Алиса Ганиева

Салам тебе, Далгат! (сборник)

Салам тебе, Далгат!

Салам тебе, Далгат!

Повесть

1

Сразу попав в тесноту, Далгат почувствовал себя плохо, но обступающие навесы спасали от солнца. Сначала его как будто обхватили стиральные порошки, куски хозяйственного мыла, выжигающие глаза солнечным отсветом щетки для посуды из проволоки, шампуни, резинки для волос, целлофановые пакеты с хной и басмой, лавровые веники. Потом неожиданно и пестро со всех сторон нависли бюстгальтеры с гигантскими чашечками, ворохи разноцветного, дешевого женского белья, два раза Далгата сильно защемило двумя крупными женщинами, выбиравшими себе что-то в проходе. Торговка лет сорока, с золотым зубом, взмахнула красными панталонами перед его лицом: «Молодой человек, купи себе – не пожалеешь» – и затряслась от смеха. Соседки шумно захохотали вслед.

Вырвавшись из тесных рядов, Далгат оказался снова на ярком солнце, и тут же его чуть не сбила грязная железная тележка, вылетевшая, дребезжа, из-за поворота – ее гнал перед собой неопрятно одетый человек. «Расходись, расходись!» – кричал он низким и грубым голосом, который перекрывался из динамиков криком местной мегазвезды. «Бери, хорошие, женщина, очень хорошие», – захлебываясь, нарастало со всех сторон. Черные от загара, измученные торговлей под жарящим солнцем, прикрываясь от неба кусками картонки, тут и там сидели и стояли торговцы. Кое-где попадались мужчины, спрятавшиеся в тени «КамАЗов», а из кузовов скатывались спелые и тяжелые арбузы и дыни. «Слаткий априкос» – читал Далгат пьяными глазами.

Красными горками лезла в глаза малина, рваными бумажными обертками лежал зеленый молодой фундук, солдатскими отрядами громоздились лихо уложенные пирамидки оранжевой хурмы, груш, яблок, помидоров, тут же рядом стручки фасоли, крупные, мелкие, продолговатые, фиолетовые, зеленые и почти красные виноградные кисти. Ходил, зачем-то нося длинную плеть, усатый сборщик налогов.

Рядом с товаром, выведенные на куске бумаги шариковой ручкой, лепились названия сёл, откуда их привезли: «Гергебиль», «Ботлих», «Ахты»… Под прилавками, между раздавленными гранатами и персиками ползали полуслепые и блохастые котята. Распаренные и уморенные, с возбужденно бегающими глазами, вокруг двигались люди. Осторожные старушки с аккуратными хвостиками, утомленные девушки в блестящих вечерних платьях, на каблуках и с ведрами огурцов в руках, парни в спортивках, дамы с вуалетками. «Бери, парень, зелень, бери! Петрушка, кинза, укроп! Все свежий!», «Парень, смотри, какая картошка, хорошая, не червивая, взвесить тебе?», «Подходи, откуси абрикос, на, пробуй», «Возьми тоже на пробу, парень, яблоки сочные, некислые». Впереди, преграждая Далгату путь, шла слегка разболтанная женщина в соломенной шляпе.

– Женщина, какая шляпа у тебя, дай примерю, – пристала к ней продавщица морковки.

Схватила тут же шляпу, надела на неухоженную голову, стала вертеться, соседки подошли, стали поправлять поля. Хозяйка шляпы растерянно тянула к ним руки. Созерцательно и добро улыбающийся торговец выплюнул разжеванную веточку, закричал через проход:

– Забери у нее свою шапку, женщина, у нее руки грязные, запачкает тебе всё!

Далгат прошел мимо и свернул в пахнущий кровью, но темный и прохладный мясной павильон, где с потолка нависали длинные телячьи, бараньи и прочие туши, где тут и там работал ловко и споро топор. «Бери, молодой человек, отличная баранина», «Куры берем, куры берем». В рыбном отделе трепетали еще живые рыбы, ловя последний воздух большими губами, торговки живо обрабатывали и чистили, блестела чешуя. Мужчина в грязном синем фартуке бил большую рыбу головой о прилавок.

Впереди, мельком, – знакомый полупрофиль, длинная, толстая, рыжая, почти до колен коса. Саки́на шла, чуть отставая от матери, косясь на прилавки, в белых костлявых пальцах висели пакеты с мясом, на пакетах – смуглая женщина с курчавыми волосами и красные латинские буквы. Далгату живо захотелось схватить у мясника нож, пойти вприпрыжку следом, а потом, не давая обернуться, грязным, испачканным кровью ножом отрезать толстую косу, чтобы девушка кричала, плакала, чтобы собралась круглоротая, любопытствующая толпа. Желание было неодолимым. Далгат даже представил, как повернется ее сухая, с хронически синими веками мама, как почернеет от гнева и удивления.

Сакина пробиралась к бело-прямоугольному, слепящему солнцем выходу, из тени на жару, мыслей в голове практически не было. Вчера ходила к портнихе шить юбку, портниха удивлялась, что она не красится. «А почему не красишься? Ну, когда нежарко, наверное, да? Чуть-чуть?» Потом рассказывала о жене своего брата, который не послушался советов родственников, женился на девушке другой национальности, а та, лентяйка и хамка, лежит беременным животом кверху, мажет крем от растяжек, делает маникюр, по хозяйству и не пошевелится. «И страшная она, я тебе говорю, – твердила портниха, – и волос у нее на теле много, даже на спине растут. Я ей говорю, иди к эндокринологу, а она, такая, иди лучше своему сыну сопли подотри! Не, скажи, наглость же, да?» Юбка вышла совершенно возмутительной и разъезжалась по швам.

Сакина была его однокурсницей. Далгат неумело преследовал ее любовными записками и, получив в ответ лишь издевательства, быстро возненавидел. Увидев Сакину на базаре, он почувствовал, как начинает злиться и краснеть. Чтобы успокоиться, Далгат быстро прошел рыночные закоулки с квохчущей живой птицей и козами и сунулся в исламский магазинчик, тесный, как конура, полный мелодичных молитвенных песнопений на арабском, звучащих из приемника. Раздвинув бренчащие ряды четок, выглянула старая продавщица. Далгат делал вид, что с интересом разглядывает литературу, амулеты, тюбетейки. Там были часы, указывающие время намаза и направление Киблы, электронные четки, сурьма и капсулы с маслом черного тмина. Чтобы не выходить с пустыми руками, Далгат заплатил тридцать рублей и купил корень дерева арак, которым чистят зубы.

На улице он снова впал в оцепенение. Стали вспоминаться ежевечерние религиозные передачи, которые вел безграмотный и косноязычный алим, носящий духовное звание. Вот молодой муфтий был умен и образован, но его убили. На передачах этих говорили о джиннах и сурах, о том, что можно, и о том, чего нельзя. Звонили в студию. Мужчина спрашивал, допускается ли, ложась спать, поворачиваться спиной к Корану. Девушка интересовалась, в какой цвет по шариату можно красить ногти.

– Салам, Далгат, движения не движения[1]? – путь Далгату преградил улыбающийся одноклассник с поломанным ухом.

– А, салам, Мага, как дела?

– По кайфу, же есть. Трубка с собой у тебя?

– Да, – Далгат, нащупал в кармане мобильник.

– Ты не обессудь, особо копейки тоже нету, надо кентам позвонить, там этот, один аташка[2] с Альбурикента, бычиться начал. Раз стоим, он обостряет. Я его нежданул, он по мелочи потерялся. Бах-бух, зарубились мы с ним, короче. Я его на обратку кинул и поломал, короче. Теперь он со своими на стрелку забил буцкаться, и мне джамаат[3] собрать надо.

Говоря с Далгатом, Мага взял у него включенный телефон, что-то высказал по поводу его модели и мощности и вдруг завопил в трубку:

– Ле[4], Мурад, салам! Это Мага. Че ты, как ты? Папа-мама, брат-сеструха? Я че звоню, этот черт, же есть, который Исашки брат! Махаться хочет! Ты сейчас где? Давай, да, подъезжай на Двадцать шесть[5], кувыркнем их. Я его выстегну! Братуху тоже позови и Шапишку. Пусть приходят. Давай, саул тебе! На связи тогда!

Мага нажал на отбой и начал мять какие-то кнопки.

– Чиксы есть у тебя здесь?

– Нет, новая трубка.

Мага вгляделся в Далгата, обнажив здоровые зубы в улыбке.

– Ле, че ты, как дохлик? На качалку не бывает? – восклицал Мага, дружески хлопая Далгата по спине и плечам. – Садись со мной, мне пахан тачку отдал, с пацанами пять на пять выскочим, потом по Ленина вверх-вниз прокатимся.

– Мне тут рядом надо, – сказал Далгат, идя за Магой к новенькой иномарке, – подкинешь меня?

– Базара нет, – улыбнулся Мага.

Когда они сели, машину обступили узбекские дервиши-попрошайки, до этого сидевшие на тротуаре, поедая перепавший им откуда-то арбуз.

– Садаха, садаха, – ныли смуглые дети-оборванцы, протягивая грязные руки в раскрытые окна автомобиля.

– Э! – заорал Мага мамаше-узбечке. – Забери, да, их отсюда!

– Садаха́[6] давай, садаха, ради Аллаха, – упрямо заныла узбечка, отвлекаясь от арбуза.

– Ё[7], ты меня богаче, же есть, – заорал Мага и, повернувшись к Далгату, сообщил: – Жируют здесь. Хлеба не возьмет она, только деньги ей давай!

Узбечка, будто услышав эти слова, встала и протянула:

– Хлеба дай, съедим, съедим, Аллах вора побьет, мы не воры…

Но Мага уже никого не слушал и, неожиданно дав по газам, помчался вперед, сквозь беспорядочный дорожный поток, совершенно не замечая светофоров. Они мигом оказались на повороте, где машина с визгом повернула налево и выехала на встречную полосу, игнорируя свист гаишника.

– Свистят, – заметил Далгат, вцепившись в сиденье.

– А, ниче не станет, мой пахан их всех сделает, – сказал Мага, не сбавляя хода и роясь одной рукой в музыкальных дисках.

Улица огласилась вокалом аварской певицы.

– Ай, лазат[8]! – крикнул Мага Далгату.

Вдруг машина с визгом остановилась, и Мага, опустив стекло, стал перекрикивать музыку:

– Девушки, девушки, подвезти не надо вас?

Мимо медленно шла группа эффектных девушек в броской одежде, блестящих туфлях и с отутюженными стрижками.

– Э, вы че, глухие что ли, тормозите, да! – кричал Мага.

– Нам не по дороге, – смеясь ответила одна из девушек, вальяжно поправляя волосы.

– Поехали, Мага, – сказал Далгат, вспоминая Сакину.

– Еще увидимся! – пообещал Мага девушкам и снова завел машину.

– Едем с Нуриком мимо Анжи-базара, две кентухи идут, – говорил он Далгату, чуть убавив надрывающуюся певицу, – то, се, полчаса за ними ехали, а одна другой говорит, типа сядем, же есть, нормальные пацаны, нас довезут.

– И чего? – спросил Далгат.

– До Манаса доехали, на пляже песок грамотный. Купаться их зовем. Эти курицы начали бычиться, Нурик одну схватил, она возникать стала. Нурик ей орет, мол, своим ротом нормально разговаривай, она орет типа братуху позовет. Бу-ва-ха-ха! – засмеялся Мага.

– Ну, чем закончилось? – спросил Далгат.

– Ну так, по мелочи движения сделали. Нурику лешка досталась, а у меня чикса-бикса такая была. Покурить им дали тоже. Они сначала возникали, потом как стали ха-ха ловить. Я одну узнал, она с Идриса двора, теперь ее там пацаны не оставляют, – смеялся Мага. – А тебе покурить достать не надо?

– Нет, баркалла[9], – отвечал Далгат, – здесь останови.

Далгат вылез из автомобиля на одной из глухих улочек.

– Ле, нормально веди себя, да, – вылез за ним насупленный Мага.

Далгат, почувствовав, что поступает неправильно, протянул руку для салама. Мага взял его руку и полушутливо-полусерьезно сделал неуловимое движение, положил Далгата на лопатки, прямо на асфальт.

– Ле, че ты слабак такой? Не знаешь? Даги – сила! – снова развеселился Мага.

– Кто не с нами, тот под нами, – улыбнулся Далгат, вставая и отряхиваясь. – Хорошо, что подвез. Удачи!

– Ехал я, не теряйся! – крикнул напоследок Мага. Эстрадная песня с бухающей аранжировкой рвала Далгату барабанные перепонки. Автомобиль, подпрыгивая на ухабах, скрылся из виду.

2

Оставшись один, без Маги, Далгат стал вспоминать, который из беспорядочно налепленных друг на друга домов принадлежит Халилбеку. Глиняные хаты чередовались с особняками, большей частью еще не достроенными. На тротуаре тут и там лежал строительный песок, щебень и кучи мусора, а по грязной проезжей улице бегали дети в рваных трусах и с болтающимися на шее амулетами в виде кожаных треугольников.

У ворот с надписью «Ахвах – сила» болтали женщины в дешевых платках и байковых халатах. Осмотрев Далгата с ног до головы, закричали:

– Кого ищешь, парень?

– Халилбека дом! – закричал в ответ Далгат.

– Вон угол же есть? Туда прямо иди, там красный кирпич будет. Дома они.

Пройдя несколько шагов до угла, Далгат заметил шпану, сидящую на корточках вдоль обочины. Их было пять или шесть, и все сплевывали под ноги. Завидев худосочного незнакомца, группа оживилась.

– Ле, салам не бывает? – спросил рыжий в красных шортах, окликая Далгата.

– Ассалам алейкум, – сказал Далгат, приближаясь и протягивая им руку как можно небрежнее.

– Трубка есть поиграться? – спросил рыжий, шлепая его по ладони, но не вставая.

– Нету трубки, в ремонте.

– За слона отвечаю, есть у него, – встрял другой охломон, выгребая из кармана семечки и лениво щурясь на солнце.

– Эээ, – возмутился рыжий, – ты че там мутишь, маймун[10]? Трубку дай, я сказал!

– Не дам, – не сдавался Далгат, решив стоять до конца. – Я братуху сейчас позову.

– Я твоего братухи мир топтал! – взвился рыжий. – Че стало, ле?

– Ниче не стало! – выдал Далгат.

– Э, Ибрашка, скажи, да, ему, – рыжий, кажется, был возмущен до предела.

– Суету не наводи, да, здесь, – сказал Ибрашка, угрожающе вставая и показывая резиновые тапочки на босу ногу, – че за хипиш?

И внезапно заломил Далгату руки.

– Ты с ним бакланиться будешь? – спросил кто-то из компании.

– Да я ему пощяк с ноги дам!!! – сплюнул Ибрашка и задергал Далгата в разные стороны.

Его еще не били, но уже тормошили, обступая со всех сторон и мешая друг другу. Упорней всего прорывался рыжий.

– Ты че понтуешься? – хрипел он Далгату, тыча ему в лоб здоровую пятерню.

Сзади послышался мальчишеский крик «Махня!», и Далгат увидел, как зеваки бегут к ним с соседних улиц. Бросились разнимать. У Далгата упала кожаная папка, и кто-то наступил на нее кроссовкой. Какой-то лех в спортивках с важно-серьезным лицом пытался расцепить Далгата и рыжего. Рыжий толкнул леха локтем в нос, за что получил нежданчик по ребрам. В шуме и гвалте кто-то закричал:

– Сабур[11], пацаны, это Хаджика Белого брат!

Далгат почувствовал, как толпа слегка расступилась, а потом увидел самого Хаджика, сына Халилбека, и двух его приятелей. Тот, что слева, держал напоказ дорогой телефон, в котором что-то урчало. Хаджик был накачан и выглядел модно. Светлые волосы слегка отпущены на затылке, на ногах – отполированные лакские туфли с цепочкой.

– Ле, вы че моего братуху обижаете? Че за непонятки? – бросил он толпе.

– Это Русик на него наезжал, – рассерженно заорал кто-то высоким голосом.

– А че я? За родные слова отвечаю, я ему слова не сказал. Трубку попросил, он быковать начал, а потом на измены сел! – закричал Русик, подтягивая красные шорты. – Э, пацанчик, нормально делай – нормально будет, понял, да?

Он обхватил Далгата своей толстой рукой, как бы показывая, что они друзья.

Далгат вырвался, поднял пыльную, со следами чьих-то ног папку и пошел к Хаджику.

– Э, ты че кисляки мочишь, хIйван[12]! – заорал ему рыжий.

– Ты че сказал? – нахмурился Хаджик, нащупывая что-то в кармане.

– Я че, я ниче, – зарядил рыжий.

– Будешь еще возникать, я тебя в натуре выстегну, – погрозил Хаджик, оставив карман в покое, и отвел Далгата к черным воротам, за которыми виделся краснокирпичный домик.

– Что, уронил тебя этот бык? – спросил Хаджик. – Ты с ними не связывайся. Этот Русик – вообще камень.

– Уезжаешь сейчас? – спросил Далгат.

– С пацанами по городу проедемся, ты в дом заходи, Арип тоже дома. Цинкани, если чо, я тебя подвезу куда надо.

– Баркалла, – сказал Далгат, прощаясь с Хаджиком за руку.

– Проблемы будут – обращайся.

Хаджик пошел к друзьям, бросив крепкое словцо в сторону расходящегося сборища. Все трое сели в иномарку и рванули за угол.

3

Далгат поспешно зашел в ворота и оказался в маленьком внутреннем дворе с торчащим из земли краном около небольшого двухэтажного строения. Второй этаж был не доделан и пах известкой. Из дома вышла тетя Наида и подошла обниматься.

– Вай, Далгат! Где был? Что такой помятый? Как мама? Заходи, сейчас хинкал будет.

На стене комнаты, под лепным потолком, висел ковер с вытканным портретом имама Шамиля в папахе. Под ним, на диване, обложенном декоративными подушками, сидел тяжелобровый Арип, старший брат Хаджика. На голове Арипа красовалась темно-синяя тюбетейка, вышитая золотом.

– Где тебе футболку растянули? – спросил он, здороваясь с Далгатом.

– А, здесь, приставать начали у вашего дома. Хаджик мне помог.

– Куда он поехал снова?

– По городу, говорит, прокатится.

– В ад он прокатится, – хмыкнул Арип, – сколько я ему говорю, не езди с этими шакалами, а он хай-хуй поднимет и едет на движения… Ты, Далгат, не начал еще молиться?

Далгат тяжело вздохнул:

– Я же тебе говорил…

– Ты сюда слушай, я тебе всю дорогу говорю, чтобы ты молиться стал, ты че меня не чувствуешь? – нагнулся к нему Арип. – Вот ты этих аташек видел у ворот? Хажи, машалла́[13], траву не пробует, а то я его поломаю. А эти ослы мажут, или просто сидят, бакланяться, или к девушкам пристают полуголым. Куда катится этот кяфирский мир, скажи? Клубы здесь понастроили, дискотеки, женщины посмотри, как ходят! Это что такое? Если бы у нас шариат был, этого наджаса[14] бы не было здесь, скажи?

– Бесполезно с тобой говорить, Арип.

– Мой долг тебя наставить. Совершающий получает вознаграждение, оставляющий получает наказание. Из одного хадиса мы знаем, что человек будет семьдесят лет лететь ко дну ада лишь за одно неправильное слово, а что говорить за наказание про дела?

– Я не верю в сказки про Пророка, – сказал Далгат.

– А ты знаешь, что было с одним мужчиной, который был коммунистом, а потом поверил? Он очень молиться стал, его все мавлиды петь звали. Он очень хорошо мавлиды пел. И, раз, один день ему говорят: ле, у нас родственник умер, приезжай в Буйнакск на мавлид. А другие говорят нашему сыну сунат[15] сделали, приезжай в Дербент на мавлид. И он, это, в один день был одновременно и в Буйнакске, и в Дербенте.

– А как узнали?

– Как узнали… Друг другу звонят: салам – салам. Один говорит: у нас тут в Буйнакске Надыр зикр читает, а другой говорит: нет, у нас он, в Дербенте… Клянусь! – говорил Арип. – А про имя Аллаха на помидорах знаешь?

– Нет.

Арип достал свой распашной мобильный и, чем-то щелкнув, показал Далгату экран, на котором крупным планом изображался помидор без кожуры. Белые прожилки на помидоре изгибались в некое подобие арабской вязи.

– Видишь? – сказал Арип, торжествуя. – Здесь написано «Аллах». Этот помидор у праведных людей вырос.

– Фотошоп, – бросил Далгат.

– Какой фотошоп! – взвился Арип, вынырнув из спокойствия. – Я тебе говорю, настоящие помидоры, ле! А про человека, который молитвы слышал, знаешь?

Далгат махнул рукой.

– Нет, слушай, мы знаем, что все – и животные, и растения – каждый день воздают хвалу Всевышнему, и этот человек, моего друга земляк он, стал слышать, как животные и растения говорят «Лаиллаhаиллалаh»[16]. Он спать не мог, же есть, и поехал к Саиду Апанди в Чиркей, и тот ему сказал, что это великий дар. Но он попросил Апанди снять этот дар… Много доказательств есть. Тот американец-космонавт, который в космосе был, он азан слышал. Все это знают!

– Арип, дураки говорят, а ты веришь…

– Ты Камиля знаешь с Изберга?

– Знаю, и что?

– Вот он дурак. Из-за таких, как он, ислам не любят. Он за джихад говорит, только всё неправильно. Фетвы[17] мне по аське присылал. Я ему говорю: ле, Камиль, вставай на верный путь, ты что? Не послушал он никого, в лес ушел. Все грехи, говорит, сауны, взятки, туда-сюда, от России, надо шариат сделать и неверных убивать.

– Ты тоже так думаешь? – спросил Далгат.

– Про шариат они правильно говорят, но с Россией надо быть, харам[18] от нашей верхушки идет. Верхушку надо поменять. Одну нацию поставят, же есть, и начинают воровать от души. А если голову отрубать за каждую взятку, не брали бы.

– Вот ты их поучи сначала морали, – сказал Далгат, – или они лучше меня, раз намаз делают и в хадж за товаром ездят?

– По ним не суди! Если какие-то мануфики намаз делают, потом грабят, это не значит, что ты не должен намаз делать. К шейху сходи, он тебе все объяснит.

– А Камиля что к шейху не послал?

– Камиль уже всё, пропал он. Ничего не читал по исламу, ничего не знал, только всех кяфирами обзывал. У них в семье копейки тоже не было, они за сестру в вуз на лапу всем тухумом[19] собирали. Вот он стал вахов слушать. А вахи – они же не истинные моджахеды, у них ислам неправильный. За то, что невинных людей убиваешь, в рай не попадешь. Вот таких, как Камиль, молодых, на смерть ведут. Это Америка им деньги дает, чтобы они наших пацанов убивали и против России войну делали! Они шейхов отрицают, мавлиды, святые места, устазов[20]… Только чужими руками убивать хотят!

– Войска бы только не пришли сюда, – сказал Далгат.

– Вай, не говори! Еще хуже будет! – воскликнул Арип. – Отвечаю, каша будет здесь! КТО[21] знаешь, как у нас проходит? Раз Осман звонит мне, типа приезжай на Батырая, такой базар здесь. А пробки же есть же, я ехать не успеваю, кричу ему, типа, че тама, че тама. Осман говорит, здесь в квартире, говорит, операция была, никого не разогнали, трупы при всех вынесли, машины стоят, кругом хай-хуй, людей полно. Тела боевиков на улице лежат. Один вах еще жив был, сразу его автоматом сделали, спецназ трупы добил, потом начал народ разгонять. По машинам бьют, на людей наезжают. У Османа друга вмятина осталась на капоте. Че за беспредел, скажи? Одного хотя бы ваха оставили бы, им что, информация не нужна, что ли? Народ че заранее не убрали оттудова? Хампец нам будет, если этому спецназу волю дать, отвечаю.

– И наши менты не лучше, – начал Далгат.

– Наш сосед же есть, Джамалудин, девяносто лет ему, в больнице операцию ему сделали, и внук у него, короче, Муса, грамотный пацан. Всегда нашей матушке сумки таскал с базара. И это, раз приходят к нему в масках. Обыск, туда-сюда. Почему, зачем – молчат, ордер не показывают. Уехали и Мусу с собой забрали. После этого паспорта пропали, деньги пропали, у старика тоже. И это, не отпускают Мусу ни в какую. Его отец в ментуру пришел, там ему начальник ОВД говорит, мол, клянусь Аллахом, сына вашего не тронут, уходите. Врал он. Они Мусу все ночи подряд избивали, душили, током били, зубы рвали, заставляли признания делать, что он вах. Адвоката к нему не пускали. Потом из спецназа трое взяли, увезли его на трассу, там избивали тоже, оскорбляли, туда-сюда. Отец его потом узнать не мог. Две недели пацан раненый в камере лежал у этих хайванов. Далгат, ты скажи, их как после этого оставлять?

Далгат сидел подавленный и молчал.

Тетя Наида внесла пышный аварский хинкал, куски сушеного мяса, творог с чесноком, аджику и черный урбеч из льняных семян. Села в кресло, обтянутое цветастым покрывалом, подобрала валяющийся в кресле пульт.

– Что, Арип, – сказала тетя Наида, – телевизор можно включить?

– Включай, что спрашиваешь, – отвечал Арип, прошептав обычное перед едой «бисмиля».

Далгат понял, что голоден, и принялся быстро обмакивать куски теста в соус.

Пощелкав стертыми кнопками, тетя Наида попала на какой-то дагестанский клип. Восходящая звезда даргинской эстрады крутила бедрами и пела про красивые улицы Махачкалы, по которым ходит ее любимый.

– Нах босе![22] – бросил Арип, вгрызаясь в кусок мяса.

Певица убралась, и на экране показался мэр и мятые лица чиновников. Кого-то отчитывали за очередной сбой подачи электроэнергии и воды, кого-то за горящие мусорные баки. Мэр был грозен, чиновники трусили.

– У вас есть вода, Далгат? – спросила тетя Наида.

– Не знаю, домой не забегал еще.

– У нас месяц не было, потом только горячая пошла, нам Сохраб от себя канистры возил.

– А дядя Халилбек скоро придет? – спросил Далгат. – Мне нужно ему одну папку передать.

– Ты лучше ему сам передай, – сказала тетя Наида, – он сейчас в республиканской библиотеке должен быть, там какую-то книжку презентуют, я слышала.

Со двора послышалась громкая музыка.

– Хажи! – закричала тетя Наида.

– Я[23]! – раздался голос Хаджика.

– Кушать иди!

В комнату вошел веселый Хаджик и запрыгал на месте, боксируя воздух.

– Че тухлые такие? – прыгал Хаджик.

– Идем, пять сек побазарим, – сказал Арип, вытирая заросший подбородок и выходя из комнаты вместе с дурачащимся братом.

– Иди там быстро поешь, Хажи, потом Далгата отвезешь, – крикнула им вслед тетя Наида и спросила Далгата с улыбкой: – Ты Магомеда сына свадьбу видел?

– Нет, – ответил Далгат сонным голосом.

– Я тебе сейчас чуть-чуть покажу, – сказала тетя Наида, всовывая очутившуюся в руках кассету в видеомагнитофон.

На экране заплясали какие-то знакомые фигуры. Взрослые и молодые. Тетя Наида нажала на стоп-кадр и обернулась к Далгату.

– Что? – спросил Далгат.

– Это Мадина, твоего дяди Абдулы дочка, на медицинском учится. Нравится?

На экране, подняв руки кверху, застыла девушка, гладко причесанная, в открытом вечернем платье.

– Оставьте, да, тетя Наида, – занервничал Далгат, – не нравится.

– Что не нравится? Посмотри, какая красивая, и дома все умеет…

Далгат встал с дивана и направился к выходу.

– Подумай, – слышалось за спиной, – свой дом строят, скоро достроят, участок в горах есть.

В прихожей Хаджик уже надевал начищенные лакские туфли.

– Трубку посеял. Когда дрались, наверное, – сказал Далгат.

– Не паникуй, я сегодня разберусь с ними, – ответил Хаджик, – я их опрокину.

– Нух битаги[24], Далгат, сегодня свадьба у Залбега, может, там увидимся, – сказала тетя Наида.

Арип на прощанье крепко пожал руку и сказал:

– Вещи делай, вещи! Подумай о Всевышнем. Вот держи Фарз айн.

Арип протянул Далгату тонкую книжечку с описанием молитвенной техники.

Далгат сунул ее в папку, пообещал почитать и пошел за Хаджиком.

Стало ветрено. Далгат смотрел, как за стеклом автомобиля летают по грязному городу картонки и целлофановые пакеты. Девушки, разодетые как продажные женщины, придерживали юбки и волосы. Хаджик смотрел на них и хохотал:

– На них, на них смотри!

Несколько раз он вылезал из машины, чтобы поздороваться со знакомым джамаатом, толпящимся на тротуаре или выписывающим круги на авто.

– Четкая тачка, правда? – хвастался Хаджик. – Я на ней за десять минут кого хочешь подцеплю. А ночью вообще атас, я с пацанами вовсю дрифтую. На скоростях по всем улицам.

– А что, светофоры не работают? – спросил Далгат.

– Оставь, да, какие светофоры, сейчас даже ментов на улицах нет.

– А где они?

– По домам сидят, снайперов боятся. Делай, что хочешь. Правда, у нас же, это, бытовухи-криминала особо нету.

– Работаешь где-то? – спросил Далгат, следя, как дергается в такт движению болтающаяся у зеркальца арабская молитва.

– Сейчас нигде, пахан обещал в прокуратуру устроить, там у него друг есть… Знаешь сколько стоит в ДПС попасть, рядовым? – неожиданно спросил Хаджик.

– Нет.

– Двести пятьдесят штук. Хотя этих дэпээсников только так убивают.

Хаджик сделал какой-то финт, въехал на тротуар и остановился, чуть не задев маршрутку «двойка как троллейбус». Мимо на полной скорости проехала «десятка» с гогочущими молодыми людьми. Все, включая водителя, совершенно высунулись из окон и держались за крышу автомобиля.

– Ай cа́ул[25], пацаны! – крикнул им Хаджик вдогонку.

Далгат распрощался с Хаджиком и, пройдя магазин серебряных украшений, зашел в библиотеку.

4

В маленьком зале, перед разогретой солнцем толпой журналистов, чиновников и пышно разодетых женщин, торжественно сидел президиум. Матроны в газовых платках, крупные скучающие мужчины. В центре – эффектная дама, сильно нарумяненная, с ярко подведенными глазами и глубоким декольте. По стенам – портреты русских классиков и отцов дагестанских литератур. На трибуне стоял невзрачный и потный мужчина в очках, как видно зачитывающий с листа какое-то официальное обращение.

– Ваши стихи, Гюль-Бике Акаевна, это гимн человеческому труду и упорству, – с чувством читал мужчина. – Сегодня они знамениты во всем Дагестане, известны в России и за рубежом. В них ярко отображены история родного края, его неповторимые красоты, великолепие заоблачных гор, равнин, седого Каспия, аулов, сел, городов, населяющих их людей. У вас, Гюль-Бике Акаевна, большое и горячее сердце, через которое проходят все радости и боли родной земли. Вы пишете о трудной судьбе женщины степи и гор, мужестве самоотверженных сынов Дагестана. Ваши стихи нравственно воспитывают молодежь и являются жизненным маяком для подрастающего поколения. Поздравляю вас с выходом пятнадцатой книги. Пусть растут и крепнут ваши творческие успехи и достижения! Спасибо!

Раздались шквалистые аплодисменты. Расчувствовавшаяся Гюль-Бике привстала и, вся сияя, дважды поклонилась, сначала в сторону трибуны, потом – залу. Выступавший мужчина, также светясь от счастья, бережно сложил официальное обращение, снял очки и откашлялся.

– Вы меня извините, пару слов от себя скажу тоже. Я давно влюблен в поэзию виновницы нашего торжества. В ее стихах ярко встает образ кыпчакской женщины, наездницы, повелительницы тюркских степей. Гюль-Бике – женщина Великой Степи. Она уже легенда при жизни. Ее поэзия глубока, как Каспийское море, и высока, как наши Кавказские горы. Расул Гамзатов, когда читал стихи Гюль-бике, говорил: «Вот поистине народная поэзия». И я каждый раз, когда читаю ее стихи о любви, о душе, о природе, о народе. И еще, Гюль-Бике, тут я теряюсь прямо, что сказать. Она очень великолепная женщина. Она прямо как душистый цветок на склоне Тарки-Тау. И сейчас я держу ее новый сборник «Избранное», и с благодарностью читаю дарственную надпись: «Дорогому Калсыну, дорогому брату, дарю ноты моего сердца. Твоя Гюль-Бике». Я, милая Гюль-Бике, тоже пришел к тебе со стихами. Надеюсь, они хоть чуть-чуть сравнятся с твоей красотой.

Гюль-Бике разомкнула ярко-красные губы и чуть подалась вперед. Раздались сдержанные аплодисменты.

Республиканской библиотеки тихо двери распахнув,

Я пришел к тебе на вечер, дорогая Гюль-Бике,

Что могу тебе сегодня, как джигит, я предложить?

Только звук кумыкских песен, дорогая Гюль-Бике!

Наши предки величавы, ты такая, как они!

Книги Пушкина читаешь, пишешь даже лучше ты!

Любоваясь, я склоняюсь перед милой Гюль-Бике,

Твоя книга заблистала, как алмазы при луне! —

читал невзрачный мужчина.

– А теперь, – сказал он после продолжительных аплодисментов публики, – я думаю, надо пригласить сюда Юлю Исаеву, которая перевела стихи Гюль-Бике на могучий русский язык.

Последние слова мужчина громко выкрикнул в зал, сорвав еще несколько хлопков. Вышла низенькая девушка с длинными запутанными волосами.

– Стихи нашей прекрасной поэтессы переведены на многие языки мира, – говорила девушка, сильно волнуясь. – Я постаралась сохранить в переводах ту великую силу чувств, которая Гюль-Бике присуща.

Прибой… шум моря так меня волнует,

И ветер на меня холодный дует,

Равнина тюркская, как женщина, лежит,

И солнце уж ушло в зенит…

Пока читали стихи, Далгат искал глазами Халилбека. В первом ряду он приметил седой и плоский затылок, наверняка принадлежащий дяде. Задержав на нем взгляд, Далгат принялся рассматривать других мужчин. Они почти все были в возрасте и казались утомленными даже со спины. Кто-то зевал, кто-то вытирал шею салфеткой, кто-то рылся в кармане рубашки или украдкой шептался с соседом. Фигуры в президиуме, приученные к длинным заседаниям, напротив, застыли, как монументы. Далгат увидел, что переводчица, сильно тушуясь и горбясь, идет на место, а на трибуне уже стоит известная народная поэтесса Патимат, которую невзрачный мужчина успел назвать мужественной горянкой, бросающей платок мира между разгоряченными мужчинами.

– Она идет по жизни, как по разбитому стеклу босиком, раня в кровь ноги, – восклицал он, теребя очки, – и сегодня она хочет сказать небольшое напутствие нашей дорогой Гюль-бике, которой мы желаем прославиться на всю страну так же, как Патимат.

Патимат была в летах и пестро разодета. Волосы, собранные в виде высокой башни, украшены большой коралловой заколкой, а пальцы – кубачинскими перстнями. В ушах висели тяжелые серебряные серьги с крупными камнями. Наброшенная поверх ярко-алого свободного платья, схваченного старинным поясом, волочилась по полу длинная зеленая шаль.

– Когда я была маленькая, – начала поэтесса скрипучим голосом, разведя руки в стороны, – я шла с кувшином к роднику, чтобы принести домой воды. Из-за царственных острых гор вставало солнце, и луч солнца отразился в серебре моего начищенного мелом кувшина. И я сказала: «Да, я буду поэтом». Так, во мне до сих пор живет та девочка с длинными косами, готовая вскарабкаться на вершину Акаро, чтобы увидеть восход солнца и радугу, сотканную из частиц рассеивающегося утреннего тумана.

Далгат ерзал на стуле, смотрел на седой затылок Халилбека и ждал, когда сможет подойти поближе и выманить его в коридор. Но тут Халилбек обернулся к Далгату и оказался вовсе не Халилбеком, а работником какой-то из коммунальных служб, часто виденным по местному телевидению. Почувствовав досаду, Далгат снова оглянулся кругом и увидел рядом с собой худощавого черноусого мужчину с буханкой белого хлеба под мышкой. Буханка под мышкой так удивила Далгата, что некоторое время он молча сидел, разглядывая паркетный пол, а потом обратился к черноусому с вопросом:

– Извините, Халилбек здесь, не знаете?

– Ушел, – отвечал мужчина. – И я пойду уже, часа три сидим, скучно здесь.

– Точно ушел? А куда? – переспросил Далгат.

– Он речь сказал, а потом убежал, на свадьбу спешил. Сюда, в «Халал», у моря.

Далгат вспомнил, что тетя Наида что-то говорила про свадьбу Залбега. Вокруг громко и упорно захлопали, отчасти перекрывая скрипучий голос. По-видимому, речь народной поэтессы затягивалась или шла по неправильному руслу.

– Когда меня обступало лицемерие, – надрывно говорила поэтесса, – я бежала в родной аул и прижималась щекой к его вековым камням. Сила духа предков передавалась мне через эти камни, и я думала: даже превратившись в камень, можно сохранять теплоту души… Я…

Аплодисменты возобновились. Откуда-то с букетом роз выбежал заметно нервничавший ведущий презентации. Он преподнес Патимат цветы и, выждав несколько минут радостных оваций, увел поэтессу вон. Гюль-Бике продолжала торжественно улыбаться.

Внимательно оглядев зал и еще раз убедившись, что Халилбека нет, Далгат начал пробираться к выходу. Тем временем к столу президиума, держа в полных руках микрофон, вышла кокетливая полнозадая дама в блестках.

– Вай, я так волнуюсь, потому что мне предстоит спеть песню на стихи самой Гюль-Бике, – пояснила женщина звучным голосом.

Гюль-Бике снова подалась вперед и сплела усеянные золотом пальцы.

Но Далгат уже выходил на улицу. Вслед за ним вышел худой мужчина с буханкой под мышкой и пожал ему руку, представляясь:

– Яраги.

– Далгат.

– Какой молодой человек и на вечер пришел, – сказал Яраги, – а я вот не хотел идти. Я уже плюнул на них. Почему, говорю, в лезгинскую секцию захожу, приношу стихи, говорю, так и так, дайте в издательство. Не дают. Почему, говорю, этой Сивли Ярахмедовой пятый сборник выходит? Мне говорят: ама-а-ан[26], она же в министерстве сидит! А ты не сидишь. Клянусь, так говорят.

Они шагали прямо по краю проезжей части, потому что узкий тротуар уже года три как был перерыт и завален досками. Из распахнутых дверей лавок неслась музыка и голоса. На деревянных стульчиках сидели менялы и зазывали: «Доллары берем, доллары берем». Кое-где пятачки перед частными магазинчиками были выложены цветной плиткой, на которой зимой скользили каблуки красавиц. Вспотевший Яраги вынул из кармана штанов тонкую книжку в мягкой обложке, на которой были изображены горы и пирамидка какого-то селения.

– Вот, в Москве только смог издать, мне родственник помог. Почему, говорю, здесь не печатают? Это не стихи, здесь просто размышления о родине, – Яраги протянул книжку Далгату.

Далгат взял книгу и положил ее в кожаную папку, рядом с посланием для Халилбека.

– Я тогда в «Халал» пойду, – сказал Далгат, – мне Халилбек нужен. За книгу спасибо, обязательно прочту.

– Спасибо, дорогой! – растрогался Яраги. – Там мой номер записан, ты мне позвони. Приедешь ко мне в Мамедкалу, у меня там виноград растет, жена долма сделает.

– Как-нибудь, – пообещал Далгат.

5

Он старался идти по тени, но тени почти не было. Тяжелые наряженные женщины, скопившиеся на дороге, закрывали путь и мешали ему идти. Обогнав их, он нырнул за угол, где стояла толпа мужчин среднего возраста и плотная, широкая в обхват бабья фигура в шелковом платке, упершая руки в бока. Шел привычный и полутайный торг о цене. Один из мужчин, конфузливо ухмыльнулся зазевавшимся прохожим девочкам: «Уходите, девушки, вам нельзя здесь». Далгата кольнуло, когда он увидел эту толпу и место, где сам однажды точно так же стоял и торговался, чтобы потом провести два часа с бесстыдной скуластой женщиной.

На длинном заборе, за которым тянулось многолетнее и мучительное строительство спорткомплекса, кто-то написал углем без знаков препинания: «Сестра побойся Аллаха – одень хиджаб». Чуть дальше – «Дагестан, защити религию Аллаха словом и делом! Внуки Шамиля» и наконец – «Смерть врагам ислама аллагьу Акбар». Между ними радужно лепились афиши концертов и рекламы салонов красоты.

Около большого перекрестка, где обычно слонялись со своими автоматами бездельные рядовые милиции, грызя семечки и приставая к медленно прогуливающимся модницам, было оглушительно шумно. Из джипа, сотрясавшегося от рева местной эстрадной музыки, торчали чьи-то босые ноги и прищелкивающие пальцами руки. По обочинам дремали толстые и худые бабушки с мешками жареных семечек, а из внутренних, завешанных бельем дворов доносились разноголосые крики.

Дома так и норовили съесть тротуар вместе с наваленными кучками мусора. Кто обнес себе двор забором прямо по проезжей части, кто проглотил трансформаторную будку и дерево, кто на маленькой пяди земли возвел себе длинную, в шесть этажей башню. Забыв, что растут на равнине, дома по горской привычке лепились друг к другу. Квартирные многоэтажки со всех сторон обрастали огромными пристройками и застекленными лоджиями, а частные саманные хаты упрямо и нудно обносились высокой стеной из модного желтого кирпича.

Далгат свернул в сторону мелких улочек и еврейских кварталов, кучкующихся вокруг порта и холмика Анжи-акра с маленьким маяком на вершине. Он уже слышал звуки лезгинки и видел «Халал» с открытой мансардой и мелькающими белыми фигурами. Во дворе у банкетного зала стояло двадцать или тридцать украшенных лентами автомобилей, возле которых носились тучи детей. Невесту, видимо, привезли недавно, потому что, поднявшись по лестнице, Далгат сразу же увидел потного зурнача и барабанщика, которых кто-то поил минералкой. Стол был накрыт на три тысячи человек и полон людьми, большей частью знакомыми или где-то виденными. К Далгату сразу подлетел веселый родственник с брюшком и стал обниматься.

– Салам алайкум, Далгат! Ле, Исрапил, это Ахмеда, мунахIал чураяв[27], сын, помнишь? Как на отца похож, ва! – восклицал человек с брюшком, радостно представляя Далгата окружающим мужчинам. Те в основном узнавали Далгата и звонко хлопали ладонями в пожатии. Обойдя довольно много людей, Далгат оказался в плену двух каких-то женщин в фартуках, с масляными руками. Женщины что-то спрашивали про его мать, и Далгат отвечал им, что мама сейчас в Кизляре. Его подвели к старухам в длинных светлых платках, сидящим в ряд за щедро накрытыми столами. Начались объятия и поцелуи. Далгат давал старухам чмокать себя в руку и отвечал невпопад, потому что ни вопросов, ни ответов не было слышно из-за громкой музыки.

Освободившись, он вспомнил, что ему надо бы внести свою лепту. Недалеко от входа находился столик, за которым сидели две тети с калькулятором и тетрадями, куда записывалось, кто и сколько дал денег. Далгат подошел, поздоровался, кое-как перекрикивая музыку, и отдал почти все, что нашлось в кармане.

– Далгат, салам, идем, что здесь стоишь, пошли резко! – крикнул ему в ухо откуда-то возникший молодой родственник, вихрастый и беспокойный, увлекая мимо бесчисленных столов в центр событий.

Перед столом молодых, за которым висел красный ковер с выложенными ватой именами «Камал и Амина», шла бурная пляска. В центре тесного круга медленно и неповоротливо крутилась невеста в пышных юбках, дерзком декольте и с опущенным в смущении сильно накрашенным лицом. Вокруг невесты, оттеснив жениха, козлами скакали его друзья. Один лихо взлетал, горделиво поводя плечами, другой, сменяя его, вертелся на месте, третий, в свою очередь, выхватывал у второго белую, в шифоновых кружевах палку, выкаблучивал ногами и выделывал вокруг невесты пасы руками, то неожиданно и быстро смыкая их вокруг ее талии, то воздевая над ее сложной прической и посыпая дождем из смятых купюр. Под зажигательную музыку хотелось плясать, но Далгат зарылся в толпу гостей и только хлопал. Девушки были особенно ухожены и наряжены, все сверкали какими-то украшениями и стразами.

Невеста продолжала лениво переступать ногами, обмахиваясь веером и придерживая кринолиновые юбки. Пока раззадоренные юноши без устали состязались в танцевальных прыжках и кульбитах, издавая громкое «Арс» и прочие молодецкие крики, худая женщина сосредоточенно ловила бумажные деньги, падавшие невесте на голову, под ноги и в складки платья. Расфуфыренная эстафетная палочка мелькала то в одних, то в других руках. Спустя пару минут невеста, видимо, устала крутиться и вместе с подругами, оправлявшими ей наряд, все так же медленно и осторожно начала пробираться к месту. Далгат увидел улыбчивого жениха, рыжего и высокого, идущего следом, и вспомнил, как в детстве, в старом селении, они сами были на чьей-то свадьбе. Тогда все сельчане усеяли плоские крыши домов, а на улице на стол молодых поставили пестро украшенную козлиную голову. Носили тяжелые подносы с хинкалом и вареным мясом. Какой-то ряженый мужчина семь дней разливал вино, а гости семь дней танцевали под зурну и барабаны.

Пока Далгат воспоминал, круг раздался и разлетелся на отдельные танцующие пары. Какая-то девушка тронула его за локоть и поднесла скрученную салфетку, как знак приглашения. Далгат попятился и хотел отказаться, но, засмущавшись, все-таки принял салфетку и воздел кулаки. Пройдя три круга вместе с плавно семенящей девушкой, Далгат почувствовал неловкость за свои скупые и неумелые движения и остановился, слегка склонив голову и похлопав партнерше в знак окончания танца. Девушка взглянула игриво и удивленно и пошла прочь, а Далгат быстро смял салфетку и сунул ее в карман. Приглашать никого не хотелось.

Он оглядел многолюдный зал и подумал, что Халилбек мог легко здесь затеряться.

– Салам, Халилбека не видели? – спросил он у проходящего сухого человека в фетровой шляпе.

Сухой человек с интересом посмотрел на Далгата и спросил:

– Мун лъиль вас[28]?

– Мусал АхIмал вас[29], – ответил Далгат.

Сухой человек оживился и повлек его за собой.

– С нами садись, – кричал он сквозь грохот лезгинки.

Сели. На столе стояли блюда с голубцами, картофелем, горячими, посыпанными толокном чуду́, зелень и закуски. Несколько человек пили водку. Налили и Далгату.

– Вот скажи, земляк, – сказал один из сидящих, грузный и печальный, – сколько это будет продолжаться?

Он неопределенно взмахнул рукой в сторону.

– Что? – спросил Далгат, подавшись к его уху.

– Этот хIапур-чапур[30].

Музыка оборвалась, и в возникшей тишине слова человека прозвучали громко, как выкрик. Далгат ничего не ответил и молча наложил себе в тарелку каких-то баклажанов и чуду. В здоровенных динамиках у стены послышалось шуршание, а затем захрипел путающийся, с акцентом голос.

– Сейчас, дорогие друзья, родственники, гости, слово я предоставлю очень хорошему, очень почетному человеку, который все делает для родных, много достиг в жизни и, короче, помогает им во всем. И в этот день, когда соединяются сердца наших дорогих Камала и Амины, он скажет им напутствие. Слушай сюда, Камал! Потом поговорить успеешь. Тебе сейчас уважаемый Айдемир расскажет, как тебе поступать в будущей семейной жизни. Айдемир, вот скажи мне…

– Ле, земляк, не знаешь, что сказать, да? – спросил грузный мужчина Далгата, не слушая косноязычного тамаду.

– Не знаю, – отвечал Далгат, подцепляя масляное чуду.

– Бардак же кругом, кругом бардак, – качал головой мужчина.

Из динамиков уже несся голос Айдемира.

– Сегодня соединяются сердца представителей двух народов, двух великих народов Дагестана, – вдохновенно и с пафосом говорил голос, – аварского и лакского. Мы очень рады, что наш Камал, которого я еще помню во-от в таком возрасте, теперь такой джигит, орел, и что он женится на самой красивой девушке Амине из знаменитого аула Цовкра. Весь мир знает канатоходцев из аула Цовкра, и я желаю Камалу, чтобы со своей женой ему было легче, чем канатоходцу на канате. Давайте выпьем за эту новую семью! Пожелаем, чтобы у Камала и Амины родилось десять детей! И все радовали своих родителей.

Айдемир, видимо, поднял бокал, так что все мужчины встали. Далгат тоже поднялся и пригубил для виду. Когда снова уселись, грузный мужчина опять обратился к Далгату:

– Вот лакцы – хорошие они, а даргинцы они шайтаны, купи-продай.

– Почему это? – спросил Далгат.

– Как это, почему? Все знают это! Торговцы они, – с чувством сказал ему собеседник. – Выпьем давай.

– Э, ты на даргинцев тоже много не капай, Сайпудин, – сказал ему сухой в шляпе, – наши тоже очень много бизнес делают. Вот, Ахмеда сын скажет.

Но Сайпудин молча проглотил водку и снова обратился к Далгату.

– Я вот этими руками всю жизнь что-то делаю, – пожаловался Сайпудин, – и всё просто так уходит. Туда отдай, сюда отдай, в школе учителю отдай, в вузе за сессию отдай. Дом же есть, никак не построю, двадцать лет строю, теперь сына на работу устраивать надо, деньги собирать. Жене говорю, цепочку продавай. Жениться будет, как свадьбу ему сделаем? Красть придется.

– Что красть? – спросил Далгат.

– Невесту, да! – воскликнул Сайпудин. – Тогда банкет собирать не надо, просто магьар[31] сделаем и все.

– Нет, плохо жену красть, это чеченцы крадут, а мы не крадем, нет, – вмешался седой мужчина, сидевший напротив. Далгат обратил внимание, что у него на голове, несмотря на жару, высится каракулевая шапка.

– Вах, Далгат, ты что здесь сидишь, танцевать идем, – к Далгату нагнулся троюродный брат, белозубый, с умными глазами.

– Привет, Малик, – обрадовался Далгат, поспешно вставая с места, – иду.

– Стой, – сказал Сайпудин, неловко вскакивая со стула и чуть покачиваясь, – я твоего отца знал.

Сайпудин навалился на Далгата всем телом, обнимая и хлопая его по тщедушной спине.

– Вот это держи, – сказал он, доставая из кармана мятую купюру и всучивая ее Далгату, – мне Аллах много денег не дал, но я всем даю.

Далгат осторожно отстранил от себя Сайпудина вместе с его купюрой.

– Спасибо, у меня есть, сыну отдайте, – сказал он, оглядываясь на Малика.

– Обижаешь! – воскликнул Сайпудин и под шумно-одобрительные комментарии сотоварищей вложил Далгату купюру в карман джинсов.

Далгат опешил и попытался вернуть деньги, но Малик взял его в охапку и повел к молодежи.

– Оставь, да, их, сейчас жениха похищать будем, – смеялся Малик.

Из-за длинного стола на них с любопытством смотрели девушки.

– Это что, Далгат, что ли, Мусаевский? – говорила Залина протяжным голосом.

– Далгат, Далгат, – отвечала ей, смеясь, Ася.

– Вая, какой он худой! – тянула Залина.

Ася снова захохотала:

– Отвечаю, его пять лет не кормили.

К ним подсела крупная девушка в узкой золотистой юбке, с мелированной челкой и густо намазанным круглым лицом.

– Ай, такой сушняк из-за этой жары, сейчас всю минералку выбухаю, – воскликнула девушка, наливая себе воды.

– Патя, – говорила Залина, внимательно разглядывая Патю с ног до головы, – ты юбку эту где купила?

– Из Москвы, в бутике покупала. Это Гуччи, – важно ответила Патя, проглатывая воду и дуя на челку.

– Такая прелесть. Да же? – спросила Залина, ударяя на последний слог.

Сзади Пати внезапно возник мужчина в летах и поднес ей веточку. Патя недовольно вздохнула, медленно оправила юбку и волосы и, тяжело выбравшись из-за стола, пошла за мужчиной.

– Ой-ой, посмотри на нее, – сказала Залина Асе. – Видела, как она пошла?

– Не говори… И юбка беспонтовая у нее. Она ее на восточном купила, отвечаю, – сказала Ася, насмешливо глядя, как Патя лениво крутит кистями, обходя скачущего танцора. – Пусть не гонит, что это Гуччи. Ты же знаешь, что ее жених слово свое забрал?

– Вая! Как забрал? – загорелась Залина. – Даци, что ли? Они же уже «Маракеш» сняли, Патя татуаж сделала, туда-сюда…

– Какой! – воскликнула Ася. – Даци ее в «Пирамиде» увидел. Всё, говорит, отменяйте. Подарки тоже она все вернула. И чемодан вернула.

– Чемодан саулский, наверное, был.

– Ты что! Шуба, одежда, сапоги, телефон навороченный, че только они ей не дарили. Теперь так опозорилась она, зачем сюда пришла вообще?

– Залина! – громко шепнула Ася. – Ты на Зайнаб посмотри.

Ася ткнула длинным бордовым ногтем в сторону соседнего стола, за которым сидела девица в богатом хиджабе.

– Закрылась, – сказала Залина, искоса взглянув на мусульманский наряд девицы.

– Я так и знала, что закроется после всего.

– После чего? – спросила Залина.

– Ну, она же в селе когда была, ночью одна оставалась с подружкой и, короче, с какими-то парнями маарда[32] уехала. Ее брат случайно в тот вечер в дом постучал, ее нет, шум подняли. Утром вернулась она, ее сразу к врачу повели, говорят, на проверку.

– И что?

– Не знаю. Замуж хочет она, теперь святую будет строить.

– Я тоже закрыться хочу, – сказала Залина серьезно.

– Брат заставляет?

– Нет, сама хочу. А то как я делаю – не считается. Уразу[33] держу, намаз делаю, а платок не ношу. Ты слышала, что в городе говорят?

– Что говорят? – спросила Ася.

– Боевики на Рамазан всех девушек, кого без платка увидят, убивать будут. Уже убили двух.

– Не гони, да! – засмеялась Ася. – Даже по телеку говорили, что специально в народе панику делают. Неправда это!

– Все равно боюсь, – отвечала Залина.

Тут из гущи танцующих выскочил веселый Хаджик и поманил танцевать. Залина радостно заулыбалась и пошла, поблескивая длинным открытым платьем.

Ася смотрела то на Залину с Хаджиком, то на Патю, уже отплясывающую с братом жениха, то на старую бабушку, закручивающую спирали в старинном танце, то на приглашенную певицу, довольно известную. Какой-то молодец вывел певицу танцевать, и та, придерживая микрофон, изящно, на персидский манер двигала задом.

Малик с друзьями успели тихонько умыкнуть жениха, невеста, как и принято, сидела с кислым лицом, а Далгат продолжал выискивать Халилбека. Песня закончилась, и смеющуюся певицу уже щупали тамада и уважаемые гости. Там были и Айдемир, и Халилбек, и Залбег, отец жениха, и чиновники из важных ведомств. Далгата трепал по плечам дядя Магомед.

– Абдуллы дочку пригласи, Мадину, вон она сидит, видишь, рядом с моей матерью, – говорил Магомед, показывая на виденную уже на кассете девушку с отглаженными волосами. – Иди давай, когда музыка будет.

Далгат отпирался.

– Я хочу с Халилбеком поговорить, – объяснял он Магомеду.

– Хабары[34] потом будешь разводить, мозги не делай мне. Иди пригласи, когда музыка будет.

Тамада взял в руки микрофон и снова закосноязычил:

– Эти, вот, кто там, короче, жениха нашего украли. Почему невеста одна сидит, а? Наша делегация уже поехала искать жениха, и мы этих друзей накажем его, которые это сделали. Да же, Халилбек? Сейчас даю слово нашему уважаемому Халилбеку, который нашел время и пришел на свадьбу близкого родственника Залбега, который женит сына на красивой цовкринке Амине. И, короче, Халилбек нам скажет, передаст ту мудрость, которой владеет…

– Далгат, салам! – отвлек Далгата чей-то голос, и Далгат увидел небритого и усталого Мурада, своего кузена. – Идем со мной, отойдем на разговор.

– Что случилось? – спросил Далгат.

– Помощь твоя нужна.

Далгат тоскливо оглянулся на тамаду и Халилбека, готовящегося держать речь, и пошел за Мурадом. Они подошли к краю открытой мансарды и перегнулись через перила. Внизу вокруг машин бегали дети, курили мужчины, и женщины в балахонах переносили с места на место свадебные торты.

– У меня сверток есть, – говорил Мурад, – в ковре. Ты можешь его несколько дней у себя подержать, матушки нет же твоей.

– Какой сверток? – спросил Далгат, нетерпеливо оглядываясь туда, где звучал из динамиков голос Халилбека.

– Там ничего, просто мне нельзя дома держать, – говорил Мурад, потирая красные глаза.

– Он тяжелый? – спросил Далгат. – А то я сейчас не домой иду, мне с Халилбеком говорить надо.

– Нет, не прямо сейчас, – оживился Мурад, – я тебе его вечером сам занесу, ты просто спрячь его куда-нибудь на пару дней. Матушка же в Кизляре у тебя.

– Да, хорошо, – отвечал Далгат, желая поскорей закончить разговор.

Внезапно голос Халилбека прервался, раздались женские крики, а из динамиков по ошибке понеслась и тут же заглохла певичкина фонограмма. Люди, стоявшие на улице, побежали по лестнице вверх, на крик. Далгат тоже ринулся в зал и увидел взбудораженные лица, потрясенного тамаду, удерживающего от чего-то Залбега, и толпу мужчин, склонившихся к полу. Кто-то громко звал скорую.

– Что случилось? – спрашивал Далгат у гостей, но те только хватались руками за головы.

– ВахIи, вахIи![35] – восклицали бабушки, прикрывая рты концами платков и тревожно вглядываясь в смуту.

– Айдемира застрелили, – сказал вихрастый парень, выпучивая глаза. – Отвечаю, сам видел! Он стоял, же есть, и раз пуля ему в голову, откуда не знаю.

– Мансарда открытая, откуда хочешь могли стрельнуть, – раздались голоса.

Невесту вместе с ее пышными юбками выводили из-за стола, не давая оглядываться. Мимо, поскальзываясь, грузно пробежал что-то лопочущий Сайпудин.

– Астауперулла[36] – жеманно вскрикивали девушки, вытекая из зала нарядной толпой.

– Пошли отсюда, Далгат, – сказал внезапно возникший Мурад, вытаскивая Далгата наружу.

– Халилбек… – начал Далгат.

– Халилбек побежал милицию встречать, сейчас не до тебя ему, – говорил Мурад.

– Это покушение, что ли, было? – спрашивали друг у друга женщины на лестнице. – Айдемир в прокуратуре работает.

– Если в голову попало, не спасут, нет, – говорили другие.

– ВахIи – шептали старушки, перебирая четки.

– Сейчас милиция, же есть, всех обыскивать начнет, – говорил Мурад, – мол, мало ли, вдруг, просто на свадьбе гуляли от души, в потолок стреляли и в Айдемира попали. А здесь у всех стволы с собой есть… как без них?.. так что лучше идти нам.

Они уже шли по грязному и знойному переулку, когда где-то рядом заныла милицейская сирена и унеслась влево, туда, где горел суетой «Халал».

6

– Ничего не понял, – говорил Далгат, – я хотел ближе подойти, на Айдемира посмотреть.

– Что на собаку смотреть… – сказал Мурад, ничуть не смущаясь.

Они вышли к городскому пляжу и, сняв сандалии, ступили на исхоженный песок – туда, где на расстеленных простынях разлеглись веселые и шумные люди. Далгат глядел на волнистое мутно-серое море, на далекий, похожий на утку, силуэт заброшенного островного завода и на гурьбу купальщиков, плещущихся в загаженной мелкой воде.

Какие-то женщины, молодые и старые, залезли в море в длинных, прилипающих к телу платьях-ночнушках. Здесь же подростки с гиком кувыркались в воде, а две девушки в тонких обрезках-купальниках истошно кричали, оттого что кто-то хватал их за ноги.

Дети смеялись и бегали, крича на непонятных горских языках, хватали у важных матерей початки вареной кукурузы. «Пирожки горячие!» – вопила женщина в съехавшей на затылок косынке, перешагивая через мокрые тела. Мимо шли несколько радостных девушек. Далгат заметил, что одна была в мусульманской тунике и в платке-хиджабе, другая – в дешевой красной косынке и длинной полупрозрачной юбке с разрезами, прочие – в модных и вызывающих бриджах. Следом за ними тянулись парни, подшучивая и набирая горстями ракушки, чтобы целиться в спину или пониже. Мурад шел молча, опустив голову и подергивая свои короткие брюки. Чеченцы в мокрых, с наилипшим песком штанах шумно лупили мяч, а на утыканных в песок турниках, как всегда, висели гроздья парней и мальчишек. Дальше, за грудой камней, виднелись подъемные краны тихого порта. Мурад и Далгат полезли по камням, меж которыми стояли с цинковыми ведрами русские рыбаки, присели у самой кромки воды. Далгат вздохнул:

– Нехорошо говорить «собака» на незнакомого человека.

Мурад хмыкнул и спустил волосатые ноги под брызги прибоя.

– Кто его не знает? Вор. Вот там, за Каспийском, дома видел большие? – Мурад потянул руку вправо. – У него там три дома было.

– Почему было? Жив же еще, – бормотнул Далгат.

– Он муртад, отступник. Стал, как все эти кяфиры и нацпредатели со своими джахилийскими[37] штучками.

Мурад сплюнул в подбегающую волну.

– Всё из-за куфра[38].

– Из-за чего?

Мурад повернулся к Далгату и почесал щетину.

– Куфр не знаешь! Кругом он, кругом! Морали нет, неверие, в чудеса Аллаха не верят… На свадьбе сейчас эти, Мала и Рашид, хвастались, что даже больше, чем пять раз, намаз делают. Ослы! – Намаз делают, а пиво пьют. Это нифак[39], знаешь? Айдемир этот тоже две мечети построил, а его сын чуть ли не десять наших сестер изнасиловал, каких-то студенток. Еще на телефон снимал и по блутузу передавал всем, – Мурад достал из кармана зеленую тюбетейку. – Я к тебе вечером приду, помнишь? Тебе много объяснить надо. Ты один с мамой живешь, никому не нужен, никто тебя на работу не устроит нормальную из-за кяфирских порядков. Надо бороться. Вот знаешь, – продолжал Мурад, – эти суфии все места себе захватили. Они во всех мечетях имамы, в мусульманских управлениях сидят. Подыгрывают Русне и кяфирам. Это неправильно, это всеобщий таклид. Умма[40] не должна разделяться, иначе будет раскол, фитна, понимаешь? Мы, салафиты, говорим, что надо возвращаться к истинному исламу, который был при Пророке, мир ему. И чтобы был независимый имамат.

– Это ты от кого наслушался? – спросил Далгат.

Мурад встал, подтянул брюки, сказал хрипло:

– Ты не спорь. Я знаю, что ты наш. Я к тебе не один приду. Ты хоть и странный, но тоже справедливость любишь. У тебя девушка есть?

Далгат вздрогнул от неожиданности.

– Нет.

– Красавчик, – сказал Мурад, стоя над Далгатом и улыбаясь, – не прелюбодей. А про наших сестер отдельный разговор. Жди меня к двенадцати, дома будь.

Мурад чуть не оступился на скользком камне и быстро, без рукопожатия, скрылся из глаз.

Далгат поднялся следом и, снова миновав рыбаков, спрыгнул с камней на песок, в гвалт и крик отдыхающих. Мурада уже не было видно.

– Э, васав[41]! – закричал ему низенький усатый мужчина в расстегнутой рубашке, обливая из бутылки большой арбуз. – Арбуз не хочешь?

– Нет-нет, спасибо, – заулыбался Далгат.

– Угощаю! – кричал мужчина, но Далгат поплелся дальше, поглядывая на море и на откуда-то взявшуюся там моторную лодку, подбирающую желающих. На турниках качались.

– Пацан, сколько раз подтянешься? – спросил его кто-то, хлопнув по плечу.

– Сейчас не буду, – ответил Далгат, – мышцу потянул, не могу.

Тут же над его словами засмеялись девочки-малолетки, вынырнувшие откуда-то из толпы. Разозленный Далгат быстро зашагал к кранчикам, обмыл ноги, обулся и пошел в арку, над которой грохотали товарные поезда. В арке воровато обнималась какая-то парочка, а у выхода, скрестив ноги и качаясь из стороны в сторону, сидел попрошайка и вопил «Лаиллаhаиллалаh!» Далгат увидел парковые скамейки, на которых резались в шахматы. Играющих обступила толпа пожилых болельщиков. За деревьями мелькали качели, гомонили дети и звучала эстрадная музыка. Он сел на пустую скамейку в тени каменного дерева и открыл папку. В глаза бросилась книжка, подаренная поэтом. Далгат открыл ее и начал читать: «Меня зовут Яраги…»

7

Меня зовут Яраги. Я решил написать эту книгу, когда шел по старым магалам Дербента. Я смотрел на длинные стены от крепости и до моря. Теперь они были местами разобраны на кирпичи и зарастали безымянной травой. Я думал о том, что эта полоска равнины, которую называют Каспийским проходом, когда-то связывала Восточную Европу и Переднюю Азию. Теперь она распростерлась желтокаменной кучей, двумя разновременными кладбищами и средневековыми кварталами, переходящими по краям в новый, скучный город. Я шел, пока медленно собирались мужчины во дворе старой мечети, из которой уже пять раз за последние сутки кричался-пелся азан. «Спешите на молитву, спешите к спасению». Никто не посмотрел на меня, и я скользнул мимо них, как призрак.

Я видел их, сарматов, аланов, скифов и гуннов, веками рвущихся сюда из Персии. Я видел цитадель Нарын-калу, какой она была во времена иранцев, и арабов, и турков-сельджуков, и снова персов, и, наконец, русских. Крепость на склоне Джалган с ее каменными блоками, скрепленными свинцом, была уже не страшна. Внутри полностью ушедшая в землю, зияла крестово-купольная церковь. Я видел в уме и ее святителей, и службы, проходившие на крыльце, перед входом, и тех, кто сделал здесь подземное водохранилище. Я гулял мимо старинных фонтанов и смотрел, как из источника Вестника жители все еще берут воду. И мимо разбитых временем ханских бань, куда в женский день не мог взглянуть ни один мужчина, а если глядел, то лишался глаза. А если глядела женщина, то лишалась обоих.

(Далгат на секунду перевернул страницу, внимательно посмотрел на цветной портрет автора, его обвисшие усы и скромную улыбку, и продолжил чтение.)

Из южной и северной городских стен распахивались ворота, из которых больше всех мне любы Средние, Орта-капы. А еще я смотрел на юго-западный угол цитадели, где виднелся прямоугольный проем в угловую башню. Оттуда когда-то шел проход на горную стену Дагбары, которая, извиваясь, уходила в глубь Кавказа более чем на сорок километров. Туда, в горы, через «ворота позора» бежали правители во время захвата города. Там, далеко, громоздится святая четырех с лишним километровая вершина Шалбуздаг, куда два месяца в год восходят паломники.

Я был на Шалбуздаге. Там покоится Сулейман, пастух, которого унесли белые голуби, и сияет мечеть Эренлер, где можно переночевать. Вдоль серпантинной дороги, на альпийских лугах встречаются бараньи стада, из которых можно выбрать барана и принести его в жертву там, на вершине. А возле белокаменного мавзолея Сулеймана приехавшие на зиярат люди ритуально ходят вокруг могилы и запихивают деньги в большой, набитый до крае в железный ящик. Женщины привязывают свои платки к вбитым в землю палкам и забирают для себя из того, что было повязано до них. Я взбирался наверх, и мне было то жарко, то холодно. Внизу темнела долина окруженного тропической рощей Самура, а во мне колотилось сердце. Я испил воды из прозрачного до дна талого озера Зем-Зем. Мы, лезгины-паломники, собрались меж гигантскими…

(Далгат зевнул и почесал ногу.)

…собрались меж гигантскими гранитными глыбами и метали камни в шайтана, спрятавшегося в выемке скалы. А потом мы шли через каменную трубу грехомера, между движущимися скалами. Говорят, они выжимают из грешников все соки, но нас пощадили. Базардюзю-Кичендаг, «гора боязни», с ее восьмью ледниками, вытянувшись, сияла нам снизу и дышала холодом. А на венце Шалбуздага, где раньше обитали духи-эрены, ничего не росло. Я видел только кипение белых туманов. На волосах и бровях моих осел иней, и я задрожал от страха и стужи.

Мне захотелось на склон. Туда, где с востока наваливается могучая красная стена Ярыдаг со сливающимся долгим водопадом. Где в районе седла, меж Главным и Боковым Кавказским хребтом, лежит мой дымный Куруш. Там в скалах навечно отпечатаны иглокожие, а под ногами альпинистов хрустят устрицы с небольшими кусочками перламутра, закрученные трубочки брюхоногих, фораминиферы и другие моллюски древнего моря. Там чередуются цветущие луга, известняковые плитки, мелкоземистый, чавкающий суглинок, щебень, обглоданные эрозией склоны и безлесные ущелья с вырубленными навсегда лесами.

(«Шах!» – закричали в толпе шахматистов, кто-то засмеялся…)

Только с мая по октябрь можно добраться в Куруш. Там, в альпийских лугах Докузпары, пасутся козы и ярки, лишенные теперь отгонных пастбищ Муганской степи. Граница захлопнулась. Много лезгинов, рутульцев, цахуров, аварцев осталось в Азербайджане.

Я шел, и в небе образовывался дождь, чтобы вылиться на скользкие глыбы и мягкую землю, на белые ромашки и синие колокольчики. Но Дербент и близлежащая Табасаран оставались сухи. Только журчал водопад в Хучни, а рядом стыли остатки «Крепости Семи братьев», заполненные от времени землей. Когда-то здесь жили семь братьев вместе с красавицей сестрой, а народ содержал их. Но во время одной из осад сестра влюбилась в предводителя вражеской армии, то ли иранской, то ли монгольской, и налила соленой воды в дула братниных ружей, и попыталась перебежать к возлюбленному, но братья поймали ее, побили камнями и спешно покинули крепость, завещав свое имущество жителям. Пригорок из камней, под которым лежала сестра, с тех пор был проклят, и каждый прохожий еще совсем недавно плевал на холм и швырял туда камень.

Я думал о Табасаране. О том, как сложен табасаранский язык. О похожих на колдуний ковровщицах-надомницах, гнущихся в глинобитно-саманных домах за работой. Три месяца работают они над настоящим ворсовым ковром, сотканным из окрашенных мареной шерстяных нитей. Есть ковры мужские и женские. Топанчи с перекрещенными рукоятями кинжалов дарились воинам, и по ним нельзя было ходить. А на ковре «Сафар» изображены мужчина, овцы, растения и много синего цвета, потому что Сафар – это имя девушки, чей возлюбленный пастух сгинул в селевом потоке.

Я видел Табасаран, его сухую степь, пологие предгорья, жесткие колючки, распаханные полосы каштановых почв, грецкий орех, малые виноградники, мелкие ручейки, родники, носящие имя своего мастера, мосты, возведенные людьми без казенной помощи, обрывы и леса с моховиками и опятами. Брызжущие слюной речки Рубас, Гюргенчай, Хамейду. А там, высоко – тропу Хаджи-Мурата, ведущую к пещере, в которой тот скрывался, и рядом – естественный Кутакский мост. А у села Хустиль, около рощи, где не пасут скот, а забивают жертвенных животных, в конце тропы, вырубленной по южному склону скалы, видел священную пещеру Дюрка, где жил когда-то праведник-отшельник. Тропа узка и опасна, над входом в пещеру нависает готовый сорваться камень, а внутри, вниз по приставной лестнице, – темный зал, убранный коврами, летучие мыши. Так там было еще недавно.

(Далгату пришло в голову, что он давно не ездил на юг. Говорят, на заброшенных базах отдыха в Берикее отличные пляжи с белым песком и гигантскими черепахами.)

Мой Юждаг горяч, зноен, плодороден: здесь хурма, инжир, гранат и миндаль, но он разлажен и распорот. Здесь, лишенные защитных ущелий, лезгины, цахуры, рутулы, агулы и прочие народности, по нескольку тысяч человек, а то и поменьше, более всего подпадали под власть албанских, иранских, царских и других пришлецев. Только лишь остались сказания о воскресающем борце и воине Шарвили, который появлялся, как только нападал враг, и против Тамерлана обернулся каменным мальчиком. «Когда бы враги Лезгистана ни совершали нашествий, вы с горы Келез-хев[42] окликните: “Шарвили! Шарвили! Шарвили!”, и тогда я с вами вместе вступлю в сражение с врагом, и он будет повержен».

Здесь говорят нараспев, пьют чай перед пищей, нет средневековых жилищ и боевых башен. Завоеватели, приходя в Дагестан, сначала встречали лезгин и всех дагестанцев называли лезгинами, и горский танец всей республики поэтому зовется «лезгинкой», а у грузин похоже по звучанию – «лекури», танец дагестанцев.

До и после Самура, расселились десятки народностей, автохтонных и пришлых. Ираноязычной речью татов говорят и сами таты-шииты, частично записавшиеся азербайджанцами, и горские евреи, записавшиеся татами. Тюркским наречьем вещают равнинные кумыки – те, что родились от горцев, спускавшихся на зимние пастбища, и степнячек из половцев, савиров, кипчаков, хазар… Кумыки ловили крючками рыбу и на лассо – диких лошадей. А на языке их, плавном, легком, нежном, говорили меж собою все горцы. Женщины их красивы и властны, влиятельны и повелительны, затеняли собою мужчин. Их шамхалы Тарковские были очень богаты, и дом их господствовал тысячу лет.

Много еще не вымерших народностей расплескалось по степям и скалам, и каждая – мала, зажата другими, крепко схвачена внутренним страхом самопотери, переселения, исчезновения. Хиналугцы, каратинцы, годоберинцы, цезы, бежтинцы и еще полсотни этносов, врезанные в гущу чужого говора, объясняющиеся кроме своего на нескольких ближайших языках, кажутся невидимыми каплями в растворе. Раскосые ногайцы, поделённые между тремя республиками, никак не сомкнутся вместе и жалеют степь, а степь едят отары горцев.

(«Отары горцев? – подумал Далгат. – Что за чушь!»)

Кумыков, населявших прикаспийскую низину с ее зимними пастбищами и глиняными поселками, теснят несчастные, сселившиеся с гор аварцы и даргинцы – бывшие горцы, насильно согнанные вниз строить каналы и магистрали, обживаться в цивилизации. Редеет реликтовый лес Самура, лысеют горы, чернеют горные реки, неся отраву и порчу, и пухнет, разрывается от бегущих куда-то людей неподготовленная Махачкала. С высоких, обжитых гор – в пыльную равнину, в выжженную степь и болота, в адскую и убийственную топь, где кишели кочевники из важных и знаменитых племен.

Там, где теперь столица, от хазарского, сидящего на горе Семендера и до самой морской воды тянулись защитные стены. Недалеко от берега, на холмике Анжи-арка издавна жил городок и базар, где сходились горцы и равнинные жители, а в годы Персидского похода Петр оставил неподалеку своих людей, и поселок Петровское затем превратился в городок Порт-Петровск.

Теперь всё это, все разбросанные по осушенным, прежде болотистым, но до сих пор нестерпимо знойным углам населенные пункты, и древнее Тарки́, и свежие мазанки казацких переселенцев – все слилось в страшнейшем водовороте. По улицам Махачкалы, как и прежде, носится полоумная саранча, а в подвалах и из исконно обжитых недр домов вылезают скорпионы и ящерицы. Город надрывается от множества жителей, лопается электропроводка, не выдерживают отопительные системы, гудят автомобильные пробки, и всюду торчат строительные леса. Дома лепятся и лезут друг на друга, съедая тротуары и утопая в вони неубранного мусора, арбузных корок и целлофановых пакетов, разметанных ветром по веткам пыльных деревьев.

Когда я думал о книге, я стоял в ненавистной Махачкале. Вокруг, не замолкая, жарились на солнцепеке люди, растекались расплавленные улицы, вились дорожные полосы, выгорала сухая степь, теснились горы с каменными тортообразными селами, налепленными друг на друга, как гигантский амфитеатр, осыпались заброшенные башни, грустили в пещерной тьме наскальные треугольники, козлы и спирали. К северу на ладонной плоскости ходили потомки Орды – ногайцы, к югу врезался в небо Большой Кавказский хребет, а между ними, видный из центра блеклого Избербаша, вдаль вглядывался профиль горы Пушкин-тау[43] с уже стирающимися чертами русского поэта. На некрасивой равнине скучными кучками ютятся тезки-подобия горных сел, а на покинутых кручах остаются либо старые люди, либо старые камни.

Меня зовут Яраги, и я был среди этих тесаных покинутых камней. Я смотрел на развалины сел-крепостей, я был в Гунибе, последнем оплоте Шамиля. Острые растения со скрипом кололи мне ступни. На противоположной горе извивалась серпантинная дорога на Кегер, а со стороны лагеря слышались разбуженные детские крики. Мычали тяжело ступающие, некрупные коровы, бредущие наверх, в гору, жевать траву. Я почти бежал навстречу дороге, тонущей где-то внизу в разноцветном селе, а сзади – кривое блюдо нагорья прорезалось трещиной, и теснились хозяйственные постройки, собранные из камней старого выселенного Гуниба. Пустое село, уже развалившееся и растасканное, обрывалось провалом, вдоль которого в нескольких местах белели тряпки – там, где машины с людьми упали на дно, в сухое речное русло. Плотно слепленные ласточкины гнезда коренных гунибцев, давно сжитых в Аркас и Манасаул, сменила парадная ясность открытого пространства да точечная застройка: туберкулезный санаторий, больница, детские лагеря, бывшая турбаза, разрозненные дачные домики.

Цвела ромашками бугорчатая Царская поляна, где как-то отобедал Александр II, холмики повыше – столы, пониже – лавочки. «Беседка Шамиля» из белого камня стояла на месте пленения имама, а в центре нее лежал большой камень, на котором сидел в исторический момент князь Барятинский. На другой стороне горы, в выдолбленном для белого царя триумфальном тоннеле, за годы осевшем и заброшенном, теперь отдыхали коровы. Еще выше зеленым пятном в безлесом внутреннем Дагестане вставала рощица из красноствольных берез, тянущаяся вдоль края пропасти, на дне которой, похожие сверху на папье-маше, толкались горы и поблескивали, будто сметенные в кучки обломки слюдяных пород, аварские села.

(«Надо вернуться в “Халал” и поискать там Халилбека», – подумал Далгат.)

Я был на смирных провинциальных улицах Кизляра, возле дома, где родился Багратион, и у деревянной избы, где жил Толстой. Избу давно заселили и сняли мемориальную табличку, так что саму ее было трудно приметить в ряду таких же утонувших в грязи изб и саманных домиков казацкого типа. По краю города бежал серый Терек и высился большой винзавод, где в бочках хранилось вино разного сорта и сбора.

(Рядом с Далгатом сел кто-то в белой рубашке и с коричневыми пятнами на лице и стал заглядывать в книгу.)

Где ты, мой Дагестан? Кто погубил тебя? Где законы твои, где тухумы, где твои ханства, уцмийства, шамхальства, вольные общества, военные демократии? Где дивные платья и головные уборы твоих людей? Где языки твои, где песни твои, где вековые стихи твои? Все попрано, все попрано…

8

Далгат отвлекся от книги и посмотрел на своего соседа. Сосед улыбался.

– Про что книга? – спросил он, тыча пальцем в страницы.

Далгат закрыл книгу и быстро засунул ее в папку.

– Так, ничего, ерунда, – ответил Далгат, улыбаясь в ответ.

– Я почему спрашиваю… У меня тут рядом магазин с картинами. Сам рисую. Заходите, посмотрите. Меня Наби зовут, – говорил человек, пожимая Далгату руку.

– Что за картины? – спросил Далгат, не понимая, какая здесь связь с книгой.

– Мою технику называют набизм. По имени, – засмеялся Наби, – кладу много красок, слоями. Заходите, вон, за углом.

– Обязательно, – сказал Далгат, вставая. – Я бы зашел прямо сейчас, но спешу.

– Вы, кстати, знаете, что этот парк скоро вырубят? – осведомился Наби, поднимаясь вслед за Далгатом.

– И этот? Что-то всё вырубают…

– Да, в моей молодости это был другой город совсем, – опять засмеялся Наби.

Далгат кивнул ему, посмотрел на спины примолкших шахматистов и быстро пошел к «Халалу».

Около белого здания все еще толпились люди.

– Халилбек в отделении на Советской, – сказал ему возбужденный юноша с длинными ресницами.

Это было рядом. Далгат быстро дошел до нужной улицы, думая о прочитанном у Яраги: «Скучная книжка, одни эмоции». У здания отделения стоял белый автомобиль Халилбека.

«Здесь», – подумал Далгат и решил подождать на улице, глазея на толпу.

Модные мусульманки в ажурных чулках и бархатных платьях ковыляли на высокой платформе по разбитому тротуару. Важные женщины на ходу обмахивали веерами бюсты. Маршруточники, вылезая из своих колымаг, громко здоровались и пожимали друг другу руки. По стенам пестрели многочисленные афиши и объявления, зазывали десятки вывесок салонов красоты и стоматологий.

– Далгат, привет! – окликнул его женский голос.

Это была Меседу. Училась с ним в одной группе.

– Ты постриглась? – спросил Далгат.

– Да. Правда, мне больше идет каре? – спросила она, дурашливо понижая голос. – Зайдем в кафе, посидим немножко. Давно тебя не видела.

– Я жду одного человека, он в любой момент может выйти.

– Не выйдет. Позвонишь ему.

– Телефон украли.

– Позвонишь с моего, – говорила Меседу, заманивая Далгата к стеклянной двери модного кафе «Марьяша». Около двери в рамке висело объявление: «В спортивной одежде и с оружием не входить».

В кафе было прохладно, журчали мелкие фонтанчики, а на больших экранах мелькали кадры музыкальных клипов.

– Посидим в кабинке, – сразу объявила Меседу.

В кабинке Меседу достала сигареты.

– Ну ты даешь, – протянул Далгат.

– Ой, не смеши меня, Далгат, – запела Меседу, щелкая зажигалкой, – у нас почти все курят тайком. А сами строят из себя монашек. Обрати внимание, как девочки в кабинках запираются.

Вошла официантка с нарисованными бровями и румяными щеками.

– Шашлык курдючный и литр абрикосового сока, – сказала Меседу, – а ты, Далгат?

– Я ненадолго – отвечал Далгат, глупо улыбаясь и рассматривая Меседу, – ничего не буду…

Официантка вышла.

– Ты что, уразу́ держишь? – насмешливо спросила Меседу.

– Давно прошла твоя ураза, – сказал Далгат, – а ты чем занимаешься?

– Переезжаю в Питер. Буду в переводческом бюро работать. Папа, конечно, против, ну а что мне здесь делать?

– Мужа искать, – сказал Далгат.

– Нет, – Меседу встрянула копной волос. – Какой муж, ты с ума сошел? Здесь уже не за кого выходить. За тебя, что ли?

Она сбила пепел с сигареты и по-мальчишески захохотала.

– Вот мне говорят, в Питере скинов много, – продолжала Меседу, – но я думаю, меня не тронут. Я и за русскую сойду.

– В таком прикиде – да, – ответил Далгат, изучая ее льняной пиджак, усеянный пуговицами.

– Нравится? – спросила Меседу. – А на меня здесь девочки так пялятся, как на дуру… Я Диму видела.

– И что Дима?

– В армии отслужил, сам причем напросился. Повидать жизнь захотел, – Меседу хмыкнула. – А он же с высшим образованием, так что служил только год.

– Сейчас все год служат.

– Значит, это было еще до того, – нахмурилась Меседу. – Ну вот. А по понятиям одногодников больше всего не любят! В общем, попал он в Смоленскую область, а у них же как – дагов и вообще кавказцев они стараются помногу в одну часть не отправлять. Но у Димы в части все равно набралось пять человек.

– Дима же сам – русский…

– Вот он и говорит. Мол, я вроде бы русский, а все равно из Хачландии, – Меседу засмеялась. – Короче, наши пацаны впятером всех построили. Сержанты им ноги мыли, офицеры в шестерках ходили. А Дима с ними. Унитазы не чистит, полы не подметает. Одного лезгина наши с веником в руках заметили и за это в унитаз головой макнули.

– Я вообще не понимаю, зачем в эту чмошную армию лезть самим?

– Нет, Дима говорит, наши сами в армию просятся и взятки платят, чтобы взяли. После армии можно в милицию устроиться или еще куда-нибудь… В общем, вызывают Диму к замполиту. Что ты, говорят, ведешь себя, как черножопый. Ты же русский.

– А Дима что?

– А он и рад бы дисциплину соблюдать, но тогда его свои даги побили бы. Он замполиту и отвечает, мол, готов соблюдать уставы, если мне обеспечат личную безопасность. А они никакую безопасность обеспечить не могут. Посадили его на гауптвахту с каким-то цумадинцем. Они там не ели, чтобы в туалет не хотелось. А по-маленькому в бутылку ходили и через решетку передавали. А на третий день подрались с цумадинцем. Офицеры смотрели, смеялись. Один за «белого» болел, другой – за «черного». Короче, Диму перевели в какой-то типа штрафбат или как там это называется, я не разбираюсь. Там все, говорит, какие-то дохлые, все боятся чего-то, один себе вены вскрыть хотел. Дима на них удивлялся.

– Оставайся здесь, Меседу, зачем тебе этот Питер? – сказал Далгат. – Там думают, что мы все – бандиты и дикари.

– А здесь думают, что русские мужчины – все пьяницы и слабаки, а женщины – проститутки. Какая разница? – спросила Меседу. – Все равно никто никого не любит.

– А я сейчас с одним парнем разговаривал, – признался Далгат, – он вроде бы из этих, лесных братьев.

– Да ты что?

– Хочет ко мне в гости зайти. Или меня к себе позвать, я не понял.

Вошла и вышла румяная официантка, оставив на столе дымящийся шашлык и графин с прохладным соком.

– Не ходи, Далгат! – сказала ему Меседу серьезно, наполняя граненый бокал. – Знаешь, что с моим братом стало, Гимбатом? Он познакомился с ребятами, пошел к ним на квартиру. То да се. Про религию стали говорить, про беспредел в республике, коррупцию. Брат, конечно, соглашается. Да, говорит, действительно, все ужасно, надо что-то делать…

– А дальше?

– А дальше обнаружилось, что эти ваххабиты связаны с органами и всё снималось на камеру, чтобы брата шантажировать. К нему бы подошли и сказали: вот кассета, на ней видно, что ты в логове экстремистов, так что выбирай. Или мы тебя сажаем, или ты уходишь в лес.

– Зачем им это?

– Они так вербуют. Им самим выгодно, чтобы здесь было неспокойно. Гимбату повезло, что папа – сам в органах работает. Он когда узнал, что его сына тоже замешали, такой бледный ходил. Поговорил с кем надо. В общем, все обошлось. Но это Гимбату так повезло, а другим? Так что даже не думай с ними общаться.

– Может, ты не так поняла, – протянул Далгат, – что-то не верится.

Меседу снова засмеялась.

– Вот ты смешной, Далгат. А я Сакину видела недавно. Она все книжки читает, такая грустная.

Далгат сморщился и поднялся.

– Я пойду, вдруг человека упущу. Кушай на здоровье. Был рад…

– Подожди еще, давай я тебя угощу, возьми кусочек, – захныкала Меседу, разрезая кусок шашлыка.

– Нет, спасибо, – сказал Далгат, оставляя ей всученную Сайпудином купюру, – потом расплатишься. Я побежал.

9

Выйдя на улицу, Далгат очутился в сумерках. В начинающейся темноте было видно, что машины Халилбека у входа в отделение больше нет. Оттуда на секунду высунулся и снова пропал рядовой с большим носом и тяжелым автоматом наперевес.

Далгат расстроился.

– И на маршрутку денег не осталось, – вздохнул он сам про себя и побрел вниз по улице, иногда отвлекаясь на бешеные гудки водителей, громкий смех, возникающие и пропадающие звуки лезгинки. Стало совсем темно.

По обочинам по-тюремному сидели быковатые парни, светя в образовавшейся мгле голубыми дисплеями телефонов. Не горел ни один фонарь. Свет лился только из частных магазинчиков, где кто-то по-домашнему перекликался друг с другом. Навстречу, стуча каблуками и держась друг за друга, под легкий мужской свист, шли девочки. Где-то сердито мяукнул невидимый кот.

Далгат шел медленно, стараясь не споткнуться на ухабах и не упасть на вываленные кем-то посреди дороги стройматериалы. Свернув на центральный проспект, он направился прямо к главной площади. Там тоже было темно и пусто, а большая настенная гирлянда «Лучший город России» не различалась во тьме. Далгат подошел к памятнику Ленину и сел на холодные мраморные ступени, спиной к синим елям, посаженным около мэрии.

Открыл папку и нащупал пальцами послание для Халилбека. А потом задрал голову кверху и увидел, как звезды заволакивает пришедшим с Тарки-тау туманом. Сзади раздались шаги, и кто-то хрипло окликнул его по имени.

10

Далгат обернулся и распознал под елью мужскую фигуру.

– Вы кто? – спросил он, засунув папку под мышку и поднимаясь.

– Салам тебе, Далгат! – сказал человек и пошел к нему большими уверенными шагами. Стало слышно, как на соседней улице включили барабанную музыку. Доносились воодушевленные вскрики «Асса! Оппа!», видимо, там кто-то танцевал.

Далгат, улыбаясь, смотрел на идущего к нему человека.

2009

Шайтаны

Рассказ

1

Автомобиль заглох, застряв в тумане. – Сюда давай, – послышались голоса. Зашуршали пакетами, захлопали дверями «газели». Кто-то, приближаясь, чавкает грязью.

– Здесь сыро, надевай кофту, – сказали Наиде женщины, закутывая головы в длинные, с бахромой, платки и неловко вылезая наружу с полиэтиленовыми пакетами.

Пахло землей, чабрецом, сыростью, а издалека – вареным мясом. В тумане встретились невидимые голоса и руки.

– Облако село, сейчас сойдет, – произнес чей-то хриплый бас.

После глухих приветствий, вздыхая и перешептываясь, начали красться вверх по каменистой улочке. Их вел Шапи, сын покойного Хасана. За ним – отец Наиды и приехавшие друзья Шапи, кто-то лакец, кто-то – цунтинец, кто-то русский. За Наидой, касаясь ее руками, шли родственницы.

Пение слышалось еще издали, мешаясь с далеким шумом реки и голосами. Миновав еле видный внутренний дворик, где растаял Шапи с друзьями, Наида и спутницы прошли в комнату, набитую женщинами, которые сидели на треугольных бацадинских табуретках, подушках, а то и просто на коврах и читали зикр[44]. Начались тихие соболезнования, объятия и всхлипывания. Наида протянула хозяйке свой пакет с подарочными носками и полотенцами, та прижала ее к груди. Пришедшим сразу подали белые вышитые подушки, и они уселась у порога, поджав колени и склонив головы.

Баху́ в коричневом бархатном платье сидела в центре и медленно, с придыханиями читала аят, предшествующий тысячекратной священной формуле. Затем звякнула четками и завела громко «лаилаhаилалаh», и вместе с ней, хором, остальные. В проеме двери показалась и снова исчезла любопытствующая детская фигурка. Потом за стенкой загремел, скатившись, металлический чан, и снова стал слышен только ускоряющийся рефрен «нет божества, кроме Аллаха».

Раскрасневшись, Баху качала головой из стороны в сторону, упрямо ударяя на первое «ла», как будто силясь столкнуть со скалы большой камень. Кто кричал громко, прикрыв глаза, кто едва шевелил губами, развернув ладони к лицу так, будто собирался умыться. Наида поймала себя на том, что бессознательно слегка нагибается при каждом повторе.

Закончив зикр, принялись за разговоры. Баху, откинувшись, отдыхала.

– На Белала бухIоне[45] Санит после зикра в обморок упала, – сказала тощая белокурая женщина в темно-синей юбке. – Прямо после шахада[46] свалилась.

– Ба! – удивилась молодая в шифоновой косынке.

Занесли глубокий таз, в котором дымились большие, похожие на пельмени, курзе с мясом.

– ХIасанил рохIалье щвайги[47], – пробасила Баху, беря хинк в руки и высасывая из него бульон.

– А́мин, а́мин, – заговорили остальные, протягивая руки к еде.

– Как Амир твой, Бильма? – вполголоса обратилась к приехавшей с Наидой женщине сидящая рядом толстушка.

– Ничего, пу-пу, машалла[48].

– Я слышала, у него проблемы были, – продолжила толстушка, тревожно заглядывая Бильме в глаза.

– У кого? – послышались вопросы.

– У Бильминого сына.

– Оставь, да, Тайбат, тебе больше всех надо, что ли? – отмахнулась молодая в косынке.

– Я переживаю просто, ва! Хасан, мунагьал чураяв[49], живой был, даже спрашивал про Амира. Амир, говорят, с убитым Абуса сыном общался.

– Его уже замучили этими хабарами. Что все пристали к нему, не пойму? – вспылила Бильма. – Один раз с человеком поговорил, тут же повсюду таскать начали.

– Щиб ккараб?[50] – заволновались бабушки, вытягивая ноги в темных шароварах.

Им перевели.

– Абуса жена тоже говорит, ее сын ни при чем был. Думает, его похитили, оружие ему подкинули, а потом убили, – сообщила Тайбат.

– Астаупирулла[51], – раздалось отовсюду.

– Может, так и было, откуда мы знаем, – вставила Бильма, – а вообще, я не знаю, мне главное, чтобы от Амира отстали. Сейчас, пупу, машалла, его не трогают.

Все хором заговорили.

– Что говорят? – спросила у Бильмы оказавшаяся в комнате лачка.

– Жениться, говорят… – улыбнулась Бильма, – женишь их теперь, трудно стало женить.

– У вас много таких ребят? – спросила лачку Тайбат.

– Вагон! – хлопнула та ладошами. – Все их знают.

– У нас тоже знают, – удовлетворенно отметила Тайбат, высоко поднимая полную руку с капающим хинком. – Даже в некоторых селах свои мечети есть у них.

– Уллубий здесь мечеть, видели, построил! – обрадованно сообщила Баху, с аппетитом доедая содержимое таза. – Миллион, говорят, отдал из кармана!

– Я в Махачкале у них в новом доме была, – тут же загорелась Тайбат. – Три этажа, короче, а на мансарде мечеть себе сделали от души!

В комнату, обнимая по очереди дочерей и племянниц покойного, зашли новые соболезнующие.

– Вая-я-я, еле доехали, – вздохнула белолицая женщина в просторном темном платье с блестками. – В Хаджал-Махи пробка была на все село, потом, когда асфальт кончился, мотор заглох. Сразу какие-то машины остановились с ребятами, момент – починили.

– Сейчас дороги хорошие, Манарша, ты же помнишь, как раньше в скалы рельсы вбивали, сверху деревянные доски клали и так ехали, – сказала хозяйка, складывая на животе запачканные мукой руки.

– Развернуться нельзя было! – с чувством подтвердила Манарша, обращаясь к лачке.

Потом перебралась к бабушкам, и они заговорили на аварском о родне, о том, как жарко в Махачкале, и какие там комары, и как покойный Хасан в молодости бывал на праздниках и свадьбах ряженым, прыгал в маске зайцеволка или козла, сыпал толокно, наливал вино, и как покойная Хапсат не хотела за него замуж и три раза сбегала из села, и ее ловили по пути в райцентр.

Наида вышла в соседнюю комнату, устланную убранными от дождя клеенками, на которых сушились раскрытые абрикосы. Тут же на полу в глубоких мисках лежали еще не заправленные медом тюркские сласти.

Дальше, на кухне, было шумно. Резали, натирали, кипятили, чистили, раскатывали, шинковали. Было много девушек: и сельских, и приезжих, городских.

– А, Наида, как выросла! С папой приехала? Мама поправилась? – зажужжало вокруг. Ей подвинули стул, нож и ведро картошки.

После приветствий продолжили разговор о недавнем наводнении. Река подмыла фундамент школы и чуть не снесла железный мост.

– А Тайбат, же есть, – тихо зашептала Наиде в ухо соседка, – пошла из реки камни таскать. Вот так юбку задрала, – соседка провела ребром ладони чуть выше своих колен, – камни туда сложила и несет. Какой позор был, вая-я-я!

На кухню, широко улыбаясь, шумно зашла белолицая Манарша.

Звонко перецеловавшись почти со всеми, она остановилась возле тонкой узкоплечей девушки, складывавшей на блюдо нарезанные кругами помидоры.

– Этой девочки у нас свадьба осенью?

Та смутилась, оглядываясь на мать.

Мать, с большой родинкой на румяной щеке, всплеснула руками:

– За три месяца все залы забиты, не знаем, что делать. Она хочет только в «Маракеше», я ей говорю, зачем в «Маракеше», давай в «Европе» сделаем.

– Там беспонтово, мама-а, – тихо протянула девушка.

– Хабиб мне тоже говорит, мол, люди скажут, что мы деньги пожалели.

– А в «Эльтаве» нельзя, что ли, сделать? – спросила Манарша, беря нарезанный девушкой помидор и отправляя его в рот.

– В «Эльтаве» у ее подружки была, она не хочет там же.

– А чемодан взяли уже, да? – спросила хозяйка, заливая молозиво в конвертик из теста и защипляя концы.

– Не говори, – отмахнулась мать, – столько всего дали они, на три года ей хватит. Цепочка вот такой толщины, как горох! Шубу дали, трубку, одежду…

Манарша подсела к Наидиной соседке и тихо зашептала:

– Там Бильма приехала, а Тайбат говорит, что ее Амира не просто так на допросы водили. Почему, говорит, он на мавлид[52] сюда не приехал? Потому что, говорит, они зикр не признают. А я ей говорю, да нормальный парень Бильмин сын. Мы же все его знаем. То, что он с Абуса сыном общался, ничего не значит.

– Не говори, Манарша, – шептала собеседница, – все нервы измотали им, пока мальчика таскали. Этого знаешь? Того знаешь? Эти книги откуда? Те книги откуда? Двадцать лет ему всего, зачем мучают? Братья хорошо его избили. Чтобы с кем не надо не связывался…

– Баху чай просит! – раздался чей-то крик.

Низенькая крепкая девица разлила густой до черноты чай в стеклянные стаканы и расставила их на подносе, бросив с краю горсть карамелей.

– Чамастак, для Баху покрепче сделай чай! – крикнула ей хозяйка.

На пороге показалась старуха, морщинистая и загорелая, в черном чохто, мешкообразном платье и шароварах. Женщины указали ей пальцами на прибывшую внучку. Внучка, простоволосая и слегка растерянная, сидела в углу, теребя пайетки на черной кофте и поглядывая на сноровистых сверстниц.

– Вай, диляй, гьание ячIе, эбельул[53], – протянула старуха и, приблизившись, принялась обнимать ее, смущая и забрасывая вопросами.

– Бабушка про учебу спрашивает, Бика́, – стали переводить девушке.

– Наш язык не знает она, – оправдывался чей-то голос.

– Мои тоже не говорят. Я им на своем, они на русском, – произнесла одна из собравшихся.

В это время вернулась Чамастак с одним стаканом на подносе.

– Баху крепче надо.

– Дильа абчIи, я же говорила, – нахмурилась хозяйка, доставая шумовкой из кипящей воды вареные курде с молозивом.

– Честно говоря, – возмущенным полушепотом обратилась Манарша к окружающим, – Баху ведет себя, как ханша. На всех мавлидах всегда она главная, на всех зикрах всегда она читает. Очень любит «лиля»[54] заводить и кушает за троих! Она в эту миску с хинкалом сейчас чуть сама не упала, я говорю!

Женщины тихо засмеялись.

– Вот ты даешь, Манарша!

– А что, неправда, что ли? – возразила та, распуская улыбку во все белое лицо.

– А где Урузма? – вдруг спросила хозяйка.

Женщины засуетились. Старуха заговорила на аварском о том, что Урузма сегодня непременно обещала прийти попеть «лиля». Кто-то предложил отправить за Урузмой девочек, и те, возбужденно перешептываясь, пошли к выходу. Наиду подняли с места и послали вместе со всеми.

2

– Только поскорей! – крикнул кто-то. – Скоро опять зикр начнется!

Туман почти рассеялся. Верхушки гор очистились еще не до конца и выглядывали из белого неба темно-зелеными пятнами. Во дворе вдоль окон стояли длинные деревянные скамейки, где сидели соболезнующие мужчины.

– Быстро идем, а то смотрят на нас, – говорили девушки, оглядываясь друг на друга.

– Ты меня знаешь? Меня Эльмира зовут, – сказала смуглокожая, оглядывая Наиду с ног до головы, – я тебя на Арсенчика свадьбе видела, ты еще в красном платье была.

– Наверное, – улыбнулась Наида.

Когда вышли за ворота, Эльмира насмешливо обернулась к девушке, резавшей помидоры:

– Саида, там твой жених сидел.

– Завидуешь? – улыбнулась Саида.

– А платье выбрали? – спросила ее Бика, откидывая назад длинные волосы.

– Такое са́улское платье! – зажглась Саида. – Кофейное, за 150 тысяч взяли, с японским шлейфом. Здесь, короче, корсет, здесь – ручная вышивка, жемчуг Сваровски, туда-сюда. У меня подружка когда замуж выходила, она в Москву ездила за платьем, но там таких шикарных нет, как в наших салонах. Купила лажовое, без шлейфа. Жених оплатил.

– Да, у некоторых женихи и машину сами оформляют, – мечтательно затянула Бика. – А прическу знаешь, где делать?

– В «Карине», думаю, у Зумруд.

– У Зумруд не делай, – покачала головой Бика. – Она всем одинаковые делает, на лицо не смотрит. И знаешь, что я тебе посоветую? Татуаж губ.

– Не-е-ет, больно же, Бика!

– Тебе укольчик сделают, больно не будет, не верь! – начала Бика, но низенькая Чамастак шикнула:

– Не кричите, вы же на букIон приехали! Твоя косынка где? – обратилась она к Бике.

– А я на мавлидах не сижу, мне можно без косынки, – пробурчала Бика.

– Слышите, что она говорит? – поразилась Чамастак, всплескивая руками.

Наида прервала ее:

– Кто такая Урузма?

– Первая жена Хасана, мунагьал чураяв. Она с ним только год прожила, еще до войны.

– А почему так мало?

– Не нравилась ему. Родители его жениться заставили. Он чуть-чуть пожил с ней, а потом отослал.

Наида скользила по мокрым после дождя камням, цепляясь за стены с высеченными кое-где спиралями и арабскими надписями. В старой части села все дома сливались в одну-единую каменную крепость с узкими улочками и арочными переходами. За дверными провалами необитаемых жилищ просвечивали длинные срединные столбы, черные от многовековой копоти. Урузма жила в одной из трехэтажных башен с маленькими незастекленными окошками и плоской крышей, которую она сама укатывала бетонным катком.

– Сюда, – позвала Чамастак, и они поднялись по ступеням в просторную темную комнату с большими деревянными ларями по углам. Под потолком висели сушеные пучки зверобоя, полыни и крапивы, на стенах – деревянные ящики для кухонной утвари с унцукульской резьбой.

Урузмы не было.

– Может, в поле пошла? – тяжело выдохнула Эльмира.

– Сегодня не могла она пойти, сегодня третий день, – откликнулась Чамастак.

Вышли. Плоские, кое-где провалившиеся крыши уходили вниз по склону. Чуть ниже белели новые постройки с огородами. Внизу шумела река, а напротив, вынырнув из тумана, вставала высокая лесистая гора.

С соседней крыши за ними наблюдала похожая на монахиню старушка в черном чохто.

– ГьурчIами![55] – обратилась к ней Чамастак на аварском. В ответ старушка охотно заговорила и, расспросив подробно про всех девушек, кто они и чьи, и откуда приехали, сообщила, что Урузмы сегодня не было с раннего утра.

Постояв в нерешительности, девушки отправились назад. Бика обиженно шла впереди, теребя свои пайетки, когда прямо перед ней на землю повалился осел и стал с ревом вертеться спиной в пыли. Бика пронзительно взвизгнула.

– ГIабдал[56], – крикнула Чамастак.

– Чего? – не поняв ругательства, спросила Бика, еще не отойдя от испуга.

Эльмира засмеялась:

– Пойдемте еще поищем Урузму. Может, она на кладбище?

– На кладбище ей сейчас нельзя, – ответила Чамастак, – нет ее там.

– Значит, в поле все-таки, – упрямо настаивала Эльмира. – Вон они, ходят.

И указала на гору.

Приложив ладонь козырьком ко лбу, Наида увидела, как по горным тропкам спускаются две маленькие согнутые женские фигуры с огромными стогами сена на спинах.

– Это Абасиляй и Каримиляй, – сказала Чамастак, прищурившись. – Это не Урузма.

– Ой, пойдемте тогда назад, – заныла Бика, стряхивая с юбки поднятую ослом пыль.

– Да, – согласилась Эльмира. – Только надо через магазин пойти. Вдруг она там.

– А дети у нее есть? – неожиданно спросила Наида.

– Нет. И братьев-сестер тоже нет. Ее отца убили, когда она родилась только.

– Кто убил?

– Двоюродный брат. Урузмин отец же есть, он был ученый человек. Коран знал. Он себе в доме даже дырку сделал в стене, высовывал оттуда голову наружу и так читал Коран, чтобы светлее было. А уши глиной залеплял, чтобы шум не мешал. Ну вот, это, и когда умер его дядя, ему предложили ясин читать и другие молитвы на могиле. Несколько ночей он должен был на кладбище ночевать. А двоюродный брат его тоже немножко знал Коран и тоже хотел читать, но его алимы не пускали, потому что он был нечистый. Ему только пятнадцать лет было – из-за этого. И, это, один раз даже подрались они двое на могиле. Но тут голос из могилы раздался и остановил их. Урузминому отцу от души завидовали, потому что он был ученый. Начали эти враги натравливать на ученого этого пацана, двоюродного брата. И мальчик его убил, в конце концов. Воткнул нож и побежал через все село прятаться у врагов.

– И судили его?

– Судили, только семья Урузмы мстить не стала. Маслиат[57] сделали. Он в село вернулся через три года, надел белую простынь и пошел к Урузминой матери и братьям. Лег на землю, положил ей в руки нож и говорит, типа, я твой къурбан[58], убей меня. Но она его простила.

Девушки дошли до магазинчика, у которого стояла высохшая золотозубая женщина с завернутой в лепешку халвой – даром для соболезнующих.

– Яхарай?[59] – обратилась к ней Чамастак, и они, отойдя в сторонку, заговорили на аварском.

– Вай Алла-а-а, как мне надоело здесь, – протянула Бика, доставая мобильник и вертя его в руках.

– Фотки покажи, – подскочила к ней Саида. – Аминка здесь какая красотка! Ма́мина!

– Субханаллах[60], красивая, – согласилась Бика.

– Уя, это Баришка, что ли, из педа? – спросила Эльмира, тоже взглядывая на экранчик изящного телефона.

– Да, это мы фоткались, когда мелирование модно было.

– А ты что с ней общаешься? – возмутилась Эльмира, задирая смуглые руки. – Ее знаешь, как на телефон засняли? Я сама всю запись не видела, но у всех пацанов этот ролик есть. Русик мне даже кусочек показывал, где она в парке голая сидит, лицо прячет.

– Да ты что! – поразилась Бика. – Это из-за этого она в Кизилюрт переезжает?

– Ее там тоже не оставят, – усмехнулась Наида.

В это время подошла Чамастак и, оглядываясь на удаляющуюся золотозубую женщину, заговорила:

– Родственница наша, в то село, наверху, замуж вышла. Тяжело, говорит. Света-воды нет. Шесть детей у нее, а еще четыре умерли без врачей. Она назад, домой пошла. До вечера будет идти.

– А почему не подвезет никто? – спросила Бика.

– Дороги нету туда, – отмахнулась Чамастак и зашла в магазин. За ней – Эльмира.

Когда они скрылись, на площадке перед магазином, вывернув из-за угла, остановилась серебристая тонированная «лада приора» с очень низкой посадкой. Из «лады» проворно выскочили двое неизвестных молодых мужчин, которых Наида не успела толком разглядеть. Схватили брыкающуюся Саиду за плечи и потащили к автомобилю. Бика закричала и вцепилась Саиде в руку. Из магазина выбежали девушки, следом за ними – продавщица. Похитители отпихнули Бику, втолкнули Саиду в машину и в следующее мгновение уже скрылись из глаз, завернув за угол сельского клуба. Все произошло так неожиданно и стремительно, что никто не успел ничего толком предпринять.

Растрепанная Бика напала на Наиду:

– Ты что мне не помогала?

Продавщица крикнула что-то в сторону магазина, откуда высунулась маленькая девочка в старых колготках и заторопилась к дому Хасана.

– Вабабай! – запричитала Чамастак и побежала вслед за ней.

3

– Только поскорей! – крикнул кто-то. – Скоро опять зикр начнется!

Туман почти рассеялся. Верхушки гор очистились еще не до конца и выглядывали из белого неба темно-зелеными пятнами. Во дворе вдоль окон стояли длинные деревянные скамейки, где сидели соболезнующие мужчины. Мимо них прошли девушки, скромно потупив глаза, и скрылись за воротами.

После чтения дуа и тихих разговоров пошли на веранду обедать. Ели, мысленно отправляя пищу душе покойного.

– Как доехал сюда, Муху́? – спросил Шапи у крепкого мужчины с торчащей из-под кепки седой шевелюрой.

– В Гимры заезжал на могилу к деду. Он же в Гимрах умер, когда в хадж ехал, теперь там зиярат.

– Что люди говорят?

– На годекан ходил я. Очень недовольны люди… Уй! Когда было КТО, к кому хочешь забегали, избивали, брали, что хотели. Там, где портреты имамов висят, нужду делали свою! Издевались над всем джамаатом, слушай! ХаIпур-чапур один! – Муху хлопнул ладонями по коленям. – Абрикос вырубали, груши вырубали! В коз стреляли даже. Выходить из дома не пускали, у одного старика вся отара пропала, разбежалась в горах. Лес жгли! Еле-еле, говорят, потушили… Ребят забирали.

– Не просто так же забирали, – сказал пухлощекий мужчина лет сорока в темно-синей рубашке, тесной в воротнике.

– Ле, Алексей! – воздел руки Муху. – К тебе домой если гость придет, ты что, на улицу пошлешь его? Когда боевик к тебе домой стучится, ты все равно ему хинкал с урбечем дашь! За то, что хинкалом бандита накормил, разве можно арестовать?

Шапи цыкнул:

– Сказки не рассказывай, Муху, просто так ничего не бывает.

– Отвечаю, бывает! – с жаром возразил Муху. – Вы ничего не знаете тута. Мы, говорит, их поименно знаем. Если поименно знаете, придите конкретно, по адресу, поймайте, осудите по закону. Зачем невинных людей унижать? Раз в соседнее село целая армия приехала. Вертолеты, танки, гьарай-гьурай[61]! Обыск сделали – ничего не нашли. У одного парня газовый пистолет только забрали. Пришлось военным моего кунака[62] сыну дивиди-диски подбросить и гильзы разные.

– Откуда знаешь, что подбросили? – спросил полный Хабиб недоверчиво.

– Как откудова? – подскочил Муху. – А зачем ему гильзы? Он – врач! Он одному человеку из леса голову зашивал, когда тот попросился. А что, прогнать, что ли, раненого? Врач должен лечить!

– Эти гимринцы после той большой войны неспокойные стали! – воскликнул Хабиб.

– Газалав говорит, – слабо улыбнулся Шапи, прислушиваясь к аварской речи худого старика в зеленой тюбетейке, сидящего на тахте, – в Гимрах всегда бедно жили и против богатых воевали. Они, говорит, у себя в долине фрукты выращивали, а мы на них со своих гор сверху вниз смотрели.

– Какие там сейчас фрукты! – махнул рукой Муху. – Всё под ГЭС затопили, из-за этого лучшие сады под воду ушли и холоднее стало. Сейчас хурма уже так хорошо не растет. А у вас в Цунте что растет? – обратился он к молчаливому ширококостному мужчине, глядящему в пол.

Тот улыбнулся.

– У нас ничего не растет. Альпийские луга, пастбища – навалом, а растет плохо. Дороги зимой закрываются, доехать нельзя, канализации нет, – пробурчал он под нос с сильным акцентом. – Раньше в Грузию на базар ходили, а сейчас границы закрыли, половина родственников там осталась и в гости не пускают.

– Вас же переселяли на равнину, дома даже в горах разрушили, чтобы не вернулись, а вы снова в эти скалы! – воскликнул Хабиб.

Цунтинец нахмурился.

– Ты не знаешь, как мы уходили! Бабушка говорила, посадили детей на ослов и пешком в Чечню пошли по снежным перевалам. Идти не хотели. Прятались и ночью возвращались в разрушенное село. Их снова идти заставляли! По дороге умирали. А в Чечне как было? Умирали тоже все, болели. Комаров там много, болот, а в горах комаров нет. Малярия развелась. Кукурузу пришлось сажать, а наши люди ее в первый раз видели. Некоторые убегали назад, в родное село, их ловили и силой обратно везли, – пробурчал он угрюмо.

Потом вдруг негромко рассмеялся:

– Выборы у нас были… Такой бардак, слушай! Глава администрации милиционера участкового избил кулаками. В Кидеро. Участковый хотел его людей в участок повести за то, что они из ружья другого кандидата людям под ноги стреляли. Такой хипиш был! И тут наш глава взял ударил участкового!

– Но все равно же его переизбрали!

– Еле как! Эти бежтинцы не давали выиграть. У нас же как: нас тогда выслали, бежтинцев оставили. И они думают, они нас умнее, ближе к городу. Глава их участка в пиджаке ходит. Когда райцентр из Бежты в Кидеро, за перевал, перенесли, так злились они! Теперь хотят, чтобы бежтинский участок отдельно жил. Или чтобы их глава-бежтинец общим главой администрации стал. Брат бежтинца же есть, в народном собрании сидит, кого надо против Цунты настраивает. За голос пять-шесть тысяч платили! В Тляцуда другой их брат директором школы был, а наш глава ее закрыл.

– Зачем, ва?

– Учителей больше, чем детей, было. Кормушка ихняя. Зачем такая школа? В Тляцуда другая школа есть. Столько митингов было в Бежта! Из-за того, что бюджет воруют.

– Вая́, еще как воруют, – подтвердил Хабиб, – у нас тоже воруют!

– Пока выборы шли, драки были, собрания. Это редактор из ихней газеты делал, родственник бежтинца. Они там что-то не поделили, и бежтинец газету закрыл. А редактор начал хипиш делать, митинги делать, на видео их снимать. А другой брат бежтинца, который в ДПС работает, остановил машину редактора, избил его и его людей, видеокассету забрал.

Цунтинец снова негромко засмеялся.

– А может, и врут люди. В Бежте лиса сидит, а наш глава администрации тоже барсук. Врет, что зарплату старикам раздавал. У меня места жить в селе, говорит, нет. Ва, барсук!

Цунтинец снова усмехнулся и снова замолк, упершись ладонями в колени и опустив голову.

– А нашего Уллубия изберут в райцентр, интересно? – спросил скуластый молодой человек в очках и шапке с козырьком.

– Уллубий мечети строит, – с уважением произнес Хабиб.

– Тут наводнение было, надо мост чинить…

– Уллубий починит! – закивали мужчины.

– Он хотел в ректоры пойти, в городе, – крякнул Хабиб, – но там лезгинская очередь, туда нельзя. Еще в суд хотел, но там братья Магомедовы, их место.

– А сейчас Абдуллаев может победить.

– Кто сказал? – возмутился Хабиб.

– У Абдуллаевых у одного козленка на боку «Аллах» написано.

– Не у них! Это у чабанов каких-то бедных такой козленок!

– Этот чабан – Абдуллаева троюродный брат. Абдуллаев к нему в гости ходил, с козленком снимался. Знамение, люди говорят.

Молодой человек покачал головой со вздохом:

– Теперь начнется зиярат к козленку! Абдуллаев – тупой, все это знают.

– Э, ты как о старших говоришь? – возмутился Муху.

– Халилбек звонил, – прервал их Шапи, – сейчас перезвоню ему, он приехать должен.

Пока Шапи перезванивал, все молчали. Вошла хозяйка, ловко собрала грязную посуду и вышла. Старик в тюбетейке листал аварскую газету, устало откинувшись на тахту.

– Не доступен. Наверное, в тоннель заехал, – сказал Шапи.

Встали, говоря послеобеденное «алхамдулилля», задвигали стульями. Пока выходили во двор, к деревянным скамейкам, Муху коснулся Шапи и заговорил, ухмыляясь и указывая локтем в сторону соседнего села.

– Ле, ты слышал, что весной у наших соседей было?

– Слышал, – неодобрительно отозвался Шапи. – В каждом селе у нас разные люди, хоть одной нации. В одном – трудяги, в другом – математики, в третьем – поэты, в четвертом – ученые, в пятом – разбойники, в шестом – мастера, в седьмом – дураки. Эти, – он кивнул туда же, куда Муху указывал локтем, – дураки.

– А что стало? – полюбопытствовал пухлощекий Алексей.

– На восьмое марта один учитель поздравил жену другого сельчанина с женским праздником, – улыбаясь начал Муху. – Муж, когда увидел, что его жену поздравили, сел на мотоцикл, догнал учителя и нос ему откусил!

– Нос?

– Отвечаю, нос! Кончик! – подтвердил Муху. – А потом они…

Рассказ Муху прервала вбежавшая во двор продавщица из магазинчика.

– Вай, ГIадамал![63] – запричитала продавщица и забежала в дом.

Следом, запыхавшись, влетела Чамастак и, не глядя на мужчин, ринулась за продавщицей. В доме послышались восклицания. Мужчины всполошились. К Хабибу подбежал белобрысый мальчик лет семи и сказал, что Хабиба просит жена. Жена, Саният, с большой родинкой на побелевшей щеке, выскочила во двор и, дрожа, смотрела, как Хабиб подходит к ней, переваливаясь грузным телом с ноги на ногу.

– Нашу дочь украли, – произнесла она чужим голосом.

– Что ты сказала? – не поверил Хабиб.

– Вай, эбел![64] – снова запричитала та, закрывая лицо ладонями.

Вокруг уже толпились соболезнующие. Молодой человек, потемневший, с дикими глазами, рванулся за ворота. Хабибу стало плохо, кто-то побежал за корвалолом.

– Они только через райцентр могли поехать, – горячо убеждал Хабиба Муху. – Сядем в «Газель», возьмем свидетелей и догоним!

Саният закрыла лицо платком и рыдала. Остальные стояли молча.

4

Начался переполох. Раскрасневшийся Хабиб, тяжело дыша, тряс то Наиду, то Бику за плечи и вопрошал:

– Она сопротивлялась? Она отбивалась?

Тем временем молодой человек в очках и другой, возбужденный, с дрожащим веком (Наиде сказали – Саидин жених), сели в «десятку» и куда-то укатили. Посреди двора стояла Баху в своем бархатном платье и что-то тихо причитала про позор и про покойного Хасана. Саният спряталась в доме, откуда доносились женские крики:

– Валлах-биллах, мой сын чужие туалеты чистить не будет!

Эльмира прислушивалась, нервно теребя выбившуюся из-под траурной косынки прядь.

– Это мама жениха с ума сходит.

Подошел Наидин отец, неловко вытаскивая из кармана сигаретную пачку:

– Сейчас с дядей Муху и с дядей Хабибом поедете.

– Куда?

– Рассказывать, как все было.

– Я все равно не поеду, – заныла Эльмира, когда он отошел к мужчинам совещаться. – Я ничего не видела.

В толпе оказался мулла, читавший Коран над усопшим, и заговорил что-то, размахивая руками. За воротами послышались гудки. Наиду взяли под руку и повели к машине.

– Всех возьмите! – закричал Муху.

– Эльмира не идет, – пожаловалась Бика.

– Идет, идет! – раздался голос Манарши.

Манарша вела Эльмиру, а та все повторяла, что ничего не видела и что лучше пусть поедет Чамастак.

– Место есть здесь, залезай! – скомандовал Муху.

Хабиб уже сопел на переднем сиденье, поминутно вытирая пот смятым носовым платком и беспорядочно нажимая кнопки телефона. Наида заметила, как часто пульсирует на его толстой шее синяя жилка.

Мотор завелся, кто-то ударил ладонью по багажнику, как бы прощаясь, и машина медленно тронулась вниз по склону. Наида откинула голову и смотрела на плывущие мимо постройки, на кладбищенскую ограду, за которой клонились серые могильные камни с цветной арабской вязью или с выведенными на аварском именами без дат.

За поворотом показалась блестящая чешуя пенящейся и грохочущей реки.

– Помнишь, да, Эльмира, как мы пошли туда, к водопаду, купаться, а потом в нас дети камнями стали кидать, – шептала Бика, указывая на отделявшийся от реки и заворачивающий за гору узкий ручеек.

Навстречу автомобилю, сгибаясь под огромными стогами сена, двигались Абасиляй и Каримиляй со сморщенными старческими лицами, одетые в пыльные рабочие рубахи поверх шаровар. Муху нажал на тормоз и вышел к ним вместе с Хабибом. Сквозь шум реки и налетевший откуда-то ветер Наида почти не разбирала их слов. Поправляя под подбородком веревки чохто, женщины указывали руками на дорогу, повторяющую изгибы реки и теряющуюся между горами.

Муху и Хабиб сели на место и двинулись дальше. Наида слышала, как мелкие камушки ударяют о дно автомобиля. Сладко пахло бензином – видно, в багажнике везли канистры с запасным топливом. Она прижалась лбом к вибрирующему стеклу и попыталась не думать о подступающей тошноте. Мимо плыли горные склоны с земледельческими террасами, а вровень с колесами шипела, не отставая от них, река.

Наида стала проваливаться в странную, нездоровую полудрему. Она слышала, как шушукаются девушки и как Бика описывает злополучную «Ладу Приору» («такой даг-тюнинг, же есть»), как Хабиб говорит про обычное послушание Саиды и про то, что она никогда не возвращалась домой поздно вечером, но к этим звукам примешивались новые – непонятно откуда берущиеся обрывки мелодий. Сначала будто бы глухо тренькал пандур, затем голосила зурна и бухал бубен. Наиде показалось, что она поднялась в воздух и движется по террасам вверх, к вершине горы.

Она неслась все скорее и скорее, не касаясь ногами земли. Горянки, выдиравшие сорняки на клочках злаковых посевов, копошились далеко внизу. Наиду стало крутить и закидывать в самые невообразимо дальние точки. Ее бросало то в неглубокие пещеры, где сверху сочилась родниковая вода, то в густые тляратинские леса, где таились от охотников дагестанские туры, пугливые олени, бородатые козлы, улары, тетерева и куропатки, то на безлюдные перевалы, крошащиеся сланцем, а то сжимало в темной карадахской теснине – гигантской щели, проточенной буйной речкой в громадной доломитовой скале, где высоко гнездятся дикие пчелы.

Наида изо всех сил пыталась прийти в себя, но не могла: ее трясло и качало. Забрасывало в пышные субальпийские луга ледяного Богосса со щавелем, чемерицей, голубикой, ромашкой, клевером, где паслись нескончаемые стада. В ущелья с заброшенными и переселенными селениями. На голые склоны, поднимающиеся над темной речушкой Бец-ор, где бегали кони и жили бедные хуторские затворники, к которым зимой спускались из дальних лесов поживиться скотиной голодные медведи и волки.

Ее метало над полями сотен полузабытых браней с захватчиками со всех концов света. Кружило над «холмом, где убили Ивана», над осыпающимися сигнальными башнями, которые когда-то от вершины к вершине, от поста к посту передавали весть о близкой угрозе. Над огромным камнем, где по преданию зарыт оружейный клад Шамиля. Над гробницей христианской отшельницы Тамары, где колышутся на ветру привязанные к деревьям светлые тряпки и откуда далеко внизу виднеются село Бацада, чьи жители варят из березовых смол черную жвачку, и серая трасса, и крошечные автомобили. И снова заныла зурна, затренькал пандур…

– Звонят! – крикнул Хабиб так, что Наида очнулась и приподняла гудящую голову. – Что «а»? Зурна! Я тебя найду, я тебя выстегну! Я тебе час даю! Мы этого, валлах, не оставим! А? Где вы, говори? Саиде трубку давай! Алло!

Хабиб нехорошо выругался, с силой выговаривая горловые звуки.

– Что тама? – спросил Муху, выруливая на маленький каменный мостик с торчащим у дороги кафе «Санта-Барбара».

– ХIайван! Скрытый номер…

– Зачем украли, не сказал? – спросил Муху.

– Чтобы тухум мой опозорить! Еще зачем?! Уй, шайтан…

Хабиб захрипел, открывая окно и бессильно обмахивая себя платком.

– Всё, хампец ему, я сейчас Закиру звоню, он эту собаку найдет!

Наиду все больше подташнивало. Она взглянула на удаляющиеся вершины снежного хребта Нукатля, где рождалась большая река, и снова прикрыла глаза. Голос Хабиба стал удаляться. Она вновь почувствовала перепад давления и, словно на лифте, взлетела на пик неприступной Седло-горы, опоясанной скальными стенами. Гора возвышалась над поймой Аварской Койсу на полтора километра. Вокруг ее многоярусных отвесов вились от самых подножных селений грунтово-скальные дорожки и конные тропы. Небо расчистилось, и Наида сверху ясно видела голое Хунзахское плато с низвергающимися с него водопадами и реку Тобот, сбрасывающуюся с плато в Цолотлинский каньон, а зимой застывающую в виде огромной полой колонны.

Наида посмотрела вверх, и ей подумалось, отчего это в разреженном воздухе посреди бела дня мерцают звезды? Послышался чей-то шепот. Кто-то невидимый крался к ней сквозь шевелящуюся луговую траву. У Наиды закружилась голова. Она легла на спину, на холодный зеленый покров и спросила:

– Кто здесь?

Шепот звучал совсем близко.

– Шайтаны? – испугалась Наида. – Или буда́лал? Что-то я слышала про этих будалал… Одеяло из снега, постель изо льда, штаны из коры, платье из листьев, те, которые не едят и не пьют, те, у кого нет мужского и женского, счастливые будалальцы…

Она чувствовала дыхание странных существ, сомкнувших ее в невидимое кольцо.

– Яса́нде![65] – скомандовал низкий голос.

– Ясанде! – повторили звонкие голоса.

Чьи-то руки трясли Наиду за плечи, а рты выкрикивали один и тот же приказ. Раздались звуки лезгинки. Наида не на шутку испугалась, но, подгоняемая невидимками, начала танцевать. Встала на цыпочки, расправила плечи, засеменила ногами по мягкой земле, медленно закрутила кистями.

Барабаны били все чаще и чаще, крики раздавались все громче и громче, Наида плясала и кружилась все скорее и скорее. В конце концов, не выдержав пытки, она рухнула и поддалась накатившей дурноте.

Телефон Хабиба надрывался лезгинкой. Он нажал на прием и заорал в трубку:

– Я, Шапи?

– Ее тошнит! – взвизгнула Бика. – Ты чего, Наида?

– Откройте ей дверь, – оглянулся Муху, останавливая машину на повороте. – Бедная, не надо было ее брать.

– Чуть мне юбку не заляпала, – возмутилась Бика.

Наида вывалилась из автомобиля и, согнувшись, подбежала к обочине серпантина. Ее рвало.

После нескольких приступов тошноты полегчало. Она постояла немножко на полусогнутых ногах, глядя на далекую Седло-гору. Солнце уже было в зените и жарило. Наида почувствовала, как она вспотела, и сняла верхнюю кофточку.

– Лучше стало? Ехали быстрей! – махнул из машины Хабиб.

Она вернулась и села на место.

– Мама, хоть бы там Саида нашлась, – шептала Бика. Эльмира молчала, отвернувшись к окну. Хабиб вытирал шею платком. Райцентр был уже в сотне метров.

5

Вскоре машина притормозила на круглом и пыльном майдане, и вся компания вылезла наружу. Ярче всего среди майданных построек выделялся кирпичный забор с огромными решетчатыми воротами и сияющим железным орлом на каждой створе. За воротами краснел трехэтажный дом со стилизованной башней и бойницами. Дальше возвышалось здание администрации с вывешенным на стену плакатом. «Видя, как они защищают свою землю и Россию, я еще сильнее полюбил Дагестан и дагестанцев. В. Путин». Далее пестрели магазинчики, лавочки и палисадники. Около искусно обложенного камнями источника, за которым пирамидой поднимались дома и выглядывал кончик минарета, росла густая плакучая ива, а под ивой располагался годекан.

Хабиб и Муху прямо направились к годекану, еще издали протягивая руки и громко приветствуя сидевших там мужчин:

– Ассаламу алайкум!

Послышались хлопки рукопожатий и взаимное «ваалайкум ассалам». Муху рассказал сидящим, что они в райцентре проездом из села в город и хотели бы заодно повидать родственников. Хабиб добавил, что здесь, должно быть, уже были их молодые знакомые на серебристой «ладе» с затемненными стеклами. На это гостям ответили, что автомобилей проезжало много, потому что послезавтра выборы и только что прошла встреча с Абдуллаевым и с действующим главой Ахмедовым (тут пожилой, в аккуратно заплатанной рубашке, махнул в сторону решетчатых ворот). И что Абдуллаев привез своего брата-чабана и чудесного козленка с белой надписью «Аллах» на черном боку, которого позволяли гладить и кормить всем желающим. И что Уллубий тоже не отстает каждый день выводит своих борцов на состязания, обещая, что будет развивать спорт и помогать школам.

На майдане уже собиралась толпа молодых людей и подростков. В центре расстелили большой, ярко-зеленый резиновый мат. Из здания администрации усатые люди во взмокших от пота белых рубашках тянули какие-то провода, ставили микрофоны, тяжелые черные аудиоколонки и скамейки. Принялись настраивать звук. Хабиб заметно нервничал, но изо всех сил старался казаться веселым.

Вокруг источника, разглядывая прибывших толпились школьницы с ведрами и кувшинами.

– Они хоть и взяли нас с собой, но в милицию стопудово не пойдут, – говорила Бика, наполняя подставленные ладони родниковой водой. – Дядя Хабиб ни за что не признается, что у него такой позор случился. А Саида могла бы хотя бы нам позвонить. У меня в универе, когда девчонку украли, она сразу сказала, где она. Нормальный маслиат[66] сделали.

На майдане тем временем людей становилось все больше. Спустились разряженные женщины в богато расшитых парчовых платках. Показался сам Уллубий, невысокий, лысеющий, с густыми бровями, и городские чиновники, не знающие, куда деть руки, и все время складывающие их на животе. Мужчины, сидевшие на годекане, растворились в жужжащей толпе. Наида заметила, как Муху и Хабиб, немного покружив и порасспрашивав сельчан, тоже втерлись в толпу и пробрались поближе к Уллубию. Тот после короткого аварского вступления, воздел кулак и заговорил на русском:

– Вот тут сегодня уважаемый кандидат Абдуллаев выступал здесь. От души говорил, про яхI-намус[67] говорил. Вах, думаю, сейчас пойду сниму кандидатуру, буду за него голосовать. Но потом мне знакомые люди сказали: «Я[68], Уллубий! Этот человек, бывает же, про Всевышнего без конца говорит, а у самого кроме кулаков ничего нету». И я подумал: «Я, алхамдуллиля, мусульманин, но я в эти игрушки с надписями на животных не играю. Это харам[69]».

Толпа зашевелилась.

– Я много лет сам борьбой занимался, сейчас для спорта деньги даю и, если уважаемый Абдуллаев со мной на ринг выйдет, я его смогу на трехбаллку кинуть!

Уллубий посмеялся, как бы показывая, что это шутка. Чиновники тоже заулыбались и зашептались.

– Но, – нахмурился Уллубий, – в районе много проблем, и нужно их решать. Отдельные деструктивные силы пытаются расшатать обстановку. Нынешний глава администрации, уважаемый Ахмедов, много ресурсов имеет, у него брат, бывает же, в Москве в Госдуме сидит. Почему я этого брата ни разу не слышал? Почему наши проблемы не решает, только свои решает?

Толпа загудела.

– Я особо обидеть никого не хочу, но, кроме меня, в районе дороги не строил никто. Я, честное слово, на выборы идти не хотел, но со мной президент на банкете одном говорил. Уллубий грит, ты, это, в родной район иди, ты там нужен. Так и сказал мне. Целых двадцать минут говорили мы с ним. Вот свидетели есть. После этого как не идти было?

Кто-то зааплодировал.

– Несколько человек подходили ко мне, не буду говорить кто, спрашивали, мол, кое-кто за голоса по пять штук платит, а ты, мол, сколько нам заплатишь? Ба! Такие вещи меня спрашивали! Я грю, у меня есть яхI-намус, я такой базар не делаю. Я вместо этого вам, когда меня выберете, работу дам. А то сейчас, бывает же, нет работы.

Уллубий откашлялся.

– Еще. Почему не проводится работа с молодежью? А то поступают сведения, что отдельные молодые люди отказываются от обеденной молитвы после пятничной и уходят домой, носят укороченные брюки.

– Кто сказал? Где видели? – раздались голоса из толпы.

– Вы это сами знаете, я тут нового ничего не говорю, – продолжал Уллубий. – Я против того, чтобы их запирали в милиции за то, что они ушли с молитвы, это неправильно! Но надо позвать алимов, пригласить сюда шейха и поговорить с ними! Я готов всем этим заняться. Вот, кстати, здесь присутствует уважаемый алим Шах-Абас, он хочет сказать несколько слов.

Шах-Абас, одетый в каракулевую шапку, в рубашку без воротника и тяжелый пиджак, вышел к микрофону и медленно заговорил на родном. Молодой бородач в тюбетейке зачем-то взялся переводить. Видимо, среди собравшихся чиновников были не только аварцы.

– Я Уллубия знал еще с распада Союза… Тогда много людей приходило ко мне… мол, сколько мы будем терпеть это государство… Мол, надо встать на газават и очистить себя от коррупции, от обманов… Я их тогда, шукру Аллах[70], не поддержал… Уллубий тут много про наши проблемы говорил, но не все сказал. Мы живем в Ахирзаман[71]. Поэтому столько вокруг проповедников, каждый говорит: «Меня слушай». Не надо их слушать! У них свои цели на уме, корыстные цели. Вы делайте так, как учат книги, как учат устазы, и держитесь их бараката. Спрашивайте устаза, даже когда идете в туалет. Но не возгордитесь. Только одними книгами ничего не добьешься. Лицемерам тарикат пользы не принесет. Ведь не может быть моря без краев и живота без спины. Так не может быть молитвы без убеждения. Ведь скотина пестра снаружи, а человек – изнутри. Вот ваххабиты говорят, что тарикатисты – идолопоклонники и сначала обращаются к устазам, а потом к Аллаху. Это неправда. Во время дуа мы сначала просим у Аллаха, потом у устаза, а потом снова у Аллаха… А цепочка устазов ведет к Пророку, салалаху аллайхи вассалам… Уллубий приходил ко мне, и я видел, что он не лицемер, а настоящий, любящий сын своего народа. Я не буду просить вас голосовать за него, это не мое дело, но я в него верю, как в настоящего мусульманина.

Толпа бурно зааплодировала, а бородач проводил Шах-Абаса до скамейки.

В толпе послышался женский крик:

– Еччай, еччай![72]

К микрофону прорывалась женщина лет сорока, в длинном платке, сползшем на плечи и обнажившем на ее затылке тяжелый узел волос.

– У меня вопрос к товарищу Уллубию Газиеву. Как он будет решать вопрос с нашими детьми, которых милиционеры пытают в Махачкале?

– Кого пытают? – спросил Уллубий, отводя руку чем-то возмущающегося помощника. – Как вас зовут?

– Заза Махмудова меня зовут. Вот моего племянника арестовали, вывихнули ему ногу, синяки поставили, адвокатов к нему не пускали. Говорят, он начальника ОВД убил. Спросите любого в селе, все моего племянника знают. Все вам скажут, что Алишка никогда этого сделать не мог. Он слесарь простой! Да, Алишка работал у разных людей, но он за их грехи не отвечает.

– Вы обращались в прокуратору?

– К кому только не обращалась я, в Махачкале на митинг выходила. Я и вон стоит Ризван Магомедович, наш бухгалтер, он тоже со мной ходил. Отовсюду меня прогоняли, – кричала женщина яростно. – Вот смотрите, что сделали!

Она показала забинтованный палец.

– Палец сломали мне!

В толпе послышались голоса:

– Заза, сабур гьабуй![73]

– Борьбу давай! – заорал кто-то дурным голосом.

– Я знаю, что у вас много вопросов, я все постараюсь решить, – увещевал Уллубий расшумевшуюся площадь. – А сейчас давайте пригласим сюда наших чемпионов.

Пока он утихомиривал раззадоренную женщину, на мат вышли босые крепкие борцы в трико, один в красном, другой – в синем.

Показался судья.

– Ай саул, начинается! – закричал худощавый юноша. – Тажудин этого очкошника порвет. Пацан сказал – пацан сделал.

Борцы принялись разминаться, потом подошли друг к другу, пожали руки и встали в оборонительные позиции.

Хабиб и Муху попытались продвинуться к Уллубию и чиновникам, но толпа их оттеснила. Каждый вставал на цыпочки, пытаясь лучше разглядеть спортсменов.

Внезапно к микрофону протиснулся высокий рыжий человек с картонным ящиком в руках и закричал:

– Один момент!

Толпа разочарованно взвыла.

– Подождите, подождите, срочное дело! – продолжал рыжий. – Вот тут присутствуют представители из города, пусть они тоже видят.

Он оглянулся назад и махнул кому-то рукой. Двое мужчин в спортивках вели обритого налысо старшеклассника. Тот сопротивлялся и отворачивал лицо.

– Вот мы поймали парня. Вы знаете, что мы в его коробке нашли?

Он указал на картонный ящик.

– Борьбу давай! – раздался тот же дурной голос.

– Борьбы не будет. Распоряжение главы администрации Ахмедова, – сказал рыжий.

Толпа заревела.

– Ахмедова долой! – закричали несколько голосов.

– Уллубий Газиев тут соревнования проводит, а сам подготовил фальшивые бюллетени. Вот, в этом ящике. Кто не верит, посмотрите!

– Какие еще бюллетени? – взорвался Уллубий. – Отвечаю, я ничего не знаю! Это не мой человек!

Он ткнул в испуганного старшеклассника.

– Не мой человек. Это провокация, не верьте! – замахал он руками во все стороны.

– Дай, да, посмотреть! Дай посмотреть! – послышалось из толпы.

Ящик оказался на полу, и оттуда посыпались бюллетени.

– Вот, галочка стоит напротив Газиева! – ошарашенно захрипел один из сельчан, хватая разбросанные листы. – Всюду стоит! Гьале, гьале![74]

Снова возникла Заза Махмудова и завопила:

– Произвол!

– Борьбу давай! – вопила молодежь.

– Не будет борьбы, пока Газиев не снимет кандидатуру, – заявил рыжий.

Толстые чиновники нагнулись за бюллетенями и тоже стали рассматривать их с интересом. К растерянному Уллубию подскочил соратник и объявил в микрофон:

– Хириял гьалмагъзаби![75] Это подлая провокация Ахмедова. Этого мальчика… а где он? Убежал уже! Этого мальчика мы вообще не знаем! Этот Ахмедов сам сделал эти бюллетени и халам-балам здесь устроил, лишь бы народу праздник не дать! Но мы назло ему устроим праздник! Попробуй только он помешай!

– Да! – закричали в толпе.

Бюллетени полетели в воздух. Кто-то подбежал к решетчатым воротам Ахмедова и стал закидывать их сквозь прутья:

– Ма, забирай назад свои бумажки!

Показалась милиция. Людей начали отгонять от ворот. Борцы тем временем принялись бороться. Синий перекинул красного через себя, а красный схватил синего за ноги.

Хабиб и Муху выкарабкались из толпы и вернулись к источнику. Девушки стояли на том же месте, опершись на камни, обложенные вокруг родника, и подавленно молчали. Рядом маячили, оглядывая их с вызовом, сельские ребята.

– Пойдем в машину, – произнес Муху, – поговорить надо.

В салоне автомобиля Муху зачем-то выхватил из бардачка стопку музыкальных дисков и уткнулся в них носом. Хабиб был совершенно красен. Он засопел и вдруг стал кричать:

– Я говорил этой Саният, чтобы она дочь нормально воспитывала! Она всегда ее баловала. «Оставь, да, Хабиб, пускай пойдет, с подружками погуляет…» Постоянно на концерты, в кафе, глаза накрасит и идет. За сессии я платил! И вот что стало! Увижу ее, своими руками возьму и вот так задушу.

Хабиб крепко сцепил дрожащие руки.

– Если я сегодня ее не верну, пойду вон на ту гору и сброшусь. Пусть потом все говорят, что Хабиб из-за дочки-къахIбы[76] с ума сошел. Наверняка, этот сопливый кумык ее украл. Кто еще мог вот так, как шакал, на букIон приползти и такой бардак сделать. Я так просто не оставлю это!

– Какой кумык? – спросил Муху, не отрываясь от дисков.

– Да приходил один, чIанду[77] нес какую-то, что Саиду замуж за себя хочет. Я его даже слушать не стал, ва! Еще не хватало, чтобы я единственную дочь за какого-то кумыка отдал!

– Не кумык ее украл, а даргинец, – вдруг сдавленно сказала Эльмира.

Все посмотрели на нее с удивлением. Эльмира сидела, вжавшись в заднее сиденье и растирая красные глаза.

– Откуда знаешь? – рявкнул Хабиб.

Эльмира внезапно зарыдала.

– Тише, тише! – Муху тронул его за плечо и сказал Эльмире: – Не бойся, говори, что знаешь.

Эльмира всхлипнула и, не глядя ни на кого, произнесла в нос:

– Это даргинец левашинский, Исмаил. Он ее в парке увидел, когда мы с ней гуляли, потом в университете не оставлял, цветы дарил. Нравится он ей.

Хабиб пунцово вспыхнул и захрипел:

– Кто нравится? Ты что несешь, ясай[78]! Я твоему отцу-матери все расскажу! Из-за тебя Саида сейчас неизвестно где. Номер его знаешь? Номер говори его!

Хабиб закашлялся.

– Как можно было так! – развел руками Муху. – Ты почему молчала?

Эльмира затряслась от рыданий:

– Саида за Расула не хотела, она за Исмаила хотела.

– Вай, дир ракI![79] – воскликнул Хабиб и выбежал, хлопнув дверью.

Муху посмотрел, как Хабиб, неловко переваливаясь, идет к роднику умываться, и тоже вышел, грозно оглянувшись на девушек.

– Ну, ты даешь, – выдохнула Бика. – Саида знала все-таки, что за ней приедут?

– Н-не знала, – всхлипнула Эльмира. – Исмаил ей говорил, что украдет. Она хотела, но отца боялась. И мне говорила, что его любит, но лучше уж за Расула выйдет, раз он ей такие подарки надарил и платье уже куплено.

– Она так про платье рассказывала! Я думаю, ей не хотелось, чтобы ее крали, – вставила Наида.

– Откуда ты знаешь, что не хотелось? – истерично взвизгнула Эльмира – Очень даже хотелось. Они вообще встречались, в кафе вместе ходили. Все равно бы Расул узнал и слово бы забрал. Так что я все по справедливости сделала.

– Какой ужас, – залепетала Бика. – Эльмира, зачем ты призналась хоть? Теперь тебя убьют.

– А я тут при чем?

– Как при чем? Ты этому Исмаилу помогала, ты нам предложила через магазин возвращаться.

– Да, точно, – вспомнила Наида, – это ведь Эльмира предложила…

В окно автомобиля заглянул Муху.

– Номер этого героя давай сюда, – приказал он Эльмире.

Та достала телефон и, всхлипывая, продиктовала одиннадцать цифр. Голова Муху исчезла. Через лобовое стекло было видно, что турнир на майдане продолжается и борец в красном трико, кажется, побеждает.

Уллубий и чиновники куда-то исчезли. Милиционеры, которые начали было разгонять толпу, тоже втянулись и пристально следили за поединком.

Хабиб и Муху вернулись в салон.

– Едем в Леваши. Они никях пока не сделали, – сказал Хабиб железным тоном. – Если мы до заката успеем ее забрать, она чиста. Если нет – придется оставлять этому даргинцу. – Он плюнул в спущенное окно.

Потом нахмурился и добавил:

– Да все равно заберу. Лучше пусть до конца старой девой остается, чем вот так замуж выходить, как хIайван!

– К Уллубию заходить не будем? – спросил Муху.

– Как я ему в глаза посмотрю? – с болью произнес Хабиб. – Я после того, что случилось, месяц из дома не выйду!

Муху хмыкнул и завел мотор.

– Ле! – заглянул к нему проходящий сельчанин, сидевший на годекане, и спросил, мол, почему они так быстро уезжают и почему не зайдут к нему на хинкал подкрепиться. Муху и Хабиб сейчас же заулыбались и объяснили, что им срочно понадобилось уехать раньше времени. Сельчанин долго уговаривал их все-таки задержаться и зайти к нему, но в конце концов сдался и отпустил с напутствиями.

6

На окраине райцентра Муху затормозил. – Их нельзя с собой брать, – сказал он Хабибу, кивнув на заднее сиденье.

– Пускай идут к Аминат, сестре Халилбека, это здесь, за поворотом. Пусть спросят у людей. А потом их кто-нибудь заберет, – монотонным голосом ответил Хабиб.

– Хорошо, – кивнула Эльмира и открыла дверцу.

Все три вышли из машины и какое-то время молча смотрели, как она набирает скорость и исчезает на спуске.

– А Саида тебе не звонила? – спросила Бика Эльмиру.

– У нее же телефона нет с собой.

– А что, этот Исмаил такой красавчик, да?

– Получше, чем Расул.

– Вая, Расул – нормальный пацан.

– А где Аминат живет, Халилбека сестра? – спросила Эльмира у проходящего мальчика.

Тот не понял.

– Газиезул Аминат кий югай? – повторила Наида.

Мальчик объяснил им дорогу.

Они пошли и вскоре наткнулись на длинный террасный огород, где наверху белела одноэтажная постройка из дикого пиленого камня. Аминат была бездетна и жила одна. Но на веранде, расставив ноги, сидел ее племянник, Хаджик. Наида заметила, что, увидев Хаджика, Бика сделала томный взгляд и слегка выпятила губы.

После приветствий и расспросов Аминат угостила их черной кашей из проросшего ячменя. Бика вызвалась подавать тарелки и капнула себе на блестящую кофту. Про Саиду ничего не сказали. Хаджик с достоинством ел, а потом хитро сказал Бике:

– Я твои фотки в Интернете видел.

– Да, мы же на форуме общались, – подтвердила Бика жеманно. – Вы там тему еще такую подняли, нужно ли жену закрывать.

– Это не я, это Арип обсуждал, мой брат, – усмехнулся Хаджик.

– А я недавно в маршртуке ехала, – воодушевилась Бика, – и такая телка вся из себя заходит, в мусульманской одежде дорогой, я даже знаю, в каком ателье она заказала. Всё из шелка. Садится, достает шикарную трубку, почти как «Нокия 8800 сапфир». Эксклюзив! И начинает с понтом разговаривать. Але, туда-сюда, давай в «Хазаре» встретимся. И тут, короче, трубка начинает звонить. Такие ха-ха.

Бика засмеялась.

– Отвечаю, она маршрутку остановила и пулей выскочила!

– Доехал Халилбек на соболезнование? – спросила Аминат, выглядывая на веранду из кухни.

– Не знаю, мы не застали, – ответила Эльмира.

– Как жалко, что Хасан умер, такой веселый был человек, столько смешных историй знал. Столько шуток нам устраивал… – вздохнула Аминат и обратилась к Хаджику: – Какие новости в городе, Хажи?

– Да как обычно, на движениях, – усмехнулся Хаджик. – А здесь что с выборами? Уллубий может выиграть?

Аминат махнула рукой:

– Лучше бы он подальше держался!

Потом позвала девочек в комнату и указала на груду овечьей шерсти, валяющейся на полу.

– Нужно шерсть чесать. Давайте шерсть чесать.

Девушки переглянулись без энтузиазма. Аминат продолжала:

– Мне мама говорила: «Не будешь шерсть чесать, замуж не выйдешь».

– Но вы же и не вышли, – улыбнулась Наида.

– Сама не захотела, – ответила Аминат, нацепляя очки и ловко расщепляя шерстяные клоки в воздушную массу. – А знаете, как у нас в селе раньше было? Девушка, когда захочет замуж, выходила перед годеканом, становилась на крышу и объявляла об этом. Старейшины ее спрашивали, кого именно она хочет в мужья. И девушка показывала.

– Правда, Камиль? – спросила она кого-то, мелькнувшего в двери.

Тот услышал вопрос, но ничего не ответил.

– А если этот человек был против?

– Он должен был откупаться. В адатах всё было прописано: сколько он должен дать добра, если отказался жениться, сколько должен дать, если тронул девушку за локоть…

Хаджик заглянул в комнату:

– Пошел я с Абдулом на белую скалу.

– Зачем?

– Так, по банкам постреляем…

Он кивнул в знак прощания и исчез.

У Эльмиры зазвонил телефон, и она тоже вышла.

– Да, – продолжала Аминат, показывая, как лучше чесать шерсть, – раньше девушек по-другому воспитывали. Сколько мы стихов знали! Уй, километры! Махмуда всего знали, Анхил Марин всю знали!

– Я знаю, это та, которой наиб[80] губы зашил, чтобы она свободные песни не пела, и в пропасть сбросил. И еще, когда она на свадьбе пела, кто-то в воздух стрелял, а попал в ее дочку. Но она все равно не прервала своей песни. Дочку руками придерживала, а сама продолжала петь, – затараторила Бика.

Аминат покачала головой.

– Про губы и пропасть вранье, это все придумали. Кто мог ей губы зашить? Когда ей было пятнадцать лет, их поле уничтожила корова одного ругуджинца, и она так его избила, что он умер через несколько дней. За это по адатам ее из села даже выслали. Самое страшное наказание для горца. А в другой раз, когда она уже вернулась и жила на хуторе рядом с Ругуджой, утром смотрит, у семи ее баранов курдюки отрезаны. Она взяла, по следу крови дошла до соседнего хутора и зарезала там семь коров. Чтобы отомстить. Ругуджинки себя в обиду не дадут!

Эльмира вернулась в комнату и снова принялась чесать шерсть вместе со всеми.

– Аминат! – окликнул кто-то из веранды.

Аминат сняла очки и вышла.

– Саида замуж вышла, – сказала Эльмира, убедившись, что никто лишний ее не слышит. – С чужого телефона мне звонила. Они никях сделали. С папой, говорит, уже назад не вернусь, а сама плачет.

– Конечно, плачет. Этот Исмаил, он богатый?

– Богатый, он сейчас большой дом в Редукторном строит. А Расула подарки вернуть придется.

Вдалеке неожиданно закукарекал петух. Послышались звуки гармоники. На майдане выступал народный певец. Там люди прищелкивали в такт пальцами, кто-то кричал: «Вере![81]»

Услышав крик петуха, Камиль, все это время дремавший на веранде, встал, неторопливо спустился по каменной лестнице в огород. Пахло травами, кореньями, гниющими абрикосами и землей. Он медленно прошел к боковой калитке, с любопытством притрагиваясь к безымянным желтым цветам, и отправился на прогулку.

Быстро миновав узкие переулки, Камиль очутился на майдане, где под бой барабанов и стон зурны отплясывали приехавшие канатоходцы. Один скакал на канате, то поднимаясь и вставая на палец большой ноги, то садясь и разводя ноги в разные стороны. Второй подбадривал его снизу. Многочисленные зрители сопровождали каждое движение радостным гиком.

Солнце еще цеплялось за краешек западных вершин. Камиль присел на камень и стал, прищурившись, наблюдать за канатаходцами. Смельчак, только что весело скакавший под восхищенные крики, залез в мешок и под мерные удары барабана шагал по канату, балансируя палкой. Дойдя до середины, он получил от помощника трехступенчатую приставную лестницу, поставил ее вертикально на канат и под такой же тревожно-мерный бой барабана начал свое торжественное восхождение. Камиль зевнул, зажмурился и постепенно задремал под радостный гвалт публики и звуки бедных мелодий…

Проснувшись, он понял, что уже темнеет. Майдан затихал. Артисты перешучивались и разбирали реквизит. Камиль вспомнил, что у него есть одно дело на окраине. Когда проходил мимо мальчишек, те закричали:

– Камиль, Камиль! Сюда иди!

Камиль насторожился, оглянулся на них вопросительно, но все же пошел своей дорогой.

На выезде из села пахло кузнечиками, пылью, травами и еще чем-то непонятным. Чуть ниже, обложенный мешками с цементом, стоял контрольно-заградительный пост. Камиль остановился в нерешительности и стал внимательно разглядывать шевелящиеся на посту фигуры. Милиционер без фуражки скучал, разглядывая свой автомат, другой, в глубине, что-то говорил, но что именно – не было слышно.

Внезапно раздались хлопки. Камиль вздрогнул. Скучавший милиционер стремительно присел и вскинул автомат, беспорядочно стреляя поперек дороги. Второй схватился, скорчившись, за плечо и спрятался за мешками. Снова раздались хлопки, сильно запахло гарью и дымом. Камиль испуганно залег наземь, потом снова вскочил и пустился наутек. Забежав в дом, он стремглав проскочил веранду и вспрыгнул на чистое покрывало комнатной кровати.

– Ччит, Камиль![82] – крикнула ему сестра Халилбека и согнала кота на пол.

– Что это за хлопки были? – спросила Бика, сидя перед телевизором.

– Сейчас узнаю, – обеспокоенно ответила тетя Аминат и вышла из дому.

Через некоторое время заглянула соседка и сказала, что убили одного и ранили другого милиционера. Потом явилась Аминат и возбужденный Хаджик, который шагал из угла в угол и тараторил:

– Пацаны говорят, они вообще в душе не волокут, откудова стреляли.

– Да из леса напротив наверняка, – говорила Аминат.

Потом снова появилась соседка и стала причитать и всплескивать руками, мол, какие бедняги, какие молодые. Потом началась какая-то суета, стали клясть почему-то Ахмедова и весь его клан.

Тем временем Бике из села позвонила мама и сказала, что Хабиб и Муху оставили Саиду в Леваши и едут обратно, и что Хабиб говорит, что никогда Саиду не простит, но, мол, голос у него уже спокойнее. И еще мама предупредила Бику, чтобы она поменьше общалась с Эльмирой:

– Это Гамидовых ветвь, у них почти все такие девицы.

Потом после каких-то хозяйственных дел улеглись, и Наида смотрела на черный ночной потолок, слушала жужжащие за стеной голоса Аминат и соседок, обсуждавших убийство, и с удивлением вспоминала, как взлетала на высокую Седло-гору. В полусне ей почудилось, что голоса, искажаясь, превращаются в нечеловеческий гул, то тонкий, то низкий. И в этом гуле прорывается нечто ужасное, поддразнивающее, хитрое.

Она вспомнила, как в детстве, приезжая в селение, боялась искусных в коварстве шайтанов. Они меняли обличье, подделывали голоса, умыкали и сводили с ума заснувших в поле людей. «Даже когда тебя зовет мама, – говорили сельские дети, – не отвечай ей сразу. Может случиться так, что ее голосом тебя окликает шайтан. Произнеси заклинание и только потом подавай голос». Холод прокрался Наиде в грудь, но постепенно она обессилела думать. Гул становился глуше и глуше и, наконец, наступила кромешная бессмысленная темнота.

2010

Дагестанские очерки

Кавказский человек на rendez-vous

Кавказцы часто вызывают интерес. Иногда доброжелательный, но чаще злой. Стереотипный образ кавказского мужчины весьма противоречив. Добрая душа, лихой танцор, гостеприимный, любвеобильный и темпераментный малый. Но чаще – торгаш, бандит, дикарь, бабник, бездельник, разбойник.

Как мне говорила одна интеллигентная пожилая дама: «Что там у вас мужчины? Утром идут на базар, обвешивают покупателей, а потом режут барашка и жарят шашлык…» Ну да, ну да. А еще носят исключительно черное, имеют большие носы, разговаривают со страшным акцентом и понукают жен.

Предрассудков, как видите, масса.

О кавказцах вообще говорить трудно. Все очень разные. Особенно – в многоукладном Дагестане, где одно село отличается от другого, как Ямал от Чили (чего не скажешь о довольно однородной Чечне, например). Взять хотя бы центры изготовления керамики. В лакском Балхаре вы не найдете ни одного мастера. Только мастериц. Мужчина, прикоснувшийся к гончарному кругу, до недавнего времени карался штрафом в виде угощения для шести человек. Да и сейчас удел балхарца – заготавливать глину и топливо и распродавать готовую керамику на выезде. На большее он не имеет права. То же самое было в лезгинском Кахуле. При том, что в табасаранских селах Джули и Сулевкент – ровно наоборот. Гончарили только мужчины.

Горцы при всей своей воинственности во многих обществах уступали женщинам по статусу, хотя сейчас, в связи с бурной модой на исламский образ жизни, грани стираются. До недавнего времени шуточное избиение мужчины толпой девушек за пределами села было обычным явлением. Так, женщины из кайтагского Ицари (лет сорок назад выселенного с гор на равнину) при встрече с незнакомым мужчиной в поле обезоруживали его, заставляли плясать, исполнять все их прихоти и, позабавившись, отпускали под смех и остроты. В аварском селении Ругуджа незнакомца, забредшего в поле, стегали крапивой, осмеивали, тут же сочиняли на него эпиграммы.

Поле, вода в издревле земледельческом Дагестане – сакральные понятия. Только женщина имеет право работать в поле (перевод одного из аварских женских имен звучит как «ухо поля»), носить воду. В горах есть места, где мужчины до сих пор ходят за водой тайком, часто – ночью, чтобы никто не заметил.

Как ни парадоксально, советская власть в Дагестане освободила не женщину, а мужчину. Раньше дочь получала от родителей самое дорогое – землю (именно для того, чтобы земля не уходила чужакам, приняты были браки внутри одного села, общества). Сын получал только дом. После национализации земли женщины остались с утварью да матрасами и сильно проиграли мужчинам.

О том, что кавказский мужчина воинственен, – знают все. Но он еще и общителен. Он обожает зрелища. Стоит случиться какому-нибудь происшествию, так сразу, откуда ни возьмись, стекается огромная толпа. Даже если это не авария, не драка, а сущий пустяк. Как-то наш махачкалинский сосед, начинающий водитель, купил автомобиль. Управлял он им довольно неуверенно. И каждый вечер, когда приходила пора загонять машину в гараж, во дворе собирался целый рой советников. Одни махали руками, другие подсказывали, третьи просто комментировали. Зато на Кавказе не страшно остаться на дороге без бензина или застрять в незнакомом селе с поломанным карбюратором. Тут же соберется все мужское население и бесплатно все починит.

Основная форма досуга сельских мужчин – сидение на годекане[83], эдаком традиционном клубе и месте сбора. С одной стороны сидят старики и женатые, с другой – молодежь. Обсуждают политику, происшествия, последние новости, рассказывают байки и предания, учат детей метать камни. Метание камней – один из исконных видов спорта, уже полузабытых. Обычно неподалеку от села находится источник, так что мужчины постоянно наблюдают за женщинами, идущими за водой. Когда женщина проходит мимо, сидящие на годекане специально повышают голос, чтобы та слышала, о чем идет речь и понимала, что о ней никто не судачит.

Правда, негласным правилам следуют всё меньше. В городе одинокой девушке невозможно спокойно пройти по улице, а уж тем более посидеть в парке. Молодые люди пристают не только к приезжим, но и к своим. Реплики раздаются самые разные. Моя двоюродная сестра передвигается по Махачкале очень быстро. Скабрезностей при таком темпе не услышишь, но кое-что выкрикнуть успеют. Один молодой человек как-то бросил ей вслед (видимо, намекая на ее стройность): «Э, ракета, в дождь между каплями пробежишь!»

Чем откровеннее женский наряд, тем оскорбительней шутки. Впрочем, бурную реакцию может вызвать и нарочитая скромность. В общем, девушкам по городу удобнее ходить группами. Хотя и к толпе девушек легко может пристать какой-нибудь лихач на тюнингованном автомобиле. Так что лучше ходить с сопровождающим.

Увлечение последних лет – домашние порноролики на мобильных телефонах. Знакомишься с девушкой, обещаешь жениться, соблазняешь, снимаешь это на видео, а потом распространяешь по bluetooth среди знакомых. Таким образом ты как бы даешь им понять, что героиня ролика безнравственна и ее нельзя брать в жены. Для девушки начинается настоящий ад. Ей не дают прохода, она вынуждена ублажать многочисленных шантажистов или уехать из города. Один мой знакомый показал мне самый приличный ролик – там какая-то известная ему девушка сидит в чужой квартире на кровати, тщетно пытается закрыть лицо и тело, а оператор произносит зловеще: «Теперь ты попала». Все это – совсем новые пороки, появившиеся после резкой смены многовекового консервативного уклада жизни. Своеобразный сдвиг менталитета.

Кстати, одна хорошенькая московская визажистка, узнав, что я с Кавказа, предположила, что там, наверное, очень хорошие женихи. Потому что богатые. И я подумала: а действительно, проедешься по Махачкале, и в глазах рябит от роскошных частных домов, пышных свадеб, дорогих автомобилей. Молодые люди чего только ни делают, чтобы их авто смотрелись шикарно. Раскрашивают, низко сажают бампер, а потом выделывают виражи и опять-таки снимают на мобильные телефоны.

В действительности население Дагестана в подавляющем большинстве своем – бедное. Но каждый мужчина считает своим долгом во что бы то ни стало выглядеть эффектно. Главное дело жизни – в поте лица отстроить собственный дом. Стройка может мучительно длиться годами, но это никого не останавливает, к тому же сказывается засевший в генетической памяти культ дома.

В последнее время стало модным молиться. Одного моего знакомого милиционера уволили после того, как он потерял табельное оружие. А все из-за того, что молился в туалете около своего поста, а пистолет положил на рукомойник и там забыл. Кавказские мужчины, по крайней мере дагестанцы, издавна были поверхностными мусульманами (а до этого – поверхностными христианами). Один мой предок, переводя Коран на аварский язык, напротив воззвания не пить алкогольные напитки на полях записал: «немножко можно». Шариат упорно вводил Шамиль в XIX веке, но тот так и не прижился: слишком сильны были местные адаты[84]. Сейчас история повторяется. Молодые люди, поучившись в Египте или просто наслушавшись правоверных мусульман, возмущаются «неправильным» исламом своих близких, героизируют лесных братьев.

Мой бывший одноклассник несколько раз участвовал в ваххабитских посиделках. Только «ради прикола». Но приятель его втянулся. Щеки впали, глаза потускнели, из веселого умного мальчика превратился в зомби. Растерял всех друзей, ушел в горы. Однажды появился ночью под окнами одноклассника, попросил бинт и снова исчез.

К счастью, жизнерадостных молодых людей пока больше. Они любят спорт и не пропускают ни один турник. Чемпион на чемпионе. Остро шутят. Не пьют. Как правило, знают несколько языков. Особенно это касается представителей крошечных дагестанских этносов, которые дома говорят на родном языке, в школе – на языках ближайших соседей и на русском, да к тому же учат иностранный.

Впрочем, всё больше и таких, которые не знают ни своего, ни русского, принимают наркотики, сидят в Махачкале вдоль тротуаров на альчиках[85], грызут семечки и общаются исключительно на жаргоне:

– Ле, че ты умняки кидаешь? Мага бувает жи? Я его с мыша нежданул, он соскочил сразу.

Вне дома, в Москве например, кавказцы тоже ведут себя по-разному. Большинство народов сплочаются в крепкие диаспоры. У дагестанцев с этим сложнее. В русскоязычном окружении они всегда говорят только на русском. Во-первых, дело в этике. Во-вторых, в Дагестане около ста народностей и единый язык найти сложно. Мама говорила, что когда она поселилась в аспирантском общежитии с двумя аварками из других районов, общения на родном языке между ними не вышло. Слишком большая разница между диалектами. Одна из них предложила помыть пол, а на языке другой это же слово означало – сходить в туалет. Хотя, казалось бы, один народ. Посмеялись и перешли на русский.

Так что придется признать, что за вычетом нескольких общих особенностей (таких, как гостеприимство) кавказцев мало что объединяет. Кто-то светловолос, голубоглаз и удал, кто-то курчав, чернобров и осторожен. Они даже лезгинку танцуют неодинаково. Проблема в том, что грести всех под одну гребенку гораздо удобнее, чем разбираться, в чем отличие между карачаевцем и кабардинцем.

Ну а если все-таки попытаться?

2010

Как ирландец дагестанских коров доил

Сейчас, когда говорят про Северный Кавказ, обязательно представляют себе взрывы. Ну если не взрывы, то на худой конец какого-нибудь омоновца с автоматом наперевес. И еще много женщин в платках и халатах. Обязательно в халатах и желательно с детьми. А когда говорят о Дагестане, то в первую очередь спрашивают, далеко ли это от Чечни, и произносят соболезнуя: «Вчера там опять какого-то милиционера взорвали». Фоном ко всем этим бедам воображение обыкновенного россиянина рисует абстрактные горы с абстрактными аулами, пастухами, усами, танцами в черкесках и шашлыком. Иностранцам вся эта картинка видится еще отстраненнее и подозрительнее. Сами подумайте: Россия, еще дикая, еще не стряхнувшая с себя шлейф темного коммунистического ада, вся занесена снегами и пропитана водкой, а где-то на задворках ее, в каменистых и зубчатых горах, ходят бородатые бандиты и рубят всем головы. Ужас, что и говорить!

Когда мой приятель Луи, женственный молодой человек, проходивший в Москве стажировку от Тринити-колледжа, решил отправиться в Дагестан, его папа-ирландец и мама-итальянка чуть не упали в обморок. Но Луи был слишком любознателен и поехал. Причем один. Он ведь, как любой ирландец, знал, что такое нестабильная обстановка и религиозная война.

Надо сказать, в Москве помимо учебы Луи занимался многими любопытными вещами. Позировал со своим другом-моделью для журналов, брал интервью у каких-то шеф-поваров для газеты “The Moscow Times” и даже ездил в Питер сниматься для передачи о досуге иностранных геев в России. Луи – это вообще, как все знают, сокращенное имя Людовик. Но здесь Людовик ни при чем. У Луи была бабушка Луиджина, поэтому его назвали Луи, сестру – Джина. А всего у него шесть или семь братьев и сестер.

До Махачкалы Луи доехал на поезде. Я нарисовала ему схему проезда до автостанции, где он мог бы сесть на маршрутку и поехать в горы, к моим деду и бабушке. Как ни странно, Луи умудрился благополучно все найти, а еще полежать на грязном городском пляже, не решаясь зайти в воду. В маршрутке, следовавшей в районное село Гуниб, Луи сидел и боялся. Точного адреса моих родственников он не знал. Да и вообще, сами подумайте: опасный регион, сумрачные горы. Попутчики с ним разговорились, обещали проводить куда надо. Но парень, сидевший рядом, приказал вынуть из уха серьгу. «С серьгой в ухе тебя ни в один дом не пустят». Это он, конечно, преувеличивал. А может, и шутил.

Гуниб – это, надо сказать, историческое место. Именно здесь был пленен имам Шамиль и окончилась Кавказская война. Коренных жителей выселили за поддержку сепаратистов и возвели русскую крепость. Город заселили конная милиция, военные, дворяне. Здесь выстроили дворец в виде мальтийского креста – для великого князя К. Р. Он приезжал лечиться от туберкулеза. В этом же здании потом жил генерал Комаров. Кажется, там же обитал хирург Пирогов. В общем, компания набиралась интересная. Играл оркестр, танцевали.

В ХХ веке Гуниб стал районным центром, туда начали съезжаться жители окрестных сел, все со своим диалектом, норовом, порядками. В конце концов образовался общий гунибский говор. Открыли советскую турбазу и туберкулезный санаторий. Начали приезжать по путевкам толпы чернорабочих из Вологды и Кемерова, пить водку, топтать луга и любиться в кустах. Гуниб получил статус гнезда разврата. Местные подростки обожали разглядывать приезжающих барышень.

Луи разврата уже не застал. Бабушка тут же окрестила его Луизой. Общались они буквально на пальцах, потому что она знает русский хуже, чем он. Соседские парни взяли над «Луизой» опеку. Повели его на макушку горы показывать триумфальный туннель, который специально прорыли для царя Александра Второго. Туннель осел, и в тени его отдыхали коровы. На Царской поляне, где когда-то праздновали победу над горцами, остались слабо выраженные бугорки (самодельные солдатские столы и скамейки). Соседи-юноши допытывались у Луи о девушках. Не успел ли он подцепить кого в поезде? Луи натужно молчал и правды своих пристрастий не выдал.

Мыл бабушке посуду. Умолял пустить его подоить корову. Та только нервно смеялась. Луи настаивал. Бабушка сопротивлялась: негоже мужчинам доить коров. Пришел дед и тоже прочитал лекцию. Луи сказал: «У нас в Ирландии есть поговорка о том, что мужчина не станет мужчиной, пока не подоит козу. Я доил козу, и мой брат доил козу. А теперь я хочу подоить корову». По поводу коров Луи находился в состоянии ажиотажа. Фотографировал их где только можно. Когда его наконец подпустили к вымени, сошлись соседи. Передавали друг другу, что у Джавадиляй доит коров какой-то иностранец.

Джавадиляй – это не имя, а производное от имени мужа – Джавад. То есть, допустим, Светлана Медведева была бы Дмитриляй, а Людмила Путина – Владимириляй, а Виктория Бэкхем – Дэвидиляй.

А в других селениях, уже совсем в другом районе Дагестана, сын, видимо, важнее мужа. Потому что женщин называют по имени сына. К примеру, Махачильэбель или Мусалэбель, что в переводе Махача-мать и Мусы-мать.

Углубиться в горы Луи уже не мог. Не было времени. Ждали Москва и Дублин. Луи уехал, но бабушка до сих пор вспоминает «Луизу», а сельские старушки говорят: красивый парень, «на нашего похож». Серьгу Луи в Гунибе забыл. По дороге купил себе какую-то яркую, женскую. Защитил в Москве реферат о советских пионерских организациях и улетел домой, легко распрощавшись с московским другом. И еще выложил в Интернете фотографии гунибских коров.

Луи неплохо отделался. Никто его не остановил, не спросил документов, не поставил на учет. Туристам из Южной Кореи, которые целой группой оказались в Гунибе прошлым летом, повезло меньше. Их забрали местные фээсбэшники. Пытались допрашивать, но те не знали ни русского, ни аварского. В конце концов разыскали где-то по селу моего брата-подростка, знающего английский. Он им и переводил. Корейцы, оказывается, решили куда-нибудь съездить, «в какое-нибудь красивое местечко». Раскрыли карту, поводили пальчиком и наткнулись на Гуниб. Вот и приехали. Версия, конечно, странная, но корейцев со всеми их рюкзачками и фотоаппаратиками отпустили. Пусть себе гуляют, смотрят на достопримечательности и на горы.

2010

Путешествие к темной речке

Во внутреннем Дагестане течет темная речка. Так она и называется – темная речка Бец-ор. Вдоль нее разбросаны хутора, а точнее – одиночные семейные хозяйства. Автомобильные дороги к этим хуторам не проложены, шоссе постепенно сменяется тропинкой, а мелкие села – глухим лесом.

Как-то я отправилась туда в гости к троюродной сестре, годящейся мне в матери. Сестру я не видела до этого никогда в жизни. Ее дочь и зять встретили меня в селении Тлярош. Зять Али-Асхаб работал в нем школьным учителем, а дочь Марьям – пионервожатой, за полторы тысячи рублей в месяц. Они показывали дорогу, с ними была одна кобыла, и мы ехали на ней шагом, сменяя друг друга по очереди.

Еще в начале пути учитель Али-Асхаб спешился и уселся на краю глубокого оврага. Я сразу сообразила, что это за место. Зимой, под Новый год, Али-Асхаб отправился в лес за елкой, и местный лесник предложил подвезти его на своей машине. Так они и поехали в пургу, по ледяной дороге: лесник, его жена на восьмом месяце беременности и учитель. Вдруг автомобиль занесло, и он начал съезжать в заснеженный овраг. Лесник с женой успели выскочить, а Али-Асхаба протащило почти до самого низа. После полученной в аварии травмы лицо его стало асимметричным, правая бровь задралась высоко вверх. Мать его все твердила, что сын повредился и умом, даже показывала мне в доме вмятины в стенах – там, куда, по ее словам, он бился головой. Со дня аварии прошло полгода, а Али-Асхаб все никак не мог прийти в себя и остался в смертельной обиде на лесника.

Посидев немного в грустном раздумье, он поднялся, и мы отправились дальше. По дороге пионервожатая Марьям объясняла мне то, что будет с нами после смерти: придут два ангела Мункар и Накир и начнут допрашивать нас в могиле. Еще она рассказывала про то, что неподалеку от Тляроша есть «место, где умер хороший человек». Жил-был хороший человек, и вот он пошел в гору, и с горы скатился камень и убил хорошего человека. Теперь к этому камню приходят молиться.

Мы перешли речку Бец-ор и добрались до хутора уже в сумерках. Тут был один-единственный маленький домик с ульями и огородом. Название той местности можно перевести как «снизустояние». Здесь стояли лагерем войска во время Кавказской войны. Русские или шамилевские – я не разобралась.

Троюродная сестра моя, Нупайсат, оказалась крупной работящей женщиной с красным от солнца простым лицом. Они с мужем встретили нас около домика, под лай огромной собаки, помеси дворняги и волкодава, по кличке Гороч. В темноте неподалеку виднелись коровы. Вышел пятнадцатилетний сын сестры Дауд и повел распрягать нашу лошадь. А потом, дурачась, вскочил на большого быка и, хлопнув его по бокам, проскакал так несколько метров, пока на него не прикрикнули.

Я думала остаться у Бец-ор на день или два, а затем вернуться в Тлярош, но прошел и день, и два, и три, а потом и неделя, а потом и полмесяца, а меня все никак не возвращали – одну бы меня не отпустили, да я и не знала дороги, а мои провожатые, Марьям и Али-Асхаб, задерживались на хуторе. Я не взяла с собой сменной одежды, поэтому носила здесь то, чем утепляли зимой ульи, – старые платья и волочащиеся по земле сарафаны. Сотовой связи не было, электричества тоже. Только магнитофон работал от расположенной на крыше солнечной батареи. В те дни на местных радиоволнах шел конкурс шансона, песни крутили целыми днями. Одна из них со словами «Его зовут Магомед, он всех приглашает к себе на обед» навязла у меня в зубах.

Хозяин, муж Нупайсат, ходил на костылях, ноги его нуждались в операции. В детстве во время джигитовки он неудачно упал с коня. Тогда его толком не вылечили, поэтому в зрелые годы ноги сильно ослабели. Хозяин мечтал вслух, как накопит денег, поедет в Москву, встанет в очередь и ему поставят аппараты Елизарова. Костыли, впрочем, не слишком затрудняли ему работу. Целыми днями он проворно передвигался от улья к улью, от грядки к грядке. Стучал, пилил не покладая рук.

Вечерами с соседнего хутора приходил крепкий мужчина в кирзовых сапогах. Он жил в километре от нас, с золотозубой женой и многочисленными детьми. Сосед много курил, пил винную брагу и вспоминал, как зимой к хуторам приходили охотиться волки, а хозяин в свою очередь рассказывал, как он от них отстреливался, и как в другой раз медведь-шатун оторвал ногу его осленку, и осленок умер от кровопотери.

В другой стороне от «Снизустояния», тоже в километре, жила семья из селения Бацада, что по-аварски как раз означает «там, где волки». Впрочем, сейчас в Бацаде никаких волков, пожалуй, нет. Глава семейства ходил с кинжалом на поясе, как в старину, и в соломенной шляпе. Он напоминал мексиканца. У него была жена с красивым тонкокожим лицом и малолетняя дочь; кроме них в доме жила Гуля.

Гуля работала по хозяйству. Она была русская – с огромными пунцовыми щеками-помидорами и самым незатейливым воспитанием. Мать в Кизляре продала ее кому-то за ящик водки, потом девочка прошла через множество рук и в конце концов попала к тому самому леснику, которого так возненавидел Али-Асхаб. У лесника Гуля служила за еду и кров, но, по слухам, лесничиха била ее, не давала житья. Почти как в сказках про работящих падчериц. Тогда Гуля сбежала от лесника вниз по склону к темной речке Бец-ор. Там ее и приютили бацадинцы.

Часто по утрам она со своей хозяйкой ходила в лес за березовой смолой, из которой варили бацадинские черные жвачки. Как-то, завидев меня, Гуля спросила, правда ли, что в Москве – одни гулящие. Я отвечала, что вовсе нет, но она не поверила. «Почему у тебя такие длинные ногти?» – не унималась она. Ногти у меня были самой обычной длины, но Гулины были обрезаны под корень. Она доила коров, выхаживала скот, косила и делала всю черную сельскохозяйственную работу. И руки, и ноги у нее были мощные и здоровые.

Однажды она мне очень помогла. Я осталась одна с хозяином на костылях и с троюродной сестрой Нупайсат, у которой внезапно поднялась высокая температура. Где были ее дети, уж и не помню. Стемнело, нужно было собрать пасущихся в горах бычков и пригнать их домой. Отправили меня. Я долго шла в кромешной тьме, нащупывая палкой край дороги, чтобы не свалиться под откос. Постепенно глаза привыкли к темноте, и уже далеко от дома, рядом с бацадинским хутором, я наконец нашла бычков. Оказалось, что собрать их мне совершенно не под силу. Они убегали от моей палки и пускались врассыпную. Я пыталась бегать вокруг бычков, чтобы сбить их в кучу, но те и не думали сбиваться, а все время разбредались, издевательски пожевывая траву. Выбившись из сил, я села на землю и готова была расплакаться. Но тут вдруг появилась Гуля и, посмеиваясь, в полминуты собрала все стадо.

Вести бычков до дома тоже было сплошным мучением. Они начинали бодаться, норовили уйти в сторону, спускались в овраги. Их все время приходилось пересчитывать и упрашивать. А дома еще предстояло доить коров в состоянии течки. Вы представьте: ночь, трещат сверчки, я дремлю, уткнувшись лбом в корову, а руками продолжаю тянуть ее за вымя. Тут сзади на корову набрасывается бык, корова лягает ведро, а я валюсь навзничь в панике.

Так вот, вернемся к Гуле. Сосед в кирзовых сапогах со смехом рассказывал, что та ходила к его жене и выпрашивала его к себе на день. Гулю можно было понять. Кроме упомянутых, других мужчин в округе не было.

На одной из вершин лежал большущий неподъемный камень. Дауд заверял меня, что под камнем хранится клад Шамиля и что, если бы сюда могли добраться подъемные краны, сомнений бы не осталось. Помню, на этот камень он высыпал крупную соль, а кони и жеребята подбежали к камню и стали лизать эту соль длинными языками.

Дауд учился в тлярошской средней школе, там, где сестра его работала пионервожатой. А родители, хотя у них и был дом в Мурухе, оставались у темной речки на зиму. Им там нравилось. Мурух – маленькое сельцо возле Тляроша – они считали слишком шумным и суетным. Зато хутора вдоль Бец-ор зимой отрезались от мира полностью. Дороги заваливало снегом и покрывало наледью. Даже сильному коню было не проехать.

Гости здесь были редкостью. Марьям говорила, что как-то приезжала их молодая родственница с длинной, по колено, косой. Потом эта родственница уехала на учебу в Махачкалу и стала там распускать свои роскошные волосы и так ходить по улице. Жених ее, узнав об этом, отказался на ней жениться. И тогда эта родственница попыталась заколоться, но только разорвала себе двенадцатиперстную кишку. Очень грустная история.

Троюродная сестра моя однажды отправилась в Махачкалу, чтобы разузнать, нельзя ли купить хотя бы маленький участок в пригороде. Добираться предстояло в три этапа. Сначала ехать на коне целый день до Бацада, оттуда попроситься с кем-нибудь на машине до ближайшего крупного села и далее на маршрутке. Мы с Даудом поехали провожать ее до могилы Тамары. Могила Тамары – святое место. Там читают мусульманские молитвы, хотя сама Тамара была христианской отшельницей, которая отказалась принимать ислам и поселилась в этом глухом месте. Ее, как положено, искушали черти, и вообще здесь, говорят, происходили всякие чудеса. Возле могилы торчал длинный шест с привязанными к нему белыми тряпками. Здесь распрощались: сестра начала свой трудный спуск, Дауд сел на кобылу, я – на ее подросшего жеребца, и мы тронулись обратно. Вернее, помчались. Я кричала, умоляя Дауда остановиться, но он несся, как бешеный, и только срывал на ходу ветки, которые могли хлестнуть меня по лицу; жеребец не отставал от матери.

Сначала Дауд заметил в ущелье, среди развалин покинутых ругуджинских селений, дикие яблони и помчался к ним. Из Ругуджи, кажется, и происходила отшельница Тамара. Около сотни лет назад сюда не смогли провести электричество, и людей переселили на новое место. Бывшие переулки густо заросли высокой крапивой, в которой мой жеребец то и дело оступался, спотыкаясь о невидимые камни.

Когда мы вернулись на тропу, Дауд помчался с новой силой. Я вопила, а он только смеялся. Жеребец взмылился, седло сбилось набок, так что я вот-вот должна была скатиться с кручи. Тут на пути очутился ствол надломившегося дерева. Конным путникам приходилось сгибаться, чтобы проехать под ним. Я пригнулась вовремя и проскакала под деревом. Пока оглядывалась, на пути возникло новое, точно так же надломленное дерево. На этот раз я уже не успела пригнуться достаточно низко и ощутимо поранила спину. Седло у меня совсем расстегнулось, и я так крепко сдавила жеребцу шею, что ему стало трудно бежать. Только тогда галоп прекратился.

Через несколько дней я вернулась в Тлярош и с тех пор ни разу не была у Бец-ор. И не знаю, как там человек в кирзовых сапогах и где сейчас Гуля.

2010

Чохто, адаты и тухумы

Самый известный женский дагестанский головной убор – это чохто́. Оно похоже на продолговатую трубу с завязками вокруг головы. Чохто защищало женские волосы от пыли и грязи во время полевых работ. На праздники сверху накалывались височные кольца и другие серебряные украшения, накидывался платок. Некоторые чохто были кожаными, со множеством карманчиков, в которых хранились мелочи вроде гребней и ножей. А вообще у каждой народности, в каждом селе головные уборы довольно сильно отличались друг от друга.

В Согратле, например, было свое чашеобразное чохто, на которое нашивались предметы личной гигиены вроде зубной щетки из конского волоса и костяной ухочистки.

А моя бабушка из общества Карах в детстве носила на голове нечто под названием «бахбако». По виду бахбако напоминало европейский средневековый капор. Чохто просуществовало несколько тысяч лет в неизменном виде. Но советская власть отменила древние уборы одним махом. Карахская бабушка рассказывала, как вышел декрет, запрещающий надевать платки, и как страшно и стыдно было выйти на улицу простоволосой. Как раз в те годы народный поэт Гамзат Цадаса написал стихотворение, в котором высмеивал андийское чохто и старинные адаты. Андийское чохто носили андийки, представительницы крошечной дагестанской народности. Их чохто походило на большой и весьма увесистый тюфяк, который привязывался к голове. А поверх тюфяка набрасывалось покрывало. Как-то я надела андийское чохто, хранящееся в запасниках махачкалинского краеведческого музея. Оно было настолько тяжелым, что через час голова просто раскалывалась. А ведь такой груз носили, не снимая, сотни и сотни лет. Недаром Цадаса писал:

Ты не замерзла, равниной шагая?

Вместе с чохто не свалилась ты в речку?

Знаю, за мостом жарища такая,

Будто попала в горячую печку.

Вряд ли сама ты чохто надеваешь —

Люди на помощь к тебе прибегают.

Вряд ли и на ночь сама ты снимаешь:

Родичи, сорок числом, помогают.

В этом мешке тебе долго ль томиться?

Мы превратим его в парус для лодки…

У другой моей бабушки, из общества Андалал, в сундуках лежат праздничные чохто, платки и национальные платья. В основном это туники из золотой парчи и штаны с вышивкой. Всё, что досталось от раскулаченных родителей. Когда я была дошкольницей и жила в Гунибе, она надевала на меня чохто и водила к источнику, где собирались дети и женщины. Там меня вертели и рассматривали, как невидаль, ведь у большинства дагестанцев от старинной одежды не сохранилось и нитки.

Помню, что часто я приходила к источнику, прицепив к стриженой голове длинную тетину косу. Коса, отрезанная несколько лет назад, хранилась у тети где-то в мешке, но я выпрашивала косу и мечтала о том, что у меня тоже будут длинные, до пят, волосы.

Кстати, я тут упомянула Карах и Андалал, а вы, возможно, не знаете, что это такое. Дело в том, что в Дагестане помимо шамхальств, ханств, уцмийств и прочих феодальных княжеств существовали еще и вольные общества. Андалал – это самоуправляемый союз вольных граждан из нескольких сел с выборным кадием, который был и военоначальником, и судьей. Андалальский кадий избирался только из Согратля. Общесоюзный съезд Андалала обычно проводился в урочище Руккладух (близ Чоха). Для голосования и дебатов туда съезжались члены Совета старейшин, дибиры, главы самых авторитетных родов-тухумов.

Вот, например, какие были адаты:

«Если кто-нибудь силой возьмет у нашего человека барана или его стоимость и владелец отнятого сообщит об этом обществу, то люди нашего общества этого человека не будут признавать, не примут как гостя, не дадут ему ни жилья, ни питания, а с того, кто даст ему питание или долг, – взыскать одного быка».

Или: «Если из наших один другого убьет, то с убийцы взыскиваются 4 быка: 2 – в пользу исполнителя, а 2 – в пользу наследников убитого; из селения убийца не изгоняется, если убийство совершено нечаянно или после того, как убитый обнажил оружие».

Или: «Кто возьмет взятку, с него взыскивается 1 бык. Если возникает подозрение в получении взятки и взявший не признается, то с ним вместе должны дать очистительную присягу 6 человек».

Или: «Если родственники захотят своего родственника убить за его плохое поведение и это плохое поведение известно жителям селения, то за это убийство штраф не взыскивается, а если не будет известно, за какое поведение убит, то штрафа не миновать».

Или: «Если кто по вызову на сход в назначенный день не придет, с него взыскивается 1 котел».

Или: «Если за каким-нибудь мужчиной убежит женщина, то он должен поселить ее в дом диби́ра[86] селения; если же оставит женщину у себя или в доме другого человека, то с него за каждую ночь ее проживания взыскивается по 1 быку».

Или: «Если женщина забеременела от прелюбодеяния, то с нее взыскивается 1 бык, также взыскивается 1 бык с прелюбодея, от которого она стала беременной».

А вот как каралось прелюбодеяние в селах Караха в конце XIX века: «Если прелюбодеи убиты на месте проступка, убийца взысканию не подвергается. Если убита одна женщина, то в пользу ее родственников взыскивается 200 руб. и убийца становится кровным врагом, пока родственники убитой не примирятся с ним. Штраф – 10 руб. В селении Гонах взыскивается только 6 руб. и 1 бык. Если прелюбодеяние не доказано, то мужчина может очистить себя присягой с 50 человек».

Политически Карах был гораздо менее заметным обществом. Сёла там маленькие, захватчики туда не доходили, и даже ислам пришел очень поздно. Кстати, по карахцам очень заметно, что предки их не смешивались ни с тюрками, ни с монголами, ни с арабами, ни с евреями, ни с соседними дагестанскими народностями. Карахцы светловолосы и голубоглазы, вместо чая там любят заваривать чабрец, а стены не штукатурят. Как-то мои родители были в гостях у одной старушки в карахском селении Гунух, и она их спросила, мол, что лучше добавить вам в кипяток: заварку или варенье.

В Андалале всё наоборот. Это было мощное образование, сёла и города там были большие, через них проходили крупные торговые пути. Там строились исламские высшие учебные заведения, а тухумы состояли не только из родственников, но также из пришлых людей. Так, в роду моей матери оказался и свергнутый лакский правитель, и беглый сын крымского шамхала[87] – поэтому вроде и тухум называется «Шанхаби», – и много кто еще.

И дедушка, и бабушка по моей материнской линии принадлежат к Шанхаби. Но фамилия у них не Шанхабовы, как можно было бы предположить, а производные от имен предков. У дедушки – Сагитов, потому что предка звали Сагитав. А у бабушки – Чупалова, потому что предка звали Чупалав. Этот Чупалав Согратлинский был предводителем аварских войск в борьбе с иранским завоевателем XVIII века Надир Шахом. Надир Шах тогда потерпел сокрушительное поражение. Кинжал Чупалава с бурым от крови лезвием долго лежал у нас в квартире под батареей центрального отопления. Где он сейчас – неизвестно.

В Дагестане русифицированные фамилии стали раздавать в 30-х годах прошлого века. До этого человека называли по местности, откуда он происходит. Тот же поэт Гамзат Цадаса – это просто Гамзат из Цада (маленького сельца на хунзахском плато). А сыну Гамзата Цадаса Расулу дали русифицированную фамилию по имени отца – Гамзатов. Так получился поэт Расул Гамзатов.

Обычно фамилии давали по имени деда. Но вот моему карахскому дедушке фамилию дали по имени его отца, которого звали Абдул-гани. Абдалла с арабского переводится как «раб божий». Поэтому юродивых и дураков тоже называли абдалами. А Гани – одно из имен Аллаха и означает «богатый». Так вот, дедушке фамилия Абдулганиев показалась слишком длинной, поэтому первую часть он выкинул и осталось просто Ганиев. Помимо фамилии всем горцам давали еще и отчество. Но быть Хаджи-Мусой Абдул-Ганиевичем моему светскому и прогрессивному дедушке не захотелось. Поэтому его имя разбили надвое, и он официально стал Гаджи Мусаевичем. А пять его сыновей – Гаджиевичами.

Честно говоря, мне такие производные фамилии совсем не нравятся. Слишком много труднопроизносимых, банальных и ни о чем не говорящих Гаджикаибовых и Магомедахмедовых. Гораздо лучше дагестанские имена звучали до революции: Махмуд из Кахаб Росу, Нажмудин Гоцинский, Анхил Марин и так далее.

Раз уж я начала говорить про бабушек и дедушек, то могу рассказать и про прадедушек. Оба прадеда из Караха были учеными священнослужителями. Прадед Умар погиб от рук недоброжелателей, а прадед Абдулгани умер в пути во время паломничества. Его похоронили в селении Куяда (буквально – «в дыму»), и там теперь святое место.

Оба прадеда из Андалала были влиятельными, богатыми и знатными людьми, которые владели землей и пастбищами по всему Дагестану. Обоих раскулачили. На Сагису Магомеда наговорили завистники, бывшие до революции у него в подчинении. Когда за ним приехали конные чекисты, на прощание он подарил дедушке яблоко. Дедушке тогда было десять лет. Вскоре ему сообщили, что его отец, Сагису Магомед, умер. Родственники поставили ему надгробный камень.

В Согратле существует целое кладбище, на котором нет ни одного захоронения. Это символические могилы тех, кто умер на чужбине. Кладбище возникло вслед за восстанием 1877 года, после подавления которого все мужское население было сослано в Сибирь.

Но оказалось, что на самом деле мой прадед жил на каторге еще довольно много лет. Если бы ему отправляли еду и посылки, он бы, наверное, выжил и вернулся. Конвоир, который сопровождал Сагису Магомеда по этапу в Сибирь, просто солгал. Он признался в этом моей матери, будучи уже глубоким стариком. Подробно рассказал, как долго ехали в Сибирь в холодном вагоне и как прадед ни о чем никого не просил. Вот это чувство собственного достоинства ужасно раздражало конвоира, и он погубил прадеда.

Прабабушка умерла через два года после ареста мужа, и мой дед в двенадцать лет остался круглым сиротой. По-моему, в тот же год, в награду за хорошую учебу его отправили из Согратля в Гунибский пионерский лагерь. Он взял с собой подушку и спальный мешок и несколько дней шел пешком по труднопроходимой горной дороге. Но в лагере выяснилось, что мальчик – сын врага народа, и его прогнали. И тогда дедушка пошел назад, несчастный и голодный, ночуя на обочине и питаясь какой-то придорожной травой.

Бабушкиного отца Чусу Абдуллу тоже сослали, но не в Сибирь, а в калмыцкие степи. У него отобрали овец и земли. Овец было так много, что у прадеда служили наемные чабаны[88]. Женщины из низшего сословия прислуживали по хозяйству и расчесывали бабушке косы. После ареста большой прадедушкин дом в селе Наказух (буквально – «в облаках») превратили в детский сад, а семье на пропитание оставили только меру муки.

Прадед с остальными заключенными строил канал Октябрьской революции, а потом, когда от непосильных работ заключенные вконец истощились, их отправили в специальный загон умирать от голода. Тут прабабушка послала мужу большой кусок бараньего курдюка. Если бы Чусу Абдулла съел этот кусок курдюка целиком, то сразу умер бы от заворота кишок. К счастью, один из охранников оказался его земляком и стал каждый день выдавать ему этот курдюк, отщипывая по маленькому кусочку. Пока прадед ел, вокруг него ходили измученные полулюди-полускелеты со впалыми животами, с ногами, вспухшими от слоновьей болезни, и язвами по всему телу. Они глядели на него сумасшедшими глазами, тянули руки и умоляли поделиться с ними хотя бы крошечным кусочком. Охранник в это время отгонял их от прадеда палкой. На всех курдюка все равно бы не хватило.

Эти люди долго снились Чусу Абдулле в кошмарах. Когда он вернулся к себе, в горы, то сделал из своего дома приют для нуждающихся. Нищих и голодных в те годы было много. В специальной комнате спали бродяги, в комнатах по углам сидели приживалы и приживалки. Бабушка со своими матерью и сестрами целыми днями работала в поле, чтобы прокормить ораву голодных странников. Да и потом, когда она вышла замуж и жила в Гунибе, в ее в доме постоянно кто-то останавливался, ночевал или кормился. И сейчас, если кто оказывается в Гунибе и не знает, куда ему податься, рано или поздно оказывается там – в доме, где в сундуках хранятся чохто и платья позапрошлого столетия. Никому уже, кроме музеев, не нужные.

2010

Про ясли и зрелища

В детстве я ходила в гунибский ясли-сад, и мне там очень нравилось. Но, переехав в Махачкалу, я пошла в ужасный детский садик со страшной воспитательницей. Помню, как оказалась там в самый первый раз и как мне указали на шкафчик с изображением улитки, а затем повели познакомиться с детьми, которые сидели полукругом на зеленых стульчиках. Но знакомства никакого не вышло, потому что я тогда еще не говорила на русском и в садике все время молчала. Из-за этого воспитательница Нелли Михайловна стала меня постоянно третировать, ругать и обзывать нехорошими словами. Честно говоря, мне сейчас сложно вспомнить ход своих на тот момент «нерусских» мыслей. Помню, что прекрасно всё понимала, но отвечать не могла. Впрочем, через месяц хождения в детский сад я уже прекрасно говорила, но на утренниках мне недоставалось даже самой маленькой роли. Когда планировалось какое-нибудь выступление, воспитательница раздавала «слова» всем, кроме меня. Иногда, правда, я пела в хоре. Солировала девочка Аня Жужлева. На Новый год Аня всегда бывала Снегурочкой и плясала «ковырялку» вместе с Дедом Морозом. «Ковырялкой» мы называли танцевальный элемент лезгинки, когда складываешь руки на поясе и выделываешь па ногами. Еще у Ани были такие длинные волосы, о каких я мечтала. Меня ведь всегда подстригали под мальчишку или брили налысо.

Несколько раз я сама выучивала длинные стихотворения и декламировала их на утренниках. И когда я выходила на середину зала, чтобы читать, Нелли Михайловна все время пыталась меня остановить. Ей не хотелось, чтобы я выступала.

Была, правда, и другая воспитательница, по имени Зумрут Джапарбековна. Она ничем особенным не выделялась, но по крайней мере не ругала меня. Во время тихого часа, когда она сменяла Нелли Михайловну, я не могла уснуть от радости. Впрочем, уснуть при Нелли Михайловне тоже не получалось. Она заставляла всех детей обязательно лежать «на левом бочку», сложив ладони под головой. Поза была очень неудобная, ладони затекали, так что я все равно засыпала, как хотела: на животе, засунув руку под подушку. Но если воспитательница замечала, что я сплю не так, как положено, она будила меня, шлепала и заставляла принять нужную позу, а потом еще жаловалась моим родителям.

Вечерами Зумруд Джапарбековна читала нам что-нибудь из толстой хрестоматии, пожевывая связку дешевых жемчужных нитей. Порой, когда мы были уже в старшей группе, Зумруд Джапарбековна отдавала мне книгу и заставляла читать вслух остальным детям. А сама отдыхала. Дети удивлялись, что я могу читать быстро, как взрослая, и это несколько повышало мой статус. Правда, потом девочка Джахара толкала меня в спину и говорила, что тоже умеет читать. Она и вправду умела, но очень медленно и по слогам.

В школе, в младших классах, все продолжилось в том же духе. Я хотела выступать, а мне никогда не давали слов. И я снова, как в детском саду, выучивала стихи сама и декламировала их «вне программы». И так до пятого класса.

А в гунибском ясли-садике мне, повторяю, нравилось. Одно из четверостиший, которое мы там учили на аварском, я до сих пор помню наизусть. Единственным человеком, которого я боялась, был Салах: он гонялся за детьми и швырялся камнями. Он был юродивый лет двадцати, родом, кажется, из селения Салта. В Гунибе ведь не было коренного населения.

После того как в 1859 году пленили имама Шамиля, жителей старого Гуниба выселили, а на новом месте, на склоне горы построили крепость, церковь, пороховой склад, штаб конной милиции. В семье коменданта крепости, уже упомянутого генерала Комарова, родилась будущая писательница Ольга Форш. Я как раз жила на улице Ольги Форш с родителями матери. А из церкви сделали кинотеатр, и там крутили индийские фильмы.

Народ в Гунибе живет пестрый. Дома все говорят на своих родных диалектах, а на улице – на общем, гунибском. У детей – свой язык, у взрослых – свой. Не знаю, почему так сложилось. В детстве я говорила на «гунибском», но теперь уже подзабыла. А к семи годам я объяснялась на аварском даже хуже, чем сейчас. Словарь у меня был бедный, но соседки приглашали меня к себе, чтобы я переводила им мексиканские сериалы. Мои неловкие аварские пересказы пользовались большим успехом, соседки много смеялись.

Дедушкин дом располагался на перепутье, и прохожие часто заходили к нему на чай или обед. Поэтому в комнатах всегда было много народу. За домом стоял коровник, а от крыльца, с которого все село видно как на ладони, спускался террасный огород, где стояли ульи и туалет.

В древнем аварском доме туалет отделялся от жилой комнаты завесой и представлял собой отверстие, закрытое деревянной крышкой. Там же стоял кувшин с водой для подмывания, а также совок и мешок с золой. Человеческие отходы каждый раз засыпались золой, которая абсорбировала неприятный запах и превращала фекалии в сухое удобрение. Это удобрение затем собиралось в мешки и развозилось на ослах в поля. Теперь в горах Дагестана таких вот экологически чистых туалетов остается все меньше. Повсеместно проводят канализацию, и отбросы стекают в реки.

Однажды я нашла в сельском бабушкином туалете груду листочков из книги. И стала читать. Речь там шла о какой-то Марии, которая сбежала из тюрьмы с загадочным молодым человеком, а потом родила, а потом в кого-то влюбилась. В общем, сплошной сериал. Потом я узнала от Муськи, моей подружки, что она тоже читала роман про Марию. Муська вообще любила читать романы. Она была старше меня на год. Утром она вставала вместе с сестрами и мыла полы, мела двор, полола грядки, кормила кур… И так целый день. В комнаты девочки совсем не заходили, а жили в пристройке, чтобы не напачкать в чистых комнатах. И в куклы тоже не играли, чтобы ненароком их не сломать и не помять им платья. Так что женские романы были справедливым вознаграждением. Теперь Муська вышла замуж и гордится, что у нее на кухне есть блендер.

В Гунибе всегда жили на дачный манер. Колхоза там не было и полевых работ не велось, зато от дворянского военного духового оркестра остались музыкальные инструменты. Поэтому на майдане каждую неделю устраивались концерты.

Дагестанские села очень хороши для проведения зрелищных мероприятий. Раньше города и села строились скученно, как один большой многоэтажный замок с родовыми кварталами и башнями. Улочки отделялись друг от друга каменными арками, а плоские крыши одних домов становилась дворами тех, что выше. Дома во многих старинных селах построены так крепко, что стоят с XIV, а то и с XIII века в неизменном виде.

Вернее, не стоят, а стояли. За последнее столетие многих жителей переселили, кто-то уехал добровольно. Без людей древние постройки разрушаются, а подогнать к ним стройматериалы для восстановления невозможно из-за плотной застройки. Напротив Чоха, на самой вершине горы расположено живописное, а теперь опустевшее селение Гамсутль. Раньше это была многолюдная природная крепость, на двух тамошних возвышенностях до сих пор стоят дома в свое время конкурировавших между собой ханов. А теперь в Гамсутле осталось всего два человека. Это пожилые мужчина и женщина, которые живут в разных конца села и даже не общаются друг с другом из-за какой-то давней мелкой ссоры. Периодически они берут каждый своих ослов и спускаются в Чох за продуктами.

Но я говорила о зрелищах. Раньше многоярусное село играло роль амфитеатра, а сельская площадь – роль сцены. Периодически на этой сцене под открытым небом проходили народные спектакли, в которых действовали маски: уздени, беки и прочие. Причем театральные сражения разворачивались не только на площади, но и на крышах домов, а зрители активно участвовали в действии. Кое-где в селах до недавнего времени еще существовали народные театры, по крайней мере, мои бабушка и дедушка успели даже кого-то сыграть.

В советское время сельчане, и в том числе гунибцы, обожали гастроли махачкалинского Аварского театра. Спектакли обычно проходили в клубе, народу набиралась тьма. Пару раз я была в современном Аварском театре. Если на улице холодно, то люди набиваются в зал в тулупах и в шапках. На руках кричат грудные дети, кто-то громко разговаривает по телефону, кто-то ест! В общем, зрители ведут себя так, как будто находятся на улице и смотрят уличное представление. В Аварском театре играет пожилая русская актриса. В детстве ее удочерили аварцы, и она прекрасно владеет языком, хорошо произносит все горловые звуки. Встречают ее на «ура».

Впрочем, театр уже не столь популярен, как раньше. Все внимание публики занимают местные эстрадные певцы. Они всегда были в большом почете. Еще лет двадцать-тридцать назад огромной славой в горах пользовались исполнители из народа, певшие живыми сильными голосами, подыгрывающие себе на пандуре, чангуре, агач-кумузе или каком-нибудь другом местном инструменте. Современные молодые «звезды» аварской, даргинской, лезгинской и прочих эстрад большей частью поют под фонограмму, а мелодии воруют у российских или восточных попсовиков. Народных певцов и самодеятельных композиторов, которыми славился Дагестан, сейчас мало, из легендарных звезд осталась в живых только Муи Гасанова. Она и сейчас отлично поет.

Изначально певцы одновременно были поэтами, они исполняли под музыку свои стихи. У лезгинов по примеру персов проводились состязания певцов-ашугов. На площадь выходило несколько импровизаторов, которые должны были на месте сочинить песню на заданную тему. В награду победитель получал быка, то есть целое состояние.

Многие дагестанцы и сейчас отлично импровизируют. Пожилые люди легко выдумывают меткие двустишия и четверостишия «к случаю» и знают наизусть большое количество стихов и целых поэм. Когда у одной моей родственницы сгорела в хлеву любимая корова, она тут же сочинила длинный плач. А моя воспитательница в гунибском ясли-саде как-то вдохновилась тем, как я играю, и написала на клочке бумаги посвященное мне лирическое стихотворение. Оно до сих пор, кажется, где-то хранится. И здание гунибского ясли-сада все еще стоит. Совсем рядом с майданом, по которому много лет назад маршировали русские полки.

2010

Про детей, хинкал, вызывание дождя и прочие мелочи

В Махачкале нет детских площадок, а детей много. Дети обычно лазают по гаражам, качаются на турниках и бегают по улицам. На Ураза-байрам – праздник окончания поста – они ходят от магазина к магазину и выпрашивают сладости у продавцов и прохожих, а на Навруз-байрам – день весеннего равноденствия – прыгают через костры. Для того чтобы сделать костер, люди обычно поджигают лежащий на обочине мусор. А мусора хватает, потому что урн на улицах нет, баки переполнены, а коммунальные службы работают плохо. Между прочим, мусорные баки тоже часто горят. Мэр города как-то сказал по телевизору, что лично дежурил в своем автомобиле около свалки и своими глазами видел, как глава одного из городских районов поджигает мусорный бак. Правда, главу района, кажется, никак не наказали.

Мэр Махачкалы – самый заботливый, интеллигентный и честный из всех мэров. Если я не ошибаюсь, злые люди покушались на него тринадцать раз. После одного из покушений мэр сел в инвалидную коляску, но это не помешало ему вывести дагестанскую столицу на новый уровень.

Каждый вечер после окончания работы мэр возвращается с площади домой по улице Гаджиева. Тогда улицу перекрывают, движение останавливают, маршрутные такси загоняют на тротуары, а вдоль дороги до самого его дома выставляют вооруженных милиционеров в бронежилетах.

Махачкалинские милиционеры ходят с большими автоматами наперевес. Когда они обедают в уличных кафе, то кладут автоматы и фуражки на стол и так едят.

Еда в большинстве махачкалинских кафе недорогая и вкусная. Среди девушек особенно популярны кофейни. Есть и такие кофейни, куда мужчинам без сопровождения девушек вход запрещен.

Самое распространенное дагестанское блюдо – хинкал. Причем у каждой народности существует своя разновидность. Аварский хинкал, например, – это пышные куски теста, которые варятся в мясном бульоне и подаются вместе с мясом, бульоном с чесноком, различными соусами, сыром и урбечем. Урбеч – густая масса темно-коричневого цвета, получаемая из растертых поджаренных семян конопли, льна, подсолнуха или абрикосовых косточек.

С хинкалом обычно подают черный льняной урбеч, а в каши добавляют светло-коричневый, абрикосовый. Кстати, хинкал – это множественное число, а хинк – единственное. Каждый пышный кусок теста – и есть хинк. Грузины, перенявшие это слово у аварцев, добавили к нему свое окончание «и», отсюда получилось «хинкали», которым в Грузии именуют блюдо, похожее на пельмени. Только защипывают эти пельмени по-другому, и еще в них много мясного сока. В Дагестане такое блюдо называется курзе. Курзе нельзя есть вилкой, а только руками, иначе весь сок растечется по тарелке. Курзе бывают не только с мясом, но и с творогом, с крапивой, с молозивом. Иногда курзе тоже называют хинкалом.

Кумыкский и лакский хинкал – это плоские ромбики или «ушки» из пресного теста. В отличие от аварского хинкала они не требуют большого опыта в приготовлении. Не нужно считать, сколько было подъемов пены, и прокалывать каждый хинк, чтобы тесто не осело. А еще есть слоеный хинкал (иногда его называют даргинским). Его готовят на пару́ с добавлением ореховой травы.

Разумеется, я не могу не сказать про чуду́ (ударение здесь ставится на последний слог). Рецепты опять-таки у каждой национальности свои. Если говорить упрощенно, то аварское чуду – это очень тонкая круглая лепешка с творожно-картофельной начинкой, выпеченная на специальной сковородке без добавления масла. Лепешки складываются друг на друга, смазываются маслом, как блины, и пересыпаются толокном, то есть мукой из прожаренных зерен. По-аварски толокно – эх. В тяжелые годы люди питались одним эхом: клали на ладонь горсть эха, смешивали с ключевой водой, скатывали комок и ели. Эх хорошо добавлять в компот из кураги, получается весьма полезная кашица. Даргинцы готовят чуду на дрожжевом тесте с начинкой из картофеля и фарша. Бывает чуду с тыквой (больше похоже на пирог), а бывает с травами: лебедой, мокрецом, черемшой, крапивой. Такое чуду называется халта-чуду.

Я перечислила блюда общедагестанской кухни, а ведь у каждого народа обязательно найдется еще и что-то свое. У аварцев есть блюдо, которое называется ботищал – что-то типа свекольных или любых других вареников. Но в Чохе (теперь это село, а раньше, как и многие нынешние крупные дагестанские села, Чох был городом), оказывается, не так. Чохские «резаные» ботищал – это десерт с творогом. Попробовать его очень сложно, потому что немногие знают рецепт, но он того стоит.

Блюда, как вы видите, довольно аскетичны. Зато хинкал или толокно с урбечем удобно взять с собой в поле или на войну, как сухой паек. В аварских домах на срединном столбе постоянно висело сушеное мясо или колбаса, чтобы в случае тревоги мужчина мог взять кусок с собой.

Самое частое в Дагестане сочетание продуктов – это хлеб и сыр. В свежем виде дагестанский сыр похож на творог, а на зиму его режут на куски, пропитывают солью и засовывают в стеклянные баллоны для хранения. Хлеб в горах и сейчас пекут дома. Моя сельская знакомая как-то рассказывала, что в детстве, классе в четвертом, помогала чабанам следить за колхозным стадом. Каждое утро она пекла себе хлеб, брала с собой сыр и шла в горы. Хлеб у нее еще не получался, выходил каким-то некрасивым, поэтому ей было стыдно доставать и есть такое при взрослых чабанах. И бедная девочка оставалась голодной несколько месяцев, пока не набралась кулинарной сноровки.

Самый вкусный хлеб получается в печке, которая называется кор. Это глиняная печь с отверстием вверху. Нужно просунуть туда руку и прилепить тесто к стенке печи. Хлеб получается по-особенному пахнущий и хрустящий. С одной стороны он гладкий, а с другой разрисован волнистыми узорами, отпечатавшимися от стенки кора. Раньше эти узоры схематично изображали дождь, а поедание хлеба, обращенного узорной стороной наверх, видимо, означало вызов дождя.

Ритуальным вызовом дождя кое-где аварские женщины занимаются до сих пор. Идут куда-нибудь на вершину и поют обрядовые песни, обращаясь то к Аллаху, то, как встарь, к Бечеду – верховому языческому богу. Но самый занятный архаичный праздник – это праздник первой борозды, или, по-аварски, оц-бай. Музыканты бьют в барабаны, дуют в зурну, и длинная процессия с быками идет в поле. Самый уважаемый человек надевает вывернутый наизнанку тулуп, запрягает быка в ярмо и проводит несколько полос плугом, а мальчики закидывают его снежками, как бы прогоняя зиму и приветствуя весну. А дальше начинаются соревнования в беге, прыжках, ска́чках. Люди несут из дома мясо и хинкал, складывают на общий стол. Победителям соревнований вручают огромные бублики. Моя тетя не раз ездила на оц-бай и участвовала в беге. И получала большущий бублик.

Но вернемся к Махачкале и к детям. Я ходила в махачкалинскую школу. Учителя там были строгие, и мы их слушались беспрекословно. Не всех, конечно. На «второстепенных» уроках – на труде, музыке, дагестанской литературе, истории Дагестана и так далее – весь класс ходил на ушах. А на уроках русского, литературы, истории, математики, биологии, английского дисциплина была идеальная. Учитель по истории был прогрессивным, либерально мыслящим человеком, который с малых лет учил нас конспектировать лекции на ходу и иметь собственную точку зрения.

До сих пор мне кажется странным, что учителя в Москве совсем не могут поднять руку на непослушного ученика. А если поднимут, начинается страшный скандал.

У нас такое случалось сплошь и рядом, особенно в детском саду и в младших классах. Больше, конечно, доставалось мальчикам – их могли стукнуть головой об парту, отшлепать или потаскать за вихры. Но девочкам тоже перепадало. Моей двоюродной сестре, круглой отличнице, учительница однажды, не помню за что, выкрутила ухо.

Но худшей расправой была моральная. Как-то раз одну девочку наша учительница долго унижала за всё подряд и кончила тем, что заявила: дома у нее тряпки белее, чем воротник этой девочки. Потом дети, конечно, повторяли за учительницей и дразнили одноклассницу как могли. Помню, в другой раз обсуждали поведение двоечника. В общем-то, ругали его за дело: он наврал отцу, – но претензии почему-то были личного характера. «Ты не мужчина», – говорили учительницы. «Нет, я мужчина», – отвечал оскорбленный мальчик, но голоса не повышал и вообще не хамил. Что поделаешь, авторитет старших.

Но в целом и дети, и учителя в нашей школе были умные, интеллигентные. А старшеклассники, несмотря на появившиеся в городе дискотеки, – чистые, неиспорченные. Никаких абортов или побегов из дома, как это бывает у подростков. В девятом классе к нам в школу поступила девушка, учившаяся до этого «где-то в России». На первом же школьном вечере, во время танцев, она поцеловалась с мальчиком. Скандал вышел жуткий. На эту девушку начали показывать пальцем, а подруги перестали с ней общаться. И девушка вынуждена была перевестись в другую школу.

А в параллельном классе училась девочка по имени Зайнаб. Мама Зайнаб, психически больная женщина, работала в школе уборщицей. Наверное, поэтому Зайнаб все-таки приняли в школу, несмотря на большой конкурс и высокие требования. В старших классах Зайнаб набивала бюстгальтер ватой, и все почему-то об этом знали. Мальчики обычно дразнили ее и кричали вслед: «Вата!». И вдруг Зайнаб погибла. Она упала с одного из самых высоких зданий в Махачкале на проспекте Ленина. Версии были разные. По одной из них, кто-то гнался за ней по подъезду жилого дома, она судорожно постучала в первую попавшуюся квартиру и оттуда выбросилась, не помня себя. По другой версии, это был суицид. По третьей – в этой квартире ее хотели изнасиловать, и она бросилась вниз, чтобы спасти свою честь.

Как бы то ни было, бедная Зайнаб умерла. Но даже на собственных похоронах ей не было покоя. Одноклассники, которые потешались над Зайнаб при жизни, пришли посмеяться над ее изуродованным телом. А потом в школе обсуждали сломанную челюсть и другие ужасные подробности. Что ни говори, дети очень жестоки.

В школе у нас большое внимание уделялось иностранным языкам, театру и… начальной военной подготовке. Мы собирали и разбирали автоматы Калашникова, учились надевать противогазы и метать гранаты, зазубривали нудные инструкции по выживанию во время химической атаки и стреляли по мишеням. В старших классах у всех мальчиков и двух девочек имелась военная форма, и они ходили строем. Оставшихся девочек заставили сшить юбки защитного цвета и периодически петь патриотические песни на военных соревнованиях и «Зарнице». Несмотря на всю эту муштру многие мои одноклассники поступили в самые престижные вузы страны.

А нынешние дети продолжают гулять по дворам Махачкалы. По замусоренным дворам, где нет детских площадок.

2010

«Лучший город России»

После пленения Шамиля столицей Дагестана был город Темир-Хан-Шура. Название вроде бы пошло от сочетания имени «Темирхан» и слова «шура́», что по-кумыкски значит озеро. Темирханом звали монгольского завоевателя Тамерлана, покорившего всю Азию. В четырнадцатом веке он напал на Дагестан, но горцам удалось отбиться и сохранить свободу. С тех времен осталась лакская эпическая поэма «Парту Патима» о девушке из города Кумуха, которая надела доспехи убитого брата, смело разила чужеземцев и прогнала их.

Но не об этом речь. Через несколько лет после революции, когда большевики подавили независимую Горскую республику с правительством в Темир-Хан-Шуре, столица была перенесена из предгорий в Порт-Петровск, стоявший в низменности между побережьем Каспия и небольшой горой Тарки-Тау. В Петровске в это время кроме порта было всего четыре улицы, булыжные мостовые и керосиновые фонари. Интересно, что первыми открывшимися там промышленными предприятиями стали пивоваренный завод и табачные фабрики.

В первые же годы советской власти Порт-Петровск переименовали в Махачкалу. «Кала» – это по-тюркски крепость, а Махач – имя дагестанского революционера. На самом деле звали этого революционера Магомед-Али, а Махач – просто кличка, но сейчас об этом как-то не вспоминают. В Махачкале жили русские и евреи, а в соседних поселках вроде Тарки – кумыки. Кстати, на месте поселка Тарки раньше стоял город Семендер, столица Хазарского царства. Старые горцы до сих пор называют Махачкалу «Анжи», потому что на взгорье Анжи-арка рядом с нынешним портом когда-то было кумыкское укрепление Анжи и большой базар, куда съезжались на торги горцы со всего Дагестана. Отсюда, кстати, и название махачкалинской футбольной команды. Есть у города и еще одно имя – Шамилькала. Оно бытует среди салафитов (ваххабитов).

Говорят, Махачкала была тихим, уютным курортным городом. Пляж еще чистый, с золотым песком, все друг друга знают, двери в домах распахнуты, в театре Иннокентий Смоктуновский играет на третьих ролях… Во время голода в Махачкалу стекалось много народу с Поволжья. Здесь можно было прокормиться рыбой и фруктами. Кстати, мамин научный руководитель, ведущий археолог-кавказовед Владимир Марковин, родился в Махачкале как раз потому, что его мать, немка, бежала сюда от голода. Вообще-то вначале он был художником и учеником Дмитрия Капаницына, который учился у художника Аркадия Рылова, который в свою очередь учился у Архипа Куинджи. Но в связи с арестом Капаницына Марковину пришлось сменить деятельность и податься к археологам. Там ведь тоже требуется умение рисовать.

У Марковина было много дагестанских пейзажей и графики. Он говорил, что раньше в Махачкале русские общались с коренными дагестанцами на кумыкском. До революции все горцы знали кумыкский язык, потому что держали с кумыками торговые и семейные связи. Особенно зимой, когда перегоняли на равнины своих овец. Мой дедушка знал кумыкский, поэтому в армии его все время просили переводить какие-то не то азербайджанские, не то турецкие документы – языки ведь очень похожие. А потом даже пригласили в МГИМО без экзаменов. Но дедушка так скучал по родине, что отказался от приглашения.

Коренные махачкалинцы очень тоскуют по старому городу. Сейчас, говорят, всё не то, всё чужое. Грязь, пробки, бардак. И действительно, за последние двадцать лет город разросся так, что трещит по швам. В нем не осталось почти ни одного незастроенного клочка. Каждая многоэтажка обвешана гигантскими пристройками. Люди превращают свои балконы в комнаты, потом к комнатам пристраивают утепленные лоджии, а к лоджиям – еще по веранде. Таким образом дома подбираются к самой обочине тротуара. В лучшем случае от него остается узенький проход, заваленный грудой строительных материалов. Все это непрерывное, лихорадочное и беспорядочное строительство – частное. Администрация города почти ничего не строит. Хотя попытки бывают.

Недалеко от дома, где я жила, на большом пустыре располагался оптовый рынок. Потом решено было согнать торговцев с пустыря и построить на нем спорткомплекс с бассейном. Я этому очень обрадовалась: в Махачкале тогда был всего лишь один бассейн (не считая больничных и санаторных) – на территории рыбоконсервного комбината, и ездить туда было далеко. Оптовики не хотели терять единственное средство к существованию и держались до последнего. Торговые лавки закрывали силой, а самих торговцев прогоняли дубинками, но те протестовали и отбивались булыжниками. В конце концов, оптовики дошли до центральной площади, где как раз устраивали митинг религиозные оппозиционеры Хачилаевы. Произошли массовые беспорядки и спонтанный захват здания Госсовета. В тот день в школе у нас было итоговое изложение. Площадь располагалась недалеко от школы, и туда все время стекались милицейские силы. Мы видели это из окон. Когда понесли чей-то завернутый в черную бурку труп, учительницы разрыдались. Потом оказалось, что по случайному совпадению мимо школы проносили умершего старика, и это не имело никакого отношения к событиям в Госсовете. Тем не менее обстановка была напряженная. В любую минуту мог случиться государственный переворот.

А появления бассейна я так и не дождалась. Замороженная стройка до сих пор обнесена деревянным забором и заброшена. Зато расположенная напротив Джума́-мечеть разрастается каждый год. Эту мечеть построили турки по образцу Голубой мечети в Стамбуле. Только у стамбульской мечети четыре минарета, а у Джума-мечети – два. Изначально там помещалось одновременно шесть-семь тысяч человек, потом оказалось, что по пятницам и праздникам всем места не хватает, и мечеть несколько раз обносили лесами, расширяли, делали непонятные пристройки из красного кирпича. От этого она совершенно потеряла свой первоначальный вид.

В пользу очередной достройки Джума-мечеть даже объявляла телемарафон «Дорога в рай». С утра до вечера к мечети текли толпы простых людей и сдавали наличные деньги, золото, драгоценности. И все это транслировалось по местному телевидению в прямом эфире. Женщины приносили цепочки, которые хранили для приданого дочерям, маленькие девочки прибегали без сопровождения родителей и снимали с себя сережки. Была объявлена двухдневная акция, но видя, как много желающих попасть в рай, руководство мечети продлило телемарафон еще на день. Всего мечеть собрала около двадцати пяти миллионов рублей, не считая банковских переводов и драгоценностей. После марафона мечеть снова принялись перестраивать.

В Махачкале совсем мало высотных зданий. Связано это еще и с тем, что город находится в сейсмоопасной зоне. После землетрясения 1970 года его пришлось восстанавливать из руин. Это городу пошло на пользу: узбеки отстроили целый квартал, «Узбек-городок», строители из Питера – гостиницу «Ленинград»… В этом городе (а скорее – в огромном поселке) легко чередуются скученные трущобы и гигантские особняки с бойницами, заборами и бронзовыми львами у ворот. Если у дагестанца появляется хотя бы немного денег, то он не едет путешествовать или отдыхать, а сразу вкладывается в новый фундамент или мансарду. Даже бедняки, живущие в вонючих общих дворах, обязательно делают капитальный ремонт, белят стены и оклеивают комнаты блестящими обоями.

Помню один дом неподалеку от того места, где я жила. Не дом вернее, а два маленьких саманных (глинобетонных) флигеля. Так вот, однажды, было это еще лет пятнадцать назад, около флигелей появилась груда желтого облицовочного кирпича. Тогда он был в моде. Один из флигелей исчез, а на его месте стала возводиться очень длинная и очень нелепая башня. Башня доросла до четвертого или пятого этажа, и тут строительство заглохло. Так оно возобновлялось и глохло в течение многих лет, но башня до сих пор не достроена. За это время семья успела увеличиться в два раза, а желтый кирпич поблек и принял жалкий вид. Но главу семейства это, видимо, не останавливает, он готов прожить в состоянии мучительно медленной стройки всю свою жизнь.

Еще в Махачкале очень много свадебных салонов, салонов красоты и стоматологий. Удивляюсь, как все они до сих пор не погорели от такой конкуренции. Кстати, стоматологи из дагестанцев получаются хорошие, особенно из тех, кто родом из ремесленных сел. Ремесленная специализация в селах сложилась много веков назад. Например, в Согратле жили каменщики. Там камень для каждого дома вытесывался и обрабатывался вручную. Село Анди славилось бурками, Кубачи – кольчугами, оружием, ювелирными изделиями, Балхар – гончарными изделиями, Унцукуль – деревянными, с серебряной насечкой; Шовкра – село сапожников, Цовкра – канатоходцев, Гоцатль – златокузнецов; в табасаранских селах ткали ковры, в лезгинских занимались шелководством и так далее. Перечислять можно долго. Кстати, многие из этих сел в средние века были городами, там могло проживать более десяти тысяч человек.

Разумеется, все эти традиции не ушли в песок: в Согратле до сих пор основательные и красивые дома, а в обувных мастерских Махачкалы работает много лакцев, потому что и раньше они славились как кожевники и сапожники. На эту тему существует много шуток. Лакские туфли зовутся «хитрыми туфлями», потому что и сами лакцы в Дагестане тоже зовутся хитрыми. Аварская пословица гласит: «Разрежь арбуз, и из него выскочит лакец»…

Махачкала расположена на берегу моря, но море мало ощущается. Разве только тем, что в городе постоянно дует соленый ветер и разносит по улицам тучи целлофановых пакетов. Потом пакеты застревают в ветках деревьев и могут висеть там годами. А вот «приморской» атмосферы нет. По улицам не разгуливают бравые моряки, а в порт никого не пускают. Раньше, говорят, было совсем иначе. Папа рассказывал, что постоянно бегал смотреть на суда, пришедшие из Ирана, или на то, как выгружают пойманную кильку. Когда папа был маленький, он спокойно гулял по городу в рваных трусах и никого не стеснялся. Однажды он даже свалился в яму с цементом и чуть там не застыл. Прохожие его достали, а потом отмывали прямо на улице.

Мама тоже жила совсем в другой Махачкале. Она гуляла по паркам, которые теперь застроены, пила ситро из автоматов на парадной, а ныне заштатной улице Буйнакской (бывшей Барятинской) и даже прыгала с военным парашютом. Правда, всего два раза. Кажется, это было необходимо для какой-то вузовской справки, я уже не помню. В общем, в первый раз она вроде бы приземлилась хорошо, а во второй раз – неудачно. Мама была очень маленькая и легкая. Ей вообще нельзя прыгать с парашютом, а она взяла и все-таки прыгнула. Ветер унес ее прямо к речке Воняйке. Мама упала в речку Воняйку, ее стало засасывать. Но тут к ней на помощь примчалась служба спасения на мотоциклах, и всё обошлось.

С моим младшим братом в Махачкале тоже случались всякие истории. Когда ему было четыре года, он ударил в глаз Абакара, сильного мальчика из нашего двора. И даже написал об этом в газету «Молодежь Дагестана». Вернее, он надиктовал, а я записала и отправила в газету. Так что мой брат опубликовался в газете, когда ему было пять лет. Текст назывался «Письма Омара Ганиева героям сказок». Теперь Абакар стал очень большим, и у него даже есть пистолет. И еще с ним постоянно ходят подростки помладше, которые его слушаются и отнимают у детей телефоны. В прошлом году Абакар пытался отнять у моего брата телефон, а в этом году он зазвал брата к себе в машину и хотел натравить на него своих приятелей. Но потом оказалось, что Абакар – не только сильный, но и духовно развитый. Он не мог бить человека в священный месяц Рамазан. И не побил. Между прочим, Махачкала трижды участвовала в конкурсе «Самый благоустроенный город в России». В первый раз заняла третье место, на следующий год – второе, а еще через год – первое. И тогда на одном из зданий центральной площади вывесили слоган «Махачкала – лучший город России». Шутить на эту тему уже моветон, поэтому я и не буду.

2010

Про соседей и переселения

В Махачкале мы с родителями все время переезжали из дома в дом, поэтому соседи у нас все время менялись. Связано это было с тем, что в 1986 году родители вступили в жилищный кооператив и ждали, что вот-вот получат квартиру. Они ее действительно получили, но только через двадцать лет. А пока ждали – сначала болтались по съемным углам, потом купили свое, но «временное» жилье, чтобы пересидеть.

Так вот, сначала мы жили на Советской улице напротив центрального универмага. В одном доме с номенклатурными работниками, интеллигенцией и детьми народных писателей. У дедушки здесь была большая пятикомнатная квартира, по советским меркам очень богатая. В ней были хрустальные люстры, старинные телефоны, ценные безделушки с выгравированными надписями от партийных коллег, книжные шкафы с редкими подписными изданиями и даже бар с бутылками и с маленьким рыцарем, в котором прятались рюмки. Кроме нас и дедушки с бабушкой в квартире жил еще папин младший брат с семьей и дочка другого брата. В коридоре в ряд стояли детские горшки.

Папа тогда активно занимался «перестройкой», и его родители боялись, что он плохо кончит. Они часами спорили с ним о политике. Несколько раз папа брал меня на митинги. Я стояла на трибуне под памятником Ленину вместе с участниками клуба «Перестройка». Площадь была полна народу, но не помню, знала ли я, чего они хотят и что происходит.

Я тогда еще не очень разделяла папин антикоммунизм, потому что верила в доброго Ильича. Я мечтала о том, как Ленин придет к нам в детский сад и возьмет меня на руки. И еще мне очень нравилось надувать шарики и ходить на первомайские демонстрации. Из громкоговорителей звучала музыка, и люди выглядели очень празднично. А папа не ходил на парады, а собирался с соратниками где-то за очередной трибуной.

Из соседей на Советской я никого не помню, тем более, что вскоре мы переехали на улицу Виноградную – там была пустующая квартира каких-то дальних родственников, работавших в Ташкенте. Я дружила с девочкой Мадиной, которая рассказывала мне анекдоты про Ельцина и Горбачева. Правда, когда во дворе появлялась нарядная Джамиля, Мадина сразу бросала меня и убегала к ней. Еще я играла с девочкой Айкой, и даже заходила к ней домой. Там я обнаружила, что у Айки в туалете целых три унитаза, и к каждому ведут по три ступеньки.

На площадке за нашей многоэтажкой все время игрались свадьбы, и одна старшая разбитная девочка не раз водила меня с собой поесть и попить за чужой счет. Помню, как она наливала себе настоящее вино, поднимала бокал и провозглашала тост: «За нас, за детей!» Мы часто обсуждали с девочками виденных невест. Помню, нам почему-то казалось, что, если пойдет дождь, белое платье невесты обязательно станет черным.

Вечерами двор пустел. Как только с первых этажей доносились знакомые мелодии, все с криком «Санта-Барбара!» бежали к телевизорам. Еще по телевизору часто показывали папу. Он снимался в длинных и скучных передачах. А ночами в одиночку печатал на портативной машинке статьи для первой негосударственной дагестанской газеты «Маджлис», им основанной. Газета пользовалась очень большой популярностью.

Одно время на Виноградной у нас жил настоящий американец. Звали его Виксман. Не помню, зачем он вообще приезжал в Дагестан. Помню только, как я ехала с ним в автобусе (тогда в Махачкале еще ходили автобусы, потом они все куда-то исчезли), и он учил меня считать по-английски до десяти и представляться. Еще меня часто отправляли за хлебом или за кефиром, и я все время стеснялась спросить у стоявших в очереди, кто крайний. А когда мы с мамой стояли в очереди за молоком, я научилась читать. Мне было тогда четыре года.

А когда мне было пять, на Виноградную неожиданно вернулись хозяева. Они бежали из Ташкента в связи с какими-то политическими волнениями. Наверное, тогда как раз начал распадаться Советский Союз. И нам снова пришлось переехать.

На этот раз мы поселились в доме на улице Кирова, куда нас пустили бесплатно родственники. Это была четырехэтажка, с очень крутыми ступенями, низкими потолками и тесными квартирками, в которых обитал всякий рабочий люд и большие тропические тараканы. По лестницам шатались пьяные, которые ломились в двери.

Дети в этом дворе постоянно выясняли отношения. Война шла между «националами» и «русскими», все дрались, и я в том числе. На первом этаже жили мальчики-разбойники, которые все время делали мне пакости. Один раз натравили на меня собаку, в другой раз украли санки, в третий – потрепали в подъезде. Пока я жила на Кирова, я почему-то очень полюбила природу. Мне все время хотелось что-то посадить или вырастить. На этой почве мы как-то сильно поссорились с двоюродной сестрой. Я не разрешала ей наступать на траву, и она стала специально топтать ее ногами.

В нашей двушке было очень тесно. Когда родился мой младший брат, он спал в раскрытом чемодане на балконе. А еще на кухне не было духовки, поэтому мама пекла торты в специальной печке, и торты получались прямоугольные. Меня это очень удручало, я мечтала о круглых тортах.

Во время житья на Кирова случилось последнее праздничное 1 Мая в моей жизни. Помню, мы стояли на центральной махачкалинской площади, и мама мне сказала, что это последний парад и коммунисты скоро уйдут. На мне тогда было синее шерстяное платье, а голова была выбрита налысо.

Папа к этому времени бросил политику. Он понял, что на всех постах и в правительстве остались те же самые люди, а его идеализм никому не нужен. К тому же в игру стали вступать бандиты всех мастей, и связываться с ними не хотелось. Так что папа стал заниматься биржей, акциями и ваучерами. И когда появились деньги, сразу же купил первую попавшуюся квартиру в панельной «хрущевке» поближе к моей школе – на время, пока не достроят кооперативный дом. Я училась во втором классе, когда мы переехали на улицу Махача Дахадаева.

Мы заселились в панельный дом напротив электрической подстанции и большого бомбоубежища в виде травянистого холма. От холма двор отделялся забором и гаражами. Мы, дети, только тем и занимались, что перескакивали через гаражи, перелезали через забор и резвились на верхушке бомбоубежища. А потом удирали от старого сторожа, который гнался за нами, кидая в нас камни.

Говорят, что электроподстанции негативно действуют на психику человека. Возможно, поэтому в доме было много сумасшедших. В квартире этажом выше жили брат с сестрой, постоянно скандалившие между собой. А под нашей квартирой жил человек, которому на голову упала штанга. Он подолгу громко кричал и тем третировал своих домашних. Соседкой по площадке была запущенная старуха в лохмотьях, которая постоянно стучала к нам в дверь и чего-то хотела. Она была родом из Украины, где у нее остались племянницы, но племянницы не хотели ее видеть. В конце концов, старухой занялась хваткая продавщица из соседнего магазина. Она взяла над ней опекунство, держала ее взаперти, а после скорой старухиной смерти вселилась в квартиру.

В соседнем подъезде жил больной подросток по кличке Вампир. Вампир выкручивал лампочки в подъездах, едва умел говорить и спал на балконе. Он был в сущности добрый малый, но быстро спился и скололся. В доме жило много наркоманов и алкоголиков. Однажды ночью кто-то выпивший выпрыгнул с пятого этажа и раздробил себе пятки. А Валера из соседнего подъезда спьяну пырнул кого-то ножом.

На лестничных площадках валялись шприцы. По слухам, каждый день ранним утром фургон с наркотиками приезжал в соседний двор и наркоманы со всей округи шли за дозой. Впрочем, соседний двор был гораздо приличнее нашего. Там было много детей и пространства. Я не любила общаться с детьми со своего двора и все время уходила играть к соседям. За это мне периодически попадало с обеих сторон. А еще в соседнем дворе жил голубоглазый мальчик по имени Гасан, который был старше меня на год. Как-то в начале сентября, когда на море бушевал шторм, он пошел с друзьями поиграть в мяч на опустевшем городском пляже. Во время игры мяч упал в воду, Гасан нырнул за мячом и начал хохотать и делать вид, что тонет. И вдруг стал тонуть по-настоящему. Но друзья ему уже не верили, а только смеялись. Тогда Гасан закричал: «Клянусь Аллахом, тону!» Один из мальчиков подал ему руку, но тут огромная волна отшвырнула мальчика на камень, а Гасан пропал в волнах. Его искали много дней, пока не нашли разбитое тело в нескольких километрах от пляжа. Опознали только по плавкам. А когда мертвого Гасана несли к дому, то вся улица пахла водорослями.

В соседнем дворе тоже были сумасшедшие. Посреди двора даже стоял маленький кирпичный домик с решетками – изолятор, специально выстроенный живущими в доме людьми для своего буйного родственника. Ему туда периодически носили еду и никуда не выпускали.

Разумеется, вокруг обитали не только душевнобольные. Напротив нас жила молодая семья кубачинцев: у них постоянно гостили художники и родственники известных дагестанских деятелей. Как-то раз мы забыли ключи в квартире и остались снаружи без ключей. Тогда мы зашли к соседям и пробили отверстие в разделявшей нас стене из стеклоблоков. Я пролезла через это маленькое отверстие и открыла взрослым дверь изнутри. С нашей стороны эта стеклоблочная стена завешивалась ковром, так что еще довольно долго можно было, приподняв его, общаться с соседями через проделанное отверстие. Вскоре кубачинцы переехали в Дубки – поселок, выросший рядом с Чиркейским водохранилищем, на месте затопленных садов и домов селения Чиркей. И стало совсем не с кем общаться. За исключением нескольких хороших семей в нашем доме жил разношерстный и неблагополучный люд, а в соседнем доме (в доме Гасана) – сплошные музыканты, химики и прочая интеллигенция.

В конце концов, в 2006 году квартира в кооперативном доме, который строился с 1986-го, была готова. Правда, и здесь не обошлось без казусов. В доме вместо запланированных девяти этажей построили десять. Видимо, кто-то дал взятку. В результате потолки в квартирах стали гораздо ниже. Тем не менее родители совершили очередной переезд, на этот раз – на улицу Ирчи Казака. Ирчи Казак – это кумыкский поэт середины XIX века. Он происходил из бедной крестьянской семьи, батрачившей на шамхалов Тарковских. Он работал на чужих полях и складывал песни, подыгрывая себе на агач-кумузе. Ирчи, кстати, так и переводится – певец. Песни Казака, как и полагается, источали ненависть к существующему социальному устройству. Однажды Ирчи Казак похитил для своего друга девушку-рабыню из шамхальского дворца и долго прятал ее от погони. За это поэта сослали в Сибирь, и в ссылке он горько оплакивал свою участь и клял богатых и знатных. Возвратившись из Сибири, Казак поселился в Батаюрте, где и умер при загадочных обстоятельствах. Кажется, кто-то вызвал его из дома, а потом нашли обезображенное тело под мостом.

Так вот, родители переселились на улицу Ирчи Казака. Когда они вступали в кооператив, то думали, что заживут около тенистого парка Академии наук. Но парк давно застроили какими-то гаражами, а все окрестности завалили горами мусора. И тем не менее квартира в этом доме гораздо лучше прежних.

Правда, мне так и не довелось пожить в ней, потому что я переехала в Москву.

2010

Люди и Каспий

Сейчас в Дагестане нет хороших морских курортов. Я, правда, слышала об экстремалах из России, которые как-то приезжали на Каспий заниматься виндсерфингом и остались очень довольны. В связи с их приездом на городском пляже Махачкалы руководство даже организовало соревнования. А потом этих молодых людей местная служба МЧС возила в Гергебиль и еще куда-то, и они там сплавлялись с местными жителями по Аварской Койсу[89].

Для рафтинга и серфинга в Дагестане есть все условия: много живописных горных рек с крутыми порогами, а на море – хорошие волны. Правда, эти самые волны зачастую мешают купаться, и многие люди тонут. К тому же почти все пляжи в республике расхватаны частными собственниками и застроены особняками. Иногда заборы уходят прямо в море…

Летом махачкалинский пляж забит народом с шести утра, с самого восхода. Там разминаются десятки спортсменов в трико и плавках, мальчишки качаются на турниках, играют в мяч. Галдит приезжая сельская публика – женщины окунаются в воду прямо в платках и в балахонах. Но ближе к осени становится тише. На пляже остаются городские завсегдатаи: женщины в купальниках и соломенных шляпах, мужчины с шахматами. Обычно все они давно друг друга знают и собираются на берегу, чтобы поделиться свежими новостями. К осени пляж уже довольно загажен.

Впрочем, в Махачкале еще хоть как-то убирают, а вот дербентский городской пляж – это просто задний двор панельной многоэтажки: прямо на виду проложена большая канализационная труба, которая сливает нечистоты в воду, вонь при этом стоит ощутимая. В древности в Дербенте был оживленный порт, но сейчас город как бы отвернут от Каспия. Вся прибрежная полоса занята заводскими предприятиями, возможно, давно неработающими, а вечерами там не горит ни один фонарь.

Кстати, Махачкала периодически тоже остается без света. А зимой еще и без тепла. Население города за последние лет двадцать выросло раза в три, и проводка просто не выдерживает такого напряжения. Моя знакомая рассказывала, как она и ее семья жили так зимой целый месяц: забились в одну маленькую комнату, чтобы не мерзнуть, питались в другом районе города у родственников. А потом ее отцу удалось подключить какой-то генератор к электрощиту в подъезде так, что заработал телевизор. И каждый вечер они плотно завешивали окна тряпками, чтобы соседи со двора не заметили отсвета.

Но вернемся к морю. В Каспийске, который по сравнению с Махачкалой кажется очень чистым, тихим и упорядоченным, пляж песчаный и просторный. Несколько раз мы ходили купаться в санаторий каспийского завода «Дагдизель». Этот завод выпускает турбины для подводных лодок. Санаторий этот, как ни странно, располагается прямо за забором предприятия. Представьте себе, что вы сидите на пляже, справа от вас ржавеют остовы гигантских гидропланов, а сзади высится каменная громада заводского корпуса, из которой торчат дымящиеся трубы. Само собой, тут же в море уходит и еще одна труба – с отходами. Особенно не расслабишься.

Вдоль всего дагестанского побережья разбросано несколько десятков баз отдыха, но все они давно обветшали и никуда не годятся. Есть, правда, санаторий «Дагестан», где часто останавливаются прилетевшие в республику первые лица государства. Сервис там подходящий, но пляж маленький и каменистый. Как-то в детстве моя двоюродная сестра, отдыхавшая там с дедом, видела на этих камнях Степашина, бывшего тогда премьер-министром. Степашин стоял в одних плавках и задумчиво глядел на волны.

Неподалеку от «Дагестана» стоит пансионат «Чайка», куда я постоянно ездила с родителями с конца восьмидесятых до конца девяностых. Пансионат принадлежал Академии наук, и раньше там можно было встретить видных ученых вроде профессора Капицы. Ну и, конечно же, представителей дагестанского филиала. Помню женщину-филолога, лачку, которая в свое время, несмотря на проклятия родственников, вышла замуж за перуанца. Их сын Марио-Али потом выучился в московской консерватории, и теперь он скрипач и заслуженный артист Дагестана. Еще с нами отдыхала биолог, которую я называла тетя Аминат. У тети Аминат мама русская, а папа был аварец из знатного чохского рода, автор книги о резьбе по дереву в Дагестане, отсидевший несколько лет в плену у немцев, а потом еще десять лет в сталинских лагерях. Тетя Аминат была замужем за таким же полуаварцем, физиком, интеллектуалом и любителем йоги по имени Махач. У них было две дочери, и младшую звали Медея, но все называли ее Медусей. С этой Медусей вышла интересная история.

Дядя Махач постоянно вращался в махачкалинских богемных кругах. Сейчас эти круги почти вымерли, но остатки еще собираются на квартирах и в частном рок-клубе у железнодорожного вокзала. В этих богемных кругах дядя Махач познакомился с видной девушкой по имени Марина, которая сообщила ему, что родители ее – послы в Канаде, а сама она занимается недвижимостью. Тогда дядя Махач отдал ей все накопленные деньги, чтобы Марина по знакомству отыскала ему хорошую квартиру. Но та оказалась аферисткой. Она забрала у него деньги и пропала, да не одна, а с Медусей.

Было это так: тетя Аминат пришла в детский сад, а там ей ответили, что приходила молодая женщина с «запиской от мамы» и забрала девочку. Дядя Махач, конечно же, сразу начал рвать и метать, и добиваться справедливости, и разговаривать с милицией на повышенных тонах. Но оказалось, что милиция, как и положено, была с Мариной в сговоре и на всякий случай задержала самого дядю Махача. В конце концов, Медусю нашли в Каспийске и Марину тоже повязали. Но через несколько дней дали ей сбежать из окошка туалета в следственном изоляторе. А дядя Махач остался сидеть «за угрозы» в адрес Марины. Кроме дяди Махача сели еще двое молодых парней, которых Марина нанимала в качестве шоферов и сопровождающих.

Дядя Махач провел за решеткой чуть ли не три года. Периодически он писал тете Аминат длинные художественные письма, а когда вышел из тюрьмы, стал сочинять очерки и рассказы. И женился во второй раз на девушке из многодетной семьи, далекой от всякой богемной жизни. Куда делась потом аферистка Марина – неизвестно. Какое-то время она была в розыске, но люди видели ее в разных концах города, каждый раз с интересными мужчинами и в отличном расположении духа. Тетя Аминат даже столкнулась с ней однажды в общественной бане на улице Малыгина, но поделать ничего не смогла.

Так вот, я говорила про пансионат «Чайка». На пляже пансионата высятся целые барханы из белого песка, совсем как в пустыне. По слухам, в том месте снимали эпизод с кораблем из «Белого солнца в пустыне». Правда, сейчас на этих барханах уже выстроены частные дворцы. Некоторые – не достроены, потому что их владельцев-бандитов убили в девяностые.

Кроме пансионатов и санаториев в Дагестане до сих пор существуют пионерские лагеря. Пионерскими они, конечно, называются условно, но кое-что там сохранилось. Я была в этих лагерях всего два раза, да и то в довольно взрослом возрасте. Со мной был маленький брат, за которым я должна была следить.

Каждое утро в шесть часов старшая вожатая поднимала дагестанский флаг, а дети должны были стоять строем и салютовать. Вот это никак не могло уместиться в моей голове. Зачем? Такое же удивление не покидало меня, когда в пятом классе я несколько дней ходила в гунибскую школу. Соседка Муська сказала мне, что у них в классе все носят красные галстуки и салютуют. Я срочно нашла красный галстук и принялась его гладить, пока бабушка не вырвала его у меня из рук и не выкинула. А потом даже не дала мне одеться в белую кофту и черную юбку и послала в школу в нарядном желтом платье. Вот так ей обрыдли за время советской власти все эти формальности.

Ну вот, в этом пионерском лагере было много подростков моего возраста, тринадцати-четырнадцати лет. Они сбивались в кланы, влюблялись, объявляли друг другу бойкоты и снова мирились. А я, как дура, кормила брата витаминами и читала на пляже шолоховскую «Поднятую целину».

На вечерние детские дискотеки приходили пахнущие бензином рыбаки и браконьеры. Днем они ловили осетровых, вспарывали им брюхо и, вынув черную икру, выбрасывали осетров гнить на солнце. Так что пляж был усеян костями и тушками незаконно пойманной рыбы.

На дискотеках особенно отличалась одна девушка, которая была младше меня на год, но выглядела на все восемнадцать. Она хвасталась, что у нее уже есть парень. Так что девушки, открыто встречающиеся с молодыми людьми, стали в Дагестане появляться уже в девяностые. Но сейчас их, конечно, гораздо больше. Раньше, к примеру, на улицах трудно было встретить идущую в обнимку и тем более целующуюся парочку. А сейчас – вполне. Но этот «прогресс» прекрасно сочетается с модой на религиозность. К примеру, почти каждый молодой дагестанец, едва познакомившись, считает своим долгом спросить, молюсь ли я и знаю ли я такие-то и такие-то суры, а все дагестанские форумы завалены темами вроде «адат или шариат», «я верю в бога в душе, но не ношу платок – решение Ислама касательно таких людей» и так далее.

Многие девушки и юноши пишут, что надо отрекаться от национальности, что национальность на тот свет не возьмешь, что нужно быть мусульманином. Они с пеной у рта спорят о словесных формулах, которые нужно проговаривать после посещения туалета, о том, является ли борода сунной, то есть примером пророка, о том, где начинается аврат (часть тела, запретная для чужого взора) у мужчин: с груди или все-таки с пупка… Когда молодежь вдается в такие теологические мелочи, то дело пахнет жареным. Хорошо хоть дагестанцы в брюках не купаются. У чеченцев, кстати, это довольно частое явление.

Летом на дагестанских пляжах вообще много чеченцев. Сами дагестанцы отдыхать не любят и не умеют. Горцы ведь вообще никогда не купались в море ради удовольствия, хотя периодически спускались на равнину для торговых и прочих сделок. И, конечно, не загорали. Считается, что загар не красит девушку. Однажды летом из-за моего загара меня не узнала родная бабушка (та самая, которая выкинула пионерский галстук). А когда узнала, сказала, что я почерневшая и некрасивая. Впрочем, у аварцев, например, есть целые колена «смуглых». Это значит, что среди предков там оказались арабы, тюрки или кто-нибудь еще. А у некоторых народностей, к примеру у лезгин или кумыков, вообще не найдешь белокожих и светлоглазых. Это потому, что лезгины много контактировали с персами, а кумыки и есть тюрки, потомки самых разных кочевников (гуннов, половцев, печенегов), которые застревали в «дагестанском коридоре» и смешивались с автохтонным населением.

«Дагестанский коридор» – это как раз то пространство между Тарки-Тау и Каспийским морем. Через этот стратегический путь из Азии в Европу прошли десятки народов, а теперь там Махачкала.

В Махачкале, кстати, не один, а два городских пляжа. Есть еще загородный. Автомобильную дорогу, заворачивающую к этому пляжу, какие-то живущие поблизости люди перегораживают канатом и с каждого проезжающего самочинно берут по сто рублей. А дальше, к югу, около железнодорожной станции Манас вам встретится довольно чистый песчаный пляж, а еще дальше на юг вдоль побережья – частные территории и базы отдыха, принадлежащие различным предприятиям. Встречается и совсем дикий берег, вроде того, у которого мы как-то жили во время археологической экспедиции. С гигантскими черепахами и крупными ящерицами. Но это уже в поясе полупустыни. Дагестан ведь пересекают несколько климатических поясов. А в горах к тому же на каждом шагу – свой микроклимат.

Погода в горах мне нравится: днем там в меру жарко, ночью прохладно, а воздух – целебный. А вот в Махачкале летом совершенно невозможно оставаться. Особенно гипертоникам. После обеда температура воздуха может подниматься до сорока градусов в тени. Да плюс к этому высокая влажность воздуха, неуемные комары и вездесущая саранча. Спасает только море. Оно не всегда чистое и не всегда спокойное, зато там все еще водятся тюлени.

Это ведь удивительно – в южном море, и вдруг тюлени, разве нет?

2010

Приморские раскопки

Когда мне было одиннадцать лет, а моему брату четыре, мама взяла нас с собой в археологическую экспедицию в окрестности селения Великент на юге Дагестана. Археологи копают там уже полвека и находят все больше и больше сокровищ: битком набитые склепы, поселения пятитысячилетней давности, горшки с пиктографическим письмом и многое другое. Лагерь располагался в получасе езды от раскопа на заброшенной базе отдыха. Там были две огромные столовые с тяжелыми чугунными газовыми плитами и несколько, разделенных на комнатки, саманных сараев.

Раскапывать древности приехало много иностранных ученых. Целая делегация из Америки, а еще профессор из Шотландии с ирландской аспиранткой, две испанки и молодой ученый, не помню из какой страны. У него были длинные кудрявые волосы и индейская кровь. Кажется, он страдал депрессией на личной почве, много пил и вскоре уехал, хотя наша повариха, эффектная женщина и последовательница Саи Бабы, стирала ему рубашки и всячески завлекала своей красотой.

Лагерь располагался на песчаном холме, откуда вела тропинка на огромный и пустой пляж. Здесь по белому песку ползали гигантские черепахи, а море было настолько чистым и прозрачным, что было видно, как много в нем дафний и других рачков. К лагерю примыкал обнесенный проволокой лагерь пограничников. Целыми днями пограничники стояли на вышке и глядели в бинокль на американок. Американки были довольно молодые и целомудренные. Они очень скучали по своим бойфрендам и писали им длинные письма со множеством крестиков в конце. Сколько крестиков – столько поцелуев.

Я помню, как любовалась Колин, которая была антропологом. В день ее рождения я сделала поздравительную стенгазету и сочинила стихотворение, которое начиналось словами: “Coleen has wonderful profession / She is busy with skeletions”[90]. На самом деле надо было написать “skeletons”, но я этого не знала. Между прочим, в тот год они копали городище, так что находили в основном керамику и кости животных. Костями занимались археозоологи. Но вдруг неожиданно в катакомбе нашлись кости людей. Скелеты людей, захороненных в городище, а не в могильнике, – это очень странно. Помню, как женщины склеивали черепа из осколков и определяли пол, возраст и даже болезни, которыми страдали при жизни их обладатели.

Я занималась в основном тем, что плавала в море, а потом мыла в тазу добытые за день находки и складывала их сушиться на солнце. Довольно скучная и монотонная работа. Деятельность моего брата была гораздо интереснее. Он изучал насекомых и всякую разную живность. Мучил щенков и закидывал гусят в пруд. Как-то раз он бросил в колодец, из которого мы все брали питьевую воду, дикую кошку, которая фыркала и шипела и никак не могла вылезти. И когда вокруг колодца собралась целая толпа, озадаченная тем, как же вытащить кошку, брат махнул рукой, чтобы их успокоить, дескать, когда он бросал кошку в колодец в прошлый раз, она вылезла сама, по трубе.

А еще брат все время дискутировал на аварском с художником Магомед-Али. Потому что русского тогда еще не знал. Пограничники его, конечно, тоже интересовали, но они были строгие. В казарме они держали кур. Как-то американка Кэтрин решила купить у пограничников яйца. Мама отправилась с ней в качестве переводчика. Но военные только угрюмо повторяли «с иностранцами разговор запрещен» и яиц не продали.

В особенности мне нравился шотландский профессор Стронах. Он говорил, что его фамилия переводится, как «крепкий нос», и что они, шотландцы, – тоже горцы. И постоянно цитировал известные строки Роберта Бёрнса: “My heart's in the Highlands, my heart is not here” («В горах мое сердце»). А еще профессор пел шотландские арии. Его младшая дочь была актрисой в Лондоне, а старшая зачала сына через пробирку. Я тогда впервые узнала, что можно взращивать детей искусственно, а Стронах говорил: «Передо мной стояло несколько пробирок, и я мог выбрать себе внука: этого, другого или третьего…»

Мама профессора Стронаха, к которой он был очень привязан, жила в респектабельном санатории для пожилых под покровительством королевы. И вот как-то раз в наш приморский археологический лагерь пришла телеграмма от королевы Британии. Королева сообщала, что мама профессора скончалась. Сначала профессор горевал в одиночестве. Он держал телеграмму в руках и метался взад-вперед от дерева к дереву. Наконец, дагестанцы узнали, в чем дело, и стали подходить к нему, обнимать и выражать соболезнования, как положено. Стронах был очень тронут и даже расплакался. Он не ожидал такого сочувствия. А прочие иностранцы соболезнований не выражали, у них это не принято.

Недалеко от лагеря находилось село Морское. На любом море то и дело встречаются сёла с таким названием. «Морские» часто сидели на вершинах песчаных бархан и разглядывали нас оттуда, так же, как и пограничники с вышки. То были даргинцы-переселенцы. Еще в том районе жило много смуглых теркеменцев, переселившихся из Туркмении. Их нанимали рабочими на раскопки. Теркеменцы особенно любили одного наивного американского специалиста. Они стреляли у него Camel и учили его русским ругательствам под видом совершенно невинных слов. Повариха и ее мать в это время читали молитвы и обливались холодной водой. Это было одним из необходимых отправлений культа Саи Бабы. С поварихой жил сын Ваня, с которым я дружила. Вместе с ним я рассматривала мертвых тюленей, выкинутых на берег после бури, и панцири мертвых черепах, съеденных дикими прибрежными собаками. А вечерами (которые были очень звездны) он рассказывал мне сочиненные на ходу страшилки про жуткого Крюгера. Взрослые в это время что-то бурно обсуждали. Я помню, что один наш крупный ученый читал свои переводы Пушкина на аварский язык. Повариха с матерью пели казацкие песни.

Как-то к руководителю американской экспедиции приехали жена и дочка. Их багаж потерялся в пути, поэтому дочка, Мирра, носила папины футболки и шорты, которые ей подкалывали булавками. Мы играли с ней в игру «Марко Поло». Правила ее таковы, что один игрок ловит других с завязанными глазами и кричит при этом «Марко», а убегающие отзываются «Поло».

Мирра с родителями даже съездила в горы, в село Гуниб, и там им подарили новорожденного щенка кавказской овчарки. Они назвали щенка Шашлык, потому что им нравилось звучание этого слова. Шашлыка рано оторвали от матери, он был беспокойным и требовал постоянного ухода. На следующий год американский руководитель приехал уже без семьи и рассказывал, что Шашлык вырос слегка нервным.

Кстати, на второй год в экспедицию приехала уже другая повариха. Это была интересная дама с маленьким внуком Фатмиром и с огромным догом. Сама дама была полурусской-полуякуткой. В свое время она вышла замуж за перса и родила двух дочерей. Одна из ее дочерей вышла замуж за полударгинца-полуаварца и родила Фатмира. Официально Фатмир считался даргинцем. А пограничников в этот раз не было. Казарма стояла пустая, вся исписанная солдатскими слоганами. Было странно, что в таком тесном бараке умещалось двадцать человек.

Еще в тот год на раскопки приехал курс студентов-практикантов. Они занимали один из саманных корпусов, целыми днями крутили песню «Крошка моя, я по тебе скучаю» и совсем не хотели работать. А работы было много. Часть экспонатов отправлялась заграницу на радиоуглеродный анализ, и тот показывал какие-то сенсационные датировки.

А еще через год в Дагестан пришли Басаев и Хоттаб, и поэтому американцы не приехали. В школе мы писали сочинения о мужестве земляков-ополченцев и ежедневно смотрели сводки о боях на высоте Ослиное Ухо. Учительница обсуждала с нами героический поступок сельского мальчика-дурачка, не помню из какого селения, который пригласил целую банду вооруженных боевиков к себе в дом, зарезал для них барана, а потом, пока они ели, подорвал и себя, и недобрых гостей. С одной стороны – нарушение закона гостеприимства, с другой стороны – подвиг. Маму этого мальчика позвали в Кремль и вручили ей медаль за сына. Она стояла в золоченом зале маленькая, бедная, в черных шароварах.

Мы с братом смотрели на эту почти старушку и всё заводили игрушку, подаренную шотландским профессором: заколоченный ящик, в котором бьется кто-то невидимый и громко просится наружу.

2010

Послесловие

Разумеется, я успела рассказать не обо всём. Это слишком трудная задача, потому что тема неисчерпаема. Думаю, что людям, живущим в России, было бы интересно узнать этот край не таким, каким его преподносят средства массовой информации. «Дагестанские очерки» – моя попытка рассказать о Дагестане непритязательно, через маленькие сценки и личные воспоминания.

Приехав в Москву, я все больше убеждалась в том, что Северный Кавказ для живущих здесь людей покрыт мраком неизвестности, в котором смутно различаются бурки, кинжалы и террористы. Самые распространенные вопросы о Дагестане, которые мне приходилось слышать:

– А это Россия?

– А какая там валюта?

– А ты знаешь дагестанский язык?

– А у вас ведь там война?

– А на русском в Махачкале говорят?

Это благожелательные вопросы людей, которые просто не знают, что Дагестан – часть российского государства, что средством общения там является русский язык (пускай слегка испорченный), что местных языков там десятки. И войны в республике, несмотря на нагнетание паники в СМИ, пока еще, к счастью, нет.

Эти очерки для неравнодушных читателей, которым небезразлично, кто живет на юге их страны. Для тех, кто готов к диалогу и не собирается отгораживаться от реальности стереотипами. Чем больше будет таких людей, тем скорее мы придем к взаимному пониманию.

2010

На полях литературы

Про прически, трубки и жилеты: как поэту выделиться в толпе?

С исчезновением сословий поэты, в общем-то, стали похожи друг на друга. Не стихами, а внешним видом: неформальный стиль одежды, блуждание во взоре, элегантность небрежности. Впрочем, разница все равно есть. Какой-нибудь Скакушкин или Синюшкин из нижнего буфета ЦДЛ обязательно предстанет в замусоленном пиджачке, или в кожаной курточке, или даже в галстуке, но таком, что это как бы и не галстук. Никаких излишеств.

А другой какой-нибудь стихослагатель, богемный житель, может скитаться по вечерам в интереснейших бахромах, перстнях и поясах. Да и вообще, вранье, что поэты у нас в России с виду похожи, вовсе нет: Максим Амелин, к примеру, всегда в аккуратнейшем маскулинном обличье (обязательно брюки, костюм), Дмитрий Воденников – больше в темных водолазках, а Евгений Евтушенко, он, понятное дело, в ярких лоскутах. Такого еще издали заметишь: вон идет известнейший поэт!

А еще поэты любят ходить в свитерах. Сергей Гандлевский очень часто ходит в свитере, очень красивом. А уж Герман Лукомников так вообще из свитера не вылезает – недаром его называют Бонифацием, тем самым львом из мультика, который все свои каникулы вместо отдыха развлекает детей в Африке, пока бабушка ему спицами шерстяной свитер вяжет. Жестокий, надо сказать, мультик, ну да ладно.

Вообще с возрождением эстрадной поэзии, живой литературной жизни, слэмов и прочего актуализируется мода. Одеянья наряду с голосом дают мощнейший дополнительный эффект. Внетекстовое, так сказать, знание. А тут еще кругом фотокамеры, Дмитрий Кузьмин обязательно придет с фотоаппаратом. С прекрасно уложенными длинными волосами. Волосы – тоже ведь штука ответственная. Вот Данил Файзов, к примеру, был шатен, а потом обесцветился. Поэт-блондин – это уже совсем другой коленкор. Особенно если он к тому же культуртрегер. И у Сергея Шабуцкого прическа – прелесть. Есть опасность моментально влюбиться.

Вот Дмитрий Тонконогов от природы рыж и голубоглаз – очень редкое поэтическое отличие. Такого поэта сразу запомнишь.

Аркадий Штыпель седобород и любит ходить в берете.

Евгений Рейн – это обязательно трубка.

Главное – деталь, поэты без деталей не запоминаются. Вот Игорь Караулов – самый обыкновенно выглядящий человек, а ему бы надо какие-нибудь вычурные бакенбарды, или накидку через плечо, или оправу для очков розовую, вот тогда бы все было как следует. И еще, к примеру, у Глеба Шульпякова лицо выразительное, сразу в мозгу отпечатается, а что делать, если лицо как лицо?

Можно, конечно, стихи свои декламировать особенным, эпатажным образом, ну а до выхода на сцену? Положим, сидит в кресле где-нибудь в московской «Билингве» замечательнейший поэт, а никто и не понимает, что поэт, да еще и замечательнейший. Проходят, да еще и ногами задевают. Как тут поступить? Стать себе стилистом. Продумать образ. Добавить загадки. Например, надеть шляпу с перьями или на худой конец перевязать себе глаз. Все будут смотреть и перешептываться: «А что это у нашего товарища пиита с глазом?» Вот и известность.

А кого обязательно сразу заметно, так это поэта Чемоданова. Даже если сразу непонятно, что это поэт, все равно ясно, что Чемоданов. Потому что колорит, господа, никуда не спрячешь. Длинные крашеные волосы, мощная комплекция, шляпа с заткнутым в нее кухонным ножом…

Даже если, к примеру, взять поэта Андрея Нитченко: вроде бы никаких экстремумов, а все равно есть изюминка. Скорее всего она заключена в чуть обозначенных усах и проборе, а может, и не там. Это уже предмет более глубокого анализа.

Впору уже завести дизайнерскую линию для поэтов, хотя вряд ли она будет иметь успех. Всяк поэт индивидуален и готовых платьев не потерпит. Экстерьер поэта обязательно носит печать его творческой неповторимости. Кабы Андрей Родионов начал писать другие стихи, то и внешне, наверное, изменился бы тоже: не был бы таким брутальным, небритым, не ходил бы с овально-голым черепом…

Велика словесность российская и разнообразны ее типажи! Есть где раскинуться влюбчивым читательским взглядам! Поэты у нас в стране есть на любой вкус: худые и толстые, большие и маленькие, маргинальные и гламурные, грустные и веселые. Выбирай себе, какого хочешь, и радуйся.

Тем более если у него еще и стихи хорошие. Потому что ведь может так случиться, что стихи плохие. Но и без них нельзя: чтобы ценить хорошие стихи, нужно, чтобы были и плохие. Ну или по крайней мере средние. Последнее – вообще не беда. Если выйдет поэт со средними стихами, да как рявкнет, да как затянет, да как блеснет каким-нибудь интересным значком на груди, так сразу уже кажется, что этот поэт ого-го. Потому что вид соответствующий, сочный и красочный. Так что все равно лепота.

И счастье, – безмолвное, но распирающее счастье.

2008

Хрестоматийный глянец

То, что писатель всё чаще становится зверем публичным, – не раз отмеченная тенденция. Впору говорить о постепенном подчинении писательской модели поведения (индивидуализм, самоуглублённость) жестким законам массмедиа (информативность, экстраверсия, массовость). Между тем активное позиционирование художника (в широком смысле) вне пределов собственного творчества (в нашем случае – вне текста) штука не новая. Можно припомнить и грим футуристов, и декадентские богемные нравы, и красный жилет Теофиля Готье, и желтую кофту Маяковского, и много чего еще.

Да и сейчас публичность, а порой и эпатажность московской поэтической жизни лежит на поверхности. Тут тебе и броские наряды (вязаные свитера у Лукомникова, чудо-шляпа у Чемоданова, мини-юбки у Русс, черные очки слепца, яркие пиджаки и значки у дуэта Арс-Пегас, кожаная куртка с шипами и сапоги с заклепками у Арутюнова, подчеркнуто старомодный шейный платок у Лаврентьева), и экстравагантная внешность (характерная мимика Родионова, лысины Емелина и Веденяпина, борода и хвостик Данилы Давыдова), и экзотические аксессуары (трубка, а также берет или турецкая баранья шапка у Штыпеля), акционизм (выходки Светы Литвак, к примеру; одна из последних, мной виденных, – появление в помещении на лыжах и в лыжной шапочке)…

Однако внешность, тембр голоса, одежда поэтов продолжают их творческое «я», нимало не входя в противоречие со стихами. Трансляция стихов голосом (инновация и вместе с тем реставрация древнего синкретизма) во время слэмов, вечеров саунд-поэзии, через YouTube не только возможна, но и удобна. Таким образом поэт на людях сохраняет свое качество поэта, а прозаик (в силу технической трудности голосовой передачи длинных, не ритмизированных и не обыгранных текстов) вынужден примерять дополнительные и не согласованные со статусом роли: общественного деятеля, телеведущего, политика и даже фотомодели.

Попросту говоря, писатель из стана авгуров попадает в категорию таких же celebrity, как актеры, певцы, светские тусовщики с соответствующим набором must-have: собственный стиль (не речевой, разумеется), востребованность в массах и желательно – жизненная концепция, этакая лайт-версия мировоззрения. У такого рода публичности есть серьезная опасность: почти полная редукция творческой деятельности при сохранении светского статуса. Как в случае с почти не танцующей, а только клубящейся балериной Волочковой или композитором Юрием Лозой, перешедшим на создание компиляций из собственных старых хитов, но активно «светящимся», и т. д.

Любопытно, что многие отмечают превращение рублевских дам, бизнесменов, моделей в писателей, но мало кто обращает внимание на обратный процесс: метаморфозы писателей в действующих лиц глянцевого мира. И так, с одной стороны, книга участницы «Дома-2» (а теперь и «писательницы») Ольги Бузовой по версии журнала «Книжный бизнес» называется лучшим проектом года, а брюнетка (а теперь и поэтесса) из «ВиаГры» Надя Грановская выпускает сборник эротических стишков с собственными эротическими же фотографиями.

С другой стороны, молодая писательница из Украины Ирена Карпа (обладательница Гран-при международного конкурса молодых писателей «Гранослов» (1999) и премии “Best Ukranian Awards-2006” в номинации «самая модная писательница», а также, между прочим, жена финалиста премии «Дебют» (2000) Антона Фридлянда) снимается в очень откровенных фотосессиях для журналов “Playboy”, “Penthouse”, “FHM”. А некий детский писатель Постников в погоне за славой в течение восьми лет успевает сняться в двухстах пятидесяти телевизионных ток-шоу, от интеллектуальной «Культурной революции» до сомнительного «Про это».

«Конечно, сегодня писательское поведение не такое, как позавчера. Автор уже не только дух, что витает над страницей. Он становится физическим телом, обретает плоть. Сегодня яичница в бороде и закисшие глаза – это непрофессионально»[91]. Эти слова, оброненные Ольгой Славниковой восемь лет назад, сейчас особенно актуальны. После достижения определенного уровня популярности писатель вынужден выстраивать свой имидж. Причем антиглянцевый имидж рака-отшельника (как у нашего главного постмодерниста Пелевина или американского классика Сэлинджера) тоже адаптируется к законам шоу-бизнеса. Упор делается на загадку, на пролонгацию ожидания появления писателя в свете. Тот же механизм, кстати, использовался продюсером поп-исполнительницы Глюкозы, которая долгое время скрывалась за маской анимационного персонажа.

Таким образом, в точке бифуркации, которой становится наступившая популярность, писатель выбирает себе амплуа. Иными словами, «Бестселлер написан – и как же теперь одеваться? Этот серьезнейший вопрос волнует каждую популярную писательницу»[92]. Из газетной заметки, которая начинается такими словами, мы узнаем, что, став известной, Джоан Роулинг вместо белых джинсов начала носить «шифоновые платья от Alberta Ferretti, сатиновые наряды Prada, лодочки Christian Louboutin и босоножки Jimmy Choo», что с приходом литературного успеха гардероб Ольги Славниковой «заметно пополнился», что у Марии Арбатовой, с тех пор как она сделалась известной телеведущей, «количество светских мероприятий сильно выросло, и ровно половину гардероба начали занимать вечерние наряды»[93].

Кстати говоря, образ, выбранный писателем, может быть совсем не гламурным, но тем не менее он впишется в глянцевую эстетику. Вот, к примеру, из литературоведческой статьи об Алексее Иванове: «Писатель акцентирует постоянство места жительства в пригороде Перми. В фотопортретах А. Иванова подчеркиваются обыкновенность и бесстильность одежды. Важнейшими составляющими внешнего облика оказываются принципиальная негламурность, лысина со лба, прищуренный взгляд сквозь немодные очки. Сложно говорить о том, какую роль сыграл Иванов в создании этого визуального образа, но частота его тиражирования показывает, что, видимо, он был им поддержан»[94]. Образ à la советский кухонный интеллигент в растянутых штанах, как ни странно, не диссонирует с принятыми визуальными моделями, видимо, в силу входящей в моду псевдосоветскости.

Тем более, что главными жёнпремьерами сегодняшней глянцевой культуры становятся уберсексуалы, хорошо вписывающиеся в традиционную парадигму, то есть модными стали подчеркнуто мужественные, надёжные, знающие себе цену стильные интеллектуалы, пьющие дорогой коньяк и читающие не “Vogue”, а “Economist”. И тут происходит интересный сдвиг: в репрезентативный писательский ряд модной культуры начинают попадать писатели из, казалось бы, совсем другой вселенной – из толстых журналов.

Забудем о писателях-женщинах – они и до этого отлично вписывались в плакатный формат высокого глянца (вспомним отличную фотосессию Веры Павловой для “Gala” с дочерьми или яркие эссе и портреты той же Славниковой в “Harper’s Bazaar”). Другое дело – писатели-мужчины. Трудно представить себе Владимира Маканина или, скажем, Юрия Мамлеева на глянцевом развороте, одетых в брендовую одежду. Дело не в том, что они не «убер» – очень даже «убер». А в том, что в их случае не срабатывает главный постулат глянца: абсолютный позитив, никаких онтологических вопросов, культ дорогой, красивой жизни и – желательно – молодость.

Бренд «молодые писатели», вышедший за последние десять лет в первые строчки рейтинга актуальных литературных феноменов, в чем-то совпал с требованиями глянца. Произошло сближение двух героических моделей – литературной и гламурной. Во всяком случае, крепкий, повидавший виды, а то и повоевавший молодой человек, борющийся против мировой несправедливости в виде соцнеравенства, мигрантов, офисной системы (у З. Прилепина, Г. Садулаева, М. Елизарова), политический вождь или субкультурная звезда (у С. Шаргунова) или же завсегдатай баров и любимец девушек, вечно попадающий в смешные истории (у А. Снегирёва), очень похожи на тот образ, который культивируется в медиапространстве. Даже плавающий возраст молодых писателей (двадцатилетние, тридцатилетние, вплоть до сорока с хвостиком) совпадает с возрастом ньюсмейкеров из глянцевых журналов. При этом нестарый и раскрученный Гришковец или, скажем, Дмитрий Быков в «молодые писатели» не попадают, а часть «молодых писателей» (типа депрессивного Романа Сенчина) в глянец не вписывается. И тем не менее…

Так, на фотосессию журнала “Menu” – «Союз писателей и муз» – попадают «липкинцы» и «дебютанты» Герман Садулаев, Александр Снегирёв, Сергей Шаргунов – с одной стороны, и Руслан Галеев, Дмитрий Глуховский, Илиас Меркури и Павел Санаев – с другой. Первый тип – перебежчики из толстожурнальной «матовой» изоляции в селебрити, вторые – перебежчики из селебрити, бизнеса или випзон коммерческих издательств в писатели. Грани стираются.

Молодые писатели, одетые в черное, застыли в плоском интерьере, наполовину реальном, наполовину сколлажированном из обрывков испечатанной бумаги. Кто диктует музе-модели, кто подносит ей виски (виски фигурирует в каждой сцене), кто целится в стакан на ее голове, кто тянет ее за поводок, обвязанный вокруг талии. Предполагаемые обстоятельства, в которых оказываются писатели-фотомодели, обладают двойной условностью: условностью глянца (дорогое виски, позы победителей, лоск и красота картинки) и условностью писательской атрибутики (причастность к творческим профессиям выдаёт одежда в стиле casual, буквенные вставки в фотоизображение).

В другой фотосессии, уже для журнала «Всегда женщина», Александр Снегирёв позирует на диване “Hall”, откинувшись на вышитую золотом подушку (глянцевый сигнал), но в один из кадров попадает тяжелая настольная лампа, в другой – томик «Нефтяной Венеры», снегирёвского романа (писательская атрибутика). Еще одна фотосессия Снегирёва, на этот раз для питерского журнала о людях в Петербурге «Собака», напрочь выбивается из зоны «приличного» и по своему замыслу приближается к категории запретного «ню»: молодой прозаик снят совершенно раздетым, на куче спутанных проводов, на нем – девушка топлесс. Понятия «писатель» (нечто по народным ассоциациям сакральное, высокодуховное) и порноактер (грязное, непристойное) – смешиваются. Линия демаркации пройдена.

В той же «Собаке» вы найдете картинки в эстетике эсхатологического кинематографа: З. Прилепин и Г. Садулаев, а также девушка-актриса и мальчик – сын писателя И. Стогова – изображают последних выживших после апокалипсиса. Безжизненные ландшафты, испачканные лица, бетонные завалы разрушенного города… Для этой фотосессии отлично подошел бы и сам Стогов как популяризатор идеи повторяющегося конца света. «Выдерживаю график, как и говорил: фотосессии каждый месяц. Мартовская была для “Собаки”. Для Аэрофлота апрельская фотосессия», – пишет у себя в блоге Садулаев. А в следующем посте он вынужден оправдываться за своё участие в подобных съемках: «Согласитесь, с моими данными глупо пытаться сделать карьеру в модельном бизнесе. Я и не пытаюсь. Я занимаюсь литературой в том числе потому, что полагаю – внешность не главное для писателя. Для писателя главное – это его тексты. Романы, повести, рассказы, эссе. Почему же я фотографируюсь…»

Далее Садулаев объясняет, что литературная критика своей задачи по продвижению современной литературы не выполняет, толстые журналы печатают только избранных, да и то смешным тиражом, так что приходится в поисках далёкого читателя бросаться под фотопрожектор. Логика (если забыть про высказывание о критике) справедливая. Время требует инноваций. Артистизм (термин философа О. Кривцуна) современного писателя ищет проявлений не только в тексте, но и в бихевиористических аспектах, диктуемых моделью поведения селебрити: регулярное появление на мероприятиях, интервью глянцевым журналам, фотосессии. По сути это очень похоже на образ жизни it-girls, «светских львиц». Плюсы сотрудничества с глянцем очевидны: бо́льшая известность, бо́льшие деньги, возможность сформулировать свой индивидуальный мессидж, который, не вписываясь в общие тенденции прессы «о моде и красоте», возможно, сумеет произвести матирующий эффект. Минусы: это внетекстовые критерии (для фотосессий герои выбираются не столько по качеству их текстов, сколько по харизме и мужской успешности), а отсюда – сегрегация ряда талантливых и знаковых писателей, которые в силу своего возраста, невзрачности или асоциальности не попадают в нужные рамки. Действительно, «сюжет упрощения», как назвалась одна статья о «глянцевых» и «гламурных» изданиях, vs толстые журналы[95].

Впрочем, толстожурнальные писатели (опять-таки те самые «молодые») присутствуют в глянце не только телом, но и словом. Речь сейчас не об интервью (этого действительно много: Прилепин отвечает на вопросы “High Life”, Снегирёв – “TimeOutМосква”, Елизаров – «Собеседника»). Речь о колумнистике и, того интереснее, – худлите. Само собой, глянец бывает разный: глупый (“Yes”, «7 дней» и пр.) и умный (мужские «Медведь», “Esquire”, универсальные “Citizen K”, специфический «Культпоход» и т. д.) Впрочем, краткие рецензии, интервью с псевдописателями и фикшн вы найдете даже в русском “Playboy”, хотя журнал, публиковавший Капоте, Брэдбери, Набокова, а у нас – Пелевина, кажется, безнадежно пал.

«Медведь» как раз умный мужской глянец (Прилепин, кстати, побывал на его обложке), ориентированный на сильных, взрослых, независимых мужчин. Разумеется, там не могли не появиться и «молодые писатели», строящие себя как раз из этих качеств. В их колонках, статьях, рассказах пестуется тот или иной медиаобраз – от солдата с железной волей до чуткого интеллигента или беспринципного рейвера. Тамошние эссе Сергея Шаргунова строятся почти по законам эпического стихотворения. Зачин и концовка, между которыми – спиралеобразное развитие темы, история взаимоотношений автора и объекта на разных хронологических ступенях его жизни.

Вот, к примеру, эссе о крови. Тема для Шаргунова весьма важная (вспомнить хотя бы его авторскую полосу в «НГ-Exlibris» – «Свежая кровь»). Шаргунов пишет металогически, торжественно, еще чуть-чуть – и сорвется в стилизацию, в самопародию. Баланс сохраняется за счет предельно сакцентированной композиции. После прелюдии («Я хочу написать о страшной и неприятной, об оглушающей и великолепной. О ней, что внутри»[96]) насаживаются, как кольца в пирамидке, живописные сценки автобиографических встреч с кровью. Три года – мертвый голубь («Я был слишком мал, чтобы содрогнуться. Ничто не шевельнулось во мне. Я бежал вперед. Ясный, как ангел»). Четыре года («Ее брали из пальца. Протяжно тянулась в стеклянной трубочке»). Снова четыре года (мальчуган во дворе разбил себе нос). Восемь (с девятого этажа бросилась девушка, собака лизала розовый снег). Одиннадцать (ровесница на даче от избытка эмоций после шутливой борьбы на диване ударяет ладонью в оконное стекло, в комнате долго еще пахнет кровью). Совершеннолетие (глотание крови после драки с уличными гопниками). И далее – аккордное: «Кровь видел в августе 2008-го в Осетии. Тяжелую, тусклую, смешанную с горелым мясом на окраине Цхинвали, в районе дубовой рощи».

Изложение (а скорее – воспевания) всех этапов инициации (по восхождению, от умершего голубя – до жертв грузино-осетинского конфликта) перетекает в лирическую коду с риторическими вопросами («И что? И зачем я все это вспоминаю? Зачем хочется воскрешать перед глазами когда-то увиденную?»), импрессионистскими фразами-мазками («Само слово “кровь” звучит неприятно и даже неприлично. Однако завораживает взгляд. Разглядываю эти пять букв, фокусируясь на срединной “о”, и как будто кровь теряю, в ушах звенит, закручиваюсь в воронку, уносит в темноту») и аккордным замыканием цикла. В последнем абзаце три года уже не автогерою Шаргунову, а его сыну, и встречается им не голубь, а раздавленная собака, и сын, точно так же, как когда-то отец, проходит мимо, не оборачиваясь. Рождается не только смысловая, но и лексическая закольцовка: вначале текста – «ясный, как ангел», в конце – «мой ангел не обернулся».

Примерно так же строятся и другие эссе – хлесткие, богато раскрашенные, приближенные к стихопрозе, к речитативу фразы, концентрация автобиографических, в основном детских впечатлений и ощущений. Ребенок, мальчик, – главная фигура шаргуновских эссе, причем мальчик этот, будучи самим Шаргуновым, в итоге довольно часто трансформируется в его малолетнего сына, раз за разом создавая эффект неразомкнутости времени, мистического кольца. Любая тема (Новый год, люди и собаки, гиперактивные женщины и тем более память) становится основой для фрагментарной, отрывочной рефлексии, для аппликации эпизодов из детства и юности вокруг заданного вопроса.

Та же сентиментальная, интимно-исповедальная, лирическая нота в глянцевых колонках Прилепина. В журнале “Glamour”, к примеру, это вариации на легкую и непринужденную тему (купание на речке с двумя женщинами, например) или фантазия от женского лица – обращение к Щелкунчику («Щелкунчик, щелкопер, имя твое шелестит, как волосы твои, которые я пропускала меж пальцев. Дуралей ты мой, дуралей, совсем ты дурачок»)[97]. Удивительно, как свойственные порой и Прилепину и Шаргунову лирические интонации («как хороши, как свежи были розы») хорошо вписываются в требуемый формат. Впрочем, для сравнения в «Большом городе» Прилепин пишет несколько по-другому. Исповедальность остаётся, но слог становится суше, трезвее, брутальнее. «Мы опротивели природе. Мы раскисли так, что на черных землях Нижегородчины взошли озимые. Мой водитель говорит, что рискует на всяком сыром повороте оставить свои шипы. Мой двухлетний сын никак не поймет, что такое снег»[98].

Кто-то скажет, что для серьезных толстожурнальных писателей темы мелковаты. Воздушны. Высосаны из пальца. В раздел публицистики не вписываются. Но на то и глянец, чтобы «не грузить» публику. На то и молодые писатели, чтобы оперативно реагировать на современные культурологические заказы. А можно ли скрестить глянец и толстый журнал? Можно ли, полюбовавшись писательскими бицепсами, татуировками, вызывающе насупленными бровями, почитать затем длинный аналитический разбор их произведений?

Сейчас таких гибридов не существует. Покойная «Русская жизнь» или легендарные «ОМ», «Птюч», «Матадор» 90-х – всё же несколько из другой оперы. По концепции им близко, разве что, «НЛО», да и то с большой натяжкой. Захочет ли умный глянец делать эксклюзивные «винтажные вставки» из серой бумаги, с убористым текстом настоящих объемных толстожурнальных материалов? А что? Разве это не модно? Но это так, в порядке бреда.

Напрашивается еще один вопрос: хорошо ли, что «глянец» наступает на территорию современной литературы, и не приведет ли это к дальнейшей ассимиляции и полному миксу того и другого? Для ответа нужно уяснить расстановку сил. Не стоит путать пишущих медиагероев, существующих только в глянцевом микроклимате, и тех, кого глянец рекрутирует из литературных журналов. А «перебежчиков», совмещающих обе социальные роли, как вы можете заметить, не так уж и много: я всё время называю одни и те же имена. Их число ограничено прежде всего самими критериями отбора, о которых уже говорилось: от авторов требуются молодость и харизма, легкая адаптация к актуальным культурным запросам. Важно, чтобы выстроенный ими имидж соответствовал имиджу героев дня: сильных, слегка непокорных, экзотичных и загадочных.

Однако тот факт, что несколько молодых писателей живут двумя ипостасями – тихой интеллектуальной и шумной публичной – совсем не свидетельствует о какой-то экспансии глянца в литературу. Сами авторы четко разделяют оба формата. Тот же Садулаев публикует в «Знамени» толстожурнальные по фактуре повести «Шалинский рейд» или «Одна ласточка не делает весны», но отрывки коммерческого романа «Таблетка» или его сиквела “AD” пойдут только в глянец. Снегирев рассказы печатает в «Октябре» и «Знамени», а последний фельетонный роман «Тщеславие» анонсирует в «Собаке». В общем, мухи и котлеты разделяются сами собой, да так, что не придерешься.

Как мне кажется, в будущем количество авторов, совмещающих в своей карьере обе модели – «редакторскую» толстожурнальную и «продюсерскую» глянцевую, – будет только расти. Но на автономии традиционного литературного пространства это никак не скажется. Полное разделение специализаций. Соответственно, толстожурнальная критика будет скорее реагировать на «матовую» ипостась писателя, которую практически не замечают популярные рецензенты, и в этом я не вижу повода для беспокойства. Пока на глянцевой бумаге красуются те, чьи книги, а не только имидж, востребованы читателями, популярные очерки и писательские фотосессии – не угроза литературе, а ее очень современный аксессуар.

2010

Вчера не догонишь, от завтра не уйдешь

Вполне возможно, что причины текущего финансового перелома кроются не столько в американском ипотечном кризисе или стремлении банков к наживе, сколько в многолетнем упадке западного постиндустриального общества в целом. Как и пророчили бесчисленные теоретики заката Европы, машинизация общества, перепроизводство, жажда потребления и вещизм наконец приблизили «буржуазный» мир к трагическому концу.

В российском культурном пространстве этот взгляд нашел бы своих адептов, недаром в «стабильные» нулевые годы родился целый пласт худлита, осуждающего консюмеризм, коллективный эгоизм и прочие ужасы технотронной эры. Что совпало с появлением после дефолта 98-го тех самых аморфных и бездуховных мещан-потребителей, получающих большой доход за пустое сидение перед компьютером. Именно их Г. Юзефович года четыре назад назвала «классом-гегемоном», «офисной интеллигенцией» и «молодым средним классом»[99], на который главным образом будет ориентироваться любой поставщик ценностей, в том числе «миддл-литературы» (термин Г. Циплакова[100]).

Устои западной цивилизации, построенной на искусственном завышении продукции и уровня жизни, теперь всерьез задрожали, а первым пострадал класс-гегемон. То есть герои литературного мейнстрима (Р. Сенчина, Г. Садулаева, Гарроса-Евдокимова, Д. Бавильского, В. Козлова и пр.), а также целой линии офисной трэш-прозы типа романов С. Минаева или «Anti casual. Уволена, блин» Н. Маркович.

О том, что западное общество массового потребления, уязвленное культурной исчерпанностью, творческим бессилием, одномерным мышлением, катится к неминуемому коллапсу, на самом Западе говорят уже не одно десятилетие (Шпенглер, Вебер, Хёйзинга, Швейцер, Фромм, Тоффлер, Маркузе и многие другие, не считая писателей). На этом фоне антибуржуазный вектор современной российской прозы выглядит заимствованным, но не теряет специфики (точно так же, как не совсем понятна природа российского кризиса – то ли это эхо американского, то ли нечто автохтонное).

Классическое осуждение никчемно-рабской жизни офис-работников (как в «Персене», «Конце сезона», романе «Лед под ногами» и других произведениях Р. Сенчина) в нашей прозе мало отличается от культурного нигилизма героев Берроуза или Уэльбека. И менеджер из «Матисса» А. Иличевского, и скучные офис-обыватели Р. Сенчина, и служащие Г. Садулаева убегают от цивилизации и пустотности бытия или мечтают об этом. Ну а в лево-радикальном, анархо-нигилистическом или неоевразийском решении – не только убегают, но и воюют («Санькя» З. Прилепина, «Попс», «Гопники», «Школа», «Плацкарт», «Фанаты» В. Козлова). Причем, как в случае с З. Прилепиным, и даже Г. Садулаевым и С. Шаргуновым, альтернативой потребительскому провалу и потере самости становится не только «революция» в широком смысле, но и утерянный советский рай (кстати, патриотические и коммунистические настроения в период кризиса в России по идее должны усилиться, поскольку весь крах из-за моря, «а вот если бы мы сохранили, что имели…»).

Таким образом, антигламурная литература вне зависимости от своего качества и политической направленности (либеральной или национал-большевистской) становится своего рода оппозицией. Странник, беспредельщик, фанат, политический активист, человек свободного творчества делается антагонистом молодежи, которая, по выражению того же Р. Сенчина, «довольно быстро “образумливается” и пополняет собой офисы, конторы, кабинеты, встраивается в предложенную систему существования»[101]. Попросту говоря, благосостояние парализует волю, и «люди не говорят то, что думают, не потому, что им это запретили, но потому, что искренне хотят покататься на хороших машинах и съездить на хорошие курорты»[102].

Но вот наступил глобальный экономический кризис, который ставит под вопрос не только капиталистическую модель мира, но и ее культурные ценности, даже в Америке заговорили о национализации частных банков, а по злорадным житейским слухам там скоро и вовсе наступит голод, когда истечет срок пособий для безработных и пр. В Москве я слышала разговоры о том, что надо бы национализировать толстые журналы, вернуть их в руки писателей. Каких именно писателей, правда, не очень ясно.

Пришел ли конец «системе»? По мнению В. Козлова: «Закончится кризис – снова начнут потреблять и все уроки кризиса напрочь забудут»[103]. В воздухе витают два сценария: либо массовый дауншифтинг приведет к высвобождению среднего класса и как следствие – к повышению его духовного уровня и большей востребованности высокой литературы. Либо уволенные массы еще более уйдут в себя, замкнувшись в депрессивной озлобленности, поиске пропитания и незаконных заработков, а больше всего пострадает некоммерческая литература и небольшие интеллектуальные издательства. На размножившихся в Интернете кризисных сайтах часто звучат высказывания типа «Системе – конец» или «Спасибо кризису. Наш рынок сбыта – мечта! И “отскочим” мы быстрее. Финансы потекут по другим руслам. Дошло до всех: Запад – “западло”».

Кризис вошел в моду, его используют в рекламе чистящих средств для стекол, а товары потребления стали «антикризисными». Непременно должна появиться антикризисная литература, я уже предвкушаю, как В. Пелевин в очередном романе напишет о каких-нибудь буддийских психотренингах, на которых жертвам безработицы привидится Дух Кризиса, после чего последуют иные временные измерения, галлюцинации и прочие известные приемы. Если всерьез, то, по крайней мере, первый антикризисный роман уже вышел – это «Р.А.Б.» С. Минаева, где тот описывает текущую глобальную экономическую ситуацию, разочарованность офисного персонажа, бунт менеджеров, тюрьму и конечное усмирение.

Любопытно не то, что на кризисе потребления и сверхприбыли пытаются сделать прибыль, а то, что «буржуазная» и «антигламурная» литература во многом малоотличимы, и в контрсистемной прозе Р. Сенчина не меньше product placement, чем у автора «Духless». В связи с этим характерна полемика между банкиром Авеном и модным нацболом Прилепиным в ЖЖ и в «Огоньке» по поводу протестного романа «Санькя». Спор «богатого» и «бедного» привлек много внимания и сосредоточился главным образом на том, действительно ли так антибуржуазен Прилепин. Кто-то принялся подсчитывать его собственность («У меня одна машина, а у него две, одна причем джип. У него есть 1 (один) шофер, а я сам кручу баранку»[104]), а Тина Канделаки итожила: «Захар Прилепин заработал на молодых нигилистах, а его бунтарски настроенные читатели получили еще одну книжку на полку, но так и не разбогатели»[105].

Сюжет продолжился дуэлью того же Прилепина и Минаева в передаче «К барьеру!». Разговор получился довольно бестолковым и неконструктивным, но уличения автора «Саньки» в фальши продолжились:

«В. Соловьев: Понимаете, в этом проблема, как только ты мне начинаешь говорить о конкретике, и одежда на вас нероссийская, и ботиночки нероссийские, и часы нероссийские, и даже носки нероссийские.

З. Прилепин: Носки русские на мне, сам вязал».

Но в итоге за «богатого» С. Минаева проголосовало 15 тысяч с хвостиком, за бунтаря и защитника угнетенных – 56 с лишим тысяч человек.

Кстати говоря, после перестройки понятия «богатый писатель» вроде бы не существует. Сначала спонсорством литпремий и журналов занимались крупные частные компании, сейчас (в связи с разделением монополий и усилением госконтроля) их стало значительно меньше, а на смену пришли имитаторы вроде О. Робски, Е. Лениной, С. Минаева. Вот выпустила книгу Наташа Королева. Охота, с которой представители обеспеченной бизнес-прослойки стремятся получить статус писателя, несмотря на, казалось бы, полную дискредитацию и непрестижность этого звания, порой удивляет.

Ну а одним из главных назревших в связи с кризисом вопросов является вопрос о том, могут ли сбыться литературные фантасмагории-утопии (восстание рабочих из «Саньки» или менеджеров из «Р.А.Б.’а») и приведет ли обрушение сложившейся буржуазной системы к бунту белых воротничков? Насколько отличаются вышедшие из-под контроля офис-персонажи из романов Г. Садулаева и Гарроса-Евдокимова от своих реальных прототипов и не притянут ли за уши к офисному планктону лейбл офисного пролетариата? Приходится признать, что аполитичность и мещанство среднего класса, даже потерявшего работу, даже разочарованного в собственной деятельности, мало вяжется с выходом на баррикады. А в литературе дело ограничивается стебной пародией В. Емелина: «Гордый люмпен грозно реет. / Олигархов и евреев / Он пугает громким криком, / Вместе радостным и диким: / “Скоро прыгать вам с карнизов, / Пусть сильнее грянет кризис!» Или сказкой Г. Садулаева «Смерть мерчендайзера», в которой герой и его спутница-промоутер выкидывают в урну пакеты с пельменями и бросают свой гипермаркет. «И он сказал: да. У меня есть диплом электрика и допуск к аппаратам в 360 вольт. А она сказала: я умею лечить зверей. Они пошли в заснеженную степь микрорайона, держась за руки. Оставив мертвого мерчендайзера хоронить мертвого промоутера»[106].

Вообще, о собственном будущем и судьбах страны стало удобней размышлять в формате сказки, мифа, антиутопии, альтернативной истории, ультра-фикшн, даже не столько вразрез с западным рационализмом, сколько из стремления обнулить систему ценностей и обрести новые символы веры. У А. Иличевского или А. Снегирёва (в «Нефтяной Венере») обожествляется нефть, известняк, у А. Иванова – геопоэтика Урала, у М. Рыбаковой – река («Острый нож для мягкого сердца»), у М. Елизарова демонизируется душа поэта-классика (“Pasternak”), у Г. Садулаева рождается псевдочеченская мифология («Илли»), у М. Хемлин – ветхозаветные аллюзии («Про Иону») и т. д. Вакуум, образованный секуляризацией сознания, разрастанием капиталистических форм производства и вымещением иррационального, в конце концов заполняется тем, что О. Лебедушкина предложила называть «новой готикой»[107], а я бы скорее обозначила как неоромантизм с его неоформленностью и стремлением к непостигаемым смыслам.

Диффузию нереального в реальное тоже можно трактовать как реакцию на предсказуемость западной модели существования. Образ Хозяйки медной горы из «2017» О. Славниковой или забайкальские духи и травы из «Степных богов» А. Геласимова – это нечто сакрально-российское, национальное взамен глобально-безличностных культурных ориентиров буржуазного общества.

К тому же мифическая структура повествования (притчи, сказания, аллегории) более заданна и стабильна, что в эпоху тотальной ненадежности играет роль своеобразного психологического поручня. Любопытно, что именно в нереалистических произведениях четче и выпуклее прорисована композиция, присутствуют внятная экспозиция и концовка. К примеру, во вступлении к роману-легенде М. Рыбаковой «Острый нож для мягкого сердца» заранее набросана фабула: «Это история о реке, о женщине, влюбившейся в реку, их сыне, который стал вором, и о его бесславном конце»[108]. А в конце своего мистического путешествия за бессмертием (в романе «Сгинь, коса!») А. Королев говорит напрямую: «Пора прощаться, читатель!»[109].

Сам по себе мировой финансовый кризис вряд ли будет иметь какое-либо влияние на литературный процесс (коммерческие романы, использующие экономический переполох как красную тряпку, не в счет). Кризисное мироощущение присутствовало в художественно-словесном пространстве и до того, сгустившись в последние годы в обилие дистопий, а вернее – проекций социально-политических недугов российского общества на некоторое (не очень большое) время вперед. По логике происходящего, поток дистопий должен прекратиться: президентские выборы прошли, а кризис вытряхнул власть из дремоты. С другой стороны, депрессивная неопределенность существования продолжается – мы не знаем, на сколько хватит нефти (по одним расчетам – лет на пятьдесят, по другим – на тысячелетия), кто и когда будет следующим главой страны (ведь вопрос со сроками еще толком не решен), что будет с армией, в которую идут бывшие уголовники и т. д. Так что этот кризисный жанр вряд ли вымрет до принципиального для страны 2020 года.

Возможно дальнейшее развитие путевой прозы (как «Путешествие из России. Империя в четырех измерениях» А. Битова, «Щукинск и города» Е. Некрасовой), поскольку путешествие предлагает свою – романтическую – антитезу прагматичной привязанности к тотальной машине офисного управления.

Однако все новые литературные тенденции будут связаны не с внешним мировым кризисом, а с внутренним – жанровым, стилевым или мировоззренческим.

Не лезь в пекло вперед батьки

«Новый реализм» – то, что носится в воздухе. На авторство нового термина уже успел попретендовать не один деятель литературы.

В кризисную эпоху излета постмодернизма возрождение реалистических традиций в искусстве вызывает не до конца обоснованные надежды на стабилизацию. А после того как перед словом «реализм» ставят прилагательное «новый», у людей тут же случается приступ воодушевления. Новый – это уже не совсем официальный, и даже революционный. Отсюда боевой пафос манифестов, создаваемых апологетами термина, претензии на возрождение лучших традиций золотого века литературы и т. д. и т. п.

Объяснить, что кроет под собой новоявленное словосочетание, никто толком не может. Получается, что термин придумали, а того, что он мог бы обозначать, в природе и в литературе нет.

Нет дифференцирующих признаков, различающих реализм «старый» и реализм «новый», нет системы способов познания действительности, которая бы отличала этот метод (назовем его так) от остальных.

Если же «новый реализм» рассматривать как стиль, то было бы неплохо разобраться, единство каких приемов он использует. Говорят-то все-таки именно о реализме в его историческом, этимологическом и философском контекстах, и слово «новый» появляется лишь тогда, когда требуется подчеркнуть время.

Возникает вопрос: есть ли мальчик? Можно ли серьезно относиться к термину, который не имеет никакого фактического наполнения и базируется лишь на эфемерной «общности» мироощущения ряда неназванных (или же слишком многих) литераторов? Тогда это явление искусственно и преждевременно. Есть, правда, выход: «новый реализм» как направление, как группа писателей со сходными художественными задачами и идейно-эстетическими взглядами и как промежуток времени, в котором они творят. Кто они? Все наперебой предлагают своих, представителей «нового» видят в авторах различных сборников вроде сборника «Эта гиблая жизнь», «Группа 17».

Иные, например, Валерия Пустовая в статье «Диптих»[110], вкладывают лозунг «нового реализма» в жаркие руки молодых писателей – И. Кочергина, С. Шаргунова, Д. Гуцко и т. д. Она говорит: «Потенциально их обновленный реализм – залог надземных прозрений, основанных на символическом познании реальности, которое может быть подчас более близким к истине, чем прямые, без посредства жизнепознания, мистические вопрошания»; «Это реализм, возвышающийся над реальностью». То есть реализм высокий в противовес реализму низкому, бытовому, «плинтусному». Напоминает возникновение в 80-е – 90-е «новой сентиментальности», которая должна была внести чувственность в сухое слагаемое концептуализма, цитатности, безличности, вторичности и отчужденности, дающих в сумме тот самый постмодерн. Тут тоже прилагательное «новое» возникает в противовес, в пику.

Однако это размытое замечание рождает еще больше вопросов: как может быть реализм низкий и высокий, бытовой или не бытовой? Нет бытового реализма – есть натурализм. Что же касается реализма высокого, вернемся к этому позже.

В том же номере «Континента» опубликованы произведения многих из молодых, тех самых «надземно прозревших». Эта проза являет собой странное слияние реалистических приемов (типичный герой, типичные обстоятельства) и модернового декаданса, мотивов порока, суицидальности, болезненной рефлексии, изнурительного творчества. Предсуицидальное поведение по определению противостоит реальности, человек перестает чувствовать вкус привычных вещей, психика его лишается сильных чувств. Может быть, это и есть то самое стремление от низкого реализма к реализму высокому? В любом случае рабочее пространство молодых авторов – неблагополучие жизни, ее кризис.

Многие герои этих произведений занимаются творчеством. Всё это вроде бы вписывается в концепцию интуитивиста Анри Бергсона: губительную рефлексию можно остановить мифотворчеством, искусством, которое дает иллюзию овладения этой жизнью. Как в простейшей психотерапии – излей на бумагу и сожги на сковороде. Молодые прозаики в своих работах почти все приходят к неутешительным выводам, к краху, к скуке, к упадочничеству. Однако сам художественный способ выражения этого краха есть осознание ситуации и, следовательно, овладение ею. Поэтому, конечно, не стоит верить, что авторы безвольны – нет, они крепко контролируют происходящее в обеих реальностях, второй и первой.

Повесть Сергея Чередниченко «Потусторонники» начинается с некролога. Далее в обратно-ретроспективной композиции разворачивается бытие двадцатидвухлетнего игирмского поэта Григория Андреева. Это трагедия «потусторонника», человека, стремящегося к трансфинитным категориям, разочарованного в видимом и желающего невидимое, человека, движимого усталостью и потерей всех аппетитов, кроме животных. «Усталость, желающая одним скачком, скачком смерти, достигнуть конца, бедная усталость неведения, не желающая больше хотеть: ею созданы все боги и потусторонние миры» – так говорил ницшеанский Заратустра в разговоре о потусторонниках.

Григорий Андреев противостоит в первую очередь родственникам, отцам, старшему, совковому поколению, которое всем недовольно и не может что-то изменить, гордому борьбой за выживание и детей своих учится барахтаться, жить по правилам массы. В «Обращении к отцам» Андреев разражается программным манифестом: «Мы сберегли последние силы, чтоб с высоты своего низменного века плюнуть в ваши растерянные физиономии. Чтоб не быть контингентом потребителей; черной дырой с вечно разинутым ртом, алчущей поглотить бездну сэкондхэндовских автомобилей и шоколадных батончиков; винтиком в системе, организованной по принципу “заработал – потратил” (“поел – покакал”, “покакал – поел”). Чтоб остаться немного собой».

Подобный юношеский максимализм характерен для современности. Молодые люди недовольны и разочарованы своими родителями, средним поколением, не оставившим им достойного настоящего и спрятавшимся от невзгод в дневной рутине. Надрывное веселье, оглушение себя тяжелым роком, травой, а еще лучше смерть – это желания не одних книжных героев, но и живущей молодежи, что отражается и в размножении сайтов самоубийц, и в движении готов с их культом черного цвета и символикой смерти.

То, о чем пишет С. Чередниченко, – жизненно правдиво и типично, и в этом плане это реализм. Но его герой, Григорий Андреев, все-таки не принимает эту типичность, он противостоит этой недоброй реальности, он раздираем безысходными противоречиями, он мечется по тусовкам, пишет рассказы, уезжает поступать в Литинститут и вскоре возвращается еще более недовольный. Разве это не герой романтизма? Высокой реальности, если хотите?

Помнится, М. Метерлинк в «Сокровище смиренных» писал об Эмерсоне как о мудреце будничных дней. О мудреце, который учит жить, потому что никто не вправе избегать духовного в чередовании обычных недель, и потому что минута тайного существования наших душ во сто крат важнее какого-либо героического подвига. Эта простая правда – правда жизнеутверждения – пока не сквозит ни в одном тексте. Все жизненное в них выражается через физиологизмы: алкоголь, наркота, секс. Герой может быть доволен жизнью, если жизнь его ограничивается только этим триединством, если же нет – ему трудно, и он страдает.

Николай Михайлович Перфильев – глава литобъединения «Свеча», литературный чиновник и представитель старшего поколения, который боится за Гришу, с трудом живущего изо дня в день. Это человек без чрезмерных порывов, без душевных фейерверков, но он спокоен и добр и желает молодежи оптимизма. Перфильев появляется урывками, в интервью, в выдержках из статей, в дневнике, в письмах. В статье о молодом роке он упоминает и Гришу, и его жену Кору, поэтессу, и всю сигаретно-богемную обстановку их квартиры, и песни, которые в ней поются: «“Молодое поколение – ура! / Молодое поколение… / У нас всё впереди, пока мы глотки не сорвем…” Глядя, как два десятка молодых людей, напрягая жилы на горле, под жесткий бой акустической гитары кричат эти отчаянные слова, действительно начинаешь верить – у них еще всё впереди!»

Действительно, такие моменты есть – не все же выть да ежиться. Есть полусвятая-полуплотская любовь Коры, ее материнское благоговение перед Гришиным талантом. Но затем расставание и с ней, не выдержавшей его мироненавидящую апатию (этот их союз – проекция на союз Мастера и Маргариты), плюс эта множественность имен (то Кора, то Мара, и сам Гриша – то Гриша, то Горя, то Данила-мастер) плюс постоянные ссылки и размышления вокруг «Розы Мира» Д. Андреева дают налет интеллектуальной ирреальности, ненормальности мышления, того, что современным языком можно назвать «глючностью». У всех в повести свои глюки, и у Гриши Андреева – это Роза Мира. А не есть ли это обман, побег от жизни? Да, и Гриша сам это признает, когда говорит Коре: «Нужно писать о жизни, о жизни, о жизни! А ты от нее хочешь спрятаться!»

Между тем не жизнь, а инобытие – лейтмотив «Потусторонников». Мистическим постижением инобытия занимался и постоянно упоминаемый здесь Даниил Андреев, с которым Гриша Андреев себя внутренне связывает («Он и есть Христос! А я – не обретший себя апостол!»). Стремление к верхним брамфатурам, к Шаданакару, вливание в потусторонние процессы, отображающиеся в метаистории, – вот куда должна стремиться Душа человека. Для Гриши Андреева лучшим средством такого перехода кажется физическое истребление, страдание: «Я хотел бы заболеть… сильно-сильно заболеть… или чтобы меня вырвало, и я бы корчился в судорогах над унитазом. После этого, быть может, смогу почувствовать всю “прелесть жизни”».

Многое в повести вызывает тошноту, боль, брезгливость. Симптоматичным при этом является то (отчасти об этом уже говорилось), что герой С. Чередниченко сам пишет прозу. Ведь процесс художественного созидания уже есть обретение смысла бытия (Андре Мальро), а искусство – превращение хаоса и неупорядоченности окружающего мира в гармонию, то есть то, что Аристотель подразумевал под словом «энтелехия». Живущий творчеством живет вдвойне, и поиск, который ведет искусство, помогает ему полюбить этот мир, каким бы он ни был (А. Камю). Однако Грише творчество жить не помогает, и вообще: «Зачем писать? Можно просто надрочить на бумажку, размазать равномерненько и “отдать людям” – любуйтесь, вот вам искусство. Такой вот у меня “художественный метод”».

Развлечение молодежи в «Потусторонниках» – и утонченной, и уличной – полная отдача инстинктам, игра с ними, жертвоприношение телесным желаниям, возведение порока в способ отрешения от всего внешнего, саморазнуздание и тем самым срывание с себя всех масок. Если у Рабле вся эта плотскость была гимном жизни, если у древних народов она смыкалась с божественным и воспевалась в мифах, здесь – это грех без всяких прикрытий, демонстрация собственного бессилия во всём другом, пощечина порядку и здравомыслию.

То же самое в повести Марины Кошкиной «Химеры». Ее герои, еще старшеклассники, пьют, курят, колют вены и идут в ночь бить врагов арматурой. И родители ничего не могут поделать. Скучающий Илья («Вся жизнь – цепочка лишенных смысла действий. И люди – дебилы. Ничего интересного».) и его плотоядная, всем довольная сестра Лиза («Дикий зверь, самка… что еще скажешь?») переезжают в другой город к тете, чтобы начать там новую жизнь и закончить школу. Но через время беспорядочная жизнь возобновляется – Илья связывается с замужней наркоманкой Анечкой и ее друзьями, а Лиза втягивает туда еще и «хорошую девочку», художницу Нелли.

Нелли не может жить без кумира, без влюбленности, словом, без идеальности, но Лиза ей растолковывает, что все мы – животные, и что любви нет, а есть инстинкты, то есть любовь есть только инстинкт. Илья же ищет смысл жизни и, гуляя с новой компанией, все еще дистанцирует себя от них, по сути нелюдей, трупов: «…он еще способен мыслить и хотеть чего-то большего, чем никчемное растительное существование. А они уже нет. Они довольны собой, они довольны дешевой водкой, загаженным клубом, смешанным с мелом героином. Героин – это от слова “герой”».

Эстетика нигилизма заставляет этих детей слишком рано стать черствыми, эгоцентричными гедонистами, для которых каждая минута без наслаждения превращается в муку, в дурные мысли, в неудовлетворенность. И опять возникают онтологические проблемы. «Смерть, – думал Илья. – Она похожа на снежного барса. Она такая же нежная и страшная».

Герои М. Кошкиной, да и С. Чередниченко, недовольны миром и собой, в частности, как чем-то данным и заранее обусловленным всем ходом событий или какой-то высшей субъективной силой. Это слишком детерминистский подход. Не мы ли сами творим себя и свой микрокосм? Не свободен ли человек от рождения в своем выборе себя и мира? То, что имели в виду экзистенционалисты, когда говорили, что наша сущность является прежде существования. Человек ведь сам ответственен за то, чем он является. Если не он, так его родители. Как поступала Анечкина мама с дочерью? Запрещала ей всё до мелочи и громко звала домой со двора. И Анечка нашла приют у опытной подружки, села на иглу, вышла замуж «по залету», родила больного ребенка, а затем изменяла мужу со всеми собутыльниками. В общем, научилась ловить кайф. В этом теперь и заключался смысл и образ ее жизни. Да и многих ее друзей тоже. Кайф, кайф, кайф – это чуть ли не главное и не определяющее слово современной литературы. Все хотят ловить кайф, но все это делают не от хорошей жизни и после принятого ЛСД возвращаются к рутине еще более надломленными. Депрессия и удовольствие каким-то странным образом сплелись в обществе молодых, образовав опасный, не разлагаемый материал.

М. Кошкина, как и С. Чередниченко, реалист. Но и романтик тоже. Ведь и Илья, и Нелли, и самовлюбленная Лиза не приемлют общество и себя от него отстраняют. Однако в конце повести «Химеры» (все построение так называемой новой жизни здесь, по сути, – химера, неосуществленная мечта) мир Анечки, уже умершей от передоза, отступает на второй план. Довлеет оптимистическое настроение. Три выпускника, счастливые, бредут после вечера по ночному городу и смотрят в будущее. «Мы вступаем в эту жизнь вместе, втроем. Молодые чудовища. (Не античные ли химеры имеются в виду? Или заигравшиеся зубастые котята? – А. Г.) Потрепанные, виноватые, разочаровавшиеся во многом, очарованные многим, думающие о многом. Заслуживающие, может быть, наказания за что-то».

В связи с тематикой школы и выпускного вечера как апогея духовного развития героя, как в случае с произведением М. Кошкиной, вспоминаются две повести двух Ивановых – Андрея и Алексея. Андрей Иванов, финалист «Дебюта» за позапрошлый год, в своей «Школе капитанов» тоже пишет о малолетнем блуде – первые пьянки, мордобой, дискотечная духота и обкуренность. В поселке, затерянном в тундре, много неблагополучных семей, алкоголиков, и дети их занимаются съемкой любительских порнофильмов, тайным глушеним водки, межполовыми отношениями, а учителя или подавляют, или соблазняют детей.

Герой, Алеша Иевлев, самый отсталый в перечисленных вопросах, с трудом входит в пропущенную им дома за книжками взрослую жизнь. Но, когда входит, отдается ей вполне. И он тоже не совсем понимает, как и где ему найти свое место. Уйти в порок, как друзья, добиваться взаимности распутных одноклассниц? Или попытаться выйти из этого круга? Размышления его после выпускного вечера предсказуемы: «Я чувствую себя капитаном, сходящим на берег после долгого плавания. Передо мной моя земля. И я могу идти, куда захочу. Но куда бы я ни пошел, я не знаю, зачем я там нужен».

Книга пермского музейного работника Алексея Иванова «Географ глобус пропил» об этом же поколении, но не изнутри, а снаружи, с позиций взрослого человека. Этот ракурс не позволяет нам проникнуть так далеко в души школьников, как хотелось бы, он не показывает всех тех брожений, которые творятся там внутри. Главная героиня здесь не кричащая от боли Юность, а замерзающая в одиночестве Зрелость. Учитель географии Служкин пристраивается к своим разбитным ученикам, понемногу сживается с ними, но самое важное для него – любовь к девятикласснице, и любовь довольно конкретная, овеществленная, осязаемая (а не полувымышленная влюбленность Нелли из «Химер» в учителя МХК). Однако, несмотря на взаимность, эта любовь не находит разрешения, и с последним звонком девочка остается с ровесниками, а семейный Служкин увольняется. И «прямо перед ним уходила вдаль светлая и лучезарная пустыня одиночества».

В советских соцреалистических школьно-студенческих произведениях тоже описывались гулянки («Прощание в июне» Вампилова, «Коллеги» Аксенова), любовь к учителям («Уроки французского» Распутина), к одноклассникам («Весенние перевертыши» Тендрякова, «Ее друзья» Розова), но ничто из этого не носило такой запачканный, патологический, такой запущенный и демонстрационный характер. Неужели так изменилась молодежь? Или – сама литература?

Здесь мелькнуло слово, образованное от термина «соцреализм» – того самого не раз обруганного соцреализма, который дал целый пласт блестящей литературы. Однако сам термин лично для меня не вполне однозначен. Этот реализм «правдивого, исторически-конкретного изображения действительности в ее революционном развитии» тоже иногда называли «новым» или «утверждающим» в противовес реализму критическому. Но даже такие образцовые произведения, как горьковская «Мать» и «Железный поток» А. Серафимовича, скорее мифологичны, полны библейских коннотаций. Это больше символы (в первом случае – человекоспаситель и его мать, во втором – выход из ловушки и обретение народом земли обетованной), чем правдивые изображения новых жизненных процессов.

Да и Павел Корчагин, Алексей Мересьев – не мифологемы ли они, не символы ли? Несмотря на то, что Н. Островский писал достаточно автобиографично, у него получился яркий и сильный образ со стертой индивидуальностью. Павка отказывается от любви, от всех личных желаний во имя счастья и благополучия коллективного, и тем самым превращается из человека в героическую маску.

Тогда было много людей, искренне готовых вылить свой черпак масла в общий костер. Теперь мы скорее напоминаем героев одной забытой рекламы: лектор спрашивает, кто выпил его пепси. Студент медленно встает для признания и под трагическую музыку говорит: «Это он!» «Он», а не «я». Выдает товарища. Раньше такое считалось неприемлемым. Отметалось всё, что было эгоцентричным. И зачастую отметалось само «эго». А ведь так ли это правильно и нужно – терять себя и разнопеструю, многоцветную дискретность превращать в монолитную, идеальную, но скучную целостность?

Ангажированность творчества, возвышение его социальной природы, пропагандистские функции, привязка к сословной борьбе и классовому самосознанию делало это самое творчество идеологическим, навязывающим свой тип мышления, но вряд ли до конца реалистическим, потому что любая идеология есть миф, но не реальность. Т. Адорно недаром разрабатывал теорию насилия и эксплуатации через искусство. Однако писателями-соцреалистами, по-моему, двигало не столько желание внедрять в свой народ заданные свыше мысли, сколько искренняя и заразительная окрыленность утопическими идеями, которая порождала оптимистическое, вперед направленное искусство. Эта вера в высокие будущие идеалы больше отрывала искусство от реальности, чем к нему приближала. Поэтому название метода социалистического реализма, на мой взгляд, более чем условно.

Современный «новый реализм», как говорят, наоборот, возвращается к критическому реализму, но использует при этом материал сегодняшней жизни. Этим он, по сложившемуся мнению, и нов. В таком случае каждая последующая эпоха сможет предложить свой новый-новый и новый-новый-новый реализмы. Не нонсенс ли это? К тому же соглашусь с К. Бондуровским, участвовавшим в разговоре о «новом реализме» на страницах «Московского вестника»[111]: что «найти литературных предков XIX века не составит труда любому современному автору», то есть простая привязка к реализму XIX века еще не означает регистрации термина.

Термин, правда, есть, и с этим поспорить трудно. Сам факт его существования, что бы он ни означал, является одной из причин, толкающей нынешних литераторов внедрять его в литпроцесс. Но является ли обозначаемое им направление, как радужно заметил Р. Сенчин[112], отражающим «реальную жизнь» и сводящим «к минимуму литературщину» – сказать по крайней мере нелегко.

В альманахе «Литрос» – проза молодая и тоже якобы «новореалистическая». Подходы и архетипы те же – раздумья молодых людей о законах и целях жизни вперемежку с активным потреблением всего тонизирующего. Руслан Смородинов в рассказе «Нинка» всё это дело рассматривает в контексте Литинститута. Любопытно заметить, что в любом разговоре об этом нестандартном вузе громко заявляет о себе наработанная мифическая (опять-таки) традиция.

Нинка учится в Литинституте который год, имеет мужа-рецидивиста и заделанную от него трехпалую заикающуюся дочь, но живет в общежитии. Метет герценовский двор, что «некогда мел незабвенный Андрей Платонов», беспрерывно пьет и отходит, выслушивает на семинаре Е. Рейна, что ее стихи – «дерьмо», показывает первокурсникам заваренные от самоубийц сетками лестничные пролеты, бывшие комнаты знаменитостей и вмятины в стенах, оставленные студенческими головами, галлюцинирует и в галлюцинациях своих видит, конечно же, Рубцова и жалеет его, убитого женщиной, а в конце рассказа герой, тоже Руслан, как и автор, плачет от расстройства нервов, как будто предчувствуя, что через год Нинки не станет, убьет муж «в припадке пьянства и ревности».

И Андрей Платонов, и Рубцов, и пролеты, и галлюцинации, и вмятины в стенах, и сказочное пьянство вперемежку с исступленным творчеством уже давно стали обязательными сюжетными деталями, универсальными структурными единицами, без которых не только неправильно, но и неприлично писать о Литературном институте. Совсем не следовать устоявшемуся и признанному стереотипу вряд ли получилось бы, потому что в этих самых пролетах и галлюцинациях заключается, пожалуй, вся предметная специфика. Несмотря на свою мифичность, перечисленные компоненты являются несущими и очень реальными.

И «белочки», и суициды, и пьянки – всё это есть. Выпрыгивание из окон общежития выросло в традицию. Последней выпала, будучи уже на учете, одна моя знакомая из Якутии, сломала себе бедро. Другой знакомый в кульминативные минуты затянувшегося опьянения чувствует неодолимую потребность срывать с посольств и приносить к себе в комнату флаги, и при этом повсюду видит драконов, больших и маленьких. Наличие подобных крайних случаев заставляет писателей акцентировать и прокатывать именно их, уплотнять уже создавшийся литинститутский имидж.

Если же отмести всё конкретизирующее и взглянуть на «Нинку» вне этих ставших шаблонными декораций – мы увидим опять-таки бытийные мучения (как жить?) молодых людей, вытесняемые главным спасением – водкой. «Это – лагуна среди страданий. Отдых. Закулисье…» Опять встает проблема отцов и детей, агрессия и дивергенция поколений. В начале рассказа Нинкин муж бьет дочку, потому что она не выговаривает букву «р», и та начинает заикаться. В дальнейшем пафос рассказа не меняется – в шутливой и легкой манере Р. Смородинов заставляет героев терять человеческий облик, пить, драться, но при этом еще думать о конечности Вселенной, сочинять и петь под гитару. Опять-таки показано не преодоление силой созидания низких стремлений, а их какое-то странное сочетание.

Ни одно из обозначенных здесь произведений не несет четких морально-этических интенций, но зло (в виде наркотиков, выпивки, маргинальных знакомств), которым молодые герои себя окружают, все же ощущается ими только как зло. Просто с его помощью они желают преодолеть зло большее – неустойчивость мира, а может быть, отомстить за эту неустойчивость родителям. Однако спасения нет и здесь. Рассказ Виктора Дрожникова, опубликованный в «молодом» номере «Нашего современника», так и называется – «Нет спасения».

Наркомания как рабство, деградация показаны здесь с очерковой точностью. Герой спорит с приятелем на свой мизинец, что завяжет. И проигрывая его, сам же рубит часть своего тела, не чувствуя боли от наступившего опиумного отравления.

Это по сути предательство себя самого, предательство своего пальца и своей души. Полностью втянутый в низшие круги, в которых люди делают себе плохо, чтобы сделать себе хорошо, герой В. Дрожникова, как и Илья М. Кошкиной, отделяет себя от них, до конца не хочет срастаться с ними и мечтает о свободе от «созерцания уродливых лиц – уже не человеков – низких тварей в людском обличии». Впрочем, вполне можно предположить, что каждый из описываемых им «нечеловеков» думает о нем так же. «Это он!» «Он», а не «я».

Названия произведений всех этих молодых авторов – «Нет спасения», «Химеры», «Потусторонники» – говорящие. В них – и непризнание истинности видимого мира, поиск скрытых значений «по ту» его сторону, и ощущение его двуликости и безнадежности, и иллюзорность, миражность, химеричность привычных ценностей.

Но с другой стороны – в них действительное знание происходящего, стремящееся к полноте жизнеизображение, пусть категоричная, но твердо усвоенная позиция. В этой противоречивости отражается биполярность современной жизни. Мы еще не вышли из смутного переходного периода, еще не вступили в фазу относительной стабильности. Мы зависли между морем и твердью, между барокко и классицизмом, между романтизмом и реализмом. Поэтому в литературе одно пока плохо отделяется от другого.

И обрадовавшись первым признакам постоянства, мы спешим делить нежную тушу, забыв, что медведь еще не убит. Спешим воздевать знамя реализма, да еще и «нового» (?) реализма, тогда как проза еще болеет модернистскими болячками – пессимизмом и неверием, когда каждый десятый молодой человек в мыслях своих намыливает веревку… Чтобы вылечить литературу, нужно прежде вылечить общество. Уверена, со временем это обязательно произойдет, время, как говорится, лечит. Но не нужно ему мешать, а тем более обгонять его и есть зеленые помидоры. Главное, держать в голове две замечательные русские пословицы: «Не лезь в пекло вперед батьки» и «Терпение и труд все перетрут».

2005

И скучно, и грустно

О мотивах изгойства и отчуждения в современной прозе

Не устоявшийся еще как понятие «новый реализм» возник в российском литпроцессе не в виде самостоятельного направления. Скорее – как программа отрицания постмодернизма и его признаков: игрового начала, цитатности, иронии (при том, что в изобразительном искусстве Франции и Швейцарии «новый реализм» является как раз чем-то вроде иронического городского фольклора). Здесь подействовало то, что в психологии называется контрсуггестией: «Ах, вы так! Тогда мы вот эдак!» Термин навлек множество pro и contra: для одних это свершающаяся уже победа истинного осмысления новой реальности, для прочих – просто-напросто мыльный пузырь.

В своей приподнятой и окрыленной манифестации[113] Валерия Пустовая избегает каких-либо скучно-конкретных определений, маня и завлекая то насыщенным образом, то развернутой метафорой. Основная ее мишень – «узко понятый реализм рубежа веков – литература непосредственного переложения реальности на бумагу», тогда как «новый реализм», по ней, – это прозрение. Это избыточное, но не условное, не реальное, но и не альтернативное реальности. «Новый реализм – декларация человеческой свободы над понятой, а значит, укрощенной реальностью». Андрей Рудалев[114] вторит В. Пустовой, заявляя, что современность – это не журналистская злоба дня: «для нас реализм, в отличие от натуралистичности, – это ориентация на сакральные величины».

Однако реализм «старый», «узко понятый», «стержневой» (или как там его еще ни называли) – это не натуральная школа и не бытописательство. Он тоже предполагает некое преображение реальности «в масштабах Истины», вычленяя самое характерное, передавая воздействие общественной среды на судьбы людей, и далеко не чужд двойных или тройных прочтений, неоднозначности, символичности. Трактовать его лишь как рабство у реальности было бы неверно. А сомнительные установки декларируемого молодыми критиками направления на абстрактные понятия Свободы, Истины, Тайны и вовсе не могут удовлетворить.

Марта Антоничева[115] отчитала В. Пустовую за навязывание несуществующего: «Невозможно придумать схему под свою идею». Дарья Маркова[116] – за искусственность определений и неоправданное влечение перевернуть мир. Сергей Беляков[117] расценил обсуждаемый термин как самообман, вызванный стремлением выйти из тупика.

При всем при том «новый реализм», как ни странно, – есть. Другое дело, что вместо того, чтобы отмежевывать его от реализма и постмодернизма, следовало бы как раз признать их очевидную связь. Постмодернизм не ушел совсем, сейчас идет так называемый «хвост» стиля. О безусловном присутствии постмодернистских элементов в современной прозе говорят и В. Пустовая («игровое искривление стержня реалистической традиции в сторону заимствования устаревающих постмодернистских приемов»), и М. Антоничева (цитируя Марка Липовецкого: «необходимо закрепить уроки русского постмодернизма»), и Евгений Ермолин[118]. Последний туманно и широко определяет новый реализм как дрейф к познанию и выражению истины, опережение жизни.

Вообще, апологеты термина разнятся и в своих определениях, и в опорных именах. К примеру, занесенный Е. Ермолиным в список «новых реалистов» Роман Сенчин у В. Пустовой оказывается исторгнутым оттуда за бескомпромиссность, жесткость письма, за безальтернативность отображаемой жизненной картины, мировоззренческое слияние со своими разочаровавшимися героями. Но сенчинский рассказ «Афинские ночи», «Ни островов, ни границ» Олега Зоберна и «Вожделение» Дмитрия Новикова, призванные у нее проиллюстрировать три разные эстетики (реализм, «новый реализм» и «символический реализм» как предельное выражение второго) на деле оказываются подчиненными одной и той же стихии кризиса.

Рабочее пространство всех трех авторов – неустроенность жизни. Их персонажей скрепляет стремление уйти от нее (через разгул и пьянство) в другую реальность, которая оказывается еще более неприемлемой, гнусной. Они не уверены в людях, прежде всего – в себе, отчуждены от мира, разнузданны внешне и закомплексованны, не удовлетворены внутренне. То, что Р. Сенчин, в отличие от О. Зоберна, не наделяет никого из героев волей к сопротивлению гадким обстоятельствам, к обнаружению иных способов найти себя, – для «нового реализма» не слишком принципиально. Р. Сенчин, если воспользоваться давней дефиницией Дружинина, писатель не дидактический, а артистический – бесстрастный изобразитель, оценивающий самим фактом написания. Разделяет этих троих писателей не единая для всех идейная суть их работ, а художественное исполнение – реалистическое у Р. Сенчина и О. Зоберна, у Д. Новикова же тяготеющее к модернизму (в рассказе много символов, даже пластмассовые бусы услужившей героям женщины, в финале рассыпавшиеся, являются символом неправильности, безвыходности их образа жизни).

Словом, «новый реализм» – это литература по художественным своим приемам очень разная, но сведенная единым настроением, единым отношением к миру, одинаковым духовным самочувствием.

Здесь можно даже сгоряча прибегнуть к изобретению новой словарной статьи:

Новый реализм – это литературное направление, отмечающее кризис пародийного отношения к действительности и сочетающее маркировки постмодернизма («мир как хаос», «кризис авторитетов», акцент на телесность), реализма (типичный герой, типичные обстоятельства), романтизма (разлад идеала и действительности, противопоставление «я» и общества) с установкой на экзистенциальный тупик, отчужденность, искания, неудовлетворенность и трагический жест.

Это не столько даже направление как единство писательских индивидуальностей, а всеобщее мироощущение, которое отражается в произведениях, самых неодинаковых по своим художественным и стилевым решениям.

Термин имеет пусть не базисное, не методологическое, но активное, хотя и голословное, подкрепление не только на сетевых, газетных и журнальных страницах, но и в своеобразном люмпен-учебнике, в «книге для чтения под партой» с пафосным названием «Поколение “Лимонки”». Там родинец Сергей Шаргунов в интервью говорит о смене постмодернизма серьезностью. Она, «пусть и связанная с дефицитом культуры, с варварством», ощущается молодыми прозаиками как панацея, лекарство против иронии. Поэтому они сооружают свою культуру из ее «дефицита». Все одиннадцать авторов сборника (среди которых, кроме самого идеолога Э. Лимонова, молодые писатели С. Шаргунов, И. Денежкина, А. Козлова и разнообразные авторы «Лимонки») спешат, пусть и не в очень художественной форме, перекричать друг друга насчет того, как всё вокруг им наскучило и насколько это «всё вокруг» плохо. Озлобленность на власть, будь то родители, старшие или государство в целом, диктует им весьма тенденциозный монтаж действительности.

В экспрессивных рассказах этих людей главными героями являются Насилие, Соитие, Спирт и Марихуана. Бесстыдностью слога и содержания, нечистоплотной откровенностью, отсутствием внутренней цензуры представители «поколения “лимонки”» желают оскорбить не только читателей, но и себя самих, чтобы через это ритуальное грязеполивание, через тотальный позор и мазохистское самоуничижение прийти к успокоению и заморозке своих комплексов. Первыми обидеть самих себя вместо или до того, как это сделают другие.

Эпиграфом к сборнику взяты слова некоего философа Алексея Лапшина о том, что «нужен прорыв, красивая цель, принципиально отличная от всего, что предлагает общество потребления», и что «те, кто сегодня найдут необходимые слова и своими поступками завоюют доверие, станут героями завтра». Не знаю, насколько персонажи рассказов «Мутант», «Обыкновенное предательство», «Из нас не вырастут цветы», «Секс, наркотики, рок-н-ролл» и т. п. с простейшими названиями-аттрактантами отвечают подобным заявкам.

Впрочем, посыл к героике в них есть – это бунтующее, протестное начало, проявляющееся в поношении общества, в мате, в снятии с себя всяких регламентов и сковывающих правил, пусть даже ценой собственного здоровья и жизни. Молодые люди поколения лимонки (здесь и лимонка-граната, и «Лимонка»-газета) не хотят и не могут следить за последовательностью мысли, они просто кричат о том, что вызывает у них эмоции: о тюремно-лагерной жизни («Крик монаха» Э. Сырникова), о переходе государственных границ («Блудень» Е. Боровской), о былой российской мощи («Красная кнопка» Д. Бахура), о нерусских приезжих («Превышение» Э. Сырникова), но большей частью о блудодействе и искусственном кайфе («Чума» А. Лысогор, «Ревность» А. Козловой, «Свидетель» М. Эйр, «Валерочка» И. Денежкиной, «Подарки от морозов» С. Соловея).

«Атмосфера» сборника нездорова, бойкое желание дать кому-то там наверху по морде оборачивается демонстрацией собственных болячек и астении. Однако нарастание драматического начала в «Поколении “Лимонки”» и молодой прозе вообще вряд ли является умышленным бойкотом жизни. Настоящая тенденция явно бессознательна, так же как случайны и противоречивы сюжеты и элементы образной системы. В этих рассказах, а скорее зарисовках, обрывках, недокриках, отсутствует целенаправленность, и даже сам их драматизм неподконтролен этим художникам (художникам – условно). Такая бессознательная трагичность описываемого – следствие переходных процессов социальной психологии, ломки менталитетов.

Обида на старших (Что за страну вы нам оставили?) снимает с молодых ответственность, позволяет уйти в блуд, но самое главное – рассказать, вернее, прокричать об испытанном. Через акт воплощения в слово блуд приобретает символическое значение, выворачивает уродливый мир розовой изнанкой наружу. Выходит, что счастливым себя чувствуешь лишь под действием свежепринятых наркотиков, только что закончившейся драки или свершившегося совокупления. «Я смотрел то на белеющую внизу круглую Ленкину задницу, то на висящую над нами полную белую луну, и огромное счастье распирало мне грудь». Без допинга жизнь для героев сборника неприемлема. «Ну почему все такие придурки, Господи, ненавижу!!!» – кричит Настик, героиня Nasty.

К слову, полноценных богоданных имен в сборнике почти не встречается. Они заменены уродливыми усечениями и кличками. Это касается и героев (Фей, Ляпа, Сюз, Сирота, Настик и проч.), и самих авторов (Диа Диникин, Dead Head, Майкл Эйр, Nasty и другие). Здесь не просто поиск более выразительного боевого прозвания. Это, с одной стороны, отказ от того, что получено от родителей, от системы вообще, стремление вылепить себя самим, без чьей-то указки, и, с другой стороны, – опять-таки самоуничижение, желание залезть в грязь на глазах у изумленного благонамеренного общества.

Клички – удел животных, преступников, юродивых либо детей – как еще недоличностей. Поэтому Елена Боровская называет себя Dead Head («Мертвая голова»), а Анастасия Лысогор – Nasty («Противная») намеренно, из какого-то комплекса противодействия (можно вспомнить обрившуюся наголо героиню фильма «Чучело»). В общем-то, персонажей и авторов сборника стоит смело отождествлять – не в деталях, но вообще, по психологии, пусть даже персонаж – лишь одна из масок пишущего. Образы авторов здесь выражены не «цементирующей силой», а биографичностью.

К каждому имени/кличке прикреплен ярлык с кратким перечнем подвигов и увлечений. В них читаем, что Nasty, к примеру, – философ подвалов и помоек, Dead Head – участница похода через территорию Белоруссии в Латвию для протеста против репрессий, направленных на советских ветеранов, что Сергей Соловей в 2001 году был арестован в Риге по статье «терроризм» за защиту прав тех же ветеранов и всего русского населения Латвии. Практически каждый занят общественной работой. «Про нашу удаль сложить бы песни, / Но никому мы не интересны. / Петлею душит / Нас воздух спертый, / Давай разрушим / Мир денег мертвый» – эпиграф к биографии Сергея Соловея.

В этих строчках, в особенности в словах «никому мы не интересны», – вся книжка в концентрированном виде. Собственная ненужность является лейтмотивом всего нынешнего времени, поэтому проблема «другого», «чужого» (собственная чужесть либо чужесть окружающих) встает в трудах и феноменологов, и экзистенциалистов, стародавних и современных. Молодые герои чужды обществу и взамен объявляют общество или отдельные его элементы чуждыми себе, что зачастую доходит до радикальных форм ксенофобии. Однако неприятие именно определенной этнической группы у молодых тоже не целенаправленно, а скорее случайно. Когда власти, родители и все общество на них ополчаются, молодые «герои», подсознательно мучась от своей инакости и внешне выпячивая ее, придумывая свою закрытую символику и трибуну (лимонка-граната и «Лимонка»-газета), в то же время рады найти еще более инаковые группы людей и, в свою очередь, ополчиться на них.

Дмитрий Бахур в «Красной кнопке» прямо пишет об этом: «Отчуждение. Отчуждение преследует меня в любом месте, в каждый момент. Вся жизнь проходит через отчуждение. Я чужд этому миру, и он питает ко мне аналогичные чувства». Анна Козлова вторит ему: «Когда я выросла, я стала никому не нужна, меня предают каждый день – за завтраком, за кофе».

Этот своеобразный аутизм ведет к двум противоположным следствиям. С одной стороны, герои сборника идут к акцентированию любой жизненности (питие, любовь), к поиску некоего примиряющего с миром старших начала, и им оказывается русскость (первый раздел сборника так и называется «Слышишь, я – русский»). С другой стороны, герои через самоотравление идут к смерти и, следовательно, к полному разрыву с социумом, для которого, в отличие от первобытных обществ, мертвые являются наиболее дискриминированными (см. «Символический обмен и смерть» Жана Бодрийяра). Смерть становится желанной, так как новые культуры изолировали и противопоставили ее жизни, а жизнь – не устраивает.

Вот некоторые цитаты из одного современного романа «Какова ты на вкус, моя собственная смерть?»: «…Если что-то не предпринять прямо сейчас, то скоро я, наверное, умру насовсем», «Наш с вами мир умер. Но никто не хочет этого замечать», «Дожить свою жизнь до конца и тоже стать мертвым. Скоро Россия начнет разваливаться на куски, и нас всех поубивают».

У романа (который на самом деле не роман, не повесть, а эдакое новеллистическое эссе, где свободное повествование слегка ограничено рамками принятой сюжетной модели) «Мертвые могут танцевать» нет автора, вместо имени – электронный адрес nobody01@inbox.ru. Nobody – это никто. Здесь, опять-таки, самоотсутствие, обезличенность плюс аллюзии на интернет-форумы с их доверительно-беспринципной стилистикой и вольностью высказываний. Подзаголовок книги – «Путеводитель на конец света». Она и строится по древнейшему типу книги-путешествия. Шестнадцать путевых эпизодов (Каир, Новгород, Венеция, Дели, Нью-Йорк и т. д.), вольная, приятельская манера изложения и циничная откровенность. В итоге герой предстает несчастным человеком, которому толком нечего и некого любить, который ни во что не верит, который не знает, кто он есть, который переезжает с места на место в поисках любви, веры, надежды, себя, но не находит ничего из перечисленного, – короче, полный набор романтика.

Даже гносеологический оптимизм (всё познаваемо) у Nobody01 приобретает пессимистический оттенок – познавать больше нечего: «Всё, что можно было узнать об окружающем мире, уже известно». Даже рассказывая эпизоды древней истории, сидя на пригорках Старой Ладоги, он признается: «Я ничего не почувствовал». Такое онемение душевных рецепторов героя вызвано обстановкой, воздухом, перекройкой социальных отношений вокруг. Он честно заявляет: «Я бы полюбил тебя, моя страна. Так многие делают, и жить ради тебя, наверное, проще, чем неизвестно ради чего. Но я до сих пор не вижу, за что тебя любить, да и на то, чтобы стать для меня смыслом всей жизни, ты не тянешь».

Что удивительно, несмотря на большие претензии к миру и потерянность в нем, Nobody01 называет свою книгу путеводителем, притязает на мегафон гида. Точно так же «хулиганы» поколения «Лимонки» вдруг объявляют свой сборник учебником. Пускай путеводитель ведет на край света, а учебник читается под партой, тем не менее и то, и другое – дидактический материал, который учит читателей не любить и не верить в обыкновенную жизнь, а искать наслаждения в экзотике. Не в географической, как у романтика Марлинского, а в антропологической – в экзотике измененного сознания и тела.

Все эти авторы поглощены процессом самоидентификации, дифференциацией своего и не своего, ответом на вопрос «кто я?». Этим занимались очень многие литературные персонажи, будь то Джо Кристмас из фолкнеровского романа «Свет в августе» (белый с негритянской кровью) или Митя Вакула из романа молодого букероносца Дениса Гуцко (русский с грузинскими ментальностью и акцентом). Советское половинное деление молодежи на комсомольцев и хулиганов больше не срабатывает, наиболее неблагополучная часть ее разбилась на панков, готов, аскеров, нацболов и прочих, которые счастливы, что выделились, определились и могут сообща выпускать свою энергию, доказывая либо своей отчаянностью, либо внешней запущенностью, либо агрессией, что они существуют.

Однако таким образом выпячиваемое существование оказывается не бытийным, а соматическим, обнаруживающимся преимущественно через элементы телесности («Я есмь мое тело», – говорит А. Козлова), а уже заложенная тут дуальность: плоть либо как буйство карнавала, радости, самоутверждения, либо как символ унижения, истощения, отвращения – оборачивается выбором второго члена дизъюнкции. К примеру, книжка молодой журналистки Анны Старобинец «Переходный возраст», номинированная в рукописи на премию «Национальный бестселлер» в 2005 году, вся построена на реакции отвращения. Обладая действительно недурным, в отличие от «лимоновцев», слогом, А. Старобинец сгущает все физическое, аномальное, что есть в человеке, и доводит это до ужасающего, отвращающего гротеска. Повесть «Переходный возраст» – о том, как мальчик Максим становится муравьиным гнездом, жилищем тысяч насекомых, которых отложила в нем королева-матка. Комната его затхла и зловонна, под кроватью, в наволочке, всюду – полуразложившиеся пищевые запасы. Год за годом он превращается в отвратительного нелюдимого монстра, чьи внутренние органы уже почти испорчены, чей мозг перестает воспринимать себя как себя и мыслит мыслями Королевы и муравьиного коллектива.

Сестра Вика, «однояйцевый» близнец мальчика (здесь фактическая ошибка – однояйцевые близнецы не могут быть разнополыми), стыдится и побаивается его, переселяется в комнату матери, а ничего не понимающая мать не перестает успокаивать себя ссылками на переходный период. Несмотря на явно кафкианскую ситуацию, Максим отнюдь не аналогия Грегора Замзы. Тот, несмотря на обличье насекомого и постепенную рудиментацию человеческого, любит своих мещан-домочадцев, трогательно волнуется за них, тогда как те, напротив, не видят его за жучьим панцирем, ненавидят его и в конце концов доводят до смерти. Здесь же мать с сестрой как раз всячески пытаются понять Максима, однако он сторонится их, всецело подчиняясь воле Королевы. Кончается повесть, как и у Кафки, смертью.

Через девять лет после того, как муравьиная самка залетела в ухо семилетнему Максиму, погибает Викин кавалер, убитый Максимом в лесу. Умирает сама Вика, родив от наполненной муравьиными личинками спермы Максима три кокона. Умирает один из странных зародышей. Умирает Максим, чье тело-оболочку покидают все муравьи. Умирает сама Королева, чей труп тоже выносят из мертвого тела мальчика. Мать, обо всем узнавшая из дневника сына («Она – чужая Мать. Она нас просто кормит. Мы не любим Мать. Мы любим маму. Мы любим матку»), каждый день носит внукам-гибридам сахар и пирожные.

Перенос муравьиной биологии (поедание мертвых и живых насекомых, слюны больных людей) на человека оборачивается тошнотворным эффектом, и хотя все к простой аллегории здесь вряд ли сводится, она напрашивается сама собой. Максим, как и молодые люди поколения «Лимонки», потерял себя. Главная цель его, теперь муравьиного, сознания – «делать запасы», чтобы есть и «создать больше тепла», чтобы размножаться. В дневнике он пишет: «Это очень важно. Пока я это помню. Я – Максим», – и далее: «Меня уже почти не осталось. Их очень много во мне». Одержимость муравьями похожа на одержимость наркотиками, алкоголем, фанатическими идеями, которые перекрывают самость человека, подчиняя его себе. Тусовщица из рассказа И. Денежкиной «Дай мне», озабоченная лишь вопросами пола и времяпрепровождения, тоже не знает себя. «“Это кто?” – доверчиво спросил он. “Это я”. – “Ммм… А кто именно?” Тут я вспомнила, что имени моего Нигер не знает. Тогда кто я? Где я? Зачем я?»

Новореалистические мотивы «Переходного возраста» повторяются у модернистки А. Старобинец в нескольких текстах. К примеру, в рассказе «Я жду» герой также отъединяется от общества барьером отвращения. Он остается в пустой квартире один на один с кастрюлей из холодильника и с тем, что образовалось из заплесневевшего супа, отдающего дурно пахнущей женской материей. Пока люди в противогазах не вытаскивают его оттуда. Побег от людей к примитивной органике, побег в любой форме – почти во всех рассказах.

Темы потери, поиска, побега, перемещения, превращения (они есть и в «Эвакуаторе» Дмитрия Быкова, где всеобщая одержимость бегством из города перемежается с трансформацией спасительной ракеты в лейку) сигнализируют о нестабильности, а желание уйти (в загул, пьянство, мир иной) – диагноз всему времени. Персонажи молодой литературы сами это осознают, Диа (Эдуард) Диникин пишет: «Есть в жизни смысл. / Смысл ее – Не смерть! / Порывы низменны в себе умилосердь». Но одно дело понять, а другое – сделать, тем более что «порывы низменны» не только в тебе самом, они разлиты во всем поколении, во всей атмосфере. Nobody01, рассуждая в книге сплошь о неизбежности и естественности смерти (своей, всеобщей, цивилизации), одновременно подменяет, отсрочивает ее смежным, более понятным действием – путешествиями, сменой окружающего пространства. «Умирать страшно. И рано. И не за что. Так что пока можно ездить. Наверное, скоро я опять куда-нибудь уеду».

В реалистическом романе «Они» Алексея Слаповского на мотиве побега (мальчика-попрошайки Килила из мегаполиса в деревню) завязаны все раскручивающиеся в нем коллизии, в которых действуют и подлые милиционеры, и твердолобые бизнесмены, и гнилодушные дети, и развратные женщины, и злые зацикленные старики, и кавказцы, один из которых тоже раздираем собственной двойственностью: с одной стороны, беженец из Азербайджана, «хачовская морда», с другой – интеллигент, удин-христианин, писатель.

Возвращаясь к вопросу о желании писателей приладить к своим безысходным книгам бирку пособий или руководств к действию, нужно отметить, что А. Слаповский тоже на задней сторонке обложке указывает, что произведение его «рекомендовано в качестве учебно-наглядного пособия для президента(ов) РФ, членов правительства, депутатов и других госслужащих в целях изучения собственной страны». Тенденция достаточно явная и любопытная.

Название романа, ассоциативно отсылающее к замятинскому «Мы», уже обозначает претворяющийся в нем мотив вышеназванного отчуждения. Одного человека от другого и одной общности от другой. Пожилой М. М., размышляющий о признаках оккупантов, открывает, что они, в общем-то, присущи не только захватчикам – и плохое владение языком, и презрение к культуре, и грабеж, и высокомерие, и право силы можно отнести к совершенно разным жителям нашей страны.

У М. М. то же отношение к именам собственным, что и у «лимоновцев» («Он называет мысленно Москву – Массква, “Тимирязевское” метро – “Тюрьмогрязевским”, Дмитровское шоссе – Митькиным, понимая, что отчасти это привычное русское (мрусское – на языке М. М.) самоиздевательство и самоуничижение»), но порождено оно жаждой хотя бы с помощью самоиронии вычленить именно себя и своих. А. Слаповский помимо прочего развенчивает миф о детской ангелоподобности: маленький вор, лжец и мучитель Килил, пустая и порочная Полина, интернет-мошенник Максим, неприятный пронырливый Гоша – подростки по сути, почти дети. «Детишки все смелее мордуют взрослых».

Владимир Алеников, писатель и режиссер, автор «Приключений Петрова и Васечкина», тоже показывает детей в неожиданно черной перспективе. Книга «Ублюдки» – попытка разоблачения (причем без надоедливого кликушества и морализма) окружающих нас обывателей, от мала до велика. Композиционно книга похожа на считалки-страшилки по модели десяти негритят. Смертью (иногда сугубо реалистической, хроникерской, а порою чисто фантастической) заканчивается каждая главка-рассказик.

Однако, несмотря на несерьезный оттенок черного юмора, книга включает в себя все уже перечисленные и найденные мотивы: отвращение (солдат Филимонов в чеченском плену с голоду ест свои гнойные язвы, а затем и труп девушки), отчуждение (детей от родителей, жен от мужей, русских от инородцев), побег (дети уплывают от враждующих взрослых в открытое море: «Они уплывали не просто от них, они уплывали от ненависти, преследовавшей их со всех сторон. Они уплывали от жизни, в которой им не было жизни»), смерть (она в этой книге повсюду – к слову, уплывающие дети тоже в конце концов тонут), блуд (измены, половые извращения, подростковые пьянки). Алексей Слаповский, Владимир Алеников, будучи писателями среднего поколения, все же попадают в ту же тематику, тональность, эмоции, что и писатели молодые. И молодежь в их произведениях, хоть и изображенная извне, такая же имманентно непорядочная, чем-то обиженная, падкая на удовольствия, точно как и у самих молодых писателей. Правда, нет здесь такого, как у последних, ощущения оправданности описываемого, дерзости, эпатажности – скорее голая демонстрация.

Мировоззренческая (новореалистическая) близость у всех разбираемых авторов безусловна, несмотря на разницу творческих методов и художественных уровней. У Анны Старобинец тема переезда, ухода, тема «чужих» наиболее выпукла в рассказе «Живые». Если у Алексея Слаповского в романе «Они» и у Эдуарда Сырникова (Дмитрия Хетерхеева) в «Превышении» демаркационная линия проходит между коренными жителями и «оккупантами», то здесь два разделения. Первое – между грязными обитателями метро, лицами без определенного места жительства, лицами в пачкающей одежде (физическое описание особенно детализировано именно в силу его неприглядности, отвратительности: «Их вонючие подгнившие тряпки, их вонючие подгнившие губы морщились от непонятного напряжения. Их посиневшие языки медленно и липко ворочались (высовывались и прятались, высовывались и прятались) за огрызками зубов») и обычными людьми.

Второе разделение, которое обозначили сами эти «лица», устраивая зверскую революцию, – между живыми и неживыми, между роботами и людьми. После бойни остается тысяча выживших, отделенных большой стеной вокруг Москвы. Стремление героини дублировать утраченного мужа роботом, несмотря на удачу, оборачивается новой волной одиночества и депрессии. Пытаясь в ванне вскрыть вены, она обнаруживает, что сама – робот, собранный кем-то по воспоминаниям, и нажимает кнопку «выкл.». Сюжетно это сходится с фильмом Александра Аменабара «Другие», в котором члены семьи страдают от присутствия в доме теней умерших и только потом обнаруживают, что на самом деле мертвы они сами.

В разряд парий, таким образом, попадают национальности (чаще всего кавказцы), некоторые социальные группы (для одних – бомжи, подростки, маргиналы, для других – бизнесмены, взрослые, мещане), мертвые (которых можно четко обозначить как «не мы»).

Кстати, стремление к смерти в молодежной субкультуре четко выражено в движении экстремализма, которое можно скорее отнести к рискованному дуракавалянию, чем к спорту. В каком-то посте «Живого журнала» написали, что экстремалы просто делают «ту фигню», о которой остальные думают. На деле это тоже вызов, вопль, но обращенные не к обществу, а к собственным инстинктам. Это при том, что, с другой стороны, молодежь ищет укрытия от общества именно в потакании, служении инстинктам.

На досуге экстремалы занимаются стоптокингом (рубка кабелей под напряжением, поломка электросчетчиков, подстанций), баттонпрессингом (нажимание звонка в подъезде и убегание), файчингом (скоростное курение), слип-драйвингом (автогонки под снотворным) и прочим хулиганством и членовредительством. Склонность к бессмысленным, а порою и вредным для окружающих действиям на молодежных музыкальных каналах вроде MTV даже культивируют (шоу «Дикари», «Дуракаваляние»). Идея таких западных игр, предназначенных для поднятия уровня адреналина, в России прекрасно прижилась. Это более или менее явно отражается и в текущей литературе. Помимо рассмотренных книг навскидку можно привести и рассказы молодых писателей из совсем разных по направленности журналов. Герой рассказов Александра Снегирева то решает сделать себе обрезание просто так, из интереса («Авиэль»), то гоняет с другом по автодорогам с таким азартом, что разбивается лежащая сзади урна с прахом бабушки («Бабушка») и приходится его собирать вместе с окурками и собачьей шерстью[119]. Герой рассказа Виктора Дрожникова «Нет спасения» на спор рубит себе мизинец[120].

На фоне такой прозы попытки возвращения к спокойному повествованию, целомудренной лексике и вечным идеалам[121] выглядят пусть и ярко, но ретроспективно, потому что в них рассказывается либо о прошедшем детстве, либо о минувшей молодости героинь, а не о нынешней их жизни. Выходит, о текущем моменте сейчас почти невозможно писать светло и просто, всюду это самое «и скучно, и грустно, и некому руку подать» (русское сознание до бесконечности продолжает инфинитив: «морду набить», «в брюки залезть»). Некому, потому что ты – чужд.

Ощущение чужести, как и попытки самоопределения, как и «дефицит культуры», рождается из-за переходности, неоформленности социальной ситуации. Попсовые, рыночные проявления этой тенденции (припев «Я повсюду иностранец» в песне В. Меладзе, изгойство парижского араба Муссы в фильме «Ангел-А» Люка Бессона и проч.) тоже неслучайны, так как нетерпимость к не своему, будь то фашизм, религиозный фанатизм, бунты подростков, активизирована во всем мире. Она толкает к сбиванию в стаи («Мы не гопники, мы партизаны».), в которых героические побуждения, лихие лозунги и стремления уживаются с физической и моральной грязью. На реализм это все-таки похоже мало. Это похоже на поиск. Поиск, который исторически можно сопоставить с европейским барокко, с его акцентами на парадоксальность восприятия мира, ощущаемого как метаморфоза, бездорожье, раздробленность.

Если онтогенез наложить на филогенез, барокко как раз будет соответствовать переходному, пубертатному возрасту. Обозначенные в современной, в основном молодой, прозе перетекания, шатания, образная и содержательная раскованность, девальвация основных идеалов, двуликость действительности – всё это уже пройдено барочной культурой, основанной на неустойчивости и противоречивости эпохи. Гамлетовское (предвестие барокко) «Распалась связь времен» звучит у Nobody01 как «двухтысячные оказались похмельем. Мой век весь вытек». Интонация и там и там – едина. «Новый реализм» оказывается вписанным в барочное миропонимание, противоположное всякому реализму и классицизму, совмещающее реальное и иллюзорное. Внешнюю типичность, банальность жизни герои «нового реализма» ощущают как нечто исключительное, апокалиптическое. Они остро переживают свою трагическую несовмещаемость со средой и от этого мстят окружающему, прячутся, убегают от него. Слияние романтического и реалистического начал в «новом реализме» дополняется очевидными инъекциями необарокко (в общем-то не выходящего за пределы постмодернизма).

В первую очередь необарокко проявляется в отсутствии какого бы то ни было единого и авторитетного идейного поля. Новореалистическим произведениям характерна фрагментарность, биполярность, отчаянное желание персонажей всему, в том числе самим себе, противостоять.

Во-вторых, необарокко в «новом реализме» сказывается как эстетика избытка (у В. Пустовой истинно ново в реализме то, что избыточно), доведение некоторых элементов до предела: гипертрофия телесности как в ипостаси отвратительного, унижающего, связанного со смертью и болезнью, так и в гедонистическом, «наслажденческом» проявлении («Поколение “Лимонки”», «Переходный возраст», «Ублюдки»). Акцентирование, концентрация страшного, нелепого на контрасте (контраст – свойство барокко) с приободренной, залихватской авторской речью (В. Алеников, Д. Новиков). Избыточность сюжета у А. Слаповского (барсетка неудачливого дельца, оборвавшаяся в руки мальчику Килилу, дает старт уж слишком многочисленным, плотно вставшим событиям).

Кстати, присущая необарокко фрагментарность, дробность, метонимический перенос с целого на деталь, избыточность деталей – все это определяет и длинноты сенчинских «Афинских ночей», пьяный монтаж действительности, модифицированной в сознании героев и алкоголем, и общей рефлексией неустойчивости. Можно отметить также необарочные мотивы пустоты и отсутствия («Поколение “Лимонки”», nobody01@inbox.ru).

Все это говорит об эклектичности, полихромии «нового реализма», который вполне конкретен в своих определяющих признаках, касающихся не столько стиля, формы и жанра (жанры здесь, как и в барокко, размыты), сколько главных проблем, настроений, тем, чувствований. Новый реализм – нечто между постмодернизмом и тем, что нас ожидает, не окуклившиеся в метод предчувствие и предвкушение. Пока этому направлению свойствен модернистский, пессимистический взгляд на мир, положение «между», «посередине», тотальное недовольство. Однако мы слишком скоро хотим затихания, глади и спокойствия, которые еще должны созреть. Будем пока доживать переходный период. И обязательно его переживем!

2006

Примечания

1

Междометие, здесь – «Как дела?».

2

Наркоман.

3

Общество (араб.).

4

Обращение к мужчине (авар.).

5

Улица 26-ти Бакинских Комиссаров в Махачкале.

6

Милостыня (араб.).

7

Обращение к женщине (авар.).

8

Наслаждение (тюрк.).

9

Спасибо (авар.).

10

Обезьяна (тюрк.).

11

Спокойствие (араб.).

12

Скотина (араб.) ; [хI] – глухой щелевой мягкий согласный звук; [чI] – альвеолярный звук, похожий на сжатое [ч]; [кI] – заднеязычный звук, похожий на усиленное [к].

13

Слава Богу (араб.).

14

Нечистое вещество, оскверняющее человека (араб.).

15

Обрезание (араб.).

16

Звук, соответствующий английскому [h].

17

В исламе – решение, выносимое по какому-либо вопросу муфтием или специалистом в области исламистского права (араб.).

18

В шариате – запретное действие (араб.).

19

Род, клан в Дагестане.

20

Устаз – учитель, наставник тариката (араб.). Тарикат – путь познания Бога, суфийский исламский орден, популярный в Дагестане.

21

Контртеррористическая операция.

22

Убери (авар.).

23

Форма отклика на зов, вроде «что?» (авар.).

24

Счастливого пути (авар.).

25

Междометие, выражающее восторг.

26

Пощади (тюрк.).

27

Царство ему небесное, букв.: Да смоются его грехи (авар.).

28

Ты чей сын? (авар.)

29

Сын Ахмеда, сына Мусы (авар.).

30

Черт-те что, чепуха (авар.).

31

Мусульманский брачный обряд (авар.).

32

В горы (авар.).

33

Пост (араб.).

34

Разговоры (авар.).

35

Междометия-восклицания (авар.).

36

Прости, Господи (араб.).

37

Джахилия – первобытное невежество, предшествующее принятию ислама (араб.).

38

В исламе – неверие, приводящее к саморазрушению личности и общества.

39

В исламе – лицемерие, внешняя показная приверженность к добру, скрывающая злые намерения (араб.).

40

Сообщество верующих (араб.).

41

Юноша, мальчик (авар.).

42

Хев – гора (лезг.).

43

Тау – гора (тюрк.).

44

Поминание имени Аллаха.

45

Поминальные мероприятия (авар.).

46

Ритуальное проговаривание: «Нет никакого божества, кроме Аллаха, а Магомет – пророк Его» (араб.).

47

Пусть достанется духу Хасана (авар.).

48

Присказка от сглаза, как «тьфу-тьфу».

49

Царство ему небесное (араб.).

50

Что случилось? (авар.).

51

Прости, господи (араб.).

52

Общее обозначение ритуальных обрядов.

53

Моя дорогая, поди сюда, ма´мина (авар.).

54

Сокращенное «лаилла…» – нет бога кроме Аллаха.

55

Утреннее приветствие (авар.).

56

Дура (авар.); [гI] – звонкий щелевой согласный звук.

57

Примирение (араб.).

58

Жертва (араб.).

59

Собралась? (Аварское приветствие.)

60

Преславен Аллах (араб.).

61

Свистопляска (авар.).

62

Гость в Дагестане.

63

Люди (авар.).

64

Мать (авар.).

65

Танцуй (авар.).

66

Примирение (араб.).

67

Стыд-совесть (авар.).

68

Обращение, здесь – «Ты что!».

69

Грех, запрет (араб.).

70

Благодаря Аллаху (араб.).

71

Последние времена (авар.).

72

Пустите, пустите (авар.).

73

Успокойся (авар.).

74

Вот, вот (авар.).

75

Дорогие товарищи (авар.).

76

Сучка, гулящая (авар.).

77

Чушь (авар.).

78

Девчонка (авар.).

79

Ах, мое сердце! (авар.)

80

Уполномоченный Шамиля на определенной территории (араб.).

81

Давай-давай (авар.).

82

Брысь (авар.).

83

Площадь.

84

Законы (авар.).

85

На корточках (авар.).

86

Духовное лицо, письмоводитель и судья в ауле (араб.).

87

Шамхалами называли правителей Дагестана с VIII до XIX в.

88

Пастухи (авар.).

89

Койсу – река (тюрк.).

90

У Колин прекрасная профессия, / она занимается скелетами (англ.).

91

Ольга Славникова. К кому едет ревизор? Проза поколения next // Новый мир. № 9, 2002.

92

Мария Белинская, Кирилл Корюкин. Платье для чтения вслух // Ведомости. Пятница. 3 августа 2007.

93

Там же.

94

Литовская М. А. Творческое поведение писателя как форма автокомментария: случай Алексея Иванова.

95

Наталья Иванова. Сюжет упрощения // Знамя. № 6, 2007.

96

Сергей Шаргунов. Кровавая колонка // Медведь.

97

З. Прилепин. «Милый мой щелкунчик, дорогой мой щелкопер» // Glamour. № 12, 2007.

98

З. Прилепин. Атака клонов. Теплая зима 2007-го // Большой город. № 5 (127), 2007.

99

Знамя, № 9, 2005.

100

Знамя, № 8, 2006.

101

Знамя. № 11, 2008.

102

В. Козлов в интервью журналу «ШО», декабрь 2008.

103

Профиль. № 14 (83), 2009.

104

Игорь Свинаренко // Газета. ру. 16.10.08.

105

«Известия» от 17.10.08.

106

День литературы. № 10 (146), 2008.

107

Дружба народов. № 11, 2008.

108

Знамя. № 4, 2008.

109

Знамя. № 5, 2008.

110

Континент. 2005, № 125.

111

Московский вестник. 2005, № 3.

112

Альманах «Литрос». 2004, № 4.

113

Пораженцы и преображенцы // Октябрь. 2005, № 5.

114

Новая критика распрямила плечи // Континент. № 128, 2006.

115

О тенденциозности в литературной критике // Континент. № 128, 2006.

116

Новый-преновый реализм, или Опять двадцать пять // Знамя. 2006, № 6.

117

Поминки по новому реализму? // Урал. 2006, № 11.

118

Случай нового реализма // Континент. № 128, 2006.

119

Знамя. 2006, № 7.

120

Наш современник. 2005, № 3.

121

Ксения Духовая. Игры в любовь; Татьяна Владимирова. Четыре маленьких рассказа // Новый мир. 2006, № 8.

Content

Алиса Ганиева
Салам тебе, Далгат! (сборник)

Салам тебе, Далгат!

Салам тебе, Далгат! Повесть

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Шайтаны Рассказ

1

2

3

4

5

6

Дагестанские очерки

Кавказский человек на rendez-vous

Как ирландец дагестанских коров доил

Путешествие к темной речке

Чохто, адаты и тухумы

Про ясли и зрелища

Про детей, хинкал, вызывание дождя и прочие мелочи

«Лучший город России»

Про соседей и переселения

Люди и Каспий

Приморские раскопки

Послесловие

На полях литературы

Про прически, трубки и жилеты: как поэту выделиться в толпе?

Хрестоматийный глянец

Вчера не догонишь, от завтра не уйдешь

Не лезь в пекло вперед батьки

И скучно, и грустно О мотивах изгойства и отчуждения в современной прозе

Примечания