь изданные законы на видных местах, а если и вывесит где-нибудь свой указ, так выберет такое место, чтобы никто не увидел. Это он делает специально для того, чтобы такие, как ты, по незнанию допустили нарушения, и тебя бы за это в тюрьму! Ну и император у нас! Кровопийца! Которую неделю народ голодает! Зерно не на чем возить! Все корабли под мост забрали!

– Ты язык-то придержи, а то за оскорбление величества недолго угодить за решетку, – пихнул друга локтем смуглый бородач. – В тюрьме теперь несладко! Нынче мясо, которым откармливают диких зверей для зрелищ, изрядно вздорожало, так император сам, лично, наведывается в темницы и, не разбирая, кто в чем виноват, велит забирать всех, от мала до велика, и пускать на корм зверью.

После особо удачного поворота коня цезаря и следовавшего за ним кортежа толпа заволновалась, и слова говорящего потонули в громком крике восторга. На противоположной стороне Тибра ажиотаж был не так заметен. Благородные господа, следовавшие в лектиках по своим делам, останавливали размеренный ход рабов и, придерживая занавеску, бросали заинтересованные взгляды на красующегося Калигулу, воображавшего себя великим Александром. После чего продолжали прерванный путь.

В одних из таких носилок сидела Мессалина. Насладившись грандиозным зрелищем, она опустила кисею и откинулась на подушки, велев рабам следовать дальше. Нужно было торопиться, чтобы успеть подготовиться к вечеру. Для пополнения казны император устроил на Палатине лупанар. В бесчисленных комнатах, обставленных с блеском и роскошью, достойными дворца, предлагали себя замужние матроны и свободнорожденные юноши.

Для привлечения клиентов по рынкам и базиликам были разосланы глашатаи, оповещающие римских граждан, чтобы стар и млад шел искать наслаждений. На входе посетителям предоставлялись деньги под проценты, и специально поставленные для этого слуги записывали имена тех, кто умножает доходы императора. Мессалине затея Калигулы очень даже нравилась, чего нельзя было сказать о сенаторах, чьих жен предлагали для продажи. Это нововведение было последней каплей, которая и решила судьбу Гая Цезаря.

К покушениям Калигула не то чтобы привык, но был готов к ним с самого первого дня своего правления, ибо и сам пришел к власти неправедным путем. При помощи главы преторианских когорт Макрона, пользовавшегося полным доверием императора Тиберия, Гай постепенно изводил венценосного родственника отравой. А когда старик, занедужив, впал в забытье, хотел задушить Тиберия подушкой, да не отважился. Это сделал за Калигулу Макрон, так удачно оказавшийся рядом. Простота, с которой один император сменял на римском престоле другого, не оставляла сомнений и в участи самого Калигулы. Поэтому Гай Цезарь проявлял крайнюю осторожность, избегнув несчетное количество покушений. Но от судьбы не уйдешь, даже если Изида к тебе благосклонна.

В третий день Палатинских игр, учрежденных в память императора Августа, утро выдалось хмурым. Проснувшись, Калигула долго лежал в кровати, разглядывая золоченое изголовье в форме лебединой шеи.

– Цезония, знаешь, какой я видел сон? – Голос Гая дрогнул. – Снилось мне, будто стою я на небе возле трона Юпитера, и бог, толкнув меня большим пальцем правой ноги, низвергает на землю.

– Это ничего не значит, – мягко возразила жена, гладя императора по редким волосам, щекам и шее, покрытой серой щетиной. – Это сон. Всего лишь сон.

Скинув оцепенение, Калигула выбрался из постели, оставив супругу нежиться на мягких подушках, принял ванну с благовонными маслами, надел расшитый жемчугом белоснежный хитон и отправился в храм Юпитера, посвященный ему самому, Цезарю благому и величайшему. Здесь императора снова ждала неприятность. Принося в жертву своему блистающему в лучах солнца божеству нежную птицу фламинго, он забрызгал одежды кровью. После храма императору надлежало отправиться в театр. Стараясь отделаться от мысли, что будет смотреть трагедию, во время которой убит был царь македонян Филипп, Гай Цезарь занял свою ложу и стал следить за разворачивающимся на сцене действом. Недовольно поморщился, глядя, как актер, выбираясь из-под обвала, харкнул на сцену кровью. Вслед за главным героем подставные актеры [24] , выбегая на сцену, наперебой показывали свое искусство, и доски в мгновение ока окрасились красным.

После спектакля Калигула колебался, идти ли ему завтракать, ибо еще чувствовал тяжесть в желудке после вчерашней трапезы. Но приближенные так соблазнительно рисовали перед повелителем прелести различных яств, что тот поддался на уговоры. Мессалина видела, как император в окружении свиты вышел из ложи и направился к подземному переходу, ведущему из театра во дворец. Не выпуская из виду Клавдия, чинно шествовавшего рядом с божественным племянником, Мессалина двинулась следом за процессией. Предчувствие чего-то грандиозного томило душу патрицианки.

Спустившись в подземелье, возглавляемая цезарем свита остановилась посмотреть, как готовятся к выступлению на сцене знатные мальчики, выписанные из Азии. И вдруг Кассий Херей, стоявший позади Калигулы, выкрикнул «Делай свое дело!», как кричали жрецы Юпитера, принося кровавую жертву, и, выхватив короткий меч, разрубил императору затылок. И в ответ на этот клич Корнелий Сабин спереди пронзил раненому грудь. Калигула упал, истекая кровью.

– Я жив! – выкрикнул он, пытаясь подняться на ноги.

– Бей еще! – завопили заговорщики, нанося удары кинжалами.

В сумраке подземелья, отражаясь в огнях факелов, сверкали окровавленные лезвия, взлетающие вверх. Мессалина, стоя в стороне, с восторгом и ужасом наблюдала, как убивают Гая Цезаря. Неужели свершилось предзнаменование? Она сложила ладони на груди и с трепетом взмолилась про себя:

– Великая Темная Мать! Не оставляй меня! Помоги стать императрицей!

Краем глаза она видела, как перепуганный Клавдий с группой сенаторов бросился бежать по переходу в направлении дворца. Со стороны Палладиума стучали сапоги германцев-телохранителей. Валерия предпочла переждать, когда охрана займется поверженным императором и сгрудившимися вокруг него приближенными, и только потом, когда проход опустел, устремилась следом за супругом. Дворец напоминал портовую таверну. По великолепным залам его разгуливали толпы пьяных изменников-преторианцев с мечами и копьями, всем своим видом выражая намерение убить любого, кто попадется на их пути. Стоило Мессалине подойти к дворцовым дверям, как путь ей преградил здоровенный детина в одежде претора.

– Зачем здесь ходишь в час неспокойный? – прорычал он. – Смерти ищешь, благородная госпожа?

– Что, Луп, за курочка? – захохотал его товарищ. Пошатываясь, он шел в их сторону с амфорой вина в руках. – Поделишься добычей?

– Тихо ты, Грат! – одернул его претор. – Дай узнать, кто такая и куда идет!

– Иду проведать императрицу и рассказать ей, что Гая Цезаря убили, – смиренно потупив взгляд, проговорила Валерия. Это вышло само собой. Мессалина и не думала напоминать солдатам о Цезонии, причинившей ей так много зла, но точно кто-то внутри шепнул, что пришла пора поквитаться. – Видят боги, теперь власть над Римом принадлежит малышке Друзилле, дочери убитого Гая Цезаря. И, о слава богам, Цезония, как опекун, уже сегодня займет императорский трон.

Рядом с Мессалиной останавливались преторианцы, прислушиваясь к разговору.

– А ведь бабенка правду говорит! – проревел краснолицый воин, размахивая кинжалом. – Старую шлюху и ее отродье тоже нужно убить, чтобы не дать этим сучкам завладеть императорским троном!

– Да! Убить!

– Скорее!

– Клянусь Марсом-мстителем! Мы сделаем это!

– Во имя двенадцати главных богов!

– Веди нас к потаскушке Цезонии! – слышалось со всех сторон.

В тесном окружении преторианцев Мессалина двинулась по хорошо изученному дворцу в сторону императорской спальни. Она не сомневалась, что жена Калигулы вместе с дочерью находится именно там. Семья всегда после обеда навещала Гая Цезаря. Подведя толпу разгневанных мужчин, размахивающих оружием, к двери императорских покоев, Валерия скромно отступила в сторону и опустила глаза в наборный мозаичный пол, точно боясь увидеть то, что сейчас случится. В дверь ударило сразу несколько кулаков, застучали в створки подошвы преторианских котурнов. Не дожидаясь, когда их впустят, мятежники выбили дверь, ворвались в покои, и через минуту до Мессалины донесся пронзительный крик ненавистной соперницы, затем плач малышки Друзиллы и мокрый чмокающий звук, точно большая сырая тряпка шлепнулась на мраморный пол.

– Проверь, умерла ли девчонка? – потребовал из-за дверей чей-то хриплый бас.

– Умерла, можешь не сомневаться! – пропыхтели в ответ. – Я ей голову об пол размозжил!

– Цезония тоже не дышит! – с воодушевлением сообщил Луп.

– Кому же мы теперь подчиняемся? – обескураженно выдохнуло сразу несколько голосов.

И снова точно кто-то прошептал Мессалине, что пришло ее время. Валерия взяла за руку растерянного Грата, оказавшегося к ней ближе всех. По дороге в императорские покои патрицианка успела заметить, как плащ ее Клавдия мелькнул в дверях Гермесовой комнаты, и теперь точно знала, что это Великая Темная Мать привела его туда.

– Достойный преемник императорской власти находится здесь, рядом с нами! – улыбнулась Грату Мессалина. Десятки воспаленных глаз устремились на ее лицо. – Я говорю о мудром дядюшке Гая Калигулы, почтенном Тиберии Клавдии Друзе, прославившем свое имя научными трудами и беспременной скромностью!

– Да! Клавдий! – восторженно вскричал Луп.

– Клавдий – наш император! – подхватили преторианцы, устремляясь следом за Мессалиной, торопливо направившейся в Гермесову комнату.

Валерия вбежала в покои, где укрылся ее боязливый супруг, и, осмотревшись по сторонам, разочарованно пожала плечами. Клавдия там не было. Грат, точно ведомый какой-то силой, вдруг устремился в соседнюю солнечную галерею и радостно выкрикнул оттуда:

– Нашел! Вот он где притаился!

Вся толпа рванулась за ним. В числе последних проскользнула и Мессалина. Преторианец стоял у портьеры, отдернув тяжелую ткань в сторону, и радостно таращился на Клавдия, пребывавшего в полуобморочном состоянии от страха. Колени патриция подогнулись, и, чтобы не упасть, двумя руками дядя Калигулы опирался на золоченый подоконник. По лицу его пробегала судорога, рот беззвучно открывался и закрывался, хватая воздух – Клавдий силился что-то сказать, но язык не слушался его.

– Вот наш император! – наперебой зашумели воины.

Валерия с замиранием сердца смотрела, как мятежники, не помня себя от радости, подхватили обезумевшего от ужаса Клавдия на руки и понесли из дворца к народу. Мечта ее исполнилась – теперь она императрица!

Москва, 199… год

От Цацкеля я могла ожидать всего, чего угодно, но только не угона «Жигулей». Растерянно озираясь по сторонам и не понимая, что делать, я вдруг увидела подвозившего меня таксиста. Парень размашисто шагал от гастронома к своей белой «Волге», помахивая пакетом с покупками.

– Скорее! – на бегу прокричала я. – Едем за той зеленой «пятеркой»!

– Что за спешка? За рулем твой муж? – добродушно заулыбался таксист, открывая машину.

– Муж, муж, поехали!

Я уселась на переднее пассажирское сиденье и настойчиво теребила таксиста за рукав, не спуская глаз с его насмешливого лица.

– А чего ж сапоги купить жене не может? – продолжая давешний разговор, иронизировал водитель, трогаясь с места.

– Такой вот муж! – со злостью выдохнула я, наблюдая в окно, как мимо проносятся стены уже ставшей родной «Эротики» и приближается зеленый корпус «Жигулей».

– Дуры вы, бабы! – Снисходительный голос таксиста выводил из себя, но приходилось поддакивать и улыбаться.

Мы ехали как пришитые за «пятеркой», и, глядя на то и дело вспыхивающие и гаснущие стоп-огни «Жигулей», я готова была согласиться с чем угодно, только бы парень меня не высадил.

– Где глаза твои были, когда замуж шла за такого пингвина?

Точно! Вот кого мне напоминает Цацкель. Человек-пингвин! За что мне это наказание? Есть такие люди, они вроде и не злые, но все, что они делают, – полная глупость. Желательно от них держаться подальше, но, как правило, отделаться от этих деятелей бывает крайне затруднительно. Они кипучи и назойливы. Их в дверь – они в окно. Они все знают, все подмечают, все слышат и мотают на ус. Из самых добрых побуждений воруют ключи и визитки. И садятся за руль чужой машины, не умея водить.

– Водить-то хоть умеет? – осведомился таксист.

– Простите, что?

– Да твой пингвин такие кульбиты выделывает, что страшно смотреть, – усмехнулся он. – А раньше, спрашиваю, водил?

– Немного, – уклончиво откликнулась я, пряча глаза.

– Что творит! – горячился таксист, возбужденно подаваясь вперед. – Вот клоун! За такие пируэты руки с корнем надо вырывать! И ноги тоже! Ты видела? Красный «Москвич» как хамски подрезал! Я бы на месте водителя «Москвича» прижал гада к обочине, выволок за волосья и мордой об асфальт!

– Я бы тоже, – буркнула я.

– И как ты с ним живешь?

– Сама не знаю…

– Знаешь хоть, куда едем? К «Динамо» он рулит.

Понятно. Значит, конечная цель путешествия – Новопесчаная улица, где, если верить визитке, проживает помощник Громова Федор Зинчук.

– Примерно представляю. – Мой вздох больше походил на всхлип, и таксист с удивлением взглянул в мою сторону.

Я оказалась права. Повернув на Новопесчаную и чудом не врезавшись в заграждение, Цацкель проехал почти всю улицу, свернул во двор и затормозил в сантиметре от телефонной будки. Сунув водителю заранее приготовленные деньги, я выскочила из такси и бросилась к «пятерке». Распахнула дверцу и уставилась испепеляющим взглядом на покрытое испариной лицо толстяка. От возмущения слова застряли в горле, и все, что я могла, это только сердито сопеть.

– Вот только не надо ничего говорить, – упреждающе поднял руку Цацкель, с трудом отцепив ее от руля. Вторая его рука до сих пор сжимала кожаную оплетку так крепко, что побелели костяшки пальцев.

– Выметайтесь из машины, – прошипела я. – И радуйтесь, что не заявила об угоне в милицию.

– Отойдите, вы мне мешаете. – Голос человека-пингвина приобрел металлические нотки, сам он весь подался вперед и замер в позе крайнего напряжения.

Задохнувшись от такого нахальства, я проследила за его взглядом и заметила в середине двора фирменное такси с красиво выведенной на синем борту белой надписью «Московский извозчик». В открытый багажник синей машины укладывала вещи симпатичная брюнетка в роскошной норковой шубке. Бывший музейный работник впился глазами в надпись на боку авто с видом гипнотизера, вгоняющего реципиента в транс.

– Что вы делаете? – тронула я его за плечо.

– Молчите! – не разжимая губ, проскрежетал экстрасенс.

Уложив вещи, водитель «Извозчика» захлопнул багажник и уселся за руль. Подобрав полы шубы, брюнетка устроилась рядом с ним. По лицу Цацкеля катились крупные градины пота, глаза сделались оловянными, стиснутые челюсти от напряжения свело судорогой. Я все ждала, когда же гипнотизируемое такси тронется с места, но машина продолжала стоять посреди двора без движения, несмотря на суетливые жесты водителя, которые можно было наблюдать через стекла кабины. Повозившись с зажиганием, шофер вышел из салона авто, чертыхаясь, поднял капот и склонился над мотором. Женщина в машине недовольно посмотрела на часы, и Цацкель, выдохнув и отерев лоб рукавом плаща, с удовлетворением проговорил:

– Теперь пора!

Подхватив с заднего сиденья одну из своих книг, просыпавшихся из пакета, и распахнув дверцу «пятерки», выбрался на снег и направился к такси. Я тут же уселась за руль, собираясь уехать. Однако ключи из зажигания Цацкель предусмотрительно забрал с собой, и мне не оставалось ничего другого, как терпеливо ждать, чем закончится этот фарс.

– Не подскажете, любезная, – толстяк склонился к опущенному оконному стеклу, в которое пассажирка призывала водителя заказанной машины решить проблемы как можно скорее и отвезти ее в аэропорт, – в каком подъезде находится сто тридцатая квартира?

– А вам зачем? – раздраженно откликнулась женщина.

– Я должен передать Федору Зинчуку свою книгу, – прикинулся смущенным Цацкель. – Я обещал вчера на корпоративе.

– Феди нет дома, он уехал по работе. – Брюнетка бесцеремонно ухватилась за край книжки. – Я его жена Светлана. Давайте мне, я передам.

– Я хотел лично, – затянул экстрасенс.

– Если лично, приезжайте после выходных. – Светлана сердито глянула на Цацкеля: – Я в аэропорт опаздываю, а вы мне голову морочите!

Вероятно, это были ключевые слова, которых так ждал Николай Аронович. Он проворно обернулся в мою сторону и с воодушевлением крикнул:

– Елена, нужно отвезти в аэропорт эту милую женщину!

– Ой, было бы отлично! – обрадовалась жена любвеобильного блондина, по глупости вручившего мне визитку. – С такси что-то случилось, я очень боюсь опоздать на самолет.

– Никуда не поеду, – сообщила я, поудобнее устраиваясь на водительском сиденье.

Николай Аронович подбежал, склонился к открытому окну «Жигулей» и, сделав страшные глаза, зашептал:

– Елена, что вы ломаетесь? Зря я, что ли, выводил из строя мотор такси? Вы хотите вернуть гребень в музей или нет?

– А вы как думаете?

– Тогда прекратите саботаж! Как еще мы выйдем на Громова?

– Как я от вас устала! Делайте что хотите.

Я обессиленно откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза. Безумие набирало обороты, увлекая меня в пучину кошмаров все глубже и глубже. Под извиняющееся бормотание таксиста они перенесли чемодан и сумку в мой багажник и, сдвинув книги Цацкеля в угол, устроились на заднем сиденье. Я тронулась с места, проклиная себя за то, что пошла на поводу у сумасшедшего. Ругая себя на чем свет стоит, я мчалась в Шереметьево. Вела машину я молча, предоставив общение с супругой помощника Громова экстрасенсу.

– Как хорошо, Светлана, что мы вас встретили! Я книгу Громову должен завезти, – бросил пробный камень Николай Аронович, как только мы выехали за пределы Москвы. – А адрес где-то потерял.

– Эдик живет на Москворецкой набережной, – услужливо откликнулась наша пассажирка. – Записывайте адрес.

– Надо же, на набережной! – восхитился экстрасенс, выводя в блокноте под диктовку название улицы и номер дома.

– Да, дом хороший, ничего не скажешь. Квартира деда, – авторитетно пояснила женщина. – Мой Федор с Эдиком со школы дружит. У Эдика был дед, профессор медицины, преподавал в академии. Суровый такой старик. Умер пару лет назад. Как-то давно мы были у Громова в гостях, так профессор нам целую лекцию прочел. Что нынешняя молодежь ни на что не годна, вот он начинал с самых низов и всего добился сам. В начале пятидесятых санитаром на «Скорой помощи» работал, мог бы спиться, как большинство его приятелей. Но он пошел учиться в институт, закончил ординатуру, оперировал и параллельно начал преподавать. Защитился, стал профессором, и все сам, сам, без посторонней помощи. А мы сейчас сидим и ждем, когда за нас кто-то что-то сделает. Эдик и в самом деле был разгильдяй, каких поискать. Из института его выгнали, шатался по кабакам на деньги, вырученные от продажи книг, украденных в библиотеке деда.

– Никогда бы не подумал, что вы говорите про господина Громова, – подыграл Цацкель, не сомневавшийся, что залог удачливости предпринимателя заключается в золотой химере. – Эдуард Максимович выглядит таким успешным…

– Это смерть деда на него так повлияла. Как похоронили старика, Эдик взялся за ум, восстановился в институте, открыл свое дело. И Федора моего к себе в фирму помощником устроил.

За разговорами дорога до аэропорта пролетела незаметно. Или почти незаметно. Высадив у терминалов разговорчивую пассажирку, я развернулась и тронулась в Москву.

– Ну что, теперь поехали к Громову? – оптимистично сказал Цацкель.

– Вы можете ехать куда хотите. Лично я заправлюсь и поеду домой.

– Ну что же, к Громову можно заехать и завтра, – не стал настаивать неугомонный толстяк. – Хотя я стараюсь не откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня. Это мое жизненное кредо. Вот и к защите диссертации я подготовился за один год, когда у других на это уходит как минимум года два. А чего рассиживаться? Интереснейшие факты так и манят к себе, не давая заниматься ничем другим. Знаете ли вы, уважаемая Елена, как умерла мать Мессалины? Это забавно…

Опасаясь проскочить заправку, я сосредоточилась на дороге и отключила слух, воспринимая речь Николая Ароновича, как урчание мотора.

Когда я открыла дверь квартиры, домашние встретили меня с трагическими лицами. Громким шепотом мама сообщила:

– Лена, где ты ходишь? Элька отбилась от рук. Твоя дочь вернулась лишь час назад. Ее всю ночь не было дома! И это в восемнадцать лет! Что будет дальше?

И тут мама увидела, как я снимаю открытые туфли и в поисках тапок усталым взором осматриваю коридор.

– Да ты и сама хороша, – поджала губы мать. – Чего же ждать от дочери, если мамаша так себя ведет!

– Ма, прекрати, – отмахнулась я, умоляюще глядя на бабушку, опиравшуюся на палочку в дверях кухни. – Новый год же!

– Катерина, не приставай к Елене, – низким голосом проговорила бабушка, увлекая мать на кухню и захлопывая за собою кухонную дверь. – И не кричи, – приглушенно донеслось из-за двери. – Рома спит.

Я двинулась по коридору, ощущая, как оттаивает душа. Только здесь, в этой самой квартире, я бываю по-настоящему счастлива. Здесь стены дышат историей. Историей моей семьи. Именно сюда мама привела моего будущего отца, тогда еще не зная, сколько мук и горя принесет ей этот застенчивый юноша с университетским значком на лацкане вельветового пиджака. Это уже потом, когда мой спивающийся папа все чаще и чаще под утро возвращался с работы, рассказывая небылицы про эксперименты в лаборатории своего НИИ, на которых он непременно должен присутствовать, мама поняла, что жить надо не ради любимого мужа, а ради семьи. И потому не сильно убивалась, когда он окончательно сгинул в гостеприимных клоповниках многочисленных друзей и подруг.

Мама и бабушка растили меня, стараясь сделать мое детство счастливым. Запах елки и мандаринов, вот как сейчас, радует меня каждый Новый год. Что бы ни случилось, бабушка двадцать третьего декабря достает из кладовки высокую пушистую красавицу, снимает с антресолей большие пыльные коробки с завернутыми в старые газеты игрушками и, несмотря на то что и сама-то ходит с трудом, игнорируя наши протесты и предложения помочь, самостоятельно устанавливает и наряжает елку.

В этом деле бабуля нам не доверяет. Боится, что перебьем так трепетно хранимую ею красоту. Встав на стул и каждую секунду рискуя свалиться, она бережно цепляет к искусственным ветвям космонавта на прищепке, оранжевую лукавую белочку, Красную Шапочку в белом переднике и потрясающую хрупкую балерину, будто светящуюся изнутри. Затем за нитки подвешивает разноцветные витые сосульки, присыпанные по гладкому стеклу серебряной крошкой, имитирующей снег. Украшает елочку шарами со снежинками и самодельными игрушками, сделанными руками детей. Руками детей нашей семьи.

С незапамятных времен я помню чудный серебряный домик с синими окошками, склеенный дядей Ромой. И разукрашенную карандашами куколку с нитяными волосами, вырезанную мамой из картона. Я тоже внесла свою лепту в украшения елки, смастерив из носового платка роскошную принцессу с грецким орехом вместо головы. А Элькина лисичка, сшитая моей девочкой из обрезков меха, которым бабушка отделывала ее шубку, вообще выше всяких похвал.

С невероятной осторожностью развесив игрушки, бабушка, как заключительный аккорд, торжественно водружает на верхушку елки высокий алый наконечник в форме шпиля. После того как игрушки и наконечник обрели свои места на еловых ветвях, в дело вступает мишура. Ее разноцветными лианами бабушка опутывает праздничное дерево сверху донизу. А после этого увенчивает все сооружение мигающей гирляндой, отчего в погруженной в зимний сумрак гостиной становится светло и радостно.

За продуктами к празднику бабушка ходит на Бауманский рынок. Там ее все знают, ведь за столько лет, что бабушка преподает в вечерней школе иностранные языки, у нее выучились в том числе и дети рыночных торговцев. Возвращается бабуля с пакетами, полными всяких вкусностей, заботливо отобранных ей бывшими учениками и проданными по божеской цене. И непременно несет домой еще и хвойные лапы, купленные на елочном базаре. Я пробовала настаивать на том, чтобы отвозить бабушку на рынок, но она категорически против. Привычка везде ходить пешком, пусть даже на больных ногах, сильнее моих уговоров.

Это сюда, в этот самый коридор, я прибегала, раскрасневшаяся и счастливая, из сада Баумана после свиданий, даже не подозревая, что мой избранник, проводив меня до подъезда, отправляется в подпольное игорное заведение и, проигрываясь до нитки, ставит на кон последнюю рубаху. Тогда еще не родилась моя Элька, и я любила ее будущего отца сильнее всех на свете. И здесь я находила силы, оправляясь от удара, который подстерегал меня через несколько лет.

Стараясь ступать неслышно, чтобы не разбудить Романа, я прошла мимо гостиной, с нежностью взглянув на мигающую елочку, точно маячок освещающую нашу жизнь. И бабушка, как смотритель маяка – я в этом уверена, – со временем передаст мне свои полномочия. Я тоже буду наряжать к Новому году елку, стараясь согреть ее теплом всех своих родных. И когда-нибудь повешу рядом с нашими поделками самодельную игрушку, сделанную руками Элькиного малыша.

Миновав спальню дяди, я свернула в ванную комнату. Потерла ванну щеткой с «Персолью», пустила мощную струю воды и долго смотрела, как пузырится набираемая в ванну вода. Мыслей в голове не было. Только снизошедший на меня покой. Когда вода набралась наполовину, я плеснула немного ароматной пены и, скинув платье, погрузилась в блаженство. Полежала в теплой пенной воде, приходя в себя и смывая въевшийся за ночь кошачий аромат. Затем выбралась из ванны и, закутавшись в халат, двинулась в комнату Эльки. Мне очень хотелось прилечь, но я не могла спать спокойно, не убедившись, что с дочерью все хорошо. Элька лежала на кровати, уткнувшись носом в подушку. Она не спала. В полумраке девичьей спальни глаза ее светились ярким светом.

– Мамочка, – обрадованно проговорила дочь, подняв от подушки лицо. – Как хорошо, что ты пришла! Мне просто необходимо тебе кое-что сказать!

– Да, девочка моя, я тебя слушаю, – присела я на край кровати.

– Мамочка, я очень люблю одного человека, – прошептала Элька, зарываясь лицом мне в колени.

Глупенькая моя, она до сих пор думает, что никто ничего не замечает и их с Денисом роман – тайна за семью печатями. Я гладила черные шелковистые волосы до тех пор, пока дочь снова не повернулась ко мне. Покраснев и еще больше смутившись, Элька продолжала:

– Я очень хочу всегда быть рядом с этим человеком. Этот человек предложил нам никогда-никогда не расставаться. Если ты скажешь, что это плохо, я тут же прекращу наши отношения!

Я обняла дочь и прижала ее вкусно пахнущую головку к своей груди.

– Это прекрасно, Элька! – поцеловала я теплую макушку. – Ты стала совсем большая, я полностью доверяю твоему выбору!

Чмокнув дочь в жаркие щеки и легонько шлепнув по филейной части, я поднялась с кровати и вышла из детской. Засыпала я со счастливой улыбкой, поймав себя на мысли, что у меня есть Элька и больше мне никто не нужен.

Рим, I век н. э.

– Это который? Двадцать пятый?

– Скажешь тоже! Уже двадцать седьмой! Я же говорил, что с Лициской никто не сравнится в деле блуда!

Бородатый плебей довольно усмехнулся и со значением подмигнул своему кучерявому приятелю. Тот поправил на голове зеленую шапку и снова обернулся к таверне, в которой проходили состязания «волчиц». Еще с вечера две проститутки побились об заклад, что каждая из них обслужит больше мужчин, чем другая. Лупанар, расположенный на первом этаже захудалой таверны, не мог вместить всех желающих, и часть зевак толпилась на узкой грязной улице, считая входящих к той и к другой. Утро окрасило стены квартала красных фонарей в янтарный цвет, а Лициска все звала желающих отведать ее тела. Соперница уже прекратила прием, признав свое поражение, но Лициска и не думала останавливаться. Все новые и новые похотливые самцы заходили в ее каморку.

– Сходить, что ли? – раздумчиво протянул бородач, окидывая задорным взглядом залитую солнцем улицу, застроенную тавернами и притонами. В канаве у дороги суетливо кудахтали куры и время от времени голосил облезлый петух.

– А чего ж не сходить, коль завелись лишние деньжата? – одобрил его намерение приятель.

Пригладив пятерней взъерошенные волосы, смуглый бородач решительно вклинился в толпу, осаждающую двери лупанара. Потолкавшись в очереди, он шагнул в крохотную каморку и огляделся по сторонам. На низком каменном ложе, застеленном грубой холстиной, возлежала блудница. Белые волосы ее затейливого парика сбились набок, и из-под них виднелись огненно-рыжие локоны. Голая грудь звенела золотыми украшениями, богатыми и разнообразными, а лицо было хмуро и алчно. При виде нового клиента зеленые глаза Лициски блеснули, и она хрипло рассмеялась.

– Деньги давай, потом пользуйся, – выдохнула она.

Спрятав за щеку мелкую монету, протянутую ей бородачом, «волчица» откинулась на ложе, предоставив себя в его полное распоряжение. Особой радости от обладания телом блудницы плебей не испытал. Покидая каморку лупанара, в которую тут же вбежал следующий посетитель, он ощущал себя так, точно выкупался в помоях.

– Ну как? – встретил его на выходе друг.

– Моя женушка лучше, – отмахнулся тот. – Зря только деньги потратил.

– Не жалей, приятель. Хоть раз с императрицей переспать – и будет что детям рассказывать, – подбодрил его толстяк. – Только подумай – сейчас ты был как сам император!

– Так это правда? – округлил глаза бородач. – Лициска и есть жена Клавдия?

– А ты не знал? Про то даже курам известно! – кивнул плебей зеленой шапкой на кудахчущих наседок.

– Да-а, жалко императора! Хороший он человек, хоть и не большого ума, – покачал головой бородач. – Это понял весь Рим, когда наш Клавдий повелел сбросить в море ларь с отравой, найденный в покоях Калигулы. Зараза оказалась такая, что до сих пор волны прибивают к берегу отравленных рыб. Нет чтобы сжечь все снадобья – и дело с концом.

– Хорошо быть умным задним числом, – вступился за Клавдия кудрявый толстяк. – Зато он много доброго для простого люда сделал. Построил водопровод, осушил Фуцинское озеро, а раздачи к праздникам его поистине щедры. И с такой развратной бабенкой живет, что стыдно сказать! Тьфу, глаза бы мои на нее не смотрели!

Мессалина и в самом деле позволяла себе все, что хотела. Пользуясь покровительством Великой Темной Матери, она проживала каждый день, как последний. Пиры, любовники, фривольные игры – ни в чем супруга цезаря не знала удержу. Ей было чуть больше двадцати, и, как молодая непуганая сучка, не знавшая хозяйского кнута, Мессалина проверяла границы дозволенного, заходя в своих безумствах все дальше и дальше. Поступки жены императора своей вызывающей дерзостью словно говорили: «А что будет, если я стану отдаваться первому встречному на глазах у всего Рима? А если переплюну Калигулу и заставлю отдаваться первому встречному почтенных матрон не только на глазах всего Рима, но и их благородных мужей?» И Мессалина устраивала во дворце лупанар, приглашая горожан поразвлечься с сенаторскими женами и дочерями и заставляя сенаторов присутствовать при их позоре. Так мстительная дочь патриция Мессалы вымещала злобу на всех, кто ее когда-то обижал.

Мечта ее сбылась. Она повелевала империей, но долгожданное счастье все не наступало. Душу томила неудовлетворенность. Хотелось любви и легкости, мечталось о полете. Как в ту незабываемую ночь, с рабом Исааком. И, не находя желаемое, Мессалина бесилась, переходя от безумных оргий к кровавым расправам. Женщин она казнила страшной смертью уже за то, что они были хороши собой, а мужчин всех, без разбора, укладывала в свою постель. Недовольных ждала смерть.

– Н-н-нет, только не это! – плакал Клавдий на плече Мессалины в первые ночи после того, как его провозгласили императором. – Я б-боюсь! Я не х-хочу!

Он с ужасом оглядывал императорские спальные покои, где, как ему казалось, все еще бродили духи убитой Цезонии и маленькой Друзиллы. Но Мессалину не пугала пролитая в этих стенах кровь. Вновь провозглашенная императрица с наслаждением растянулась в лоне золотого лебедя, где некогда почивал Калигула со своей супругой. Мессалина уже успела заменить статую Изиды, стоявшую в изголовье кровати, на отлитую из золота крылатую химеру с совиными лапами, в точности повторяющую ее пропавшую буллу.

– Мой Клавдий, тебе нечего бояться! – заверила мужа Валерия, откидывая шелковое покрывало и представая перед Клавдием во всей своей красе. – Лишь слушайся во всем меня и своих вольноотпущенников. Нестор, Полибий, Паллант – люди ученые, они ни в чем тебя не подведут.

И супруга припала к губам мужа страстным поцелуем, уверенная, что тот последует ее совету, даже не вспомнив, что довериться вольноотпущенникам – это не его решение, а мысль, подсказанная Мессалиной. И вышло так, как она хотела. Вольноотпущенники Клавдия, приставленные к государственным должностям, получили не только знаки квесторского и преторского достоинства, но и огромные деньги.

Допущенные к кормушкам, они так нещадно грабили государство, что однажды, когда Клавдий пожаловался на безденежье в казне, кто-то из сенаторов ему остроумно заметил, что денег будет вдоволь, стоит императору только войти в долю к своим вольноотпущенникам. Прикрывая казнокрадов, Валерия, в свою очередь, получила в их лице надежную защиту от доносов доброхотов, время от времени стремящихся открыть императору глаза на распущенность жены. Таких доносчиков вольноотпущенники тут же обвиняли в клевете и поспешно казнили, не давая цезарю вникнуть в суть дела. Ловкость, с которой Мессалина выходила сухой из воды, была поистине необыкновенна.

Однажды, увлеченная мимом Мнестором, императрица призвала лицедея к себе. Тот пришел и скромно встал в дверях спальных покоев, прикидываясь смущенным и не понимающим, чего от него хотят. Одно дело – делить постель с императором, как это было с Калигулой, и совсем другое – спать с императорской женой. За это можно и головы лишиться. Но и не спать с Мессалиной тоже нельзя – лишишься головы еще скорее. И мим стоял, прикидываясь дурачком и очень надеясь с помощью всегда покровительствовавшей ему Венеры выпутаться из скользкой ситуации.

– Да, моя госпожа, – проговорил он, талантливо разыгрывая робость.

– Приблизься и ляг рядом со мной, – сдвинулась на ложе Мессалина, освобождая ему место.

– Не могу, моя госпожа, – выдавил из себя Мнестор. – Ты – супруга императора, я не имею права покуситься на святое.

– Ты будешь делать то, что я тебе прикажу! – хмуря брови, выкрикнула Валерия, задыхаясь от душившего ее гнева.

– Мне может приказывать только цезарь, – потупился мим.

Мессалина вскочила с ложа и, в сердцах отхлестав Мнестора кнутом, выбежала из комнаты, устремившись в таблинум, где работал над книгами по этрусской истории Клавдий. Сочинения императора были сумбурны, зато многочисленны, и специально поставленный чтец день за днем, книгу за книгой читал их в Александрийском музее. Мессалина вбежала в кабинет и с порога потребовала:

– Немедленно издай приказ, чтобы мим Мнестор беспрекословно мне подчинялся!

– Да, м-моя богиня, к-к-конечно, как ты захочешь, – засуетился Клавдий, проворно царапая на папирусе требуемое распоряжение.

Получив желаемое, Валерия бросилась обратно на свою половину. Теперь-то уж Мнестор не отвертится! Мим будет делать то, что ему прикажет Мессалина, ибо, став повелительницей Рима, она ни в чем, ни разу, никогда и ни при каких обстоятельствах не получила отказа. Сады Лукулла манили Валерию своим очарованием уже давно, и теперь императрица ломала голову, как заполучить их в свою полную и безраздельную собственность.

Этот прекрасный оазис в самом сердце Рима был разбит еще в прошлом столетии тонким ценителем роскоши Луцием Лукуллом. Военачальник, разбогатевший на восточных походах, прославился невероятной фантазией в искусстве тратить деньги. Не считаясь с расходами, Лукулл насыпал искусственные холмы, окружил свои дома проведенными от моря каналами, в которых прислуга разводила экзотических рыб, и воздвиг невероятные по красоте строения посреди самого моря. А через столетие, когда цена на роскошь безмерно возросла, Лукулловы сады стояли в одном ряду с чудесами света. Но Валерий Азиатик, нынешний владелец садов, продавать их не собирался, да и покупать Мессалине их было особенно не на что – обнаглевшие вольноотпущенники окончательно разворовали казну. Но разве такие мелочи могли остановить привыкшую получать желаемое императрицу?

К тому моменту Валерия подарила мужу двух прелестных детей – сына Британика и дочь Октавию. К учителю Британика Сосибию она и обратилась за помощью. В одной из бесед искушенный в дворцовых интригах Сосибий как бы случайно указал императору на подозрительного богача, который, уж наверно, спит и видит, как бы свергнуть истинного цезаря и захватить римскую власть. Мнительный Клавдий, уже привыкший властвовать и трепетавший при мысли о возможном перевороте, тут же приказал привести к себе в покои Валерия Азиатика. А чтобы чувствовать себя увереннее, призвал и Мессалину.

И вот распахнулись двери покоев, и в кабинет вошла Мессалина. Клавдий даже зажмурился от поразившего его великолепия. Прозрачная кожа на бледном лице супруги порозовела, бирюзовые глаза потемнели в предвкушении мечты, готовой вот-вот сбыться. Шелковая стола цвета малахита очень шла к ее подобранным у висков рыжим кудрям, перехваченным лентой. При повороте головы всякий раз в ее огненных волосах вспыхивал серебряными лучами лунный серп. Обнаженные предплечья обвивали алмазы. За Мессалиной бледной тенью следовал Сосибий.

Прославленный полководец Азиатик уже стоял перед императором, ожидая допроса. Подстриженные в кружок волосы известного сибарита были завиты по последней моде, шерстяной плащ тонкого сукна спускался до самого пола, не скрывая пустой чехол от кинжала, который преторианцы отобрали при входе во дворец. Но, несмотря на это, держался задержанный храбро и виновным себя не признавал.

– В чем меня обвиняют? – спросил бравый вояка, устремив прямой взгляд на цезаря.

– В развращении воинов, кои, получая от тебя деньги, превращались в толпу разнузданных негодяев, – начал от дверей перечислять Сосибий. – Затем в прелюбодейной связи с Поппеей и, наконец, в недостойном мужчины разврате.

Обвинения были столь смехотворные, что в них усомнился даже Клавдий. Он обернулся на троне и, неуверенно глядя на Мессалину, прошептал:

– М-может, нам о-о-оправдать Азиатика?

– О да, конечно, мой государь! Непременно оправдать! – подхватила Мессалина и, обольстительно улыбнувшись повеселевшему мужу, вышла из покоев для того, чтобы через минуту привести с собой лучшего друга подсудимого, Виттелия, пожелавшего выступить с оправдательной речью.

– Ни в коем случае не дай подсудимому ускользнуть, – поучала Мессалина дорогой. – Ты, Виттелий, меня знаешь – я щедра в милости и страшна в гневе!

Стоя перед Клавдием, Виттелий упомянул о своей давней дружбе с подсудимым, о том, как они оба окружали мать нынешнего императора своими заботами, перечислив также заслуги Азиатика перед Римской державою, и речь свою закончил так:

– Поэтому нужно предоставить достойному мужу самому избрать для себя род смерти.

Умер обладатель садов Лукулла, как истинный стоик. Валерий Азиатик проделал гимнастические упражнения, совершил омовение, вкусно отобедал и вскрыл себе вены, предварительно выбрав место для погребального костра с тем расчетом, чтобы огонь не опалил деревьев в его любимом саду. Виттелий же за оказанную услугу был удостоен особой милости разувать императрицу и в знак своей преданности носил на груди под туникой одну из сандалий Валерии Мессалины, время от времени доставая ее и прилюдно целуя.

Желание заполучить в любовники Аппия Силана подвигло Валерию на новую авантюру. Для этого она решила выдать замуж за приглянувшегося патриция свою овдовевшую мать. Дождавшись, когда Клавдий вернется из таблинума, где, отправляя цензорские обязанности, он только что осудил в строгих указах распущенность театральной толпы, Валерия подсела на ложе к супругу и, водя по его тучной шее тонкими пальчиками, вкрадчиво заговорила:

– Послушай, мой Клавдий. Я подумала – у меня есть ты. А моей бедной матери так одиноко!

– Т-т-ты хочешь, л-л-любовь моя, чтобы Д-д-домиция Л-лепида ж-жила во дворце? – удивился Клавдий, ранее не замечавший за Мессалиной нежных чувств к родительнице. – Ну, п-п-пусть п-переезжает…

И в самом деле, отношения между матерью и дочерью окончательно испортились после того, как Клавдий неосторожно обмолвился, что неплохо бы сделать наследником трона их родственника, юного Нерона. Ведь их с Мессалиной сын Британик на то и сын его, чтобы унаследовать не слишком-то крепкие отцовские мозги. В тот же день Мессалина отправилась в отчий дом, где не была со дня своей свадьбы. Домиция Лепида и не пыталась скрыть охватившее ее удивление, ведь дочь не явилась даже на похороны отца. Зато малыш Нерон радовался приходу двоюродной сестры и возился с ней, как щенок.

Засидевшись допоздна, Валерия осталась на ночь. Когда в доме все стихло, она пробралась в комнату к кузену. Мальчик спал, сладко посапывая во сне. Мессалина приблизилась к его кровати и, склонившись над Нероном с удавкой, вдруг увидела на подушке змею. Угрожающе вытянувшись, гадюка изготовилась для броска, словно защищая спящего ребенка. Прошептав чуть слышно проклятия Гекате, которая ее так подвела, и стараясь не делать резких движений, Мессалина покинула комнату ненавистного родственника. Она была уверена, что это владеющая колдовством Лепида обернулась змеей, чтобы не дать дерзкой дочери сделать то, за чем она пришла.

– Ты слишком щедр, мой Клавдий. – Мессалина остановила супруга поцелуем. – Домиции Лепиде это ни к чему. У матушки большой прекрасный дом, в котором ей привычно и удобно. Вот если бы у нее был муж… Я знаю, маме всегда нравился Аппий Силан…

– П-пропретор? Так он сейчас в И-испании, – наморщил лоб, припоминая, цезарь.

– Вот и вызови его оттуда, ведь ты же император! Пусть вернется в Рим и женится на маме.

Но Силан, хоть и выполнил приказание императора и матрону Лепиду в жены взял, быть игрушкой в руках Мессалины наотрез отказался. И это не сошло строптивому с рук, как не сходило никому никогда. Как-то утром, лишь только открыв глаза, Валерия склонилась над еще не пробудившимся цезарем и тревожно зашептала:

– Проснись, мой Клавдий! Мне только что был сон! Я видела, как ты умираешь от руки заговорщика!

– К-к-кто т-таков? – воскликнул мигом пробудившийся Клавдий.

– Это Аппий Силан, тот самый пропретор, который прибыл из провинции и недавно женился на моей бедной матери.

Чело владыки Рима омрачилось, и он, поднявшись, ударил в медный гонг, приказывая рабам подать парадные одежды. В этот день ожидался приезд наместника императора в Иудее, и требовалось оказать достойный прием. Но вместо рабов в спальные покои заглянул вольноотпущенник Нарцисс, лицо которого выражало крайнюю степень озабоченности.

– Мой император! – с порога начал он. – Я не мог ожидать приемного часа, настолько все серьезно!

– Ч-ч-что с-случилось? – пролепетал Клавдий, замирая от сковавшего его ужаса.

– Я видел сон, как Аппий Силан врывается к тебе вот в эти самые покои с кинжалом и тринадцать раз подряд острозаточенным клинком пронзает твою царственную грудь.

– Не-не-немедленно казнить С-с-силана! – в панике закричал Клавдий, поддаваясь на организованную Мессалиной провокацию.

Удовлетворенно улыбаясь оттого, что несговорчивому «отчиму» воздалось по заслугам, Мессалина победоносно посмотрела на Нарцисса, и у вольноотпущенника мороз пробежал по коже. Вне всяких сомнений, юная императрица, окончательно забравшая власть в свои руки, давала понять, что стоит ей только захотеть, и бритая голова императорского советника скатится с плахи к ее ногам.

Покончив с утренними заботами, Валерия рука об руку сошла вместе с Клавдием в просторный зал, где римский император принимал правителей других земель. Кинув взгляд на прибывших, императрица едва не лишилась чувств. Рядом с царем Иудеи Агриппой стоял ее Исаак! Сомнений быть не могло – та же рослая, статная фигура, те же черные кудри, маслянистые, с поволокой, глаза, чувственные губы и длинный шрам, проходивший через левую щеку. Беглый раб держался уверенно и дерзко, ибо состоял главой охраны иудейского царя. Он с вызовом смотрел на Мессалину, точно спрашивая, помнит ли она его.

– Это Исаак, мой раб! – не думая о приличиях, гневно зашептала Мессалина императору. – Ты должен покарать его! Он вор и преступник!

Но вдруг покладистый Клавдий первый раз в жизни проявил неповиновение. Сурово посмотрев на Мессалину, император строго ответствовал:

– П-по нашим з-законам он больше н-н-не раб.

– Мне дела нет до законов! – в бешенстве выкрикнула Валерия. – Для меня Исаак навсегда останется рабом! Беглым рабом, которого следует вздернуть! Немедленно прикажи доставить его ко мне!

Клавдий нахмурил густые брови и, повышая голос, заговорил:

– З-запомни, л-любимая! Я ч-ч-чту букву з-закона превыше всего, ибо д-древний девиз г-г-гласит – где в н-небо устремляется орел – символ империи, т-там господствует п-п-право и закон! И-имей в виду, моя дорогая, – почти что выкрикнул он, так, что Агриппа посмотрел с удивлением, – е-е-если хоть один в-волос упадет с головы этого и-и-иудея, тебя ждет с-смерть!

Стараясь унять охватившую ее дрожь, Мессалина покорно потупилась. Она была уверена – настанет ночь, и Клавдий станет куда сговорчивей.

Москва, 199… год

Сталинский дом, где жил генеральный директор крупной компании по закупкам медоборудования, возвышался над панельными пятиэтажками, как сияющий огнями лайнер над утлыми суденышками рыбаков. Запрокинув голову, я смотрела на темные окна восьмого этажа, когда кто-то тронул меня за плечо. Обернулась и увидела озабоченное лицо Николая Ароновича. Кивнув на подъезд, экстрасенс проговорил:

– Был я у Эдуарда. Вещи разбросаны, квартира перевернута вверх дном. Пока ждал, когда он уйдет, чтобы пошарить в его закромах, видел вместе с ним дамочку. Она пару раз мелькнула в окне, и сдается мне, Елена, что это наша американка. Я не удивлюсь, если они с Эдуардом в сговоре. Реликвии Лилит в конце концов должны оказаться в Штатах. Ведь главный символ Америки – статуя Свободы – это не что иное, как древняя богиня тьмы Геката, сотворенная руками французского масона Фредерика Огюста Бартольди. Как вам головной убор «Свободы»? Ничего не напоминает? А факел в вытянутой руке? Полюбопытствуйте на досуге, как выглядела статуя Гекаты, которой поклонялись колдуны-язычники. Да и Пушкин недалеко от них ушел! – безнадежно махнул рукой Цацкель, делая вид, что не замечает моего безразличия к его пламенной речи. – Весьма показательны строфы классика: «Месяц под косой блестит, а во лбу звезда горит». Как известно, Александр Сергеевич тоже был масоном, и можно себе представить, какую «царевну Лебедь» он воспевал. То, что у царевны были крылья, – это факт. Она ведь лебедь. А кто заглядывал ей под подол? Может, и лапы у нее были совиные?

Прикидываться дальше, что не слышу его бред, было выше моих сил. Я скрипнула зубами и выдохнула, испепеляя оратора сердитым взглядом:

– Опять вы за свое! Пушкина зачем-то приплели…

– Не любите Пушкина – давайте возьмем Гете, – легко перескочил на другую персоналию неугомонный толстяк. – Тоже, между прочим, масон и, следовательно, человек осведомленный. Надеюсь, против Иоганна Вольфганга вы ничего не имеете? Трудно поспорить с тем, что «Фауст» – гениальное произведение. В поэме немецкого классика зашифрованы многие мудрые вещи, и строки о Лилит только подтверждают мою догадку. «Весь туалет ее из кос. Остерегись ее волос!» – предупреждает Мефистофель доктора Фауста. – «Она не одного подростка сгубила этою прической!» А знаете, Елена, почему? Да потому что в прическе у Лилит был лунный гребень!

– Про это у Гете ничего не сказано, – поддалась я на провокацию, помимо воли вступив в бессмысленную дискуссию. Настроение мое с каждым мгновением ухудшалось, самодовольный вид Цацкеля и чушь, которую он изрекал, бесили до невозможности.

– Умеющий читать между строк да увидит неявное, – наставительно проговорил он.

– И не надоело вам нести чепуху?

– Слушали бы умного человека! – вскинулся бывший музейный работник. – Я намного старше вас и, следовательно, умнее. Лучше разбираюсь в жизненных коллизиях.

– Одно не вытекает из другого, – придала я голосу издевку, специально стараясь уязвить собеседника, в надежде, что он обидится и уйдет. – Как будто на свете мало старых дураков.

Но, вместо того чтобы навсегда исчезнуть из моей жизни, Цацкель стоял и настороженно рассматривал меня, как будто впервые видел. Свет внезапно открывшейся истины озарял его раскрасневшееся на холоде лицо. Понимая, что избавиться от экстрасенса столь примитивным способом не получится, я оставила свою затею и, решив использовать нашу встречу с максимальной для себя выгодой, снова обернулась к окну.

– Николай Аронович…

– Ник, – машинально поправил меня бывший музейный работник.

– Вы видели, как Эдуард выходил из подъезда?

– Что? Выходил? Не знаю. Я отошел буквально на пару минут. Ничего не поделаешь, физиология. А когда вернулся – света в окне уже не было. Машина с охранниками у подъезда тоже не стояла. И тогда я поднялся на восьмой этаж.

Я внимательно посмотрела на Цацкеля, пытаясь определить, врет он мне или нет. Фантазии порою путались в его лысеющей голове с действительностью, и несчастный сам зачастую не мог понять, где правда в его словах, а где ложь.

– И как вы попали внутрь квартиры? – без особого интереса осведомилась я. – Взломали дверь?

Толстяк пожевал губами, словно прикидывая, стоит ли откровенничать на столь деликатную тему, и, почесав фиолетовый от мороза нос, замявшись, сообщил:

– У меня имеется энергетическая рамка – уникальная вещь. С ее помощью я выбрал подходящий ключ из связки старых ключей. Не подумайте, Елена, плохого, я не домушник. Я специально собираю по мусорным свалкам полезные вещи, особенно ключи. Так вот. Осмотр квартиры показал, что оттуда в спешке бежали.

Понимая, что делать мне здесь больше нечего, я направилась к своему автомобилю.

– Вы куда? Домой? – забеспокоился Николай Аронович. – Я еду с вами!

– Зачем это? – растерялась я, не ожидая такого поворота беседы.

– Чтобы переговорить с Романом Левиным, – хмуро глянул он из-под надвинутой на лоб беретки. – Честно говоря, Елена, я вам не доверяю. Согласитесь, на то имеются веские основания. В каждой женщине подспудно сидит Лилит. Помните, как сказал Бунин? Женщина живет рядом с человеком. Она похожа на человека. Но не человек. А уж Ивана Алексеевича вы не посмеете назвать старым дураком, ибо дуракам не присуждают Нобелевские премии. Сдается мне, вы нарочно тормозите расследование, потворствуя похитителям лунного гребня. Отчего вы не захотели помочь с реализацией моей книги?

Он замолчал, склонив голову набок, как внимательно слушающая птица. Не отвечая, я смотрела на собеседника таким взглядом, что и без слов все было понятно, и он с горечью вздохнул:

– То-то и оно! А вот ваш дядя мне кажется человеком надежным. Чтобы получить музейный экспонат, вы прикрывались его именем, и в сложившейся ситуации он просто обязан узнать о неприятности, которая приключилась с гребнем. Сдается мне, господин Левин проявит больше интереса к розыскам. И уж конечно, поможет с книгой.

– Поверьте, это лишнее, – сухо сказала я. – Не стоит беспокоить занятого человека.

– Ну, это не вам решать, – хмуро буркнул бывший сотрудник музея. – Вы знаете, – Цацкель вдруг подался вперед и понизил голос, точно хотел сообщить мне очень важный секрет и боялся, что его услышат посторонние, – в одной из древних иудейских инкунабул я прочитал о хранителях реликвий Лилит. И мне в последнее время кажется, что я один из них, а все вокруг узнали об этом и только и делают, что ставят мне палки в колеса.

– Это паранойя, усугубленная пассионарным складом характера, – отрезала я. – Вы тяжело больны, уважаемый Николай Аронович. Вам надобно лечиться.

– Как грубо, Елена! – отшатнулся Цацкель, как будто его ударили по лицу. Но тут же требовательно проговорил: – И все-таки пойдемте, я должен посмотреть.

– Посмотреть что? – Я очень устала от его чудачеств. – Серьезно говорю – оставьте меня в покое. Я обращусь в милицию.

Но он не слушал. Достав из кармана плаща прямоугольные воротца из алюминиевой проволоки, Цацкель ухватил приспособление за одну из ножек, вытянул руку с самодельным прибором и обошел мои «Жигули» по часовой стрелке. Отчаявшись достучаться до его разума, я терпеливо ждала, чем закончится обход. И вот, завершив круг почета, исследователь окинул меня победоносным взглядом и важно сообщил, пряча рамку обратно в карман:

– Далеко вы не уедете. Пробьете колесо. Лучше оставьте машину здесь и поезжайте на метро. Это я вам говорю как экстрасенс. Я к метро. Вы со мной? Думаю, будет лучше, если Роману Левину меня представите вы сами.

– Идите один, – махнула я перчатками. – Мне нужно позвонить.

Кинув раздраженный взгляд на посиневшего от холода толстяка, я сунула перчатки в сумку и направилась к стоящему на углу таксофону. Достав из кошелька монетку, опустила ее в аппарат и, прижав к уху ледяной пластик трубки, набрала домашний номер. На звонок ответила мама.

– Ма, привет. – Я старалась казаться веселой, но, думаю, у меня не слишком получилось. – Роман дома?

– Очень хорошо, Лен, что ты позвонила, – обрадовалась мать. – Рома где-то задерживается, а в доме ни крошки хлеба. Купи пару батончиков и половинку «Бородинского». «Столичный» не бери, его у нас плохо едят. Можешь взять какой-нибудь тортик, только не «Сказку» и не «Сюрприз». Лучше всего «Киевский» или «Полет». На худой конец, купи «Птичье молоко».

– Да, мам, я поняла. Когда Рома придет, скажи, что он мне очень нужен. Пусть обязательно меня дождется.

От нехорошего предчувствия похолодело в животе. Нажав на рычаг таксофона, я вынула из кошелька новую монетку и набрала номер пейджингового оператора, зная, что дядя никогда не расстается с пейджером.

– Будьте добры, для абонента двадцать шесть семнадцать.

– Говорите, – любезно отозвался женский голос в трубке.

– Рома, ни в коем случае не разговаривай с человеком в болоньевом плаще! Его зовут Николай Цацкель, он психически болен и крайне опасен.

– Все?

– Да.

– Сообщение отправлено.

– Сделайте любезность, повторите три раза с интервалом в пять минут, – попросила я, прежде чем дать отбой.

Распахнув дверцу телефонной будки и выдыхая клубы пара в морозный воздух, я вернулась к машине. Уселась за руль, повернула ключ в замке зажигания и дала по газам. Проклятый Цацкель оказался прав. Стоило мне свернуть на Садовое кольцо, как моя «пятерочка» дернулась, накренилась на правый бок и покатилась на ободах. Не веря, что все получилось так, как говорил предсказатель, я съехала на обочину и остановилась за автобусной остановкой. Где-то внутри сидела подлая мыслишка, что Николай Аронович нарочно проколол колесо, чтобы наказать меня за недоверие и прослыть провидцем, но в памяти всплывало напряженное лицо Цацкеля, гипнотизировавшего фирменное такси, после чего «Московский извозчик» и в самом деле не смог сдвинуться с места. Может, зря я на него наговариваю и экстрасенс в самом деле обладает некими паранормальными способностями? Но мне-то от этого не легче.

Как бы то ни было, с образовавшейся проблемой нужно было что-то делать, и я принялась ее решать. Менять колесо «Жигулей» – это занятие не для слабонервных. А менять колесо «Жигулей» на промозглом зимнем ветру – и подавно безумие. Руки стыли в ледяной каше, налипшей на шины, болты отказывались подчиняться ключу. Остановившийся рядом жалостливый водитель «рафика» справился с болтами гораздо лучше меня. Он провозился с колесом каких-то полчаса, я бы не одолела их и за два. Дома я оказалась лишь поздним вечером. Открыла дверь и налетела на матушку. Мама ходила по квартире, ломая руки.

– Рома не приходил? – с порога осведомилась я, раздеваясь в прихожей.

– Элька собрала вещи и ушла из дома, – с надрывом сообщила мать, игнорируя мой вопрос. И, не получив ожидаемой реакции, смерила меня удивленным взглядом: – Не понимаю, Лен! Разве тебя не волнует, где твоя дочь?

– Не беспокойся, мамочка, я знаю, где Элька, – отмахнулась я. – Мне очень нужен Рома. Он уже дома?

– Нет его, – пробурчала мать, крайне недовольная мной. – Заглянули на пять минут, а потом ушли.

– С кем ушли? – встрепенулась я.

– Откуда я знаю? Рома привел какого-то типа в беретке, пропахшего котиками. Они посмотрели видеокассету, и Рома куда-то побежал. Гость кинулся за ним. Табуретку опрокинул. И сумку мою с подзеркальника смел.

– Где они смотрели кассету?

– В твоей комнате.

Я быстрым шагом направилась к себе и проверила свою догадку. И точно – та самая кассета, которую они просматривали, застряла в неисправном видеомагнитофоне, и это давало возможность понять, с каким сюрпризом пожаловал к Роману неугомонный Цацкель. Включив прибор на перемотку, я домотала пленку до начала, нажала на воспроизведение и, нетерпеливо кусая губы, принялась ждать. Грянула «Кармина Бурана». По экрану поплыли интерьеры ночного клуба «Эротика». Лучи стробоскопа мелькали на стройной фигуре в голубой тунике, спускающейся с подиума в зал. Камера описала полукруг и выхватила крупный план «Мессалины», проходившей мимо столика плешивого папарацци, и на минуту задержалась на лице актрисы, пытаясь поймать в фокус верхнюю часть гребня, виднеющегося у нее в волосах.

– Вот ч-черт! – вырвалось у меня.

– Лена, что случилось? – заглянула в комнату мама.

– Ничего, мам, – пробормотала я, внутренне цепенея. – Все в порядке.

Я бросилась к телефону и набрала номер «люкса», в котором остановились американцы. Трубку никто не брал. Мне это очень не понравилось, и я принялась снова натягивать сапоги. В лучшем случае их просто нет в номере, потому что мисс Секси Бум, будучи дамой капризной и избалованной, решила вместе с Лео прогуляться по ночной Москве. О худшем я старалась не думать.

– Вы что все, с ума посходили? – возмутилась мать, меряя меня гневным взглядом. – Ты-то куда собралась?

Но я ее уже не слышала. Накинув пуховик, я схватила с подзеркальника свою сумку и ключи от машины и выбежала за дверь.

Москва, 1952 год

Весенние дни редко бывают теплыми. Особенно в самом начале марта. Но Гертруда Яновна не делала себе поблажек даже из-за болезни внука и, широко распахнув окно, привычно занималась физкультурой на промозглом ветру. Мама унесла мечущегося в жару Котю на кухню и, усадив на стул и закутав в одеяло, торопливо готовила завтрак.

– Сейчас мы поедем на работу, – ласково говорила она, с тревогой поглядывая на сына. – Ты посидишь в палисаднике, я быстро приберусь у Александры Михайловны, и мы отправимся к папе в больницу.

Котя вяло поковырял яичницу и, не сумев проглотить ни кусочка воспаленным горлом, отодвинул тарелку и дал маме натянуть на себя чулки, надеть рубашку, свитер и теплые штаны. Затем мама обрядила мальчика в валенки, в пальто и, нахлобучив на покрытую испариной голову меховую шапку, сверху намотала шарф, укутав рот и щеки. Котя вышел из квартиры, еле волоча ноги, и, стоя на лестничной площадке, обернулся, ожидая, когда мама оденется сама. В приоткрытую дверь ему было видно, как, стоя лицом к окну и шумно дыша под музыку из репродуктора, так, что изо рта вырывался пар, старуха делала махи ногами. Котю не особенно удивило, что бабушка даже не оглянулась в ответ на мамино: «Гертруда Яновна, мы ушли».

Они бежали по улице, боясь опоздать. Котя хватал открытым ртом ледяной воздух и с шумом выдыхал его, плача на бегу. Слезинки застывали на щеках студеными дорожками, и мальчику казалось, что на коже прожигаются глубокие канавки. Забежав в палисадник, они остановились рядом с гипсовой фигурой горниста, и мама, вытерев слезы на горячих Котиных щеках и усадив сына на обледенелую скамейку, заторопилась к дому. Там, стоя у подъезда перед машиной «Скорой помощи», консьержка махала рукой и пронзительно выкрикивала:

– Наташа, скорее сюда! У вас есть ключи? Александра Михайловна вызвала врачей, а дверь не открывает!

Мама, следуя за неповоротливой теткой, дежурившей в парадном элитного дома по нечетным дням, скрылась за массивной дубовой дверью. Затем из подъезда вышел высокий парень в белом халате медбрата и устремился к лавочке, на которой сидел Котя. Парень достал сигареты, закурил и разжал кулак, рассматривая желтую женщину-сову, которую Котя видел на шее у Королевы Ведьм. Искоса поглядывая на парня, на кармашке синей медицинской куртки мальчик прочел вышитую надпись «А. Громов». Стараясь не смотреть на похитителя подвески, Котя поднялся с лавки и побежал в подъезд, чтобы рассказать маме о случившемся.

В том, что этот самый Громов украл женщину-сову, мальчик не сомневался. Котя не мог себе представить, чтобы так рассердившаяся из-за разбитых духов Коллонтай подарила свою любимую подвеску, с которой никогда не расставалась, первому встречному санитару. Мальчик потянул на себя тяжелую дверь и чуть не отлетел, получив удар по шапке медной ручкой. Шарахнувшись в сторону, Котя смотрел, как прямо на него несут накрытые простыней носилки, на которых кто-то лежит. За носилками шла мама. И плакала.

– Котенька, – всхлипнула она. – Вот мы с тобой и остались без работы. Александра Михайловна умерла.

Держа маму за руку и вместе с ней следуя к карете «Скорой помощи», мальчик не мог отвести от носилок потрясенных глаз. Коте казалось, что он видит перед собой не белую простыню, а крылья, некогда потерянные валькирией на полях сражений и теперь обретенные ею вновь для того, чтобы войти в мир мертвых во всей красе. Эта мысль так увлекла мальчика, что Котя даже не вспомнил о золотой подвеске в руках санитара.

– Что так быстро? – вскинула брови старуха, открывая им дверь. Папиросу из одного угла рта она деловито передвинула в другой.

– Гертруда Яновна, несчастье. Этой ночью скончалась Коллонтай, – сдавленно проговорила мама, раздевая Котю.

И Котю осенило. Королева Ведьм умерла не сама. Она обиделась на то, что Котя разбил духи, и именно поэтому скончалась. Мальчик робко взглянул на бабушку и обмер – лицо ее застыло страшной маской. Знает! Знает все! Теперь конец, теперь ему не жить! Задушит, зарежет, зажарит и съест! Он-то ладно, его песенка спета. Только бы маму не тронула!

Ребенок с ужасом наблюдал, как папироса задрожала в узловатых, пожелтевших от табака пальцах ведьмы, как часто-часто заморгали воспаленные глаза. Старуха схватилась за сердце и стала сползать по стене.

– Вам плохо? Гертруда Яновна! – испугалась мама.

– Как же это! – Слезы потекли по морщинистым старческим щекам, и бабка без сил опустилась на торопливо придвинутый мамой стул. – Шурочка, как же? – бормотала она. – Ты несгибаемый боец! Почему так рано? А ну, Наталья, – обернулась бабушка к маме, – беги в магазин. Нужно помянуть ее героическую жизнь, а наливка закончилась.

– Постойте, сперва я Котю уложу, – засуетилась мама, торопливо снимая с мальчика пальто.

– Сам ляжет. Пусть привыкает обходиться без нянек, – отмахнулась старуха. – Иди же, Наташа! Очереди в магазинах большие.

Котя стаскивал с себя штаны и свитер, украдкой наблюдая, как красноглазая ведьма, всхлипывая и сморкаясь в полотенце, на кухне накрывает стол. Старуха сдвинула на край переполненную пепельницу, выставила две тарелки, кинула вилки, водрузила рядом с тарелками пару стаканов и вывалила на блюдо из банки с магазинной наклейкой большие скользкие огурцы, напоминавшие лягушек. Котя закончил раздеваться и, трясясь от озноба, босиком пробежал в комнату и полез на сундучок под одеяло, стараясь реже глотать, чтобы было не так больно горлу.

– Котя… – вдруг позвала ведьма.

Она шла следом за Котей, держа в руках нож. Крепко зажмурив один глаз, мальчик слегка приоткрыл второй и сквозь пушистые ресницы наблюдал, как ведьма медленно приближается к его постели. Страшные желтые ногти на ее подрагивающей руке были похожи на птичьи лапы, между приоткрытых губ темной сталью отливали зубы.

– Котя…

Голос звучал вкрадчиво и тихо, точно старуха звала не его, а разговаривала сама с собой. А может, и не звала? Может, Коте только казалось? Нож в дрожащей старческой руке ходил ходуном. Мальчик хотел отвернуться, чтобы не видеть крысиных глаз, точно холодными скользкими лапами ощупывающих его лицо, но поворачиваться спиной к опасности было еще страшнее. Что есть сил он зажмурился и в тот же миг ощутил на лбу ледяные пальцы. А в следующий момент Котя почувствовал, как в его шею впились железные клыки. А может, это к нежной коже прикоснулось стальное лезвие ножа? Сон или явь – он уже не понимал, чувствуя лишь режущую горло боль и силясь закричать, но не имел ни голоса, ни сил.

Должно быть, мама вернулась, когда Котя спал. Он не слышал, как она вошла, и проснулся от пронзительного крика, долетевшего с кухни:

– Нет, Гертруда Яновна! Не пойму я этого никогда! Эрос крылатый, Эрос бескрылый! Да чушь все это! Как это можно спать с кем попало просто потому, что захотелось интимной близости? Без любви, без взаимной симпатии лечь в постель? Это получается то же самое, что сходить в туалет! Справить нужду! Так же нельзя! Это ужасная гадость!

– А надо, чтобы за тобой красиво ухаживали? Дарили цветы-конфеты? – ехидничала бабка. – В кино водили и поили шампанским по ресторанам? У трудящейся женщины нет времени на такие глупости. Ей нужно думать об общем деле, которое ведет к благу для всех. А индивидуализм свое отжил. Шуры-муры в прошлом. Именно, что справить нужду! Захотелось мужика – выбирай любого и приспосабливай к делу! Мы так и поступали!

– Признаться, я что-то такое раньше слышала, – смущенно пробормотала мама. – О том, что переспать с мужчиной для комсомолки двадцатых годов было то же самое, что выпить стакан воды.

– Ты слышала, а я через это прошла, – подхватила бабушка. – Перед тобой сидит активная участница организации «Долой стыд», которой руководил Карел Радек. Карлик-чудовище – так мы его называли. Карлуша был мал росточком, рыжие волосы покрывали все его тело, а член висел до самых колен. Карел курил трубку и жил с сестрой. Ну и натерпелся же он от этой старорежимной мещанки! Он и сам ходил по дому совершенно голый и детей сестры приучал к свободе тела. Сестра ругалась и жаловалась в домком, на что Карел отвечал, что в освобожденной стране все имеют право на абсолютную свободу. Даже дети. И все мы, свободные и гордые, ходили совсем без одежды и даже ездили голышом в трамваях. А однажды прошли парадом по Красной площади. Вот ты, Наталья, можешь себе представить, что по главной улице столицы маршируют тысячи совершенно обнаженных юношей и девушек?

– Нет, не могу.

– А ведь такое было! И я, представь себе, вышагивала рядом с Маяковским во время его ранних поездок по стране, и из одежды на мне была только кумачовая лента с белой надписью «Долой стыд»!

– И Маяковский тоже был голый? – недоверчиво осведомилась мать.

– Нет, этот ренегат носил холщовые штаны, желтую блузу, а на шее роскошный бант. Честно говоря, я и сама не знаю, от кого родила Алексея. Может быть, даже от него. Или от первого секретаря нашей организации. А может, от его заместителя. Или даже от Радека. Тогда это было совершенно неважно. Все мы со дня на день ждали, что семьи упразднят, жены и мужья станут общими, а детей будут воспитывать в интернатах. Возобладает принцип муравейника. Над всеми стоит царица-матка, а вокруг нее снуют рабочие муравьи. Разве плохо? Да-а, интересное было время, и Александра Коллонтай как нельзя лучше в него вписалась. Я сразу приняла ее идеи. Мы с Коллонтай были очень близки по духу. Да и по жизни тоже. Мне Шурочка много интересного про себя рассказывала.

Интонации в голосе старухи потеплели, сделались ироничными.

– Помню, она со смехом вспоминала, как в шестнадцать лет сын генерала Драгомирова признался ей в любви. Александра, конечно же, высмеяла незадачливого кавалера на глазах их общих знакомых прямо во время бала, и кадет пажеского корпуса, как последний слюнтяй, из отцовского револьвера пустил себе пулю в лоб. Замуж же вышла наша Шура за Владимира Коллонтая, против которого, кстати, категорически возражали ее родители – только поэтому их свободолюбивая дочь и ринулась напролом, настояв на этом ненужном браке.

Она вздохнула и продолжила:

– В день венчания Александра Михайловна получила предсмертную записку от своего учителя, известного литератора Острогорского. Представь себе, Наталья, пятидесятилетний словесник влюбился в Шуру, как мальчишка, не смог побороть этой любви и попытался наложить на себя руки. Но Острогорский оказался не так удачлив, как Драгомиров, и ему так и не удалось отравиться угарным газом. А с мужем Александре не повезло. Тряпка был ее Володя. Сквозь пальцы смотрел на роман жены со своим приятелем Виктором Саткевичем. И чтобы любовникам было удобнее встречаться, даже пригласил Виктора проживать в одной с ними квартире. Позиция правильная, но не своевременная. Этой своей мягкотелостью Коллонтай окончательно запутал ситуацию, и Шуре ничего не оставалось, как бросить своих мужчин – мужа, сына и любовника и уехать от них в Швейцарию.

– Как она могла оставить сына? – выдохнула мать.

– Ты не понимаешь! – повысила голос старуха. – По-твоему, что важнее? Счастье одного ребенка, пусть даже твоего? Или борьба за светлое будущее всех детей? Шурочка Коллонтай сделала единственно верный выбор и уехала от повседневной рутины, решив посвятить себя чему-то большему, чем просто семья.

Звякнули стаканы, застучали вилки, и после минутного молчания старуха снова взволнованно заговорила:

– Да, я рада, что Шурочка тогда уехала в Швейцарию! Ну, кем бы она была, если бы осталась с семьей? Домохозяйкой? Наседкой? Мужниной женой? Бред! А в Цюрихе Александра Михайловна познакомилась с Кларой Цеткин и Розой Люксембург, увлеклась идеями женского равенства и наконец-то обрела дело всей своей жизни – бороться против любой несправедливости.

Голос Гертруды Яновны звенел, набирая силу, точно она не за столом сидела, а стояла на трибуне.

– Шура выступала против царского режима, против отживших традиций и устаревшей морали. Мораль унизительна! Особенно лицемерны порядочность и верность. Все равно мужья изменяют женам, а жены мужьям, только все делают вид, что ничего не происходит. Ложь унижает человеческое достоинство, и люди превращаются в скотов. А Коллонтай предпочитала жить честно. В ее жизни появлялись и исчезали мимолетные мужчины вроде меньшевика Пети Маслова и большевика Шляпникова, и надо сказать, что все эти типы не стоили даже ее мизинца. Но самое большое разочарование Шурочки – это матрос Паша Дыбенко. Свобода была жизненным кредо Шуры, а ради него Александра снова загнала себя в узы брака. Трудно себе представить, но утонченная аристократка вышла замуж за малограмотного дикаря с ворованной золотой цепью на покрытой шерстью груди! Парадокс! Да, кстати, Дыбенко был не только вор, но еще и трус. Ты знаешь эту историю?

– Какую историю?

– Ну как же, – многозначительно протянула ведьма. – Когда переговоры в Бресте сорвались, было объявлено: «Ни мира, ни войны». Но немцев подобная перспектива не устраивала, им нужен был прочный мир, чтобы бросить все войска на Запад. И пруссаки посадили в эшелоны несколько второсортных полков и пустили их в сторону Петрограда. В принципе, наступления как такового не было. Немецкие войска просто ехали в поездах и занимали станции. Дыбенко с матросами был послан под Нарву остановить противника. И что ты думаешь? – хмыкнула рассказчица. – Его матросы испугались и драпанули так, что искали их по всей России. Нашли только под Самарой. Дыбенко посадили за измену. И вот тогда Коллонтай под свою ответственность попросила партийных соратников отпустить Павла Ефимовича из тюрьмы. Но товарищи по партии сделали непонимающие лица – дескать, а кто ты такая, чтобы за него хлопотать? И Шурочка оформила с Дыбенко официально отношения, первой в Российской республике зарегистрировав в загсе брак.

Старуха говорила все быстрее и быстрее, точно боялась, что ее перебьют, не дослушав.

– А этот малодушный тип, я имею в виду поганца Пашку, вместо того чтобы пасть Шуре в ноги и слезно благодарить за великодушие, немедленно скрывается в неизвестном направлении в компании своих вечно пьяных дружков-матросиков. Как ей было жить? Кругом одни предатели! А надо заметить, что перед этим у Александры на глазах стреляется друг детства, тайно в нее влюбленный морской офицер. Он перед самой революцией подарил Шуре подвеску – золотую женщину-сову, с которой Коллонтай никогда не расставалась. И в пару к ней великолепный гребень тонкой старинной работы, который всегда лежал у Шуры на трюмо. Почему-то на этого друга произвело неизгладимое впечатление, когда несгибаемая Александра пошла отвоевывать у попов лавру, и белогвардеец, вместо того чтобы тихо отбыть с семьей в Стамбул, как это делали его однополчане, пришел домой к Александре Михайловне и на пороге ее комнаты пустил себе пулю в лоб.

На кухне повисло тягостное молчание, которое прервал тяжкий мамин вздох и горячечный шепот старухи:

– Сколько лет прошло, а она не могла вспоминать об этом без содрогания. Друг детства называется! Он отравил ей жизнь, сделав виновной в своей гибели. Или взять Владимира Ильича. На восьмом съезде партии Шурочка поставила вопрос о создании колоний для освобожденных женщин, но Ленин ее не поддержал. Мало того, он разорвал с Коллонтай товарищеские отношения, по сути, от нее отвернувшись. Александра кинулась в Одессу, надеясь найти понимание у Дыбенко, но обнаружила мужа свински пьяным, да еще в объятиях молодой девицы. Все говорили – ничего странного, ведь Коллонтай пятьдесят лет, а ему – только тридцать три. Ну и что с того, Наташ? Для настоящего родства душ смешны мещанские предрассудки! Шура всегда считала, что их с Павлом соединяют душевные скрепы, а не пошлый банальный секс. Но Дыбенко решил по-своему. Неотесанного мужлана больше влекла животная похоть, чем единство идеалов. И Александра поставила вопрос ребром – мы с тобой расходимся, ибо ты лгун и ничтожество! Но Павел и тут проявил малодушие, не сумев достойно принять удар. Он скрылся в другой комнате, оттянул кожу на животе и выстрелил навылет.

– Вот подлец! – поразилась мама.

– А ты думаешь! – с воодушевлением подхватила старуха. – Крови было много, но опасности для жизни никакой. Мерзавец полагал, что дешевый фарс сможет удержать возле него такую выдающуюся женщину, как Шура Коллонтай! Жалкие пигмеи! Предатели общего дела! Никто ее не понимал! Поэтому и остановились на полпути ее выдающиеся начинания, и не вздохнули, как Шурочка мечтала, освобожденные от семейного ярма трудящиеся женщины. Мы и сегодня рабыни привычки и глупых условностей. Сами себе напридумываем любовей и мучаемся в несчастных браках. Да кому он нужен, этот брак! Ты, Наталья, будь умнее. Не смей жалеть мужиков! Сама о себе не позаботишься – никто не позаботится! Детский дом – самое подходящее место для твоего парня. Не зря же Александра Михайловна создавала детские колонии и приюты. Там детям лучше. Она и сына своего сама никогда не растила. А вырос, между прочим, прекрасный парень. Послом стал. В колониях на воспитание ребят страна кидает профессиональные педагогические кадры! А ты кто, Наташ? Педагог? Нет! Вот то-то и оно. Что ж ты лезешь детей воспитывать? Умная была женщина Александра, знала, что делала, светлая ей память…

Трясясь от озноба под тонким одеялом, Котя впал в забытье. Он все хотел крикнуть маме, что старая ведьма только и ждет подходящего момента, чтобы отомстить им за смерть своей Королевы, но голос так и не вернулся. Сколько прошло времени, мальчик не знал и очнулся в светлом просторном помещении, оказавшемся лазаретом детского дома. Увидев незнакомые стены и склонившееся над ним чужое женское лицо, он закричал так страшно, что добрая санитарка сначала отшатнулась, а затем принялись укладывать Котю обратно на кровать, с которой он все порывался вскочить и побежать спасать маму. Больше он маму так и не увидел и был уверен, что красноглазая ведьма извела ее в ту страшную ночь за то, что он, глупый Котя, до смерти обидел Королеву Ведьм.

Рим, I век н. э.

День клонился к вечеру. Над императорскими садами плыл аромат цветов. Порхали бабочки, но Хлоя их не видела. Верная рабыня Мессалины сидела в увитой плющом беседке и делала вид, что чистит хозяйские драгоценности. Все ее мысли были об Исааке. Девушка заметила иудея сегодня в покоях дворца, и невероятная радость охватила гречанку. Исаак про нее не забыл! Любимый за нею вернулся!

Футляр за футляром открывала она и, не вынимая искрящихся изумрудами серег, алмазных ожерелий, сапфировых подвесок, гребней, заколок, расшитых камнями лент, так и не притронувшись к украшениям, закрывала и складывала обратно в корзину. Поглощенная мечтами, Хлоя не замечала ничего вокруг. Крадущиеся шаги девушка услышала только тогда, когда Нарцисс тихонько вошел в беседку и тронул ее за плечо.

– Хлоя, – окликнул он. Рабыня вздрогнула и обернулась. – Не бойся меня, Хлоя. Я знаю твою тайну.

– Не понимаю, о чем ты говоришь.

Голос гречанки дрогнул, хрупкое тело под легкой туникой покрылось мурашками.

– Твой иудей вернулся. Он говорил со мной.

Хлоя зарделась и испуганно взглянула на императорского вольноотпущенника. Он словно прочел ее мысли, а это грозило неминуемой бедой.

– Не смотри так, Хлоя, – заметив смятение в глазах рабыни, мягко проговорил Нарцисс, и голый череп его блеснул в лучах заходящего солнца. – Мы с тобой земляки и должны друг другу помогать. Меня прислал твой Исаак. Он по-прежнему любит тебя и просит передать, что будет ждать этой ночью у городских ворот. Иудей дал дельный совет – для побега оденься в одежды императрицы, как ты делала много раз, когда возвращалась под видом Мессалины во дворец.

Глаза Хлои забегали, не зная, куда деваться, но императорский советник по делам прошений лишь по-отечески усмехнулся:

– Мне все известно, милая Хлоя. Как видишь, я и об этом знаю. И если до сих пор молчал, то делал это только из симпатии к тебе.

Многозначительно посмотрев на рабыню, Нарцисс закончил:

– Оденься Мессалиной. Тогда уж точно никто не посмеет остановить вас с Исааком, и ни один центурион не спросит, куда вы направляетесь. Я отвлеку твою хозяйку, добавлю в вино снотворное, и сможешь уйти незамеченной.

– Спасибо тебе! Клянусь Венерой, я не забуду того, что ты для меня сделал, – чуть слышно пролепетала девушка, покрываясь жарким румянцем. – Скажи ему, я обязательно приду!

Сколько раз Хлоя могла выйти замуж, родить четырех детей и по закону получить вольную, но всегда, когда к ней сватались, гречанка упрашивала госпожу, чтобы та отказывала просителям. Рабыня ждала Исаака. Мессалина сперва сердилась, потом махнула на гречанку рукой, предоставив ей жить так, как она пожелает. И вот – свершилось! Верность Хлои вознаграждена!

До вечера невольница была точно во сне, а ближе к ночи на половину Мессалины заглянул Нарцисс. Привычно обняв императрицу, как делал много раз, грек увлек ее в спальню и, подмигнув застывшей у стены Хлое, вкрадчиво проговорил Мессалине на ухо:

– Клавдий до полуночи провозится с бумагами в таблинуме. До его возвращения еще очень много времени. Мы же не станем скучать, божественная?

Не смея шелохнуться, Хлоя наблюдала, как Мессалина дала себя увести. Гречанка продолжала стоять, словно окаменев, пока из спальных покоев не вышел Нарцисс и не протянул ей одежду императрицы и связку драгоценностей.

– Аполлон благосклонен к тебе, Хлоя. Что ж ты стоишь столбом? – зашептал он. – Одевайся скорее в столу хозяйки! На вот, возьми.

Звякнули украшения, передаваемые из рук в руки.

– Золотыми подвесками ты украсишь свою грудь, кудри парика соберешь ее гребнем. У тебя ведь есть красный парик?

Видя замешательство на лице девушки, вольноотпущенник убежденно проговорил:

– И не думай, моя Хлоя, что ты крадешь эти вещи. Ты заслужила награду многолетней преданностью. Ты же не хочешь, чтобы вам с Исааком пришлось голодать?

Этот аргумент стал решающим. Ради Исаака рабыня была готова даже на воровство. Уединившись в свою комнату, она торопливо облачилась в одежды Мессалины, надела парик, украсилась хозяйскими драгоценностями, накинула на голову капюшон плаща, прошла по переходам и, миновав вытянувшихся в приветствии преторианцев, привыкших к ночным прогулкам императрицы, выбежала из ворот дворца. Усевшись в лектику хозяйки, распорядилась как можно скорее доставить ее к городским воротам. Остановив носилки у поворота на Аппиеву дорогу, остаток пути Хлоя проделала пешком. Закутавшись в плащ, гречанка торопливо шла мимо выстроившихся вдоль обочины телег, забитых фруктами и овощами, под которыми расположились на ночлег простолюдины из дальних провинций, снабжавших столицу провизией.

Исаак ждал ее около крытой повозки за городской чертой. Возмужавший иудей двинулся к Хлое навстречу, широко улыбаясь и ласково глядя на приближающуюся девушку большими черными глазами, похожими на спелый виноград. Хлоя не выдержала и, спотыкаясь о неровные дорожные плиты, побежала навстречу к любимому. Бросившись Исааку на шею, она покрывала поцелуями его горячие губы, поросшие сизой щетиной щеки, подбородок с ямочкой и шептала:

– О великие боги! Я знала, я верила, что ты ко мне вернешься! Я так люблю тебя, мой Исаак!

В какой-то момент кудри парика рассыпались по ее плечам, и Хлоя, отстранившись от возлюбленного, удивленно провела рукой по голове, пытаясь нащупать и не находя лунного гребня. Она вскинула глаза на Исаака и увидела гребень, сверкнувший серебром в его руке. Распахнув перекинутую через плечо суму, иудей спрятал украшение и сделал шаг назад, точно собирался вернуться к повозке.

– Что это значит? – онемевшими от страшного предчувствия губами прошептала Хлоя.

– Благодарю тебя, девушка, – прижав руку к сердцу, поклонился ей, точно чужой, Исаак. – А теперь я должен идти.

– Идти? – Голос гречанки задрожал, из глаз сами собой покатились слезы. – А я? Разве мы не уйдем вместе?

Исаак продолжал пятиться назад. Протягивая к любимому руки, Хлоя несмело двинулась за ним.

– Конечно, нет, – слегка оттолкнул он рабыню, пытаясь остановить. – Ты язычница. Иноземка. Я не могу быть с тобой.

Хлоя остановилась и, уже не пытаясь скрыть бегущих по щекам слез, с болью выдохнула:

– Так ты позвал меня лишь из-за гребня Мессалины?

– Я должен был забрать у нее вещь, принадлежащую моему народу, – слегка смутившись, ответствовал Исаак. – А теперь прощай.

Потрясенная, Хлоя стояла посреди ночной дороги и смотрела в удаляющуюся спину Исаака. Ее маленькое тело уже не сотрясали рыдания. Гречанка отказывалась верить в происходящее. Она словно впала в забытье. Топот конских копыт и звяканье железа вывели рабыню из оцепенения. Освещая факелами путь, прямо на Хлою из темноты неслись вооруженные центурионы. Предводитель городской стражи осадил коня над головой остолбеневшей девушки и, кинув на нее суровый взгляд, обернулся назад, ожидая. Когда запряженная четверкой быстроногих коней повозка приблизилась к окружившим невольницу стражникам, из-под навеса выбрался Нарцисс. За нам на колеснице весталки подоспела Мессалина.

– Вот она! – выкрикнул советник по делам прошений. – Когда я случайно увидел, что рабыня, о богоподобная, надевает твои одежды, сразу заподозрил недоброе! Она воровка! Она хотела сбежать! Смотри, на ней твои подвески и серьги с изумрудами!

От удивления Хлоя потеряла дар речи. Как же так? Нарцисс ведь сам уговорил ее взять украшения! Но Мессалина, не дав ей и рта раскрыть, хлестнула любимую рабыню по лицу сыромятной плеткой. Хлоя закричала, падая на каменные плиты. Она уже не думала о справедливости. Мир вокруг нее поглотила всепроникающая боль, находящая выход из маленького тела лишь вместе с пронзительным воплем. Мессалина ударила еще раз. И еще. Хлоя кричала и плакала, моля о пощаде, но хозяйка ее точно не слышала. Рассекая воздух, плетка взлетала над головой рабыни и со свистом врезалась в мягкое девичье тело, вырывая куски плоти.

Вытянувшись на окровавленных камнях, Хлоя, не отрываясь, смотрела в темноту, где скрылся ее возлюбленный, и с ненавистью шептала про себя: «Будь ты проклят, Исаак! И будь проклят весь твой род до сотого колена! До тысячного! Навсегда! Навечно! Пусть твои потомки узнают боль предательства так же, как ты предал меня!» Взор ее плыл, в голове мутилось, звуки становились все дальше и тише. Хлоя уже не кричала, а лишь тихонько всхлипывала. С необузданной злобой госпожа избивала рабыню до тех пор, пока та не затихла, испустив дух.

– Уберите эту падаль. – Подошва царственной сандалии небрежно пнула растерзанное тело провинившейся. – Но сначала я заберу свои драгоценности.

Без опасения выпачкать в крови легкий плащ абрикосового цвета, императрица склонилась над покойницей и при свете факелов сдернула с ее шеи многочисленные подвески, а из мочек ушей вырвала серьги. Осмотрела спутанный парик и, не увидев гребня, повернулась к Нарциссу:

– На ней был лунный гребень?

– Да, моя госпожа, – склонил голову вольноотпущенник.

– И где же он?

– Должно быть, где-то здесь, – пожал плечами грек, оглядываясь по сторонам.

– Пусть все обыщут и принесут гребень мне! – выкрикнула Мессалина, возвращаясь к колеснице весталки, на которой разъезжала по городу.

Взвился еще не обсохший кнут, опускаясь на спины лошадей, и пара гнедых рванулась с места. За ней тронулся и Нарцисс в окружении центурионов. На стоящей поодаль повозке дрогнула отпускаемая старческой рукой занавесь, и Джафах Бен Семай, поглаживая длинную белую бороду, завитую крупными кольцами, проговорил, глядя на страдающее лицо сидящего напротив юноши:

– Не казни себя, Исаак. Ты поступил правильно. Благодаря тебе Лилит не будет царицей мира. Мы этого не допустим. Когда демоница пришла ко мне, – старик кивнул в сторону удаляющейся Мессалины, – я сразу ее узнал. Демоница искала тебя, жалуясь, что ты похитил золотую буллу. Я подослал своих людей, но они не смогли забрать у блудницы лунный гребень. И вот тогда я понял, что только ты сможешь вернуть украденные святыни в Иудею, остановив дочь Темной Матери. Ей, блуднице и грешнице, нет радости от брачных уз, и все, что связано с браком, ей претит и ненавистно. Демоны лунным гребнем разбудили в Лилит беспредельную свободу, а Яхве одарил химерой – осторожностью. Мудрый Соломон забрал их у черной девы и замуровал в свой храм. Но римляне разрушили храм Соломона и вернули гребень и химеру Лилит. Я хорошо знаю твоего отца. Досточтимый род твой ведет начало от посвященных, и кому, как не тебе, мой Исаак, взять на себя ответственность за эти святыни?

Старик открыл резной сандаловый ларец, в котором уже покоилась золотая булла, и протянул Исааку.

– В этом ларце они будут храниться, а ты и твои потомки станете их хранителями. Сегодня же возвращайся в Иудею и помни, что в твоих руках благополучие этого мира.

Исаак почтительно склонил голову и, погладив гребень пальцем, благоговейно опустил его на шелковую подушку рядом с золотой буллой.

Москва, 199… год

До гостиницы американцев я доехала, не соблюдая правил движения и моля провидение, чтобы меня не остановили сотрудники ГАИ. Дорога была каждая минута. Рядом с главной площадью Москвы бурлила жизнь. Перед гостиницей вовсю шла бойкая торговля матрешками с портретами Горбачева, Ельцина, Ленина, Сталина и других знаковых фигур советской истории. Иностранные туристы, не боясь простудиться, примеряли шапки военного образца с кокардами Советской армии, придирчиво рассматривая разложенную на самодельных прилавках военную атрибутику.

Дамы полусвета продавали себя. Одетые не по погоде в короткие кожаные юбки и меховые жакеты до пояса, жрицы любви, сверкая затянутыми в нейлон ногами, прохаживались в сапогах-ботфортах на высоченных каблуках перед входом в гостиницу. В пальцах их дымились сигареты, глаза призывно стреляли по сторонам в поисках потенциального клиента.

Я миновала длинный ряд коробейников, прошла мимо стайки путан и оказалась перед швейцаром в фуражке и в кителе с галунами. В сумке валялся гостиничный пропуск, выданный мне Фишманом, и я не преминула им воспользоваться. Швейцар бросил профессионально-недоверчивый взгляд на предъявленную бумажку и посторонился, пропуская в холл. Не помня себя от тревоги, бегом кинулась к лифту. Кабинка взлетела на верхний этаж, и по ковровой дорожке я припустила к «люксу» Секси Бум. В считаные секунды пересекла длинный коридор, приблизилась к нужной двери и постучала. Минуту ждала ответа и, не дождавшись, повторила попытку проникнуть в номер. За дверью стояла гробовая тишина, и у меня отлегло от сердца. Значит, все-таки гуляют по Москве! Выходит, зря я волновалась.

Но только я хотела уйти, как дверь распахнулась и на пороге появился Лео Фишман. Желтая атласная пижама в «огурцах» была залита кровью, глаз украшал синяк. К разбитому носу импресарио прижимал казенное гостиничное полотенце, с которого капала розовая от крови вода.

– А-а, Елена, это вы! – злорадно выдохнул он, распахивая дверь настежь. – Ну что же, госпожа Левина, проходите и полюбуйтесь, что со мной сделал бывший муж нашей несравненной Мессалины!

Войдя в просторную гостиную, я сразу же увидела свернувшуюся в кресле Юлиану. Стриптизерша из «Эротики» сидела с видом невозмутимой добропорядочности, взирая на Лео, как на свою собственность. Не сказать чтобы меня это удивило. Юлиана умела понравиться кому угодно, если она смогла понравиться даже мне.

– И кто вас так? – уже зная ответ, все-таки спросила я.

– Ну, разумеется, ваш родственник. Роман Левин.

Перевернув полотенце на чистую сторону и снова приложив его к расквашенному носу, импресарио, расхаживая по номеру, возбужденно заговорил, жестикулируя свободной рукой:

– Да, признаю, мы играли нечестно. Много лет назад я подобрал Секси в публичном доме Бронкса и сделал из нее звезду. Мой друг-режиссер снял ее в фильме «Черная луна Мессалины», а я, будучи консультантом, рассказал про исторически подтвержденные атрибуты ее героини – лунный гребень и золотую химеру. Сначала Секси не поверила, смеялась, но после съемок загорелась идеей заполучить артефакты в свое полное распоряжение. Секси настаивала, и я сдался. И мы начали думать, как нам это устроить. Нам повезло. Джулиана, – американец кивнул на сидящую в кресле девушку, – как раз только что закончила Московское хореографическое училище и приехала в нашу страну с целью стать второй мисс Секси Бум. Для этого ей нужен был такой продюсер, как я. И я пообещал помочь русской танцовщице, но, разумеется, в обмен на услугу. Джулиана должна была уговорить владельца известного московского стриптиз-клуба принять вас, госпожа Левина, на работу в качестве арт-директора. С двумя владельцами подобных заведений ничего не вышло, и только хозяин «Эротики» дал согласие на эту авантюру в обмен на обещание Джулианы работать у него.

Наверное, у меня было такое лицо, что импресарио невольно фыркнул.

– Елена, вы удивлены? – не скрывая иронии в голосе, осведомился он. – Я вас отлично понимаю. Не слишком-то приятно узнать, что тобой манипулируют и ведут за спиной свою игру. Я вижу, госпожа Левина, вам не терпится узнать, почему именно вы? Все очень просто. Вам было проще всех заполучить гребень, ведь ваш дядя дружит с Геннадием Кульбицким. Джулиана не подвела. Вы стали не только сотрудницей, но и любовницей Константина. Должно быть, он пошел на это, чтобы позлить Джулиану. Но ей не было дела до траченного молью ловеласа. Девочка лишь выполняла свою часть договоренностей. Зная тщеславие своего шефа, Джулиана как бы случайно подбросила идею – пригласить на Новый год Мессалину. Хозяин «Эротики», будучи снобом, охотно согласился. И мы, для приличия поломавшись, вылетели в Москву. Как вы, вероятно, понимаете, чемодан в аэропорту не пропадал. Я выкинул его в уборной. Должен признать, Елена, вы оправдали наши надежды. Вы раздобыли гребень. С подвеской химеры все было еще проще. Этот бизнесмен из России, Эдуард Громов, в первый раз появился на нашем представлении в Чикаго и оставил Секси свою визитку. Секси заметила у него золотую химеру, и с тех пор мы не спускали с Громова глаз. По приезде в Москву я отослал Эдуарду персональное приглашение на наше шоу. Разве я мог предположить, что Секси снова возьмется за старое и поедет с ним в какой-то лесной домик на озере? Как я устал от ее бесконечных романов! Я не знаю, где гребень, где Секси! Ищите ее сами!

Он обессиленно опустился на диван, как бы иллюстрируя свои слова. И уже с дивана продолжал:

– Когда к нам в номер ворвался этот русский, я имею в виду вашего дядюшку-музыканта, и заявил, что когда-то мою жену звали Татьяной и что она сбежала от него много лет назад, якобы погибнув под лавиной в Альпах, я подумал, что господин Левин сошел с ума. Но теперь я вижу, что эта тварь могла выкинуть все, что угодно. Даже подстроить свою смерть, только бы скрыться от скучной повседневности. Вот! Полюбуйтесь!

Американец театральным жестом отдернул руку с полотенцем от лица и указал на ссадины.

– Господин Левин бил меня кулаком по носу и требовал сказать, где его Танюша сейчас, ибо он, видите ли, желает лично взглянуть в ее глаза и спросить – за что? Он думал, я только притворяюсь удивленным. Но, честное слово, я ничего не знал! Я даже предположить не мог, что Секси русская. Все это время я полагал, что она мадьярка. Когда я выкупал ее из борделя, сутенер отдал венгерский паспорт на имя Марджет Шандор и поклялся, что это ее. Но ваш дядя мне не верил. Он, черт его возьми, увидел съемки из ночного клуба и узнал в Мессалине свою Танюшу. И тут, представьте, как в дурном кино, – Фишман иронично приподнял брови, – пока ваш дядя избивает меня в спальне, в номер вбегает Секси собственной персоной. Она не замечает своего бывшего и, думая, что мы одни, с порога заявляет, что уходит от меня, ибо наконец-то обрела свою истинную любовь. Левин выскочил из спальни с криком «Танечка», но эта проворная сучка уже успела выбежать из номера. Ваш родственник побежал за ней. Джулиана как раз шла сюда и столкнулась с ним в коридоре и может подтвердить, что я говорю правду. Поверить не могу! Секси променяла наш бешеный успех на смазливого торговца медицинским оборудованием! Вы думаете, Елена, это впервые? О нет! Секси все время ищет приключения и находит их. А когда наиграется, приползает назад и молит о пощаде. Я долго терпел ее выходки, но всему есть предел. Где она со своим новым любовником сейчас, я не знаю и знать не хочу! На ее место я беру Джулиану. Думаю, что это вас должно порадовать. Вы, Елена, можете вернуться к Константину. Если он не брезговал и раньше ложиться с вами в постель, то теперь, когда Джули больше не мельтешит у него перед глазами, он ваш с потрохами. Елена, куда же вы? Хотите пепси?

Не веря до конца в роковое стечение обстоятельств, я выскочила из номера, пробежала по коридору и, не в силах дожидаться еле ползущего с этажа на этаж лифта, кинулась по ступеням лестницы вниз. Лесной домик у озера, куда собиралась ехать Татьяна-Секси, был мне отлично известен, и я все думала – только бы успеть! Та дача некогда принадлежала Татьяне, доставшись по наследству от дальних родственников, и мы изредка наведывались туда всей семьей. Раньше на даче любила пожить Танина мама, но после «гибели» дочери несчастная женщина перебралась в монастырь под Коломной, оставив нам ключи.

Сбежав по лестнице на первый этаж, в холле гостиницы я услышала знакомый голос и увидела алую куртку, пестреющую нашивками, синие дутые сапоги и лохматую собачью шапку.

Облокотившись на стойку портье, стоял Игорек и забирал из рук дежурного ключи от номера. Две девицы самого доступного вида составляли ему компанию. Я хотела пройти мимо, но бывший друг меня уже заметил. Оставив приятельниц в недоумении переглядываться у стойки, он быстрым шагом направился ко мне и, останавливая, ухватил за предплечье.

– Привет, Аленка! – пьяно усмехнулся он. – Ты что, работу сменила? Теперь путанишь?

Ну что за невезение!

– Игорь, не сейчас, – рванулась я в сторону. – Я опаздываю!

– Куда опаздываешь? К очередному клиенту? Так ты, Аленка, восходящая звезда российской проституции! Может, валюты одолжишь?

– Отпусти, я позову милицию.

– Че ты сразу – милицию! Давай лучше ко мне поднимемся. Я не один, с девчонками. Посидим, выпьем. Теперь я здесь проживаю. Временно. Пока бабки еще остались. Больше-то мне некуда идти. Ларка меня выгнала, а квартиру мою мы еще тогда продали, чтобы замутить бизнес с компьютерами.

– А деньги на компьютеры ты пропил, – закончила я мысль Игорька.

– Ну да, есть такое дело. Так что готовься, Аленка, я скоро к тебе жить приду, – как о чем-то само собой разумеющемся, сообщил он, тараща пьяные глаза. И тут же взорвался, переходя на крик: – Это же ты меня подставила, шлюха драная! Ты посоветовала ехать в «Метлу», хотя отлично знала, что там моя Лариска!

– Ты сам себя подставил, Игорек. Не смей приближаться ко мне на пушечный выстрел!

Услышав разговор на повышенных тонах, к нам направился дежуривший в холле гостиницы милиционер, и Игорь нехотя убрал руки. Но его испепеляющий, полный ненависти взгляд я чувствовала спиной до тех пор, пока за мной не захлопнулись стеклянные двери гостиницы. На улице иностранцы по-прежнему фланировали от одного развала с матрешками к другому, рассматривали иконы, самовары и гжельскую посуду.

Правда, проститутки больше не крутились перед гостиничными дверями. Тех, кого не успели ангажировать на этот вечер, милиционеры согнали в большой автобус. Среди раскрашенных лиц и ярких нарядов в салоне автобуса внезапно мелькнула беретка Цацкеля, но я не стала отвлекаться на выяснение обстоятельств задержания экстрасенса.

Машина стояла там, где я ее оставила. Усевшись за руль, я завела мотор и как ненормальная вылетела с парковки. Я гнала по пустынному шоссе, боясь опоздать. Только бы Рома держал себя в руках! Только бы не наделал глупостей! У поворота на село Тарасовское фары моей «пятерки» выхватили из ночной темноты перевернутое такси. Рядом с покореженной желтой машиной колесами вверх дымилось то, что некогда было «Тойотой» Романа. Боковой удар, нанесенный иномаркой «Волге» с шашечками, был так силен, что оба авто превратились в кошмарные груды железа. Стараясь унять дрожь, пробегающую по телу, я съехала на обочину и, выбравшись из салона «Жигулей», спотыкаясь о снежный наст, бросилась к «Тойоте».

Прижалась лицом к осколкам стекла и вгляделась в подсвеченную фарами «пятерки» темноту салона. Когда глаза привыкли к сумраку, я смогла разобрать, что Рома висит вниз головой на ремнях безопасности и не подает признаков жизни. Шейные позвонки его вывернуты так, что сомнений не оставалось – дядя мертв. Просунув руку в разбитое водительское окно, я пощупала пульс на его ледяном запястье. Не обнаружив биения сердца, я на негнущихся ногах двинулась к такси. Может, хоть там есть кто-то живой? Фары «Жигулей» освещали обломки автомобильных корпусов, а рядом с такси валялась одна из сумок «Луи Вюитон», с которыми Секси Бум приехала в Москву. Сумка была раскрыта, и из нее высыпались дамские безделушки. Лунный гребень и золотая химера покоились среди рассыпанной по снегу дорогой косметики. Перешагивая через предметы, я приблизилась к такси, отвернулась от смятого в лепешку тела водителя и сразу же увидела черные кудри, белое пальто и в ужасе зажмурилась.

Элька! Моя Элька! Но этого не может быть! Она должна быть вместе с Денисом! Ведь это к Макарову она ушла жить? Или нет? Я уже ничего не понимала и хотела только одного – убедиться, что Элька жива. Дочь была зажата на заднем сиденье рядом с Секси Бум, сжимавшей в похолодевших руках ладошку моей девочки. Глаза Эльки были закрыты, на лице застыла счастливая улыбка. Пульс не прощупывался. Нет! Только не это! Я рванула на себя искореженную дверцу машины, опустилась на колени и, покрывая поцелуями любимое лицо, завыла бешено, скорбно, как воет сука на погосте, оплакивая сгинувших щенят.

Рим, I век н. э.

Просторный зал таблинума заливало полуденное солнце, отражаясь в золотых стилосах для письма, разложенных на кафедре. Лицо Клавдия, восседавшего в кресле, было мрачнее тучи. Над кафедрой навис вольноотпущенник Нарцисс и, развернув пергамент, твердым голосом зачитывал грозное послание сенатора Фурия Камилла Скрибониана. Подперев голову кулаком, император с удрученным видом внимал письму мятежника, полному надменных угроз.

Легат пропретор Далмации, организовавший восстание двух легионов с дальним прицелом реставрации республики, требовал от Клавдия оставить власть и частным порядком удалиться на покой. Чело цезаря все больше и больше омрачалось. Когда под сводами рабочего кабинета смолк низкий голос грека, закончившего выкрикивать перечисленные в послании оскорбления, Клавдий вскинул глаза на вольноотпущенника и боязливо выдавил из себя:

– М-может, и п-п-правда уйти на п-покой?

– Ну, что ты, Божественный! – поразился грек столь легкой возможности заставить этого странного человека отказаться от поистине безграничной власти.

С благословения Клавдия советник по делам прошений стал чуть ли не самым богатым человеком империи и не собирался останавливаться на достигнутом. Пока в казне хоть что-то оставалось, он вывернется наизнанку, но сделает так, чтобы Клавдий пребывал у власти. Правда, дело осложняло присутствие Мессалины. До поры до времени пути Нарцисса и императрицы не пересекались. Каждый шел своей дорогой, особо не мешая другому и даже оказывая взаимные услуги.

Но Мессалина сама подписала себе приговор, казнив Полибия. Это был всего лишь минутный каприз, оставивший цезаря без советника по ученым делам. Ничто не предвещало кровавой расправы над императорским вольноотпущенником. Полибий горой стоял за блудливую жену Клавдия, так же как и остальные временщики императора, покрывавшие безумства императрицы. Но коса нашла на камень, Мессалина вдруг прогневалась и в бешенстве распорядилась Полибия казнить. Через минуту она уже сожалела о своем решении, но после внезапной смерти друга Нарцисс не мог не опасаться за свою жизнь. Один неверный шаг – и впору было выбирать место для погребального костра, но близкие похороны не входили в планы императорского вольноотпущенника.

Когда к советнику по делам прошений пришел за помощью белобородый старик из уважаемых иудеев и рассказал небылицу про могущество, которое Мессалине дарует ее гребень, Нарцисс лишь посмеялся. Но потом сметливый грек подумал – а что, если иудей прав? Может, лунный гребень, с которым не расстается Мессалина, и в самом деле обладает магическими свойствами?

И Нарцисс взялся иудею помочь. Ибо то бесстыдство, которое творит Мессалина, и безнаказанность, с которой она это делает, не могут не наводить на мысли о покровительстве темных сил. А если удача отвернется от жены Клавдия и место у трона освободится для того, чтобы посадить на него другую императрицу, Нарцисс окажется только в выигрыше. На примете уже имеется покладистая патрицианка из знатного рода, которую не трудно будет сосватать доверчивому Клавдию.

Чтобы лишить Мессалину гребня, пришлось пожертвовать глупой рабыней-гречанкой, но иудеи все-таки смогли увезти святыню с собой. После происшествия у городских ворот Нарцисс затаился и принялся выжидать, когда, лишившись поддержки темных сил, Мессалина допустит ошибку, которую будет можно обернуть против нее.

И распутная жена Божественного не подвела. Она вдруг влюбилась. Влюбилась по-настоящему. Так, как может влюбиться двадцатилетняя девчонка, не знавшая отказа в своих капризах. Предметом ее обожания стал Гай Силий, пригожий юноша из благородной семьи. Нарцисс с удовлетворением наблюдал, как ослепленная страстью Валерия сперва заставила возлюбленного развестись с законной супругой, после чего неистово принялась оказывать избраннику знаки императорской милости.

Жена цезаря и не думала скрывать внебрачную связь, как надеялся ее перепуганный любовник, а с удовольствием и даже с гордостью развратничала на глазах у жителей Вечного города. В дом возлюбленного Мессалины рабы постепенно переносили обстановку из Палладиума, перетаскивали драгоценную царскую посуду, везли на телегах роскошные предметы интерьера.

Валерия с заботой и вкусом обставляла свое новое гнездышко. Нарцисс в напряжении ждал, чем закончится этот роман. И вот шпионы, приставленные следить за Мессалиной, донесли, что молодые готовятся к свадьбе. Вольноотпущенник не поверил своим ушам. Его в который раз поразила та непомерная наглость, с которой эта женщина шла по жизни. Чтобы при живом муже да сочетаться браком с другим? Такой откровенной дерзости не мог предположить даже Нарцисс.

Но грека тешила мысль, что белобородый иудей все-таки сказал правду и, лишившись гребня, Мессалина наконец-то стала уязвима. Советник Клавдия приложит все усилия, чтобы эта дерзкая выходка не сошла императрице с рук. Чтобы покончить с сумасбродкой, нужно лишь подыграть влюбленным и создать благоприятные условия для реализации их невероятного плана.

– Мой государь, я думаю, тебе не следует показывать, что ты обеспокоен угрозами мятежников, – раздумчиво протянул Нарцисс, скатывая пергамент в трубочку и убирая его в специальный шелковый футляр для хранения важных бумаг. – Нужно продолжать заниматься государственными делами.

– Великие б-боги! К-как я могу дум-м-мать о чем-то д-другом, когда мне г-грозят п-погибелью? – всхлипнул Клавдий. – Заговорщики г-г-готовят мятеж. Я б-боюсь покинуть П-палладиум. И в П-палладиуме боюсь оставаться.

– А ты, Солнцеликий, озаботься такими делами, которые требуют твоего неотложного присутствия в других областях империи, – вкрадчиво проговорил советник и провел рукой по голому черепу.

Клавдий непонимающе смотрел на своего вольноотпущенника, и тот с напором продолжал:

– Несомненно, строительство порта в Остии никак не может обойтись без твоего участия.

– Да? Т-ты так п-п-полагаешь? – повеселел Клавдий. – Немедленно о-отправляемся в Остию!

Император был готов прямо сейчас уехать как можно дальше от столицы, чтобы только быть в безопасности.

– С-с-сообщи и-императрице, чтобы г-г-готовилась к отъезду.

– Не думаю, что Богоподобной нужно покидать столицу, – покачал головой Нарцисс. – Ведь это твоя жизнь находится в опасности, а не ее.

Любому, кто умело брался за дело, переубедить Клавдия не составляло большого труда. Вот и теперь император легко поддался на уговоры.

– Д-да? – он озадаченно усмехнулся. – Н-ну что же, п-пусть Мессалина остается.

А через несколько дней невероятное событие потрясло весь Рим. Императорская свадьба! Что может быть ярче, богаче, роскошнее? В это трудно поверить, но Вечный город справляет не просто свадьбу, а свадьбу жены живого императора! Неужели такое возможно? Простолюдины в Затиберье пересказывали эту новость, как анекдот. В таверне «Беззубая мурена» пировали за счет императорской казны. Смуглый бородач, хлебнув кислого вина, стукнул дном глиняной чаши по плохо струганным доскам стола и с чувством проговорил:

– Точно родственницу замуж выдаю…

Его кудрявый приятель хрюкнул от смеха в зеленое сукно шапки, которую мял в руках, и пояснил подошедшему с блюдом рыбы хозяину заведения:

– Мой друг лично знавал императрицу…

– Все мы лично ее знавали, – туманно отозвался хозяин, ставя блюдо на стол среди разбросанных объедков.

– Я в том смысле, что он бывал у нее в лупанаре, – беспокоясь, что его не поняли, пустился в разъяснения толстяк.

– Все мы там бывали… – флегматично качнул головой добродушный великан.

– Где это ты бывал? – грозно надвинулась на мужа дородная жена, не уступавшая ему ни ростом, ни статью.

– Да я не о том, – заметив штормовые барашки в глазах жены, пошел тот на попятную. – Просто никак не могу взять в толк, как это Мессалина выходит замуж за Гая Силия? А что же Клавдий?

– Похоже, наш император ничего не знает, – хихикнула развеселившаяся женщина. – Немудрено! Мужья всегда все узнают последними! Вот помяните мое слово, Божественный вернется из Остии и сделает вид, что так было нужно для блага государства. Ведь если подумать, то два императора лучше, чем один. И два мужа лучше одного. Думаю, что скоро Мессалина уговорит цезаря, чтобы издали закон о многомужестве.

– Это как? – отвесил губу толстяк.

– А очень просто, – не на шутку разошлась жена. – Выйдет указ, чтобы у одной женщины было не менее трех мужей. Нет, четырех! Ух, я тогда развернусь! Я возьму себе в мужья зеленщика Гатерия, мясника Тарина и молочника Аргатия. Главное в доме – молоко, мясо и овощи. Ну, и дополнительные мужчины на ложе тоже не помешают!

– Что ты несешь, презренная? – прикрикнул на жену осерчавший муж.

– Твоя хозяйка дело говорит, – захохотал смуглый бородач, выбирая рыбку пожирнее. – Как Мессалина скажет, так цезарь и сделает! Захочет обязать всех женщин в империи иметь по десять мужей – так оно и будет!

– Пора бы знать, что император у нас Мессалина, – подхватил его друг, – а Клавдий – так, одно название!

В то же самое время и в благородной части города полным ходом шли пышные торжества. Залитый огнями Палладиум не мог вместить всех приглашенных. И вот, принеся жертвенных быков во славу Юпитера, перед алтарями богов предстали жених в праздничной тоге и невеста в свадебном покрывале. Они скрепили союз поцелуями, после чего свидетели подписали брачный договор, а затем во дворце императора начался праздничный пир. Гости гуляли до ночи, провожая молодых дружными выкриками к брачному ложу.

На второй день свадебных торжеств Мессалина решила устроить вакханалию, нарядив мужчин козлоногими Панами, а для женщин уготовив роли обнаженных вакханок. Пока компания Панов ногами давила виноград, а вакханки развлекались танцами и играми, один из приглашенных, упившись молодого вина, забрался на дерево. Обосновавшись на толстой ветке и осторожно раздвинув листву, он уже собирался спрыгнуть на пробегавшую мимо вакханку, как вдруг увидел на пыльной дороге свиту возвращающегося из Остии императора.

– А вот и Божественный Клавдий! Через пару часов будет здесь! – воскликнул он, торопливо спускаясь в сад и поспешно ретируясь в сторону дворцовых дверей.

Гости бросились врассыпную, и только теперь Мессалина почувствовала, что тучи сгущаются над ее головой и вот-вот разразится гроза. Она подхватила детей, выбежала из дворца в город, усадила их на нищенскую телегу, взятую на базаре, и двинулась навстречу мужу, уверенная, что сможет разжалобить его и, как всегда, избежать расплаты.

По пыльной Аппиевой дороге двигалась императорская процессия. Рядом с повозкой Клавдия ехал на лошади вольноотпущенник Нарцисс. Лицо его было мрачно, в руках шелестел документ, который советник по делам прошений то и дело пополнял новыми записями.

– Какая дерзость! Какое преступление! – не уставал повторять скачущий рядом с императором Виттелий, бросая на Нарцисса заискивающие взгляды. Чувствуя, что ветер переменился, он больше не подносил к губам сандалию Мессалины и вообще снял ее с груди.

О бракосочетании собственной супруги Клавдию донесли две рабыни, по очереди сообщив цезарю последние новости из столицы. Нарцисс подтвердил эту информацию, и теперь Клавдий, напуганный и притихший, не знал, как вести себя дальше. Всю дорогу он озадаченно морщил лоб, а перед самыми городскими воротами робко спросил:

– И ч-что же, я в-в-все еще цезарь? Или т-теперь уже император Г-г-гай Силий?

Нарцисс удивленно взглянул на хозяина и твердо проговорил:

– Вне всякого сомнения, император ты, Божественный!

– Я т-так ей в-в-верил! – с облегчением всхлипнул Клавдий. – К-как она могла? Мы были с-с-счастливой парой! Б-бедные наши дети! За что им досталась р-р-распутная мать?

Вдруг в глазах обманутого мужа вспыхнула надежда, и Клавдий выдохнул:

– К-к-клянусь богами, все м-м-можно исправить! П-п-пусть Валерия п-попросит прощения, и я ее п-прощу!

Этого Нарцисс опасался больше всего. Сдвинув брови, он грозно пробасил, потрясая свитком:

– Я знаю, Светлейший, как трудно поверить в вероломство императрицы. Но у меня в руках неопровержимые доказательства ее измен. Вот список любовников Мессалины. Когда закончу, передам тебе.

Нарцисс говорил это, глядя на приближающуюся скрипучую телегу, в которой восседала Мессалина и кроткие, как агнцы, дети. С самым трогательным видом распутница прижимала к себе маленькие головки сына и дочери. Впереди ехала весталка, и это особенно не понравилось вольноотпущеннику. У жриц богини Весты имелось особое право просить помилования для преступников, и, должно быть, именно этой своей привилегией и собиралась воспользоваться подговоренная Мессалиной приятельница. И вот повозки поравнялись, и императрица в мольбе протянула к мужу руки. Но Нарцисс направил лошадь так, чтобы конская грудь оттеснила повозку Мессалины.

– Мой Клавдий, выслушай меня! – взмолилась та, но Нарцисс в этот самый момент протянул Клавдию свиток.

– Список готов, мой император! – провозгласил советник, победоносно глядя на поверженную противницу.

Клавдий, не обращая внимания на жену, схватил пергамент и, развернув его, с жадностью впился глазами в перечень имен. Он был так занят чтением, что проехал мимо, не сказав Валерии ни слова и даже не заметив собственных детей. Объезжая повозки, дорогу кортежу преградила колесница весталки, но и ее Нарцисс взял на себя. Велев возницам двигаться дальше, он увлек просительницу в сторону и пообещал жрице богини домашнего очага, что император непременно выслушает императрицу. Вне всякого сомнения, супруга цезаря будет иметь возможность очиститься от возводимого на нее обвинения, а пока пусть благочестивая дева возвращается к отправлению священнодействий и ни о чем не тревожится. Успокоенная, весталка подхлестнула лошадей и умчалась в сторону базилики богини Весты, а Нарцисс вернулся к повозке императора, чтобы и дальше ограждать Божественного от посягательств Мессалины.

Золотом сверкали купола храмов, наполняя Вечный город полуденным солнцем. Прямо от городских ворот по центральной улице Рима кортеж направился во дворец Гая Силия. Нарцисс, как злой гений, вел Клавдия за собой. Остановившись у ворот дворца, император выбрался из повозки и, поддерживаемый с одной стороны Нарциссом, а с другой – Виттелием, взошел по ступеням в атриум. С великим изумлением и все возрастающим гневом рассматривал Клавдий семейные реликвии царственных родов Неронов и Друзов, выставленные на видные места. Среди других узнавал он и собственных рабов из числа подаренных любовнику Мессалиной. Следовавший за императором Нарцисс не без удовольствия наблюдал, как багровеет от ярости лицо Клавдия, как наливаются бешеной злобой его глаза.

– К-к-казнить всех, кто в-в-внесен в этот список! – Император взмахнул в воздухе пергаментным свитком. – Н-немедленно! П-п-прямо сейчас!

Собрав всех повинных в связях с Мессалиной в конюшнях, цезарь окинул тяжелым взглядом и благородных мужей, и плебеев, после чего указал на Гая Силия. Бледный новый муж распутной императрицы даже не пытался оправдаться. Рухнув на колени, несчастный воздел руки к небу и возопил:

– О мой император! Я не имею надежды на милость, ибо я ее не заслуживаю! Ускорь, если можешь, мою смерть!

Голова его тут же покатилась по каменным плитам конюшего двора, и центурион приготовился казнить следующего провинившегося. В тот день лишились голов, помимо прочих, признавшиеся в прелюбодеяниях с императрицей сенаторы Титий Прокул, Юнк Вергилиан и Ветий Валент, префект пожарной стражи Декрий Кальпурниан, а также начальник императорской школы гладиаторов Сульпций Руф. Когда очередь дошла до актера Мнестора, мим рванул на себе тогу и, показывая следы от Мессалининых плетей, заголосил:

– Ты же сам, Божественный, распорядился, чтобы я неукоснительно выполнял все приказания твоей супруги!

– И-истина в его с-с-словах, – согласился Клавдий. – Мим не в-виновен, мима н-н-нужно отпустить!

Но Нарцисс склонился к императору и укоризненно прошептал:

– Истребив стольких именитых мужей, незачем жалеть какого-то лицедея. Совершал ли он столь тяжкое преступление по своей воле или по принуждению – уже несущественно.

Голова актера Мнестора полетела в общую кучу. Когда со списком было покончено, Нарцисс задал вопрос, больше всего занимавший его все это время:

– Что Божественный думает делать с Мессалиной?

Замявшись, пресытившийся казнями император проговорил:

– П-передайте несчастной, ч-ч-чтобы она явилась завтра п-п-представить свои оправдания.

Зная лживый и изворотливый характер императрицы, Нарцисс никак не мог допустить встречи супругов. Поэтому, почтительно поклонившись, он вышел от подобревшего Клавдия и в сопровождении центурионов сразу же направился к находившемуся во дворце трибуну.

– Император повелел немедля умертвить Мессалину, – безапелляционно заявил он.

Распутница ждала решения своей участи в садах Лукулла. По злой насмешке судьбы, Валерия пришла умирать именно сюда, где из-за ее каприза закончил свои дни их прежний владелец. Раскинув руки, Мессалина лежала на траве под великолепными деревьями, которые так берег Азиатик, и безутешно рыдала. Осознание неизбежного краха наполняло ее душу мертвенным ужасом. Матрона Лепида, почувствовав, что близок конец, пришла к дочери, чтобы вместе с ней разделить ее горе. Гладя Валерию по вздрагивающей спине, она глухо говорила:

– Твоя жизнь кончена, девочка моя, и все, что тебе остается, – это сделать смерть свою достойной. Сойди без страха к Гекате, и Великая Темная Мать примет тебя, как любимую дочь.

В руке Лепида держала трехгранный ритуальный кинжал, который приготовила для Валерии. Но в душе Мессалина все еще надеялась, что не все потеряно и Клавдий, как всегда, простит ее, поэтому убивать себя не торопилась. Если бы ей только удалось остаться с ним наедине! Вместо того чтобы закончить этот позорный фарс, Валерия вдруг принялась ругаться и жаловаться:

– Боги свидетели, ты мне не мать! Ты ехидна! Зачем принесла кинжал? Какая мать желает смерти дочери?

– Но ты сама виновата, – оборвала ее Лепида. – Нужно было не забываться. То, что ты сделала, не может остаться безнаказанным.

– Все неправда! Все врут про меня! Хотят оклеветать перед Клавдием! Но боги вступятся за невиновную, и на головы клеветников, оговоривших чистую и безвинную, падут все кары небесные!

Матрона Лепида с тоской наблюдала, как беззастенчивая ложь легко срывается с губ Валерии, и понимала, что в душе дочери, развращенной безнаказанностью, не осталось ничего благородного и ждать от нее решительного поступка бесполезно. Замолкнув на полуфразе, Мессалина тревожно прислушивалась к посторонним звукам, доносящимся со стороны ворот, в надежде услышать голос мужа. Но вместо дребезжащего фальцета Клавдия до нее донесся раскатистый бас Нарцисса, допрашивающего испуганных рабов.

– Где Мессалина? – гремело за деревьями. – Куда укрылась эта развратница?

Домиция Лепида обняла дочь за плечи, точно хотела закрыть собой, а из-за пышных розовых кустов к ним уже шагнул императорский вольноотпущенник. В лучах заходящего солнца тога его слепила белизной, на голом черепе плясали блики, грубые черты лица, будто высеченные из куска красного гранита, были суровы.

– Ты блудница из блудниц, Валерия Мессалина, – грозно проговорил он, словно зачитывая приговор, – и позор твой кидает тень на Божественного Клавдия! Именем императора ты, низкая, приговариваешься к смерти!

Понимая, что теперь-то уж ей точно не избежать наказания, Мессалина вырвалась из материнских объятий, схватила кинжал и приставила его холодное жало к горлу. Но рука ее дрожала, так и не решившись нанести удар. Тогда трибун, молча стоявший в стороне, пронзил тело императрицы острием меча. Домиция Лепида отвернулась и закрыла глаза. Двадцать три года и вся жизнь! Ее, конечно же, ошибка. Если бы сразу отдала новорожденной наследство Гекаты, все могло бы сложиться совсем по-другому.

Но у матроны Лепиды оставался маленький Нерон. Теперь, когда отношения с Великой Темной Матерью больше походили на вражду, патрицианка просила у Юпитера, чтобы всемогущий сделал императором ее племянника, ибо от власти патрицианка отказываться не собиралась. И, по большому счету, Домиции Лепиде было все равно, кто принесет ей эту власть.

А в это самое время наследство Гекаты – золотая булла в виде крылатой химеры и лунный гребень – удалялось от Рима все дальше и дальше, чтобы вернуться в Иудею и там упокоиться в патриархальной семье Исаака Леви.

Москва, 199… год

Смерть Эльки перечеркнула мою жизнь. Могла ли я подумать, что буду хоронить свою девочку? Даже в самом страшном сне я не переживала ничего ужаснее. Элька мертва! Стоя под черным январским небом, я проклинала себя и его, Ника Цацкеля. Я не должна была допустить! Я обязана была предвидеть! Я думала, он лишь досадная помеха, дурачок, блаженный, и недооценила той разрушительной силы, с которой рвался спасать человечество экстрасенс.

Все пошло не так в тот момент, когда я в первый раз заметила Николая Ароновича. Я сразу поняла, что борец за счастье людей меня в чем-то подозревает. Как подозревает всех и каждого. И, отправляясь после звонка Геннадия Кульбицкого в музей за гребнем, я про себя умоляюще шептала: «Только бы бывшего сотрудника там не было! Только бы не было!» Но этот изворотливый тип, хитрый и расчетливый, и лишь прикидывающийся умалишенным, специально не показывался в музейных залах до тех пор, пока я не зашла в кабинет директора. Ведь параноидальный бред его – не такой уж и бред. Хранители действительно существуют. И я последняя. Теперь уже последняя.

Мне было двадцать пять, когда однажды бабушка присела на край моей кровати и спросила, умею ли я хранить секреты. К тому моменту я немало пережила, сбежав с малышкой Элькой из чеченского села, куда нас в качестве рабынь продал муж-картежник, задолжавший приличную сумму своим партнерам по игре, и думала, что знаю о жизни все. Чудом спасенная крохотная Элька посапывала в своей кроватке, мама с Романом что-то обсуждали на кухне, и я утвердительно кивнула.

И вот тогда я узнала, что много столетий тому назад наш предок по имени Исаак Леви был избран для хранения артефактов. Потомки его, как могли, продолжали оберегать доверенные Исааку сокровища. Но время от времени мужчины нашей семьи давали слабину, влюбляясь в новоявленных Лилит, и передавали им и гребень, и химеру. И вот тогда дочери Гекаты обретали силу и власть. Лу Саломе, Мария Тарновская, Мата Хари – всех и не упомнишь. Но мы, женщины-Евы, всегда противостояли женщинам-Лилит, исправляя за нашими мужчинами последствия их страсти к роковым красавицам и возвращая артефакты в семью.

Так случилось и тогда, когда мой прадед, морской офицер, влюбился в Александру Коллонтай. Не зная, чем поразить возлюбленную, он забрал из семейного хранилища – деревянной шкатулки с тонкой резьбой – гребень и подвеску и, желая видеть Шурочку богиней, щедро одарил наследством Гекаты. Вот тогда-то Коллонтай и стала той самой валькирией революции, о дерзостных свершениях которой и по сей день слагают легенды. Когда до незадачливого предка докатились слухи о бесчинствах его обожаемой Шурочки, прадед понял, что натворил, и, не в силах вынести позора, на глазах возлюбленной пустил себе пулю в лоб. Но перед смертью все рассказал супруге.

Надо ли говорить о том, что после революции жену бывшего белогвардейца сослали на поселение в Магадан, куда она и отбыла с тремя детьми. До самой Великой Отечественной войны проживала моя прабабушка на Севере и преподавала в местной школе немецкий и французский языки, а когда объявили мобилизацию, посвятила подросших детей – сына и двух дочерей, Наталью и Софью, в миссию нашего рода. Старшая из сестер, Наталья, загорелась идеей найти святыни и с этим решением отправилась на фронт. Младшая, Соня, которая позже станет моей бабушкой, осталась на Колыме и по распоряжению Дальстроя, издавшего приказ о формировании стрелкового полка самообороны, до конца войны так и не выпустила винтовку из рук.

В сорок четвертом до Магадана докатился слух, что Наталья вышла замуж за своего боевого командира. Он кадровый офицер Красной Армии, к тому же состоит в родстве с ближайшей соратницей Коллонтай по революционной борьбе. Это было уже кое-что, ведь сама Александра Михайловна находилась вне пределов досягаемости хранителей. Обладательница наследства Лилит до самой победы пребывала на посту посла СССР в Швеции. А после, разбитая инсультом, Коллонтай вернулась в Москву на специальном военном самолете и поселилась в выделенной государством квартире на Калужской улице. Третий из детей царского офицера, брат моей бабушки, последовал за Александрой Михайловной в Швецию, дабы не выпускать новую Лилит из виду. Завел семью, детей, успешный бизнес, но помнил и о деле. После окончания войны он предпочел остаться за границей и оттуда наблюдать за дальнейшим развитием событий.

С Натальей же приключилась беда. Проживая после войны вместе с мужем в военном гарнизоне, бабушкина сестра тоже пристально следила за жизнью Коллонтай, размышляя, как приблизиться к заветной цели. И тут подвернулся удобный случай – ее мужа-майора уволили за пьянство из рядов Советской армии. Теперь, когда больше не было крыши над головой, семье с пятилетним ребенком был уготован только один путь – к матери майора, ибо вырос разжалованный вояка в военном училище и другого жилья не имел. Гертруда Яновна встретила родственников без особой радости, но пожить пустила. А когда майора ранили в пьяной драке у винного магазина, выхлопотала для невестки место уборщицы у Коллонтай. Но обаяние зла сыграло с Натальей жестокую шутку. Окунувшись в мир русских суфражисток, хранительница вдруг уверовала в истинность их учения и, не устояв перед сомнительными теориями, сама вдохновилась идеями Лилит. И отдала Котю в детдом, закончив свои дни в алкогольном дурмане.

Бабушка Соня прилетела из Магадана, чтобы забрать племянника к себе. В холодном северном климате мальчик долго болел, пугался малейшего шума и верил, что за ним обязательно придет старуха с железными зубами, живущая у него под кроватью и съевшая маму. Имя «Котя» приводило ребенка в неописуемый ужас, и малыша перестали называть так, как звала мать, именуя, как записано в метрике, Романом.

Окруженный любовью и заботой, дядя Рома выздоровел, оттаял душой и увлекся музыкой. Его двоюродная сестра, моя мама, тоже училась играть на фортепьяно, но особых успехов не достигла. В отличие от Ромы, которого рекомендовали к поступлению в институт имени Гнесиных. Дед наотрез отказался переезжать из Магадана в столицу, но бабушка, хоть и осталась без поддержки супруга, все-таки перебралась в Москву, забрав с собой обоих детей. Бабуля устроилась в вечернюю школу учительницей иностранных языков и сняла комнату в коммуналке, со временем ставшую нашим родовым гнездом.

Гало, свечение вокруг Луны в виде знака бесконечности, в тот год потрясло многих любителей астрономии. Не осталась в стороне от этого феномена и бабушка, внимательно следившая за публикациями специализированной прессы в ожидании рождения новой Лилит. Хранительница навела справки и выяснила, что в момент яркой вспышки в ночном небе над Сокольниками в районном роддоме на Стромынке родилась только одна девочка, названная родителями Таней. Уже на следующий день после приезда в Москву бабушка свела тесную дружбу с мамой девчушки, и Танюша, как родная, вошла в нашу семью. И только бабушка знала, что своенравное дитя с медными косичками и есть очередное перерождение дочери Темной Богини, и с помощью Романа, очарованного малышкой с первого момента их знакомства, надеялась держать дочь Гекаты под контролем.

Все вышло так, как бабушка хотела. Ставший богатым и знаменитым, Роман сделал Танюше предложение, и та охотно его приняла. Но вскоре натура возобладала над разумом. Татьяна пришла к выводу, что жить с одним мужчиной, когда вокруг столько возможностей, – невыносимое мученье. И вот, томимая скукой, она разыграла свою смерть. Дядя Рома не находил себе места, но бабушка, зная, что молодая жена не умерла, а просто-напросто сбежала от семейной жизни, не посмела открыть ему правду. Она и маме моей ни словом не обмолвилась об уготованной нам миссии, считая ее слишком мягкой. А вот меня, девушку с крепкими нервами и трезвым умом, способную противостоять реальной опасности, бабуля посвятила в детали этой истории.

Зная развратный нрав женщин-Лилит, бабушка живо интересовалась новинками порнографической индустрии и оказалась права. Как только Татьяна вынырнула в Штатах в роли Мессалины, хранительница связалась с уехавшим на Запад братом и напомнила о его долге перед семьей. Тот нанял частного детектива и отошел в сторону, занятый расширением процветающего бизнеса. Но и это было немало. Так у нас появился информатор, сообщавший об американской жизни мисс Секси Бум.

Вскоре мы узнали, что порнодива на одном из гастрольных выступлений получила визитную карточку от туриста из России Эдуарда Громова. Помимо визитки, русский бизнесмен привлек внимание наблюдателя приметной золотой фигуркой крылатой химеры, которую носил на шее. А вскоре информатор доложил, что после этой встречи Секси Бум захватила идея непременно посетить Москву. Причем желательно подгадать приезд так, чтобы увидеться с Громовым. Кроме того, «американка» проявляла интерес к музею Революционной истории, где хранился гребень, и даже приобрела выставочный каталог. А по-другому и быть не могло – очередная Лилит всегда стремится к наследству Великой Темной Матери, делая все возможное, чтобы его заполучить.

Этого-то момента и ждали мы с бабулей, чтобы, после того как Татьяна завладеет лунным гребнем и золотой химерой, забрать у нее сокровища и вернуть их в ларец. Вскоре нас известили, что у порнодивы появился план. Припомнив, что покинутый ею Роман учился вместе с чиновником из Министерства культуры и тот имеет возможность изъять гребень из музейной экспозиции, Татьяна решила действовать через нашу семью. Частный детектив не дремал, и о каждом шаге противников мы знали наперед.

Так мы узнали, что в игру вступила Юлиана. Похотливый эротоман Константин Туркевич, открывший в центре Москвы стриптиз-клуб, не мог не клюнуть на бесподобную стриптизершу. Такие девицы – товар штучный. Они знают себе цену и при первой же возможности сбегают за границу, рассчитывая подороже продать свой талант и красоту. А тут птица счастья в лице юной красотки с отменной хореографической подготовкой и потрясающим экстерьером сама прилетела в руки Константина, пожелав устроиться к нему на работу, но с одним непременным условием – взять на работу и меня. Причем мой прием в стриптиз-клуб необходимо было обставить так, чтобы все выглядело как чистая случайность.

Естественно, владелец «Эротики» был согласен на любые условия, лишь бы удержать Юлиану в заведении. Надо отдать ему должное, Костя изо всех сил старался быть со мной внимательным и нежным и даже пошел гораздо дальше оговоренных условий, возведя меня в ранг своей любовницы. Наивный, он, должно быть, рассчитывал разбудить ревность в холодном сердце Юлианы. Мой бедный друг не мог предположить, что он всего лишь пешка в руках двух ловких игроков. Лео Фишман может думать что ему угодно, но я тоже внесла свою лепту в нашу партию и подставила свою «пятерку» под машину Кости, чтобы ускорить знакомство. Фишман врет. Он знал, что Секси русская. Иначе почему он не задался вопросом, откуда его жена-мадьярка знает о школьных друзьях русского музыканта? Когда она сбежала и от него тоже, прихватив ворованные артефакты, импресарио понял, что нет смысла подставлять свою шею под удар, покрывая авантюристку, и дал задний ход, открестившись от всего, что с ней связано. И сделал ставку на Юлиану.

Забавно, хоть Татьяна и изменилась, я ее, конечно же, узнала и только делала вид, что в первый раз вижу. Таня тоже старательно прикидывалась, что меня не узнает, без крайней необходимости со мной не общаясь. Меньше всего мне хотелось втягивать в это дело дядю, и без того настрадавшегося по вине своей шлюхи-жены, и я предприняла бесплодную попытку заполучить гребень без помощи Романа. Каюсь, это было ошибкой. Именно в тот день и появился Цацкель. Если бы я сразу пришла по рекомендации Геннадия Кульбицкого, старуха Доридзе тихонечко отдала бы мне гребень и бывший сотрудник даже не узнал бы, кто забрал артефакт. А так он прилип ко мне, как банный лист, и не было никакой возможности избавиться от этого зануды.

С каким умным видом он рассказывал известные всем факты из истории Древнего Рима! Как будто я без него не знаю, что на следующий день после казни Мессалины император Клавдий, сидя во дворце, осведомился, отчего жена не обедает с ним. Когда же ему сообщили, что императрица казнена, Клавдий как ни в чем не бывало продолжил трапезу и больше никогда о Валерии не вспоминал. Овдовев, император женился на матери Нерона, возвращенной им из ссылки сестре Калигулы, и та отравила Божественного грибочками, до которых Клавдий был большой охотник. И уж точно не надо быть доктором исторических наук, чтобы знать, как закончила свои дни матушка распутной Мессалины. Даже школьники в курсе, что свою тетушку, Домицию Лепиду, выросший и ставший императором Нерон казнил по обвинению в колдовстве. Знаю. Все знаю. Тоже историю люблю.

Видит небо, сколько раз я хотела убить этого умника Цацкеля, с видом академика вещающего азбучные истины! Взять и стукнуть кулаком по его блестящей лысине, чтобы дух вон. Когда я стравила горе-ученого с диджеем, то очень надеялась, что крепкий Давид хорошенько отметелит прилипалу и тот перестанет таскаться за мной по пятам. Но натиск толстяка сбил парня с толку, и неугомонный сотрудник музея вышел сухим из воды. И лимонка под дверью Николая Ароновича моих рук дело. Обходя теневых дельцов Рижского рынка в поисках подходящего оружия для усмирения свалившегося мне на голову пассионария, я долго сомневалась, на чем остановить свой выбор – на «макарове» или лимонке. Но, представив, что вынуждена буду своей рукой спустить крючок, я предпочла избавиться от Цацкеля на расстоянии. Не помогло.

К нему домой я ехала с одной целью – подсыпать в сахар мочегонное, рассчитывая, что сильнодействующий препарат надолго выведет спасителя человечества из строя, но, судя по всему, сладкоежка даже не притронулся к сахару. У Николая Ароновича оказалось прямо-таки звериное чутье на опасность. Несмотря на все мои попытки отделаться от Цацкеля, тот с завидным постоянством появлялся рядом со мной и продолжал совать свой нос туда, куда его не просят. Некоторое время у меня даже складывалось впечатление, что Николай Аронович знает о хранителях гораздо больше, чем говорит, и от ревности мешает мне выполнять мою миссию. Но потом я поняла, что он просто глуп и не ведает, что творит.

Он чуть было не испортил все дело, когда Татьяна приехала в высотку к Эдуарду. Стоя под окнами в укрытии, я видела, как генерального вывозили в лес его же охранники, которых перекупила так называемая американка. Бизнес и деньги убитого новая Лилит оставила охране. Ей нужна была лишь подвеска. Американцы полагали, что обезопасили себя, заручившись алиби на момент похищения гребня, которое, конечно же, подтвердили бы и диджей Давид, и сотрудники нашей кухни. И даже дворник Рашид, рассказав о фотоснимках.

Одного они не учли – скрытой видеокамеры, установленной в VIP-гримерной Секси Бум. Аппаратура запечатлела руку порнодивы, на секунду появившуюся в кадре в тот момент, когда охранник Гриша и бизнесмен Эдуард Громов стояли к ней спиной, готовясь делать фотографии. На пленке отлично видно, как Секси Бум взяла со стола гребень и сунула в пакет с бигуди. Конечно, фотоснимки – довольно слабое доказательство невиновности американцев, но, пока бы милиция допросила всех побывавших у Мессалины мужчин, прошло бы изрядное количество времени, и команда Секси Бум была бы уже далеко.

В конце концов кражу бы списали на исчезнувшего в неизвестном направлении Эдуарда Громова, тем более что перед самым Новым годом генеральный директор крупнейшей в России фирмы по торговле медоборудованием взял в банке изрядный кредит. Так называемые «хлопковые» кредиты – дело обычное для теневого бизнеса в наши дни. Деньги взял – и скрылся. Без вести пропал. И никому ничего не надо отдавать. Однако кредит тут ни при чем. Громов скрылся не просто так. Ему помогли. Гастролеры даже не догадывались о съемке, которая велась в подъезде сталинского дома в тот момент, когда персональный шофер с личным охранником выносили господина Громова из его квартиры, а Татьяна шла за ними следом и подтирала кровавые следы. Я собиралась показать американцам эти кадры с видеокамер перед самым их отъездом и в обмен на пленки потребовать реликвии.

Само собой, что аутентичный гребень не вернулся бы в музей. Я уже договорилась с непревзойденным мастером ювелирных дел, способным за пару дней выполнить точную копию лунного гребня, и после праздников подделка должна была сменить оригинал, в то время как настоящий гребень упокоился бы в резной шкатулке рядом с драгоценной фигуркой химеры. Роман вообще не должен был ничего узнать. Он должен был лишь связаться с Кульбицким. И все. Все!

Но неугомонный борец за светлое будущее человечества, Николай Аронович Цацкель, экстрасенс-самоучка, все лез и лез не в свое дело, пока не довел ситуацию до катастрофы. Ума не приложу, как его пустили в клуб и почему позволили вести в зале съемку? Должно быть, он проник в «Эротику» в тот момент, когда охранник Григорий проводил время у Мессалины. И на съемку не обратили внимания, ибо все были поглощены великолепным шоу и неожиданным скандалом.

И разве я могла предположить, что «тот человек», о котором мне рассказала Элька, – это вовсе не милый мальчик Денис, а развратная Секси? Подумать только! Я сама толкнула свою девочку в объятья новой Лилит! Когда только эта тварь успела заморочить моей дочери голову? Я уверена, что Секси знала, что делает, когда подстерегала Эльку, чтобы как бы невзначай бросить пару комплиментов и завести с ней знакомство. Дочь Темной Матери в который раз соблазнила хранителя. В данном случае – хранительницу, чтобы устранить угрозу в ее лице. И не помогли ни строгое бабушкино воспитание, ни врожденные Элькины порядочность и скромность. Чары Лилит порой сильнее здравого смысла. Против них бывает невозможно устоять.

Элька! Моя Элька! Милая девочка! Как я тебя люблю! Я не сумела уберечь тебя от беды, ибо была занята гребнем и подвеской. Эти реликвии точно поработили нас. Члены моей семьи только и делают, что гоняются по миру, собирая артефакты в ларец и пытаясь уберечь их от Лилит. Но дочь Тьмы снова и снова находит способ завладеть своим приданым. Я могу прямо сейчас подобрать их из снега и убрать в ларец. Только надолго ли? Рано или поздно они ведь снова попадут в руки той, кому предназначены.

Хранители больше не могут ничего сохранить. Бабушка серьезно больна, ее брат стар и бесплоден, моя мать вышла из детородного возраста. Моей нежной, любимой Эльки больше нет. Без нее я тоже не буду жить. Род Исаака Леви закончен. Наших предков изрядно помотало по миру, и нигде они не находили покоя и счастья, точно гонимые неведомым проклятьем. От некогда благородной фамилии остались лишь устные легенды, передаваемые от матери к сыну и дочерям, рассказываемые бабушкой внучке. Видно, я тоже оказалась слаба, ведь я всего лишь обыкновенная женщина, дочь земной Евы, и для меня убить пусть даже Николая Ароновича – это за гранью добра и зла. Для меня свята жизнь человеческая, а единственно возможное счастье – это любовь к своему ребенку.

Размазывая по щекам слезы отчаяния, перемешанные с тушью, и стараясь не смотреть на изуродованные аварией тела, я шагнула на шоссе и стала ждать. Мы с моей девочкой могли бы попытаться все изменить. Но поздно о чем-то сожалеть. Пусть остается в снегу рядом с обломками машины и телами дорогих мне людей то, что хранило шаткое равновесие в бессмертной душе Лилит. Гребень и химеру найдут посторонние, и артефакты непременно попадут к своей новой хозяйке. Мир повернется вспять. И не моя вина в том, что с этой минуты отныне и навсегда законы Великой Темной Матери будут править Вселенной.

И пусть все катится к черту! Мне нет до этого дела. Пусть воскреснут Содом и Гоморра! Пусть на землю придет безумие и матери отвернутся от детей, а дети – от родителей. И мужчины станут брать себе в жены мужчин, а женщины выходить замуж за женщин. В однополые пары отдадут малышей, отнятых в нормальных семьях, и детям в младших классах станут объяснять, как надевать презерватив и что после этого делать. И так будут множиться выродки, не способные ни зачать, ни родить, ни воспитать своих детей. Землю заполнят сибариты, знающие одни лишь наслаждения. И мир, живущий по законам Лилит, умрет без старых добрых семейных ценностей, но мне на это плевать. Пусть этого мира вообще не станет. Я уже не хочу ничего. Ничего!

Темноту горизонта осветило далекое зарево фар несущейся по шоссе машины, и на меня снизошло умиротворение. С каждой секундой сокращалось расстояние между мной и стремительно приближающимся автомобилем, который принесет избавление от этой жизни, лишенной смысла без моей девочки. Я закрыла глаза, чувствуя, как на горящее лицо падают ледяные снежинки. Короткая вспышка боли – и я соединюсь с Элькой.

– Мама?

Чуть слышный шепот дочери вернул меня к действительности. Я обернулась и пристально вгляделась в кровавое месиво, состоящее из человеческих тел и кусков железа. Аккумулятор сел. Фары «Жигулей» больше не подсвечивали окрестности. На черном зимнем небе висела низкая луна, еле-еле освещая останки машин и людей. Должно быть, показалось. Вот так и сходят с ума. Подожди, милая. Уже скоро, Элька! Уже скоро.

– Мамочка, мне больно!

Протяжный всхлип и стон. Не может быть! Она жива! Жива! Я кинулась к такси.

– Элька! Потерпи, родная, я сейчас!

Дернула на себя перекошенную дверцу автомобиля, приоткрытую ранее, и ринулась в салон. В висках стучало: «Жива! Жива! Жива!» Элька выпала из машины. Дрожащими руками я ощупывала ее тело. Вроде бы цела. Только нога распухла над сапогом. И кровь на ней чужая. Кровь Секси Бум.

– Сейчас, сейчас, моя девочка!

Я бросилась к дороге. По пути подняла из снега и, обтерев, спрятала лунный гребень и золотую химеру в карман пуховика. Выбежала на шоссе, размахивая руками и привлекая внимание летящей на меня машины. Силы вернулись ко мне, хотелось свернуть горы.

– Эй! Помогите! Там авария! – кричала я. – Пострадали люди! Моя дочь ранена, нужна срочная помощь!

Теперь все хорошо. Элька со мной. Мы вместе. Мы еще зажжем огни на нашей елочке! И ни за что не допустим, чтобы мир поглотила тьма.

Сноски

1

Носилки, используемые в Греции, Риме и Азии для переноски людей.

2

Египетская богиня Изида была сестрой и женой бога Осириса и родила от него Гора, считавшегося прародителем египетских царей.

3

«Dr. Martens» – английская фирма, выпускающая культовую молодежную обувь.

4

Женский головной убор в виде длинного вязаного воротника, модный в девяностые годы прошлого столетия.

5

Полый внутри амулет, надеваемый на шею и содержащий священные атрибуты.

6

Фантастическое чудовище, состоящее из частей разных животных.

7

Тысяча шагов (лат.).

8

Берегись собаки (лат.).

9

Здравствуй (лат.).

10

Открытое пространство в римском доме, окруженное с четырех сторон крытой колоннадой.

11

В древнеримской мифологии боги – хранители домашнего очага.

12

Длиннополая туника без рукавов и с поясом, в которой ходили благородные матроны.

13

Лемуры – в верованиях древних римлян злые мертвецы, духи людей, при жизни совершивших преступление и не упокоившиеся после смерти.

14

Даю, чтобы и ты мне дала! (лат.)

15

Комедийный театр.

16

Рабочий кабинет хозяина дома.

17

Обеденный стол с ложами по трем сторонам для возлежания во время еды, а также помещение, в котором он находился.

18

О времена, о нравы! (лат).

19

Бар на Новом Арбате.

20

Член почетной жреческой коллегии, выполняющий официальные государственные гадания.

21

Три богини человеческой судьбы в древнеримской мифологии.

22

Владелец школы гладиаторов.

23

По старинному обычаю, роль жреца храма Дианы, именуемого царем Неми, мог исполнять только беглый раб-преступник, в единоборстве убивший своего предшественника.

24

Подставные актеры выбегали на сцену в антрактах и пародировали действия главного героя, забавляя публику.

Content

Мария Спасская
Черная луна Мессалины

Сноски