Алиса Ганиева

Жених и невеста

© ООО «Издательство АСТ», 2015

* * *

1. Бутыль незнакомца

Когда мы, промокшие, вбежали в полупустой вагон и плюхнулись на ободранную скамейку, Артур, не переставая, смеялся:

– Вы сумасшедшие! Политсобрание в двадцать первом веке!

В окна электрички тарабанил дождь. Мы ехали на дачу к каким-то богемным друзьям Марины, с которой я работала в подвале московского суда, подшивая и переписывая бумаги. Платили нам крохи. Писанина сводила пальцы до боли, ладони пачкались въедливыми чернилами. Но мы почему-то считали эту бессмысленную пытку какой-никакой, а практикой.

Артур, Маринин приятель, с удовольствием слушал про наши судебные нравы. Он уже куражился, хотя вроде и не выпил. Хохотал, переспрашивал, в запале хлопал себя по ляжкам.

– Бомба, это бомба!

– Да, Артурчик, это не фантастика, – кокетливо поддакивала Марина. – Начиная с этой недели, мы приходим на полчаса раньше, чтобы всем коллективом на планёрке обсудить мировые новости. Крепче сплотиться против врага.

– Какого врага?

– Опасного врага, ощерившего гнилую пасть, – чеканила Марина, – который мечтает разбить наши скрепы.

– Духовные скрепы?

– Разумеется, духовные, Артурчик.

Двери, ведущие в тамбур, со скрипом раздвинулись, и вошёл довольно неотёсанной наружности человек с аккордеоном, в резиновых сапогах. Он играл что-то плаксивое, мелодия казалась знакомой, и я чуть было не наклонилась к Марине за подсказкой. Но, устыдившись своего невежества, вильнула ногой и раздумала.

– А вы, Патя, давно в Москве? – обратился ко мне Артурчик сквозь звуки аккордеона.

– Год! – закричала я ему в ухо, перегибаясь через Марину. – Мне старший брат предложил попробовать поработать в Москве.

Я, правда, не стала уточнять, что, собственно, на год меня и приглашали, и вот он уже истёк, и мне, по всей видимости, придётся возвращаться домой в свой посёлок.

Так и не угаданная мною мелодия уплывала от нас по проходу в соседний вагон, за стёклами мчался, подпрыгивая в брызгах дождя и не желая нас отпускать, июньский город. Было довольно прохладно для лета. Марина куталась в кофту и зачем-то разъясняла Артуру:

– Учти, твою самбуку Патя пить не будет. Она непьющая. У них же в стране это… мусульманство. Правда, Патя?

Марина никак не могла выучить, что я вообще-то не иностранка и пить себе не запрещаю. Но я решила не перебивать.

– И приставать к ней тоже нельзя, – продолжала Марина, – а не то от неё женихи откажутся.

– У тебя что, много женихов? – заёрзал от восторга Артур.

– Да нет у меня никаких женихов! – возмутилась я.

Марина, конечно, имела в виду тех нескольких недотёп, с которыми я таскалась на свидания. Один набрёл на меня в сетевой группе и стал сыпать цитатами из книг по достижению успеха и популярной психологии. Строил из себя опытного мыслителя. Разузнав, что зазнайка из моих родных краёв, я оживилась и согласилась из любопытства встретиться.

О, какая же это была ошибка! Кавалер оказался высоким, но большеголовым, с неприятно мелкими глазками. Я подумала было бежать прямо с места встречи, но он приметил меня издали и замахал свёрнутым в трубочку журналом «Деньги». Видно, угадал по фотографии.

– Чем промышляешь? – задал он сразу довольно странный вопрос.

– Ничем. Я ведь не промышленник, – выдавила я, раздражаясь.

Мы уже двинулись по улице и прошли несколько шагов, прежде чем он отреагировал:

– Как сказал Гилберт Честертон, человек, который хотя бы отчасти не юморист, – лишь отчасти человек.

Мне стало смешно, что он снова блеснул цитатой. Как будто он целыми днями заучивал их из толстого сборника.

– Читаешь «Деньги»? – кивнула я на журнал, чтобы что-то сказать.

– Нет, я их делаю, – ухмыльнулся он назидательно, явно любуясь своей остро́той.

И тут же, как будто опровергая самого себя, остановился у самого дешёвого, набитого народом фастфуда:

– Приглашаю!

Дальше были мучительные сорок минут в очереди на кассу, а потом ещё за общим столиком с подростками-скейтбордистами. Большеголовый продолжал душить меня афоризмами, позыркивать своими черничинками и скрипеть картонным стаканчиком кофе по рассыпанному на столике сахарному песку. Он твердил, будто в его родном селе девушки так мучительно хотят за него замуж, что без конца плетут ахинею о том, как он им якобы названивает. Взбудораженные родители девушек потом прибегают к его домашним и жалуются: мол, ваш молодец вконец замучил наших дочек звонками, так пускай теперь женится. Но большеголовый тот ещё воробей, так просто в ковш не залезет. Да, иногда он и вправду по слабости даёт девушкам повод надеяться, но, как сказал Уинстон Черчилль, дурак тот, кто ни разу не ошибался…

Под конец он сделал царственный жест: заявил всё так же покровительственно, что мы сейчас немедленно отправимся в торговый центр выбирать ему брюки. Как будто приобщал к святыне. Я вскочила и забормотала, что никуда не пойду и вообще страшно спешу на рабочую встречу. Хотя какая у меня могла быть рабочая встреча? И сбежала не оборачиваясь. Он потом звонил, писал: «Как тебе я?», потом, не дождавшись: «Ты очень странная. У тебя поистине жуткий характер», потом: «Как жизнь, деловая?» и окончательно выдохся.

Не успела я отойти от этого дурацкого эпизода, как меня вызвал брат, у которого я живу. Объявил, что его начальник на химическом предприятии, наш земляк, собрался меня знакомить со своим то ли внуком, то ли племянником. Это было странно, но я, конечно, не возражала.

Меня забрали вечером у суда. За рулём был шофёр, а сам начальник брата расположился вместе со мной на заднем сиденье. Это был бодрый пожилой мужчина, на вид лет шестидесяти, но на деле разменявший уже восьмой десяток. Сканировал меня хитрющими глазами, выспрашивал про мою работу, а потом с упоением, то и дело хихикая про себя, зажурчал о своей. Можно было подумать, что он не отделом химического предприятия заведует, а волшебным лесом с единорогами.

Уже в ресторане, угощая меня царскими блюдами (запечённый под сырной шапкой язык, сваренная с коньяком взбитая телятина, осётр в лаваше и так далее, и тому подобное), дед вдруг разоткровенничался:

– Я за все свои восемьдесят три года ни разу не был влюблён.

Я поразилась:

– Ни разу? Но у вас жена, внуки!

– Ну и что, – лукаво прищурился он, – я женился только потому, что мама, упрашивая меня завести семью, начала снимать платок. Вы сами понимаете, позор для горца, если мать при нём разматывает платок. – Я понимала плохо, но он продолжал: – Смирился. Женился. И сколько же моей жене пришлось вытерпеть! Да я и до неё гулял.

И он поведал, как, будучи молодым, участвовал в качестве лётчика-истребителя в одном международном конфликте между арабами и евреями. Советы к этой операции официально отношения не имели и, чтобы хоть как-то замаскировать своё вмешательство, мобилизовали лётчиков из национальных республик. Именно для того, чтобы те переговаривались по рациям на своих языках, а чужая разведка принимала их за арабов.

– Как же вы друг друга понимали? – удивлялась я этой провальной затее. – Вряд ли кто-то ещё из лётчиков знал, например, ваш лакский. А если вы все говорили по-русски, то в чём смысл маскировки?

Но старик меня не слышал, он упивался воспоминаниями. На их военной базе в столовой работала некая Маша, писаная русская красавица. У Маши был жених из местных, но ей хватило одного-единственного вальса с моим стариком, тогда ещё бравым лётчиком, чтобы забыть жениха напрочь. Она ходила за ним по пятам, отравляя своей красотой, но он не сдавался.

– Перед самой моей демобилизацией, в последнюю ночь, Маша пришла ко мне и пролежала… Сейчас я могу спокойно об этом говорить… пролежала на моей кровати голая, умоляя принять её невинность. Но для меня это всегда было под запретом. Я никогда не портил девушек. Она понимала, что видит меня в последний раз, плакала, чуть ли не на коленях просила оставить ей на память этот подарок. Наутро я отправил её из своей комнаты в прежнем, нетронутом виде.

– Но вы её ужасно обидели! – вырвалось у меня. – Наверняка быть вот так вот отвергнутой – ужасная рана.

– Она потом мне в этом как раз призналась.

– Вы её встретили?

– Через двадцать семь лет в московском метро. Еду в вагоне, а напротив меня сидит грузная такая, побитая жизнью незнакомая женщина, смотрит на меня не отрываясь и плачет. Слёзы текут ручьями. Потом поезд остановился, она поднялась. Мне тоже нужно было выходить. Мы пошли друг за другом в одну сторону, к эскалатору. Двинулись через ступеньку, рядом: она выше, а я за ней. И тут она оборачивается и молча обнимает меня. Так мы до самого верха и простояли.

– Это была Маша?

– Да, по сравнению со мной она очень сильно изменилась. Мы завернули в кофейню и долго болтали. Она рассказала, что стала встречаться со своим женихом, и тот меня ненавидел. Пока не обнаружил после свадьбы, что жена девственница. Он же был, как и все, уверен, что я с ней гулял. Зауважал меня за сбережённую невесту. Поминал, оказывается, добрым словом. Но жизнь у Маши сложилась нехорошо. Ни любви, ни радостей. Тяжёлая работа, хозяйство. Муж запил. А вот если бы у бедняжки была та ночь, если бы я тогда поддался, она, кто знает, была бы счастливее.

Пока я слушала старика и ела, мне думалось, что он, конечно, преувеличивает. Пускает пыль в глаза. Что, кстати, довольно странно, учитывая его роль дедушки-свата. И где же в конце концов внук или племянник? Но никто не появлялся.

– Сколько вам лет? – спросил вдруг старик.

– Двадцать пять.

– Очень жаль, очень жаль. – Он изменился в лице, опуская глаза в тарелку. – Я хотел познакомить вас с внуком, но вы старше него.

Я ощутила едкую досаду не то на неделикатного старика, не то на брата, который не прояснил эту деталь гораздо раньше.

– И вообще, внук давно живёт с подружкой. Мне это не нравится, вот я и решил вмешаться. Но вы, к сожалению, на целых два года его старше. Засиделись в девушках.

Когда я на следующий день рассказала об этом брату, тот и сам на меня напустился:

– Конечно, он прав! Скоро на тебя никто не посмотрит!

– Не надо копировать свою маму, – вмешалась Люся.

Люся – это русская жена брата, отчего мои родители до сих пор на нервах. Перед свадьбой до самого последнего момента выжидали, не рассылали приглашения – вдруг сын передумает. Маме всё время чудится, что от чужих женщин добра не жди. Что её любимого сына бросят, облапошат, высосут из него кровь, вытянут жилы. К тому же Люся никак не рожала. Они с братом объездили всевозможных врачей, те хором твердили, что оба супруга в совершенном порядке, но забеременеть Люся всё равно не могла. Папина мама, моя бабушка, звонившая по этому поводу из нашего посёлка, заключила, что царя небесного нужно как-нибудь умилостивить, съездить за амулетом-сабабом[1] к шейху и тогда, может быть, он соблаговолит… Брат только посмеялся.

Электричка затормозила на нужной нам станции, у влажного лесочка с одинокой платформой. Дождь уже прошёл. Мы спустились с платформы на дорожку, соображая, куда свернуть. Из-под дерева за нами внимательно наблюдал мужчина лет пятидесяти ничем, кроме зелёного плаща, не примечательный. Марина заметила его и закричала:

– Простите, пожалуйста, а дачный кооператив в какую сторону?

– Дачный? Сейчас объясню, – добродушно откликнулся мужчина и похлюпал по травке навстречу. – Идите прямо по дорожке, потом сверните налево и у шлагбаума, не доходя до забора, снова сверните, только направо. Запомнили?

– Прямо, налево, направо, – затараторил Артур.

– А вино у меня не купите? Домашнее, сам делаю.

Мужчина вытащил из непонятно откуда взявшейся старой авоськи большую бутылку с самодельной этикеткой, на которой виднелась буква «Икс», а дальше неразборчиво.

– Нет, спасибо, конечно, но мы у незнакомцев вино не берём, – отрезала Марина.

– А почему нет? – заартачился Артур. – Давайте купим, я заплачу.

– Дело не в деньгах, – нахмурилась Марина, но мужчина в зелёном плаще уже передавал, улыбаясь, бутылку Артуру.

Весь оставшийся путь, пока не дошли до нужного дома, мы молчали и ёжились, как будто после ссоры. На крыльце курили несколько человек в фетровых котелках и с пирсингованными губами. Артур остался с ними, а мы вошли по скрипучим доскам на деревянную веранду с большим, заставленным стопками кухонным столом, старой плитой, приземистым холодильником и непонятными рогожами, беспорядочно сваленными на пол. На рогожах маленькими кучками сидели или лежали гости и увлечённо общались, не обращая на нас никакого внимания. Я уже думала, куда бы мне притулиться, как к Марине подлетел огромный рыжий детина, поднял её в воздух и закричал:

– Пилорама приехала!

Я удивилась и только хотела спросить, что это за кличка, как Марина начала меня представлять как свою подругу.

– Она чеченка! – заорал ворвавшийся Артур.

– Я не чеченка, – решила я уточнить.

– Черкешенка? – манерно поинтересовался худющий, как молоток, брюнет в бесформенном вязаном свитере.

– Юрий, известный общественный деятель, – представил его рыжий детина.

– Но там, где Терек протекает, Черкешенку я увидал, / Взор девы сердце приковал… – продекламировал Юрий.

– Можно сказать, почти угадали, – махнула я рукой. – Я из тех краёв.

– А я воевал на Кавказе. И даже был ранен, – так же манерно заявил Юрий.

Мы неожиданно оторвались от Марины и рыжего и оказались, как и прочие гости, сидящими на рогоже.

– Это было в девяностые… Вы не поверите, я был русский офицер, но я сочувствовал горцам, их свободолюбию.

– Кажется, вы путаете девяностые с девятнадцатым веком, – засмеялась я, видя, как он завирается.

Брюнета это задело. Он поднёс рюмку с брусничной, кажется, настойкой к красным губам и глянул искоса.

– Вот вы хихикаете, а сейчас у вас есть реальный шанс донести до российской элиты, чего хочет Кавказ, – прогудел он томно и глухо, явно имея в виду под элитой себя самого.

– Вы такие громкие слова произносите. В смысле, чего хочет? Того же, чего и остальные, наверное. Работающей системы.

– Законов?

– Ну, в том числе. Правда, идеальные законы у всех свои…

– А вы знаете, в вас есть что-то аристократическое… – Он взял мою руку и неожиданно поцеловал её. – Представляете, какой будет фурор, если мы заключим брак.

– Почему фурор?

– Известный общественный деятель и чеченка.

– Дагестанка.

– Тем более! Но вы, наверное, невинны…

Я засмеялась его прямолинейности.

– Вас опекают, контролируют? Каждый месяц на проверку к гинекологу? – продолжал он дознание.

Я чуть было не фыркнула: «С чего вы взяли?», но потом осеклась, решив для безопасности согласиться.

– Да, вообще-то проверяют.

– И братья строгие?

– Строгие, – отозвалась я эхом, вспомнив, как легко брат отпустил меня с Мариной.

Юрий со вздохом откинулся назад. Я озиралась вокруг. Народ собрался молодой, но разномастный. Прямо на кухонном столе, болтая ногами и чокаясь банками энергетика, сидели двое полумальчиков в лёгких льняных пиджачках. Рядом, зажав между ногами бутыль, ту самую, купленную у случайного виноторговца, жестикулировал Артур. Марина сидела поодаль с рыжим детиной и неподвижной шатенкой в старомодной пышной юбке и с кукольным лицом. Какие-то люди вбегали и выбегали, а к нам, переступая через расставленные на полу блюда с закуской, подбирался мужчина с лысой макушкой и тоненьким хвостиком.

– Юрий, Юрий, – зашептал он, опускаясь на колени и хватая худого Юрия обеими руками за плечи, – представляешь, говорят, здесь этот, Кичин.

– Ну и что же? – причмокнул тот.

– Да он же нерукопожатный. Ему же весь мыслящий интернет мечтает морду набить. Продажная скотина. Лебезит, прогибается перед центральной линией, хоругви носит. На меня донос написал, что у меня гражданство двойное. А я, между прочим, и так бы отчитался признательным заявлением, как положено, – стрекотал хвостатый.

– Я его не боюсь! – Юрий рубанул воздух рукой.

– Да и я не боюсь, он сам по себе тихонький, забьётся в угол с водкой и сидит. Но с ним будут какие-то леваки, они-то совсем распоясанные.

На веранде и вправду появились новички. Бесцветный, слегка косоглазый юноша с растрёпанными каштановыми волосами и двое вполне мирных парней в джинсовых куртках и ярких майках с серпами и молотами.

– А выглядят они безопасно, – заметила я.

– Прошу прощения? – обратил на меня внимание хвостатый.

– Я – Патя.

– Прекрасная воительница с гор, – вставил фантазёр Юрий, снова целуя мне руку.

С другой стороны возник Артур с полным бокалом.

– Патя, а что ты не пьёшь, не закусываешь? Я что, зря вина купил? Очень вкусное.

Я приняла бокал. Бутыль пошла по кругу. Я видела, что и Марина тоже себе подливает. За пасмурными окнами меж тем уже бродили сумерки.

Тут девушка в пышной юбке вдруг потеряла свою неподвижность, вышла на середину веранды и громко предложила:

– А давайте вызовем духов! Это забавно, вот увидите!

– А не опасно? – засомневался Юрий.

– Давайте, давайте! – пробасил один из левых парней.

Чьи-то голоса, то ли леваков, то ли рыжего, уже предлагали вызвать Сталина, полумальчики в льняных пиджачках раздобыли большой лист бумаги и рисовали на нём буквы. Девушка, затеявшая всю суматоху, и один из тех, что до этого курил на крыльце, бродили по веранде в поисках старого блюда для спиритического сеанса.

– Что за идиотизм, – возмущался хвостатый, – пускай Кичин сам вызывает своего Сталина!

– Ну что ты, это может быть любопытно, – играл бровями Юрий, уже поменявший рюмку с брусничной на поднесённый Артуром бокал вина.

– Надо сесть в круг и взяться за руки, – распоряжалась Марина. Встретившись со мной взглядом, она подмигнула и поманила к себе.

– Ну, сейчас начнётся, – зашептала она мне в ухо, когда я приблизилась, – станут спрашивать о судьбах России, кто будет у власти, случится ли революция и в чём смысл жизни. Перессорятся, переорутся.

– И зачем это надо? – поразилась я.

– А поржать, зачем же ещё. Кстати, ты что с хозяином не здороваешься?

– А кто хозяин?

Марина показала на загорелого молодого мужчину с лицом, слегка напоминающим лошадиную морду, который сидел в тени на рогоже и наблюдал за приготовлениями. Непонятно, как я умудрилась его не заметить. Тем более что мы были знакомы. Его звали Ринат, он был то ли башкиром, то ли татарином и как-то раз подвозил нас с Мариной после работы. Мне даже казалось, что он за ней ухаживает. Очень приятный мужчина.

– Пойду поздороваюсь, – воодушевилась я. Мне не хотелось возвращаться к Юрию.

– Если дух явится, я ему исповедуюсь, – игриво хохотнул Артур, когда я проходила мимо.

– Вам бы не помешало. Но – не здесь, а в церкви, – осадил его тот, кого хвостатый называл Кичиным. – А я в этом сатанинстве не участвую.

– Тогда иди и сдай всех, кто участвует! – крикнул хвостатый, роясь в холодильнике. Неясно, как он оттуда что-то услышал и почему всё время менял мнение – то против затеи, а то неожиданно «за».

Кичин ничего не ответил.

– Правильно, не отвечай, – подоспел к нему Юрий, по-буратиньи сгибая острые коленки, – не надо раздувать свару. Это на руку врагам России.

– Юрий, ты на чьей стороне? – разозлился хвостатый, захлопывая холодильник.

– Тише, тише! – требовала Марина, как будто всерьёз нервничая. – А то не получится! У духов своевольный характер, они обидчивые.

Ринат тем временем поднялся мне навстречу и прямо и просто сказал:

– Я знал, что ты придёшь. Пойдём туда, где нешумно.

И мы вышли с веранды в коридорчик, прошли мимо ванной комнаты с пустыми дверными петлями и стальной газовой колонкой с торчащими трубами. Ринат стал подыматься по лестнице, не оборачиваясь. Я шла за ним.

Поднявшись, мы попали в мрачную комнатку, оклеенную пропахшими плесенью старыми обоями. У стенки горевала холодная печка, а напротив синел выцветший диван времён застоя.

Мы молча сели на этот диван и вперились в печку. Ринат держал бокал с разлитым Артуром вином.

– Почему говорят – «истина в вине?» – заговорил он наконец.

– Потому, что горькая?

– Потому что пьёшь и тебя видно в истинном свете, – тихо ответил Ринат.

– Ну не знаю…

Внизу раздались крики:

– Двинулась! Двинулась!

– Вот ты, – продолжил Ринат, так же уставившись на печку, – для меня вся известна.

– Из-за вина?

– Нет, из-за сна. Я сон видел. Но сначала надо чокнуться.

Он обернулся ко мне своим беззащитным лошадиным лицом, на котором в сером вечернем свете сверкали серо-голубые радужки. Мы чокнулись. А потом он медленно забрал у меня бокал, нагнулся, поставил оба бокала на пол, снова разогнулся, обхватил меня руками и начал всё так же медленно опрокидывать на диван. Я почувствовала, как покрываюсь мелкими дрожащими мурашками немого страха, но в голове при этом было совершенно пусто. Я упала навзничь и лежала так, таращась в потолок. Ринат придавил меня сверху и тоже не двигался, только дышал спокойно и глубоко, как будто спит. Мелькнула и пропала мысль, что кто-то может подняться, заглянуть и раздуть сплетню, но страх ушёл. Пересиливало странное космическое спокойствие. Меж тем, я чувствовала, как тело продолжало мелко дрожать.

– Вот я сейчас ничего не смог, – неожиданно произнёс Ринат.

– Чего не смог?

– Ничего с тобой сделать. У меня всегда так, когда есть чувства. А когда чувств нет, то сразу всё получается.

– А с чего ты решил, – странным для самой себя ленивым голосом поинтересовалась я, – что со мной надо что-то делать?

– Я же говорю – сон. Мне снилось, что я у себя в деревне, в Поволжье. Я вышел во двор, а время было сразу после восхода, и увидел на дереве большое гнездо. А из гнезда бесёнок выглядывает. Верх у него как у девочки, а низ как у козы. Эта полудевочка-полуживотное вылезла при виде меня из гнезда, спрыгнула с дерева и ушла в землю, как змея. Тогда я поднял с земли палку и стал тыкать в нору, которую она проделала. Мне нужно было её выманить. Тогда девочка-бесёнок вылезла с другой стороны и говорит: «Если ударишь палкой по забору три раза, исполнится любое твоё желание». И тогда я взял палку, ударил ею об забор три раза и загадал, чтобы ты сегодня приехала на дачу. Так и случилось.

Мне стало не по себе, но я всё так же лежала под Ринатом и смотрела в немытое окно, за которым в наступившей тьме шарил по листьям дождь.

– А после того как я постучал палкой, дверь у нашей соседки открылась, она вышла на крыльцо и стала озираться по сторонам, чтобы узнать, откуда шум. Но меня она не видела, хотя я стоял на виду. И в этот момент я совершенно точно понял, что вовсе я не во сне, а на самом деле и въяве в своей деревне. Думаю, если бы я потом позвонил соседке и спросил, слышала ли она на рассвете стук и выглядывала ли на крыльцо, она бы ответила «да».

– Почему ты не загадал другого желания? – услышала я свой собственный вопрос. Голос у меня был на удивление уверенный.

– Не знаю. Наверное, твои горные духи пересилили моих речных.

У меня голова пошла кругом, я чувствовала, что помимо воли начинаю верить в эти диковинные речи. Внизу неразборчиво галдели, выделялся бас рыжего детины.

– Если ты веришь во всю эту мистику, почему ты не с ними, не внизу? – пришло мне вдруг в голову.

– Потому что они там говорят с собственными страхами, а это неинтересно.

– Но ты всех их позвал в гости…

– Ради того, чтобы пришла ты. Только для этого.

Испуг, уже овладевший моими невидимо трясущимися ногами, наконец нашёл дорогу к сознанию. Я стала выбираться из-под Рината. Он покорно дал мне освободиться. Но вместо того чтобы спуститься к остальным, я взяла свой бокал с пола и снова села. Ринат следил за мной, устроившись в другом углу дивана.

– Тебе нравится Юрий? – спросил он вдруг.

– Нет. То есть – да, он милый, но такой самовлюблённый. Мнит себя богом.

– Ты думаешь, это плохо?

– Ну да, считается, что гордыня – это грех.

– А ты не думаешь, что Юрий просто выпил вина и познал истину?

Я уже поняла, что Ринат – сумасшедший, поэтому не стала спорить.

– Он в отличие от нас не отделяет себя от Бога, мы все должны к этому стремиться, – пояснил он.

– В смысле?

– Ты знаешь притчу о том поэте, который в своём опьянении стал кричать: «Я Бог! Я Бог!» Его ученики решили, что поэтом овладел сатана, и набросились на него с ножами. Но вместо того чтобы ранить учителя, изрезали сами себя.

– Почему?

– Потому что поэт утратил свою личность, он слился с Богом и превратился в зеркало. Удары ножей, которые предназначались поэту, все достались самим же ученикам.

– Ты бы тоже хотел утратить личность? – обернулась я к Ринату.

– Я не могу, хотя пытаюсь изо всех сил.

Он тоже потянулся за бокалом и сделал глоток. Потом посмотрел на меня внимательно и пробормотал:

– Волосы…

– Что?

– Волосы на лице. Убери волосы, убери волосы! – бормотание его постепенно переросло в крик.

Я испугалась и вскочила с дивана, стряхивая со лба короткие пряди.

– Избавься от них. Волосы – это множество. Множество прячет лицо единства.

– Ну знаешь, Ринат, – обиделась я, – это уж совсем бред.

И побежала вниз по лестнице. Сердце у меня колотилось. Мне казалось, что Ринат сейчас догонит меня и убьёт.

Внизу я нащупала дверь на веранду, но та почему-то не поддавалась. Меня объял настоящий панический ужас.

– Откройте, откройте! – заголосила я, дёргая дверь за ржавую ручку.

– Это Патя, – послышался Маринин голос.

– Не верьте, не впускайте! – закричал кто-то из мужчин, кажется, Артур. – Он притворяется Патей, делает вид!

– Да, дух хочет нас обмануть, – заговорили все хором.

– Пожалуйста, – умоляла я, – не сходите с ума, мне страшно!

– Да, ребята, это не Патя, она бы так не вопила. На неё не похоже, – снова подала голос Марина.

Они все, я знала, столпились у двери и держались за ручку с другой стороны, и мои рывки их только подзадоривали.

– Патя… – позвал меня сзади Ринат. Сердце рухнуло в пятки. Я опёрлась спиной о стену и закрыла лицо руками. Но Ринат меня не тронул. Я слышала, как он прошёл мимо и несколько раз хлопнул ладонью в дверь. С другой стороны заохали и загудели.

– Испугались, все испугались, – тихо сказал он.

Я осмелела и убрала ладони. Лошадиное лицо Рината застыло напротив. Его было сложно различить в темноте, но по слабому табачному запаху я догадалась, что во рту у него незажжённая сигарета.

– Больше не стучит, – заметил голос с другой стороны двери.

– Нет, там кто-то есть, – предположил другой.

– Ну ладно, ребята, не будем доводить ситуацию до абсурда, – услышала я Юрия.

– С той стороны есть ещё одна дверь. В сад. Обойдём дом снаружи, – шепнул Ринат.

– Давай, – согласилась я и доверчиво подала ему руку, чтобы не оступиться.

Мой ужас куда-то улетучился, сменившись лёгкой насмешкой. И мы пошли по вечернему коридору в дождь.

2. Список невест

Поезд шёл через душную степь. К плацкартным окнам липли насекомые, и пассажиры маялись от бессонницы. Сразу после рассвета объявили о новой остановке. Из вагона, толкаясь и волоча за собою набитые хламом сумки, стали выкарабкиваться дети и женщины. На освободившемся месте появился новый высокий попутчик со знакомым Марату гордым лицом, длинными чёрными вихрами и спортивной сумкой через плечо.

Марат тотчас же вспомнил его подростковую кличку – Русик-гвоздь. Кажется, это было как-то связано с сапожником. Не вспомнить наверняка. Когда им было лет по двенадцать, они всё время подтрунивали над старикашкой, державшим обувную будку прямо на поселковом Проспекте. Проспектом называлась широкая и длинная колея, куда выходили ворота жилых домов. В дожди колея набухала и превращалась в канаву, по которой жители перебирались в калошах и на ходулях, брызгая и чавкая грязью.

Сапожник же, сидевший там в своей будке, как часовой, казался мальчикам отчего-то средоточием зла, ненавистным чудищем, заслуживающим безжалостной кары. Они взбирались на будку по двое или по трое, отыскивали любимую щель в крыше и, хихикая, совали туда пластмассовый носик кувшинчика, стянутого из уличного туалета. Вода из кувшинчика выливалась злодею сверху на голову. Некоторые ухари предпочитали бомбардировать старикашку горящими бумажными обрывками, запихивая их в ту же злосчастную щель. Сапожник, чертыхаясь, выскакивал наружу, грозил молотком, клокотал на своём наречии, пытался подпрыгнуть и схватить мальчишек за пятки.

Самым весёлым было улепётывать. Пока один отвлекал и пререкался, другие соскакивали с будки и бежали прочь, давясь от смеха. Бедолага никого не мог запомнить в лицо, но с Русика исхитрился как-то сорвать шапку, зажал её крепко под мышкой и начал горланить, размахивая торчащим из кулака колодочным гвоздиком:

– Я этот гвоздь твой башка забью!

Русик умолял вернуть шапку, но сапожник всё надсаживался:

– Гвоздь, башка! Гвоздь, башка!

Что было дальше, Марат не помнил, но кличка засела надолго, не хуже гвоздя.

– Русик, салам! – хлопнул он ладонью по столику.

Русик обернулся, и угрюмая складка на его лбу слегка распустилась. Начались, как водится, восклицания и рукопожатия. Оказалось, что он что-то преподаёт в кизлярском филиале университета и возвращается сейчас в посёлок после приёма экзаменов. Марат тут же забыл название предмета. Что-то связанное с экономикой. Ему не терпелось скорее свернуть на свежие поселковые новости.

– Что, Русик, скажи, Халилбека всё-таки посадили? Сидит?

– Ещё как сидит! В той самой тюрьме, которая в нашем посёлке!

– Надо же! До сих пор не верю!

– И наши не верят. Никто не верит. Боятся, ждут, что его вот-вот выпустят, коллективные письма пишут в защиту.

Да, Халилбек был той ещё птицей. Он не занимал ни одной официальной должности, но при этом контролировал недвижимость в посёлке и городе, а также чиновников всех мастей. Он являлся одновременно во все кабинеты, издавал собственные книги по благоустройству и процветанию всего мира, командовал бюрократами, якшался, как поговаривали, с бандитами, нянчил младенцев в подопечных больницах, кружил головы эстрадным певичкам и только больше полнел и здоровел от множащихся вокруг тёмных слухов. Без ведома Халилбека никто в округе не решался начать своё дело, купить участок, провести конференцию. Он вникал в дела, казалось бы, самые мелкие и вместе с тем стоял, если верить молве, за главнейшими рокировками, пропажами и судьбоносными решениями. Отец Марата когда-то знал Халилбека лично, но общение оборвалось после одной неприятности, даже несчастья.

Был у Марата сосед Адик. Зашуганный мальчик, которого детвора постоянно дразнила плохими словами и обзывала сыном гулящей женщины. Жил он с дедушкой. Отец ребёнка и вправду был неизвестен, а мать, спасаясь от кривотолков, скиталась где-то по России, пока не вернулась домой умирать. Адик уже заканчивал школу. Он страшно стыдился матери, но по всей видимости простил её. И после того как та довольно быстро угасла от туберкулёза, долго ещё шатался по окрестностям сам не свой.

В детстве Адика постоянно лупили ровесники. Марату приходилось то и дело по-соседски защищать его от чужих тумаков. Вот Адик и ходил за ним как привязанный, чтобы не тронули. К тому же родители Марата постоянно Адика привечали, подкармливали и жалели.

Дедушка, его воспитавший, умер чуть раньше матери. Говорили, он и построил ту самую тюрьму, в которой теперь сидел Халилбек. Он был архитектором и увлечённым арабистом, хранителем редких средневековых рукописей, не только на аджаме, но и гораздо более загадочных – тысячелетней давности, выведенных древним алфавитом Кавказской Албании на бумаге местного производства. За сомнительное увлечение дореволюционным прошлым он в своё время поплатился местом в строительном управлении и оказался сослан сюда из города. Рукописи были изъяты и отданы в советские архивы, а потом то ли уничтожены, то ли потеряны.

Впрочем, дедушку Адика Марат помнил слабо. Разве что подтяжки и случайно подсмотренный под рубашкой ортопедический корсет – наследство от битвы под Сталинградом. Бывший архитектор был нелюдим, да и дружить ему на новом месте стало не с кем. Народ вокруг ютился мелкий, чернорабочий, насильно переселённый с неприступных гор и растворённый болотной степью. Не пирог – обгоревшие шкварки с противня.

А вот сам Адик очень живо вспоминался Марату. После школы мальчик никуда не поступил, слесарничал, сразу женился на подобранной Маратовой матерью тяжелогрудой, молчаливой ровеснице. Сам Марат постоянно ссужал его деньгами, тот мямлил неуверенным тихим голосом, что вернёт и, разумеется, не возвращал. Потом Марат уехал в Москву, где устроился юристом в адвокатской конторе и то и дело, наездами, помогал Адику отбиваться от некоторых посельчан, зарившихся на его домик и пытавшихся его оттуда всеми средствами выкурить.

Перелом случился как-то летом, когда Марат приехал из Москвы и обнаружил, что у Адика, совсем ещё юнца, хоть и отца семейства, вдруг завелись приличные деньги, непонятно откуда взявшиеся. Адик утверждал, что устроился в городе, в музыкальном киоске, но эта версия была неприлично жалка. А вот денег хватило на чёрную «Ладу Приору» с красивым номером. На ней Адик раскатывал по Проспекту без всякой надобности, как бы назло всем тем, кто травил и мучил его с пелёнок. Марата он встретил в выглаженной рубашке и очень торжественно (разговор происходил на кухне) вытащил рублёвую пачку из алюминиевой банки с красной надписью: «Рис»:

– С процентами!

Марат отказался брать, но Адик разобиделся, почти разозлился. Пришлось уступить. Во дворе своего дома он затеял какую-то совершенно ненужную и спешную стройку. Твердил, будто делает флигель для гостей, хотя гостей у них с женой совсем не бывало. Жизнь они вели скрытную, смирную, даже их младенцы-погодки совсем не ревели. А потом в посёлок приехал Халилбек, у него и здесь был запертый наглухо особнячок, буквально за поворотом от дома Марата. Неизвестно, чего ему приспичило самому сесть за руль и примчаться ночью, без охраны. И как так произошло, что Адик попался ему под колёса в глухой и поздний час. Дело, конечно, замяли. Отец Марата пробовал разобраться, но с Халилбеком было не совладать. Адика похоронили.

Вот тут-то, уже после похорон, выяснилось невероятное. Марату признались шёпотом, что Адик был его, Марата, единокровным братом. И что мужчиной, от которого понесла и родила заблудшая чахоточная покойница, был его собственный отец. Но самым нелепым казалось то, что мать не только об этом знала, но ещё и оправдывала отца. Мол, Асельдера можно понять, он грезил о детях, а я больше рожать не могла по здоровью. Адика она любила почти как родного, а после смерти поминала его, всплакивая, чуть ли не каждый день. Пробовала забрать внуков, но жена Адика испарилась сразу после сорокового дня вместе с детьми, уехала на кутан[2].

В общем, у семьи Марата были личные счёты к Халилбеку. Русик во всё это не вникал. Расспросив Марата про Москву и адвокатскую контору, он снова стал угрюм и, почёсывая щетинистый подбородок, пялился на пролетающие мимо пустоши.

– Да плевать на этого Халилбека, – вдруг хмыкнул он, – меня другое достало. Наши бараны. Ты знаешь, я живу за «железкой», а там у них… как это, типа оппозиционная мечеть. Пристают каждый день: что ты к нам не ходишь? Да я и в другую мечеть не хожу, которая у Проспекта. Я вообще целый день или в Кизляре на занятиях, или в городе, в комитете. Езжу туда на велике. От этого тоже все бесятся. Почему на велике, почему не в костюме? А дома одно и то же: когда женишься, когда женишься? Причём, конечно, на своей хотят женить, чтобы нашей нации. А недавно в посёлке узнали, что я на танго хожу. О-о-о, прямо пальцем показывали…

– Да возьми и уезжай из посёлка!

– Легко сказать «уезжай». Меня разве отпустят так просто? Я – единственный сын, сёстры – маленькие, родители – упёртые.

– Ну и не ной тогда…

Марат глядел на Русика с ухмылкой. Тот был известен своими странностями. Поглядывал на поселковых презрительно, на проповеди не являлся, водил романы с городскими разведёнными художницами, изъяснялся иногда сложносочинённо, «как хохол», беспорядочно ударялся то в коллекционирование старых географических карт, то в нумизматику, то в зимние морские заплывы, как будто желая всем вокруг наперечить и выделиться, но быстро всё забрасывал и запирался дома на несколько дней тосковать. Поэтому ни велосипедная езда на работу в город (тридцать километров по грязи в одну сторону), ни занятия танго Марата не удивили. Он переспросил про женитьбу:

– А что, невесту уже нашли?

– Да они всё время кого-то находят и подсовывают, – скривился Русик, – как в зоопарке.

– Просто я тоже жениться еду.

– Ты? Жениться? На ком?

– Ещё не знаю. Нужно срочно найти. Свадьба уже назначена, и банкетный зал снят на тринадцатое августа, а невесты ещё нет, – скороговоркой объяснял Марат, катая вчерашние хлебные шарики по столу.

Мимо, по проходу поезда, окликая друг друга и посмеиваясь, перемещались люди с полотенцами, зубными щётками, кукурузными палочками, телефонами, бесконечным дребезжанием подстаканников.

– Ты шутишь? – встрепенулся Русик.

– Спроси у моих предков, шутят они или нет. Каждое лето приезжаю и срываюсь у них с крючка. В этот раз решили зал снять. Если не найду жену, деньги за аренду пропадут. Зал не супер-пупер, на окраине города. Самые лучшие, ты знаешь, за год бронируют. Но тысяча гостей поместится. Отец даже одну машину продал, чтобы деньги выручить. Я тоже экономлю. Сам видишь, в плацкарте… – Марат нервно засмеялся.

– От тебя не ожидал, Марат! Ты зачем на это ведёшься?

– Да я, если честно, и сам не против, пускай женят. Одному надоело…

Несколько секунд Руслан не отрывал от приятеля поражённого взгляда, потом тряхнул шевелюрой и, зажмурившись, лёг на полку. Марат встал и, размявшись, понёс звякающие в подстаканниках гранёные стаканы к баку для кипячения, «титану» на языке проводников. Плацкарт изнывал от жары. Толстые торговки с клетчатыми баулами расхваливали шифоновые шарфы леопардовой расцветки, покупательницы щупали ткани, совещались, шуршали деньгами.

– Чё, вацок[3], чай захотел? – крикнул знакомый попутчик с верхней полки, сверкнув жёлтыми пятками.

– Да, прикинь, братишка, – засмеялся Марат.

Когда вернулся с чаем, Русик мгновенно приподнялся, упёрся локтями в столик. Стали размешивать сахар.

– А что там за контры в посёлке между мечетскими? Вроде драка была? – лениво почесался Марат, присаживаясь.

– И не одна. Там же как… Была одна мечеть, имама выбрали.

– Ну?

– Но потом между тухумом[4], который строил мечеть, и имамом возникли непонятки. Говорят, что из-за свободы воли, но настоящей причины никто не знает.

– Не понял…

– Смотри. Люди этого тухума считают, что все действия совершает только Аллах, даже те, что как бы принадлежат человеку. То есть всё предопределено сверху и свободы воли ни у кого из нас нет.

– А имам спорил?

– Имам учил, что Аллах узнаёт о поступках человека только после их совершения. И ещё что-то про сотворённость Корана. Мол, смысл вечен, а слова, которыми он выражен, сотворены и не вечны.

– И что, из-за этого подрались?

Русик хмыкнул:

– Сначала эти противники имама демонстративно перестали ходить в мечеть и принялись пугать людей, что имам – ваххабит. Уже сколько лет прошло, сейчас этого не так боятся, а тогда – считай, что приговор. Хотя, если вдаваться в эти их религиозные тонкости, он вовсе не ваххабит, а какой-нибудь кадарит[5]. Или, как его, мутазилит[6]. Но не важно. Вот собрали они спортсменов со всей округи, в том числе нескольких чемпионов мира и даже одного олимпийского, звякнули ОМОНовцам и устроили драку прямо внутри мечети – по словам пострадавших.

– Я слышал об этом, но ОМОН зачем?

– Ловить людей и на учёт ставить. Имама, естественно, сняли. Тогда его приверженцы ушли из мечети и основали свою, за «железкой». По слухам, Халилбек дал деньги. Но имама потом всё равно оттуда выжили.

– Из новой мечети тоже?

– Да, ведь в конце концов мечеть за «железкой» и вправду стала ваххабитской. Он не сходился с паствой во взглядах.

– Ну а последняя драка из-за чего? Повод был?

– Да, бытовуха. Пацан из мечети с Проспекта чего-то не поделил с другим, который ходит за «железку». С этого и закрутилось. Прямо на моих глазах, после вечернего намаза. Я как раз вышел пройтись после ссоры с отцом. По поводу женитьбы ссорились. Стою и вижу – вываливает народ из мечети.

– За «железкой»?

– Да. Выходят, а за железнодорожными путями уже толпа собралась. Чуть ли не пятьсот человек. Ну, думаю, сейчас будет каша. И, смотрю, кто-то крикнул «Аллау Акбар», побежали друг другу навстречу. К рельсам. Кто-то стал бросаться камнями, и с той, и с другой стороны. Выстрелы в воздух, крики… Я и ещё несколько свидетелей бросились успокаивать, разнимать. И тут подъезжает штук десять «Уралов» с ментами. Мне потом сосед говорил, что менты были в курсе и с проспектовскими заодно. Но мне ото всех тошно. Ты бы знал насколько!

– Да ладно тебе, Русик, тебя же сильно не трогают.

– Меня не трогают? Забегает на той неделе сосед, тот же самый, и давай раскачивать: Мирзика похитили, Мирзика похитили! Вечером звонил домой, должен был купить хлеб и через десять минут приехать – и пропал!

– А, знаю Мирзика!

– Да кто его не знает! Двоежёнец бородатый. Ну вот, Мирзик пропал, и тут же – обычная новость: на въезде в город дорожный патруль пытался остановить подозрительный автомобиль, но водитель открыл по нему огонь. А потом ответным огнём был уничтожен. Оказалось, Мирзик.

– Что, правда?

– Ну сосед кричал, что неправда, что всё подстроено, как они обычно орут, тут не разберёшь. В общем, давай из него святого делать. Напиши, говорит, про Мирзика статью, ты умеешь. Я им объясняю: в жизни статей не писал, я – преподаватель. Но они как с цепи сорвались. Долдонят мне про его доброту. И требуют, чтобы я обязательно про клубничный кекс в материал впендюрил.

– Какой ещё кекс?

– Ну жене соседа (она на сносях) захотелось клубничного кекса и она написала об этом в какой-то виртуальной группе. Жена Мирзика про это прочитала и сообщила Мирзику. Они в это время в машине куда-то ехали. И якобы Мирзик мгновенно развернулся и полетел в кондитерскую покупать соседской жене эту самую сладость.

– Ангел, а не человек.

– Да не то слово. Теперь на меня зубы точат, что я писать отказался. Да много чего накопилось. То, что танго танцую…

Марат отмахнулся:

– Побольше их слушай!

– Да я спасался только тем, что для людей Халилбека кропал диссертации. Все это знали и меня не трогали. Халилбека боялись. А теперь он в тюрьме…

За окном потянулась канавка с плакучими ивами, мусорные горки и неподвижные силуэты жующих жвачку коров.

– Вот-вот подъедем, – заметил Марат.

Через некоторое время показалось кирпичное здание станции, состав затормозил, и вскоре они уже шли по перрону. Очень далеко темнели контуры предгорий. Посёлок, родившийся здесь лет пятьдесят назад у станции, начинался сразу за ней, разрастаясь коричневыми кварталами в стрекочущую степь. После засухи грязь на улицах спеклась и крошилась.

На повороте Русик перевесил спортивную сумку на левое плечо, подал Марату руку и, хмурясь то ли от солнца, то ли по своей обыкновенной унылости, потопал, тряся вихрами, через мост над железнодорожными путями. По ним, чух-чухая по направлению к городу, уже разгонялись скрипучие вагоны поезда.

Посёлок под надвигающимся зноем обезлюдел, и до самого дома Марат ни с кем не столкнулся. Отец и мать встретили сына принятым здесь показным холодком, но было ясно, что очень рады.

– Как там в поезде, Марат? Не грязно? А полотенца дают? – не умолкала мать.

– Что у вас там за дело в конторе разбирается? Я слышал, громкое, – наседал с другой стороны отец, крякая и то и дело вытирая обеими руками бородавчатое лицо, – убийство правозащитницы. Подозревают наших. А кто заказчик, известно?

Марат намыливал руки у раковины и отвечал отрывисто. Ему не терпелось сесть за накрытый стол, где уже, конечно, дымилась миска с хинкалом[7] из гороховой муки, ждали бульон и сметана с раздавленным чесноком.

– Ты лучше скажи, как Халилбека взяли, отец, – улыбался Марат, опускаясь на табуретку и берясь за вилку, – мне Русик в поезде ничего толком не объяснил.

– Какой Русик? Танцор балета, что ли? – встряла мать, поправляя шпильки в расползающемся пучке.

– Какого балета, мама? Что ты издеваешься?

– Никто не издевается! – резко одёрнула мать. – Так люди про него говорят. Ходит по посёлку, как жар-птица ощипанная, петух без перьев, а думает, что он лучше всех. Самомнение – страшный грех, Марат.

– Не начинай, пожалуйста. – Марат поморщился.

– Вот Халилбек тоже думал, что он сел на высокую ветку, его никто не клюнет, а прилетели коршуны и унесли. Даже Халилбека унесли.

– Хватит, да, слушай, со своими коршунами, – вмешался отец. – Ты лучше его имя громко не произноси, мало ли.

– А я не боюсь, Асельдер! Это ты его боялся! Он твоего сына убил, а ты хвост поджал, как трусливый волк перед охотником.

– Перестань, да, слушай.

– А те ваучеры… Помнишь? Двадцать лет назад. Кто тебе не дал продать те ваучеры?

– Акции.

– Да какая разница! Не дал Халилбек! Уговаривал как бешеный не продавать, и ты не продал, послушался. Доверил. А Магомедовы продали и на эти деньги участок купили в городе. А мы живём, как колхозники, в посёлке!

– Надоела, слушай, сколько можно вспоминать про эти акции…

– А игровой дом! Кто игровой дом построил в посёлке, кто молодёжь портил лохотронами, автоматами? Халилбек!

– Мама, – оторвался от миски Марат, – он такие дела воротил, а ты чёрт-те что вспоминаешь, детский сад разводишь. Всё, можешь успокоиться, посадили его.

– Ещё неизвестно, окончательно или нет, – замотал головой отец. – Его же три раза брали. Смешно, слушай. Первый раз взяли. Обыск, туда-сюда, народ на ушах, журналисты уже смакуют. Потом вечером Халилбек делает заявление, что никто его не вязал, он на свободе и всё у него хорошо. И полиция не опровергает. Через две недели то же самое!

– Что за бред?

– Клянусь! И только на третий раз, когда уже никто не верил, запрятали по-настоящему.

– Я очень рада, очень, – опять затараторила мать. – Пускай там сгниёт вместе с ремешком от своей проклятой кобуры. Адик, какой светлый мальчик!

– А что с его домом? – неожиданно оживился Марат.

– Адика? – взметнул брови отец. – Так его жена продала этот дом какому-то типу из полиции. Он сам пришёл и объяснил, бумаги показал.

– Представляешь, какая наглячка? – снова раскалилась мать. – Я её нашла на молочной ферме, думаю, дочка моей троюродной племянницы, работящая девочка, как раз для Адика, на ноги его поставит, а она! Мало того что детей забрала с концами, так ещё и втихую дом продала. А нам ничего! Всё себе в карман!

– А ты что хотела? Что ты чужие деньги считаешь? – заныл отец.

– И буду считать. Кто этого мальчика с детства одевал и кормил? Кто? Она, что ли? Пришла на готовенькое. Вот сейчас все молодые такие. Не успела замуж выйти, сразу квартиру ей подавай или дом и машину. А горбатиться за них семьи мужей должны.

– Ну всё, уже не остановится, – пробормотал про себя отец, доставая откуда-то из-под себя газеты.

– И машину Адика, и дом – всё этот полицейский купил.

– Не простой. Полковник, – вставил отец, не отрываясь от газеты.

– Полковник… Да хоть бы генерал. Не хочу я такого соседа. Теперь каждый день просыпаюсь от плохих снов. Думаю: а если этому менту под бампер взрывчатку поставят, то и в нас попасть может. Мы же рядом совсем.

– Да проверяет он бампер. Каждое утро выходит, проверяет, – точно так же, из-за газеты заметил отец.

– Проверяет он! Лучше бы он поменьше на свадьбах гулял, – не прекращала мать. – И людям носы не сворачивал. Привыкли пытать в своих подвалах…

– Ты о чём, мама? – удивился Марат, успевший отвыкнуть от материнского темперамента.

– А о том, что этот полковник или генерал, я не знаю, вернулся пьяный со свадьбы начальника…

– Из города, – вклеил отец.

– Да, из города, где мы, к сожалению, не живём, а печёмся в этом коровнике без навеса. И вот, вернулся он со свадьбы и пристал к сыну Мухтара. Ну, у которого ишемия и забор не крашенный два года, стыдно должно быть, куда жена его смотрит…

– Мама…

– Ну, пристал к сыну Мухтара. Типа: я из шестого отдела, а ты кто такой? С ним ещё дружки были, оттуда же. Ну, сын Мухтара, Алишка, он законы знает, сразу попятился и удостоверение попросил. Тем более что коньяком воняло на всю улицу. А полковник тут ему и врезал в нос с разлёту и нос сломал аж в трёх местах. И дружки навалились. Стали колошматить. Один по животу прыгает, другой на грудь сел верхом. Ужас! И удостоверение ему суют, издеваются, типа, смотри, любуйся. Но Алишка сумел одного ногами пнуть так, что тот в канаву отлетел.

– Ты сама это видела, слушай? – бросил отец газету. – Что ты сочиняешь?

– Мне Мухтар рассказывал. Сына изуродовали, а теперь дело хотят пришить за насилие в отношении представителя власти.

– Да этот сын за «железку» ходит, ещё неизвестно, чему их там учат. Просто так полицейский ни к кому не подойдёт…

– Ха-ха-ха, – громогласно засмеялась мать, – ты хоть сына не смеши, он у тебя адвокатом в Москве работает, ещё не такого навидался.

– Мама, ну я, конечно, навидался, но ты тоже кидаешься делать выводы. И дома, я давно заметил. Спрячешь куда-нибудь нужную вещь или деньги, а потом не можешь найти и сразу всех обвиняешь. Строишь сценарии: кто стащил, когда, каким способом.

– Правда, правда, – закрякал опять отец.

– Ну вот, пожалуйста. Приехал, чтобы мать пилить. С отцом заодно, – возмущённо замерла мать, до того активно переставлявшая посуду у раковины. – Ты тут особо не расслабляйся. Ты же знаешь, что банкетный зал снят на тринадцатое и деньги уплачены.

– Вот не надо сейчас…

– Надо. Иначе ты до старости не женишься. Как дед Исхак, который с ума сошёл и каждую ночь в могилу ложился вместо постели. И «ясин»[8] сам над собою читал.

– Ты хоть дай человеку отдохнуть, два дня в поезде трясся, – вступился за Марата отец.

– А ты, Асельдер, ему дурную услугу не делай. Сам-то куда без меня. – Потом как будто вспомнила о чём-то, метнулась к плите. – Всё, Марат, бери чай, я с чабрецом заварила. Пей, а я сейчас сбегаю за списком. И ты, Асельдер.

Мать хлопнула на застеленный японской клеёнкой стол тяжёлые чайные ложки, поднесла, держа за не успевшие нагреться краешки, горячие стаканы с чаем и умчалась, опять на ходу поправляя упрямые шпильки в посеребрённых годами волосах.

– Фуф, – выдохнул Марат, улыбаясь.

Отец не заметил его улыбки. Он сосредоточенно дёргал себя за мочку уха и молчал, задумавшись.

– О чём думаешь, отец?

– Я? – переспросил тот, очнувшись и пересаживаясь к столу. – Я думаю, что хорошо бы тебе от Русика этого балетного подальше.

– Ты что, отец?

– Мне его родные говорили, он на женщин вообще не смотрит. На борьбу не ходит. Вместо борьбы какие-то парные танцы у него, кадрили.

– Танго…

– Танго-манго. А прошлую зиму всё время плавать ездил в море, как больной. В ластах.

– Отец, умоляю, ты кого слушаешь? Русик – нормальный пацан.

– Тем более он у мечети за «железкой» живёт.

– Да он никак с религией не связан. Ему вообще всё это по барабану.

– Вот и это тоже плохо, если по барабану. Эти мечети тоже… Ты не знаешь, что вчера было?

– Да тут каждый день что-то.

– Короче, Духовное управление прислало за «железку» своего собственного имама. На замену тому, которого они после основания выбрали, ещё несколько лет назад. Из города, значит. И этот назначенный имам на «Приоре» прикатил, а с ним ещё много машин со спортсменами, автоматчиками. Чуть снова драка не случилась.

– А чего это Духовное управление обостряет?

– Раньше, наверное, им Халилбек мешал. Он же опекал эту новую мечеть, деньги давал. А теперь они думают, раз Халилбек в тюрьме, запросто можно своего человека поставить. Но народ такой сплочённый там оказался. Они своего имама на руках носят. И не пустили его сменить.

– Они все «вахи» в этой мечети? Вместе с любимым имамом?

– Откуда я знаю, Марат? Сейчас разве можно понять, кто есть кто. Но, думаю, зря муфтият так осмелел, что новых имамов вместо старых, избранных, силой навязывает. Халилбек тоже ещё выйти может.

– Всё-таки побаиваешься, – не удержался Марат, допивая чай.

– Ле[9], ты что, думаешь, ты в Москве адвокат, значит, отцу можешь хамить, – вспыхнул отец.

– Да ты что, извини, я же просто…

– Что просто? У меня завотделом в Институте то же самое говорит, что я говорю. «Побаиваюсь»… Ты бы других видел! Никто против Халилбека и пискнуть не смеет. Кроме твоей глупой матери. Выжидают, кто победит.

Послышались шаги, и на веранду вернулась мать с исписанной бумажкой и ручкой в крупной руке.

– Я пошёл, – засобирался вдруг отец.

– Куда? – громко поинтересовалась мать.

– К Шахмирзе.

– А, ну иди, только смотри, у них не кушай. А то жена Шахмирзы, наверное, думает, что я тебя голодом морю и ты к ним за даргинским чуду́[10] бегаешь.

– Молчи, слушай. Лучше свой список разбирай, – привычно клекотнул отец.

И вышел на крыльцо обуваться.

– Ну, смотри, – начала мать, доставая из кармана халата очки и расправляя свою бумажку со списком подходящих девушек на выданье, – первая у меня идёт дочка Бариятки.

– Ну, нашла, с кого начать. Она же двух слов связать не может, – запротестовал Марат.

– А тебе нужно, чтобы она с трибуны выступала? Смешной ты тоже, Марат. Главное, чтобы с совестью была, а не такая, которой лишь бы хапнуть. Как воровка, про которую Зарема мне рассказывала…

– Мама…

– Заремина односельчанка, оказывается, сначала жениху согласие дала, золото с него получила, а потом сбежала в другое село с золотом и за другого вышла. Теперь её семья от позора за порог не суётся. Компенсацию собирает.

– Ну что за глупости? Это явно сама тётя Зарема придумала, у неё подходящее воображение. Кому это золото вообще нужно?

– Что значит, кому нужно? Я для твоей невесты уже сто тысяч отложила. И магазин присмотрела в городе. Схожу с ней, пускай сама выбирает на эту сумму. Заодно на вкус её посмотрю. Если крупные цацки выберет, которые на три километра блестят, мы, может, отворот-поворот сделаем. Зачем с цыганской дурой связываться?

– Да про Барияткину дочь сразу понятно, что дура.

– А ты что, с ней разговаривал?

– Я её страницу в интернете видел. Всё время саму себя фотографирует. А ещё картинки: котята, дети читают Коран, статус «я – дерзкая персона с 05 региона», состоит в группе «Красоточки-дагестаночки-мусульманочки»… Вычёркивай!

Мать вздохнула с непониманием, покусала губу, занесла ручку над нужной строчкой и, помедлив, вычеркнула.

– Кто там следующий? – зевнул Марат.

– А что ты зеваешь? – покосилась на него мать. – Вот послушаешь Сабрину, у тебя эти зевки в кишках застрянут и до рта не дойдут.

– Какая ещё Сабрина?

– О, такая умница! Как академик! Из семьи Шаховых. Отец – военный, мама кардиолог, дедушка директором театра был… Золотая девочка! Медицинский на красный диплом закончила.

– Фотография есть? – полушутя-полусерьёзно полюбопытствовал Марат.

Но мать как будто готовилась к вопросу. Полезла рукой в карман и вытащила фотокарточку, с которой холодно глядела тонкогубая красавица с длинными тёмными бровями.

– Откуда фотографию взяла? – удивился Марат.

– У Фирузы с Проспекта попросила.

– А у Фирузы она откуда?

– Фирузин покойный муж вообще-то был братом Шахова. И сын её Шах, с которым вы на юрфаке учились, двоюродный брат Сабрины.

– А, так это сестра Шаха. В городе живут?

– Рядом с центральной площадью! Пойдём к ним в гости прямо завтра. У них там дядя полгода назад от инфаркта умер, так что предлог есть. Выразим соболезнование, а вы приглядитесь друг к другу.

– Ну ладно, посмотрим. Кто там ещё в списке?

– Луизина племянница. Луиза так много про неё рассказывает. В детстве в ансамбле танцевала, сейчас учится вроде бы на экономиста. Видела её на одной свадьбе, – ну прямо тростиночка! И меня узнала, подбежала, давай целовать, обнимать, хотя я её только в детстве видела. Вот это я называю – хороший характер. Будем у Абдуллаевых на сватовстве, там на неё и посмотришь.

– Ты хоть имя-фамилию её скажи, я в интернете найду сначала, посмотрю, что за фрукт.

– Да я сама тебе её вживую покажу, к шайтану твой интернет!

– Ну а дальше кто?

– Дальше с работы Асельдера…

– Из отцовского Института?

– Да, у них в отделе молодая специалистка работает, активистка, секретарь. Я не хотела её в список вносить, пока сама не посмотрела. Специально пошла к Асельдеру на работу. Смотрю: деловая такая, подвижная, не пропадёт. Там же в кабинете косметикой торгует.

– Да, мама… Какой-то бедный выбор…

– Что значит, бедный? Я знаешь, скольких отсеяла, скольких перебрала, всю округу опросила. Хотела Муишкину дочку, но во дворе о ней нехорошо отзывались. Потом думала Курбановых, но потом узнала, что они с Халилбеком сильно дружат, и сразу себе сказала «нет!», – занервничала мать. – Сам найти никого не можешь который год, а меня критикуешь! Вот, следующую ты знаешь – Заира.

– Заиру сразу убери.

– Почему это «убери»? Своя, поселковая, толковая.

– В косынке ходит.

– Не в хиджабе же! Замотанных я сама терпеть не могу, а в косыночке – что? Очень мило.

– И молится. Даже думать не хочу.

– Это тебя Русик против молящихся настроил? Отец тоже молится, и что? И в хадж, иншалла[11], поедет…

– Мама!

– Хорошо, хорошо, вычёркиваю.

– Хадижа! – послышался во дворе женский голос. – Ты дома?

Мать встрепенулась, сложила бумажку и фотографию Сабрины в карман и звонко откликнулась:

– Ты, Зарема? Дома, дома, заходи.

Марат встал и, не дожидаясь появления гостьи, отправился в ванную.

3. Бедная грешница

Я прилетела домой из Москвы, и мама кинулась с порога меня отчитывать:

– Ты, Патя, совсем распустилась у брата. Я зачем тебя к нему отправляла? Чтобы он вправил твои кошачьи мозги! А вместо этого они совсем набок съехали. Это, наверное, всё Люсино влияние.

Оказалась, мама узнала от брата о моей ночёвке на даче. Ночёвка эта от начала и до конца казалась теперь странной и неправдоподобной. Мне не верилось, что я и вправду лежала с полузнакомым мужчиной на старом диване, как мумия, слушая сумасшедшую чушь про ножи и поэтов. А то, что нагромоздилось после… Худющий павлинчик Юрий уединился с девушкой в пышной юбке. Девушка оказалась состоятельной дизайнершей, рвущейся, как она выражалась, к сердцевине жизни. Внезапная страсть настолько её перепахала, что наутро после дачной гулянки девушка настойчиво увязалась к Юрию в городскую квартиру и собственноручно вымыла тряпкой все его грязные холостяцкие полы. Марина, передавая мне эту сплетню, заливалась смехом.

Впрочем, она и сама вступила в скандальную перепалку с полумальчиками в пиджаках. Обозвала их модными бездельниками и нарывом на теле родины. Православный Кичин её поддержал и как-то обидно намекнул на их женоподобность. Мужчина с лысой макушкой и хвостиком, ратовавший весь вечер за ценности свободы и гуманизма, кинулся за это на Кичина с воплями «Паскуда!» и «Варвар!». Замешалась драка, спиритическое блюдо разбилось вдребезги. Артур залез под кухонный стол и рыдал как помешанный, я так и не разобралась из-за чего. В общем, мысли о дачной поездке смущали.

Ну а в посёлке было знойно и пыльно. Не успела я переодеться с дороги, как меня заставили выбивать на солнце подушки и чистить ковры удушливо пахнущим керосином. Мама всегда нагружала меня хозяйственной работой после долгой разлуки, пытаясь восполнить всё пропущенное и недоделанное.

Папа по обыкновению чинил молочный сепаратор и молчал. Всемогущий Халилбек, у которого он трудился механиком, теперь сидел в тюрьме, таившейся на окраине посёлка и пугавшей окрестную детвору. Папа никак не мог с этим свыкнуться. Он всегда гордился тем, что Халилбек ему доверяет и даже иногда снисходит до беседы. Во время истории с дурачком Адиком, которого Халилбек сбил на своём джипе, папа проходил как свидетель, потому что время от времени чинил и хорошо знал злосчастный автомобиль. Ответчик был быстро оправдан, а папа получил вознаграждение.

Накеросинив ковры, я сидела на тахте рядом со спящей бабушкой и прислушивалась к тиканью часов. Папа куда-то смылся. Мама заперлась в спальне со стопкой потрёпанных детективов. Соседки считали её лентяйкой. Она редко отрывалась от незатейливого чтения, всё время жаловалась на головную боль и заговаривала с папой, только когда нужда припирала.

Когда-то маме вдолбили в голову, что она из хорошего рода: её прадед был первым землемером района, отец заведовал типографией, все отдалённые предки рубились в известных сражениях, имена этих предков, звучащие на слух, как скрежет и треск крошащегося металла, прославлялись в народных песнях. За папу она, по собственным словам, идти не хотела и как будто за него краснела. В минуты особенного раздражения, когда тот её не слышал, мама выплёвывала с невыразимой горечью «сын чабана!» – и брезгливо поджимала бледные губы. Папа чувствовал мамино, ею же выдуманное превосходство, переживал, что жена стыдится звать в гости бывших подруг, но всё прощал то ли по лени, то ли по добродушию.

Теперь у мамы появились новые напасти – гарпия Люся, отнявшая любимого сына, и моё затянувшееся девичество. Я даже подозревала, что, отправляя меня в Москву, мама надеялась на чудо. Бесплодная Люся не выдержит моего назойливого присутствия и сбежит, а я наконец найду в большом городе подходящего мужа. Но не дождавшись ни того ни другого, совсем ушла в хандру. Распухшие от сырости, зачитанные детективы и мокрая марля, сложенная на лбу, остались единственным спасением.

Бабушка спала, надвинув белый платок на глаза и зажав в правой руке янтарные чётки. Мой папа был её сыном. В тяжёлом сундуке в дальней комнате она до сих пор хранила его старую соску – розовую, как свиная кожа, резинку, похожую на цилиндр с холмиком. В этом же сундуке плесневели обсыпанные лавровыми листочками, бывшие когда-то драгоценными, а теперь никому не нужные ткани. Бабушка уверяла, что это моё приданое.

Никто не находил её древней старухой, но мир, в котором она витала, абсолютно не вязался с нашим. В том мире люди всё ещё жили в высокогорных замках с плоскими крышами, делили поля и сенокосы строго по вековым правилам, отправляли молодёжь к побеждённым соседям попировать за их счёт, требовали после случавшихся убийств очистительной присяги от сорока человек, взыскивали штрафы зерновыми мерками, медными котлами, быками и овцами. Воспоминания эти ускользали в какую-то совершенную глубь веков, и совсем не верилось, что она успела застать ту странную жизнь самолично.

Бабушка была родом с горного склона, на котором издавна по единым законам жили союзники из двадцати пяти сёл. У подножия склона бурлила река, и бабушкины истории то и дело вертелись вокруг большого моста, переброшенного жителями через неё. Мост положено было охранять всем мужчинам союза по очереди, и бабушкин дядя, отказавшийся как-то из упрямства от этой важной обязанности, поплатился за своеволие шалью. Шали, судя по бабушкиным высоко взметнувшимся во время рассказа бровям, имели в ту пору огромную цену.

Что уж говорить о человеке, виновном в поджоге моста. Его изгоняли из общества, а с изгнанником и его имуществом можно было творить что угодно. Правда, как-то нашёлся в их обществе мельник, решивший переселиться со всей семьёй по собственному желанию, дело было уже при советской власти. За этот поступок по местным законам всё мельниково добро осталось жителям склона, и тот уехал ни с чем.

Глашатаи в бабушкиных воспоминаниях карабкались на минареты и объявляли время посева и сбора, а того, кто пробирался на поле и начинал жать или сеять раньше срока, особнячком, неизменно карали. Даже за гроздь винограда, сорванную раньше времени, взимали пеню и подвергали нетерпеливых отчаянным насмешкам и суровым штрафам. Как-то у бабушкиных соседей специальный дозор нашёл во дворе виноградные косточки за несколько дней до всеобщего праздничного сбора, сопровождавшегося обычно шуточками, весельем, раздачей плодов беднякам, муталимам[12], пришлецам и тем, кто сам не держал садов. За нарушение запрета у соседей изъяли корову, а главного наглеца, покусившегося на гроздь, с перемазанным сажей лицом катали по селу на осле.

– Зачем же такая строгость? Почему вам запрещалось ходить на собственные поля, когда заблагорассудится? – беспрестанно теребила я бабушку.

– Какой же это был бы порядок? – восклицала та на родном языке. – Если бы каждый работал наперекор полевым исполнителям, то дела пошли бы наперекосяк у всего союза.

Но моя любимая история была о прелюбодеях. Убийцу прощали лишь тогда, когда ему удавалось застигнуть негодяев вдвоём, в порочном переплетении. Но когда разъярённый мститель ловил и убивал только мужчину или одну только женщину по отдельности, это каралось уплатой тридцати коров наследникам павших, одного отборного быка сельчанам и штрафа всему союзу. Всё это взималось в течение трёх дней с момента преступления.

Бабушка как-то призналась нехотя, что в отрочестве приметила прелюбодеев на общинном лугу и немедля сообщила мужу разгульницы. Муж застал и убил обоих любовников в нашёптанном бабушкой месте, и ему за это по праву ничего не было. А через пару лет он взял себе новую благоверную – подросшую бабушку.

Я вытряхивала из неё по крупицам всё, что осталось в старческой памяти от событий свадебной недели. Бабушкины отец с братьями в день свадьбы исчезли и не возвращались домой до конца торжеств, как будто чувствуя неловкость и неудобство. Кроме музыкантов и певцов гостей развлекали шут в козлиной маске, канатоходцы и ряженые. Шут чего только не выделывал! То переодевался в женскую одежду и корчил из себя беременного, то пародировал жениха и подшучивал над гостями.

Бабушка по обычаю перекочевала накануне замужества в дом наставницы, а жених – в дом дружки, выбранного для этой цели ещё при рождении. Утром процессия с зурной и бубном препроводила молодых из гостевых пристанищ в родительский дом жениха. Дружка шёл с длинной палкой, молодёжь несла жениха на плечах, а сама бабушка шествовала обвешанная серебряными подвесками, под тонким платком, закрывавшим лицо. С укатанных крыш на неё сыпались зёрна пшеницы, мучная пыль и белый рис.

У порога сразу после танца новобрачных обитатели склона закружились в лезгинке. А в жениховском доме невесту ввели в специальную комнату, где она и сидела весь день, не вставая с мешка муки, пока к вечеру не пришла пора возвращаться к наставнице. Жених с дружками угощался в другом помещении, расположившись перед широким подносом с девятью ритуальными сладостями и наряженным фруктами деревцем. Поднос этот, по уверениям бабушки, назывался жениховым ухом, и я представила его как круглую антенну, поднесённую к небу в мольбе о процветании.

После полудня бабушкина свадьба, которая игралась уже в четырёх домах: у жениха, у невесты (в отсутствие близких мужчин), а также у двух временных опекунов, перетекла под новую крышу. Один из гостей изощрился и похитил жениха под носом у прошляпившей свиты. Свиту отштрафовали за разгильдяйство, и свадьба переехала к удачливому похитителю, которого объявили жениховым братом. Гуляния продолжались шесть дней. На третий бабушка показала лицо, на четвёртый отправилась за водой к роднику с серебряным кувшином и неизменной процессией, которая то и дело останавливалась потанцевать.

Потом, в другой раз, я услыхала от неё, что был и шестой, тайный дом, устроенный для ночных свиданий свежеиспечённых супругов. В этот самый тайный дом, принадлежавший одной из бабушкиных родственниц, невесту вела наставница, провожая по арочным улочкам под покровом тьмы, таясь от охотившейся за новобрачными, машущей факелами молодёжи. Так же осторожно и секретно дружка вёл жениха.

– Правда, нас всё равно выследили, – лукаво улыбалась бабушка, – запустили в окно петуха, стали кидать котят в дымоход, метать камни, разобрали крышу, чтобы следить за нашими препирательствами.

– Какими ещё препирательствами?

– Такими, какими положено. Я обзывала твоего деда последними словами, только стены тряслись, да и он не отставал. Мебели мы переломали много, и кружек глиняных разбили десять или двенадцать.

– Зачем?!

– Как зачем? Чтобы злые духи поверили, что мы не сладили, и оставили нас в покое. Да к тому же как не противиться, если ты порядочная невеста? Для меня и палка в углу была специальная заготовлена, чтобы я жениха отлупила. Он брыкался, горланил, что любит другую, а на мне жениться его заставили. Но и я не отмалчивалась, кричала, что жизнь моя с ним превратится в адское пекло. Молодёжь на крыше слушала и хохотала.

– Как вы могли такое нести?

– Ну разве мы взаправду ссорились? Вовсе нет! Так было принято. За горой, в соседнем союзе, и вовсе целую неделю, пока шла свадьба, молодожёны друг друга душили и поливали водой. Смеху, говорят, бывало! А у нас три раза палкой постучишь, пошумишь в комнате, и довольно.

Вдруг подумалось, каково бы мне было оказаться в том утраченном времени. Я бы ни с чем не справилась: на мешке бы не высидела, воду в кувшине не донесла бы… Я уже начала сползать на тахту, на которой лежала бабушка, погружаясь вслед за ней и её необъятным белым платком в дневную дрёму, как из спальни, мучительно массируя лоб большими пальцами, выглянула мама и подозрительно сладким голосом приказала надеть плиссированное платье.

Меня отправляли на встречу с детьми Магомедова, когда-то обитавшего в нашем посёлке, неплохо разжившегося на операциях с ваучерами и застреленного за это в прошедшее лихолетье. Его вдова, продолжавшая перезваниваться с мамой и после переезда в город, лишь только о том и мечтала, как бы свести со мной свою дочку, и в особенности сына-ветеринара. По крайней мере так выходило по словам мамы.

– Такой порядочный, такой достойный, – напевала она привычные мантры, заведя меня в комнату и принимаясь рыться в платяном шкафу. – Ветеринар…

Глухое плиссированное платье вынырнуло на свет. Оно ужасно мне не шло и навевало тоску всеми своими мучительно мелкими складками, но мама сшила его у знакомой портнихи и смертно обижалась, когда я отлынивала от её подарка. На сей раз я не стала спорить и покорно согласилась и на платье, и на глупую встречу, лишь бы только вырваться в город. Скучный посёлок с вездесущими коровами с непривычки давил на глаза и уши.

По пути к маршрутке я встретила Аиду, бывшую одноклассницу. Она стояла у своих ворот в повязанном в виде тюрбана платке и ярко-жёлтом велюровом халате с металлическим тазом в руках.

– Вай, Патя! С приездом! Как там Москва? – засмеялась, чуть не роняя таз. – Куда собралась?

Я объяснила ей, что еду в город.

– Не засватали ещё?

Ну конечно. О чём ещё мог быть вопрос? У самой Аиды росли три малыша. Она раздобрела в замужестве, отъела бока, расплылась в вечной самодовольной улыбке.

– Слушай, – вдруг перешла она на шёпот, – вернёшься, постучи обязательно ко мне, Амишку жених бросил. Мы должны к ней зайти, утешить.

– Как? – выдохнула я.

После этой новости встреча с ветеринаром встала как кость в горле. Мне не терпелось вихрем вернуться, чтобы узнать подробности Амишкиного несчастья. Всю дорогу до города я злилась на мамину затею, на детей Магомедова, на своё дурацкое платье.

Дети Магомедова ждали меня в самом центре, в новой кофейне. На улицах автомобили резко и шумно тормозили на поворотах, пускали пыль, сигналили и гремели музыкой. Торговки квасом перекрикивались с маршруточниками, под навесами кафешек журчали споры, работяги буравили что-то на крышах, а бездельники сбивались в кучки вдоль тротуаров, изучая прохожих и нарумяненных модниц, надменно балансирующих на шпильках…

Свадебные салоны через каждый шаг. Бутики европейских дизайнеров, центры свадебной мусульманской моды, кринолины, шлейфы, дымчатые шали, меховые горжетки, эксклюзивные коллекции… Плакаты «Аренда залов для сватовства», новые обложки бесчисленных журналов о свадьбе: советы бывалого тамады, признания звёзд-молодожёнов, реклама модных салонов красоты со спецпроцедурами для невест, шёлковые нити, ревитализация, интимная эпиляция лазером… Все кругом только и делают, что женятся, женятся. Как будто нет других занятий. Я пробежала пару кварталов и нырнула в прохладный зал кофейни.

Дочь Магомедова оказалась приятной щебечущей толстушкой, которая тут же, за чаем с безешками, выложила все свои радости и увлечения. Она чирикала и про свои рисунки гуашью, и про сломавшийся накануне вязальный крючок, и про любимые книжки, и про кота, оплешивевшего от какой-то заразы. Сын Магомедова, ветеринар, всё это время сидел, приклеенный к стулу, и не вставил ни единого междометия. Молчал даже тогда, когда говорили о лысом коте, хотя, казалось бы, должен был оживиться. Выглядел он совсем немолодо и, по правде говоря, уродливо. Нос, похожий на баклажан, свисал до самой верхней губы, а руки, красные и шелушащиеся, то и дело рвали салфетку. К концу встречи весь стол был усеян бумажным пухом.

Сестру молчание брата как будто совсем не смущало. Можно было подумать, что ветеринара не существует вовсе и его баклажанина вот-вот рассеется в воздухе. Когда он отлучился покурить, толстушка всё же опустила веки и бормотнула под нос, как будто про себя:

– А он волнуется. Понравилась, значит…

– Да он же явно скучает! – возразила я громко.

– Ну что ты, – испугалась толстушка, – он просто скромный парень. Не какой-нибудь балабол с улицы. Трудится, семью хочет. Лучше бы я за такого, как мой брат, вышла, но дура же была ослепшая. От любви ничего не соображала.

– Я не знала, что ты замужем, – оживилась я.

– Была! – отрезала толстушка. – И сбежала. Вот был бы папа живой, когда я за этого жулика шла, не пустил бы меня в ловушку. Так что даю тебе совет, Патишка, не ведись на красивую рожицу.

Лоб у неё пошёл складками от напряжения. Я пожалела, что увела разговор не в ту степь, но дочь Магомедова продолжала:

– Три года я его на своём горбу протащила. Утром в магазине, вечером вяжу на заказ, хорошо хоть, детей не было. А он целыми днями в халяльном кафе хадисы[13] обсуждает. Тормошу его, чтобы работу искал, а он ещё огрызается, типа, мне на харамной[14] работе нельзя работать, я, мол, учусь. А что это за учёба такая – религиозные брошюрки с утра до ночи штудировать, а? Что за работа – о сунне Пророка спорить? И все, кто с ним в этом кафе сидел и спорил, все – здоровые лбы. Я ему и говорю один день: ле, Юсуп, а то, что мужчина обязан жену обеспечивать, иначе она имеет право сама объявить развод, это в твоих книжках не написано? Он как начал кричать. Жирной меня обозвал, представляешь? Сказал, что десятки красавиц о нём мечтают, а он им отказывает, только бы не сойти с пути. А я его, типа, не ценю.

– Как он мог? В каком месте ты жирная? – вырвался у меня слегка лицемерный протест.

Даже если лежебока-муж и вправду был красавчиком, такое хамство сложно было простить. Да, ручки у дочери Магомедова были пухлые, а лицо – круглое, мягкое и сальное, как блин. И всё же она источала густое и уютно сдобное тепло.

– Вот сейчас пусть живёт с худышками, никто ему не мешает. Пусть висит на их куриных шейках, а не на моей, красивой и здоровой. Хватит с меня, напахалась за двоих…

Она бы возмущалась и дальше, но длинноносый ветеринар, немой и потёкший всем туловищем куда-то вниз, уже покурил, вернулся к нашему столику и снова взялся красными руками за салфетку. Его хотелось сдвинуть рукой, как убитую игральную шашку.

Я решила не медля идти. Объяснила, что должна успеть навестить родню. Ветеринар позвал официанта и попросил счёт. Голос у него был тусклый, будто он залез в засмоленную бочку и вещал оттуда. Дочь Магомедова предложила перед прощанием сходить в дамскую комнату.

Там, смешно зажав рот ладошками, зашептала мне на ухо:

– Ты не думай, что раз мой брат – молчун, он за тебя и себя постоять не сможет. Он не то что эти смазливые прохвосты. Зачем тебе в Москве по судам за копейки таскаться? Возвращайся сюда, брат тебя при своей ветклинике пристроит, им там делопроизводитель как раз нужен. Вместе будете на работу ходить, он – всегда у тебя на виду. Ты не зацикливайся на внешность, ладно?

– Посмотрим, – мямлила я, – с первого раза ничего не понятно.

– Но вы же ещё встретитесь, пообщаетесь, – наседала дочь Магомедова, махая пухлыми ручками.

Я не сдержалась и фыркнула:

– Пообщаемся?

– Как знаешь, – обиженно пожала она плечами и скрылась в туалетной кабинке.

Встреча прошла неудачно, как я и предполагала.

А когда я добралась до стоянки маршруток, а оттуда – назад в посёлок и постучалась к Аиде, уже начинало темнеть.

– Сейчас, только ребёнка укачаю, – засуетилась одноклассница, заставив меня сесть за тарелку с пловом.

Я ела плов и ждала, пока она привяжет своего третьего мальчика ремнями к деревянной люльке-качалке, ловко и плотно закрепит их на гладкой ручке-перекладине, воткнёт деревянную трубку в специальную дырочку между связанными вместе детскими ножками, вставит в эту трубку сынишкин маленький хоботок, чтобы моча стекала прямиком в горшок, подставленный под днище люльки.

Младенец морщился, шлёпал беззубым ртом и сдавленно агукал. Аида раскачивала люльку ногой и, делая мне знаки потерпеть ещё немного, тянула всегдашний колыбельный мотив «Ла-илля’а-иллала-а-а Мухаммад-расулула-а-а-а». После пяти или шести повторений этой нехитрой песенки ребёнок заснул, я сполоснула свою тарелку, и мы заспешили к Амишке.

На той и вправду не было лица. Она встретила нас исхудавшая, растрёпанная, ненакрашенная, с набухшими синими веками.

– Ами-и-ишка, – обняла её Аида, – что ты до сих пор убиваешься! Тебе же только восемнадцать. Вот, смотри на Патю. Ей скоро двадцать шесть, и даже не засватана.

Я кивала. И вправду, почему бы Амишке не утешиться, глядя на старую деву? Но та зарыдала ещё горше, согнулась в три погибели и осела так на пол.

– Ама-а-ан, – заныла Аида.

– Как это случилось? – перешла я к сути.

Амишкин жених учился с ней в городе, в университете. Они встречались по-современному, ходили в кино, писали друг другу сопливые признания. Он успел перезнакомить её со своими родственниками и родителями, да и сам свободно показывался в нашем глухом посёлке. Меня всегда поражало, что Амишкины родители это позволяют.

– Как случилось? – заикаясь, отозвалась Амишка, поднимая заплаканное лицо и дрожа подбородком. – Просто сказка закончилась. Целый год встречались, а теперь он получил диплом и решил засватать свою троюродную сестру.

– А ваше сватовство?

– А у нас сватовства так и не было.

– Как – не было? Ведь он бывал у вас дома! И его родители про тебя знали.

– Ну и что, что знали. Ведь слова не давали, кольца не надевали, чемодан не приносили! – взвыла Амишка.

Тогда дело было совсем плохо. Я не находила подходящих к случаю слов и молча смотрела на горестный Амишкин затылок.

Аида меж тем поднесла страдалице стакан воды.

– Всё, хватит убиваться. Плюнь на него. А то ещё мама заметит. Она сейчас где? У тёти Заремы?

– Да, – всхлипнула Амишка, стуча зубами о холодный стакан, – она всё знает. Говорит, теперь никто на мне не женится.

– Почему это не женится? Вон от Лейлашки тоже первый жених отказался из-за того, что она платок надевать не хотела. Ну и что, всё равно взяли. У неё уже двое детей.

– Но она была засватанная. И платок – это не так страшно!

– А что страшно?

– То, что Карим меня непорядочной назвал. Всей своей родне.

– Ты что-то сделала? – схватилась за голову Аида.

– Я к нему домой ходила, когда никого не было, убирала там. Один раз меня его тётя застала с веником. Удивилась, что мы в квартире одни. Спросила, знают ли про это мои родители. Я и ответила, что просто зашла по просьбе Карима прибраться. А его тётя и говорит: не твоё это дело у Карима прибираться, он тебе пока никто…

– Правильно сказала, – прервала её Аида. – Кто тебя дёргал к нему ходить? Эта тётка всё и расстроила.

– Нет, нет, он сам решил. Сам. Потому что обманщик! – закричала Амишка.

– Извини, конечно, – осторожно вмешалась я, – он, конечно, последний негодник, но ты объясни. Неужели ты была с ним на квартире наедине, подметала там в халатике, а он к тебе даже не попытался пристать?

Амишка молчала, вытирая мокрое лицо подолом юбки.

– Может быть, – помогла Аида, – ты дала ему повод?

– Он сказал, что мы и так и так поженимся, – не глядя на нас, выдавила Амишка. – Что ему нет смысла меня обманывать, раз наши родители уже в курсе. Что наши отношения открытые, честные. Что он ни с кем так долго не встречался. Про любовь говорил. Что ему троюродную сестру предлагают, но он отказался, потому что я – его судьба. Ещё и кальян мне дал покурить. Сказал, что на молоке.

– А оказалось?

– На водке.

Сокрушённая собственным признанием, Амишка встала и захромала из комнаты. Видно, пока томилась, скорчившись на полу, отсидела ногу.

– Вот идиотка-а-а, – шёпотом выдохнула Аида, выпучивая глаза, – какая же идиотка!

Пустое любопытство сменилось во мне зудящей жалостью. Амишка, хоть и с детства избалованная семейным вниманием за голубые глаза, смоляные волосы, ровный носик и плавную походку, никогда не высокомерничала, не злословила и не строила козни. За это её и любила. И потом, какая другая легкоумная красавица на её месте не поддалась бы романтике? Этот её городской ухажёр Карим целый год бередил умы поселковым жителям показными выходками. То пришлёт пятьсот пятьдесят пять алых роз с запиской, то закажет трансляцию посвящённой Амишке песни по местному телевидению. Немудрено было потерять голову.

Я прошла вслед за брошенной подружкой в тёмную комнату, где та лежала ничком на большой кровати.

– Что будем делать? – неуверенно спросила я дрогнувшим голосом.

Аида пришагала к нам, гулко стуча по полу пятками, и твёрдо постановила:

– Только не смей зашиваться. Иншалла, встретишь парня – правду ему скажи.

– Да никого я больше не встречу, – сопела Амишка в подушку, задыхаясь от новых рыданий.

– Что значит, не встретишь? – загремела Аида, хотя, уверена, сама себе не верила. – Во-первых, Карима можно ещё вернуть. Напугать, к стенке припереть.

– Не надо! Он тогда всем расскажет!

– Он и так расскажет, – зачем-то ляпнула я, – раз уже трезвонит, что ты непорядочная.

Аида толкнула меня локтем, а сама присела рядом с Амишкой и давай её гладить по спине:

– Убиваться только не надо, Амишка. Парни разные бывают. Вот даже у нас в посёлке есть такие, которым наплевать, целка ты, не целка…

– Что ты врёшь, – надрывалась в плаче Амишка.

– Почему вру? Вот Русик, который за «железкой» живёт и на танго ходит.

– Фу-у-у-у! – не останавливалась Амишка.

– Смотри на неё, она же ещё и фукает! Хотя да, ты права. Люди говорят, этот Русик в Аллаха не верит. Но кроме него тоже есть модные, современные. Главное, зашиваться не надо.

– Почему? – оторвалась от подушки Амишка.

– Ну как. Во-первых, Карим может пойти и твоему новому жениху всё выболтать. Или запись показать. Он на трубку снимал?

– Я не знаю, – снова ударилась в слёзы Амишка.

– Ну допустим, не снимал и не выболтает. Тогда могут спалить врачи.

– Какие врачи?

– Ну вот так… Наша родственница в городе сына женила. Все довольны, месяц проходит, и тут встречает она знакомую, которая гинекологом работает. Знакомая стала поздравлять, выспрашивать, откуда взяли невестку, как зовут. И в разговоре выяснилось, что эта невестка – клиентка её собственная, приходила к ней на гименопластику. Ну родственница наша взбеленилась, побежала домой и невестку за волосы вышвырнула. Та ещё беременная оказалась, но ребёнка наши родственники не признали, потому что неизвестно ещё от кого.

– А родители её назад приняли? – полюбопытствовала я.

– Конечно, нет! Пришлось ей в Ростов ехать или в Астрахань, новую жизнь начинать.

Амишка лежала потерянная и разбитая. Уж её-то, домашнюю любимицу, сложно было представить вышибленной из уютной колеи, без друзей и знакомых.

– Вот бывают же некоторые, – произнесла она тихо и медленно, останавливаясь, чтобы сглотнуть подступающий к горлу комок, – как та проститутка Анжела. Гуляют себе, ездят голые в чужих машинах, пропадают в ночных клубах, а потом, как ни в чём не бывало, закроются и выскакивают второй или третьей женой…

– Ты закрытых по ней не суди, – нахмурилась Аида.

– Да я не об этом. Просто везёт таким наглым. А я что, я по любви ошиблась. Поверила…

Я тоже вспомнила Анжелу, дочку разведённой уборщицы, подрабатывавшей в поселковой тюрьме. О ней и вправду с восторгом судачил весь посёлок. По слухам, Анжелу ещё в юности соблазнил сам Халилбек, а после она пошла по рукам, совсем не стыдясь своего занятия. Я встречала её хохочущей то на утонувшем в грязи Проспекте, на заднем сиденье набитого молодцами автомобиля, то возвращающейся из города по главной дороге под улюлюканье всех встречных, почему-то пешком, в короткой юбке и с призывной улыбкой.

– А что, Анжела закрылась? – не удержалась я от вопроса.

– Да, – всхлипывала Амишка. – И какой-то важный взросляк взял её второй женой, приезжает к ней иногда.

– Не может быть! – Мысли у меня путались. – Может, и тебе закрыться?

– Патя! – разозлилась Аида. – Астауперулла[15], что ты такое говоришь! Если Амишка закроется, то не потому, что шалава Анжела так сделала.

Я услышала смех и вздрогнула. Амишка истошно фыркала, стучала ногами и руками по кровати. Сквозь смех она пыталась что-то выговорить, но мы ничего не могли различить. Аида снова сбегала за водой.

Бедняжка успокоилась на секунду – и снова разрыдалась.

– Что ты там бурчала? Перестань реветь и объясни. Мне же к ребёнку пора, – увещевала Аида.

– Я просто думаю, – снова зарылась в подушку Амишка, – что меня придётся насильно мужчинам впаривать, в довесок. Или как эту, помните, Сидратку.

– Какую Сидратку?

– Неужели не помните Сидратку? Они жили у станции. Сестра старшая у неё была очень красивая, а сама Сидратка косоглазая, тощая и на лицо страшная. Хотя и добрая.

– И что?

– И вот приехали сваты из Хасавьюрта, засватали старшую сестру. Ту, которая красавица. А в день свадьбы мама невесты вместо старшей дочери подсунула Сидратку, потому что иначе бы никто её не взял. Под фатой не разобрались, не заметили.

– А потом что? Назад прислали?

– Нет, оставили в Хасавьюрте. Свекровь над ней пять лет издевалась, пока Сидратка ей внука не родила. Она же добрая была, в конце концов к ней привыкли, полюбили. Говорят, муж её, как королеву, на руках теперь носит.

– Вот видишь, – заулыбалась я, – хороший конец.

– А вообще, – серьёзно заговорила Аида, – у людей такие проблемы, не дай Аллах. По сравнению с этим твоя вообще ни слезинки не стоит.

– Ничего себе, Аида! У меня разрушена жизнь.

– Перестань, да, Амишка, лучше вспомни про Зарипат.

Я, конечно, стала вытягивать сплетни про Зарипат. В прошлом она была известной в посёлке певицей, довольно разнузданной в поведении. Могла задержаться в городе, в ресторане, уехать из ресторана с мужчиной-поклонником, но голос у Зарипат был настоящий, и люди его ценили. Несколько лет назад эта певица вышла за соблюдающего мусульманина, который запретил ей петь, выступать и даже слушать музыку. Сменила декольтированные платья на балахон, родила друг за другом нескольких детей и совсем затихла.

– Ты не знаешь? – удивилась Аида. – У Зарипат обнаружили рак, и она сейчас в больнице, уже в предсмертном состоянии.

– А муж?

– Мужа сразу после твоего отъезда посадили за экстремизм.

– Ах да, мне же мама рассказывала.

– Ну вот, он теперь в тюрьме, а она умирает. Так детей жалко, ама-а-ан. Но это ещё не всё. Пару дней назад несчастная такое отчебучила! Весь посёлок обсуждает.

– Что она могла сделать?

– Позвала к себе своего брата, который тоже музыкант, концерты в городе даёт, ты знаешь.

– Конечно.

– Муж запрещал Зарипат с ним общаться. И вот пришёл к ней в больницу брат, и она ему говорит еле-еле слышным голосом: знаю, что умру, исполни перед смертью моё желание.

– Какое желание?

– Она захотела спеть! Брат принёс инструменты, записывающую технику, всё настроил прямо в палате, и Зарипат как начнёт петь! У меня сейчас записи нет, но мне мой Мага давал слушать. Я тебе по блутузу пришлю. Патя-я-я, ты бы знала, как она поёт! Лучше, чем здоровая! Даже поверить трудно, что вот-вот на тот свет попадёт. Как будто Аллах силы ей в лёгкие вложил, отвечаю!

Хлопнула дверь. Вернулась мама Амишки.

– Я сделаю вид, что сплю, – заволновалась наша подружка, растирая солёную морось по лицу и отворачиваясь к стенке, – а то мама заметит, что я снова плакала.

Мы утешили её напоследок и оставили валяться в оцепенении. А потом долго прощались с Аидой у ворот, вздыхая и поцокивая языками. Поохали над внезапным озарением Зарипат. Попытались вспомнить, но так и не вспомнили уродливую Сидратку. Возможно, Амишка её придумала или с кем-то перепутала.

– Ну, дай Аллах, чтобы у этой дурочки всё нормально сложилось, – в который раз взмолилась Аида. – И ты тоже, Патя, давай уже, выходи замуж. У меня, видишь, третий растёт, а ты… В Москве никого не найдёшь, зря тебя туда на год отправили. Лучше ответь, кто тебе из наших поселковых нравится?

– Не знаю, – залепетала я. – Мне какой-то Тимур пишет, говорит, он отсюда, но я его не помню.

– Что за Тимур? – оживилась Аида.

– Активист. В партиях каких-то состоит, в ассоциациях.

– А-а-а, – закивала платком-тюрбаном одноклассница, – знаю. Он так много слов использует, так зажигательно выступает, вот на днях у них в клубе будет какое-то собрание. Всё, Патюля, наряжайся и приходи туда обязательно. Только не в этом платье. Поищи что-нибудь красивое, у тебя же есть синее с блёстками. И я тоже, если ребёнок заснёт, забегу, хочу на вас посмотреть.

Она подмигнула. Я уже жалела, что призналась Аиде. Она, конечно, начнёт трепаться, расскажет дома и по соседству. А ведь могло ещё оказаться, что этот Тимур – никчёмный пустослов. Но на собрание я и без Аидиных напутствий решила сходить. Хотя бы для развлечения.

Мы распрощались, а дома мама встретила меня в ожидаемом возбуждении:

– Где ты была? Заходила к Аиде? А жена Магомедова мне уже позвонила, рассказала, что дети под впечатлением, что сыну ты очень понравилась!

– Мама, он всё время молчал, – отмахнулась я.

– Опять! Опять придирки. Принца ей подавай! – рассердилась мама. – Скоро на тебя даже старики не посмотрят! А через три-четыре года ты уже не сможешь иметь детей, как Люся!

– С чего ты взяла?

Но мама только трагично махнула рукой и скрылась в глубине дома. К своим жёлтостраничным детективам. Я помедлила и пошла искать папу или бабушку. Они прятались, словно улитки, в зашпаклёванные стены дома.

4. В гостях

Дом у центральной городской площади, где проживали Шаховы, оказался выбеленной, спрятанной в дебрях сарайчиков и гаражей шестиэтажкой. Под дуплистой акацией, то и дело ронявшей с веток гремящие бобами коробочки, дети в разноцветных футболках играли в «девять камушков». Расчертили на асфальте разделённый на части квадрат, как для крестиков-ноликов, и с гвалтом возводили в самом центре квадрата башенку из камней. Проходя мимо сидящих на корточках маленьких игроков, Марат пытался вспомнить правила, но всплывали только обрывки: Русик-гвоздь стоит с одной стороны рассыпанной башни и целится в Марата мячом, а тот спешно раскладывает камушки по отсекам, пока противник его не «засалил».

Ступени в подъезде стелились мягко и полого, а на дверях кое-где по старинке висели прибитые гвоздями таблички: «Проф. Омаров Г. Г.», «Инженер Исаев М. А.»… Мать, накинувшая по случаю печального визита длинную сетчатую шаль, – они шли, как и договорились, засвидетельствовать своё сочувствие по поводу усопшего дяди Шахова, – поднималась вслед, цепляясь за перила и продолжая инструктировать:

– Запомни, девочку зовут Сабрина, не перепутай.

Дверь открыла жена Шахова, сухая и короткостриженая, кивнула изучающе Марату, поцеловалась с шепчущей соболезнующие слова матерью и указала на тапочки. В небольшой прихожей, заставленной деревянными этажерками с медицинскими справочниками, висело несколько чёрно-белых фотопортретов. С одного из них на Марата подозрительно щурился крупный бородатый мужчина в шляпе и щегольском костюме с бутоньеркой. Это был покойный отец Шахова, директор музыкального театра, собиратель народных мотивов, ловелас и большой мясоед.

Он довольно часто пропадал в экспедициях в поисках неизвестных мелодий, путешествуя вместе с фонографическими валиками, звукозаписывающими устройствами, стопками блокнотов и связками сушёной горской колбасы. Каждый день, согласно молве, Шахов-старший съедал по одной бараньей голове, а в случае счастливой премьеры – ещё и варёную требуху, которую ему готовили прямо в театре, в специально устроенной кухоньке. Шахов-сын с негодованием отвергал эти байки и утверждал, что отец при жизни страдал гастритом и даже при всём желании не способен был переварить так много бараньих голов.

– И вообще, откуда у нас столько овец? Мы не были так уж богаты!

Лукавил Шахов или нет, понять было сложно. Он когда-то служил в оборонной промышленности, вышел в отставку с медалями за секретные заслуги и только и делал, что поминал былые привилегии. Сев с Маратом за скупо накрытый стол, он сразу начал жаловаться на развинтивших и распродавших всё до гайки работников торпедного завода.

– Ослы! Казнокрады! – надрывался он, закатывая глаза. – Изменники родины!

– А тебе больше всех надо, – ходила с порога к столу сухая жена, устало пожимая плечами.

Матери Марата было всё равно, чему поддакивать, и она горячо поддержала:

– Не говорите, просто преступники! Я и Асельдеру всё время об этом твержу. Он очень хотел к вам зайти, но у них в Институте какой-то бедлам из-за Халилбека, будь он неладен.

– Халилбека? Вы тоже считаете, что он во всём виноват?

– Во всём, совершенно во всём! А разве нет? – завелась мать.

– И ты так считаешь? – обратился Шахов к Марату.

– Нет, я так не считаю. Это слишком сложное дело, обвинение путается в фактах. Тут больше слухи, злые языки.

– Молодец, дай пожму тебе руку, – обрадовался Шахов, крепко сжимая ладонь Марата, – не давай этим женщинам выносить приговор раньше времени!

– А где Сабриночка? – сменила тему мать.

– Она здесь, Хадижа, – отозвалась жена Шахова из кухни, – занимается в комнате. Наверное, не слышала, что вы пришли. Сабрина! Сабрина!

– Хватит её звать, – буркнул Шахов, – не принцесса, сама должна понять, что гости здесь.

В зале на стенах тоже чернели фотографии. Снова директор театра, на этот раз в штанах галифе, с серебряным ремешком на широкой талии, в хромовых сапогах, гордо восседающий на фоне семи или восьми улыбающихся хористок с бубнами, в светлых платках, спускающихся концами до пола.

Рядом висел портрет усопшего дяди Шахова, запечатлённого в молодые годы верхом на мускулистой вороной кобыле. Он был увлечённым коневодом, знатоком ахалтекинских лошадей, тонконогих, выносливых, высоких и почти безгривых. Карьера его, только начавшись, уже мчалась вверх, когда всё обрушилось из-за одной неудачной фразы.

Дяде Шахова было двадцать, он возвращался на завод после лечебного купания коней в морском прибое. С ним были его ровесники, парни с конюшен, потомки погонщиков с Атлыбуюнского перевала. Пока шли по пыльной, звенящей цикадами дороге, у одного жеребца, расслабленного после каспийских солей, вылезла из кожистого мешочка длинная чёрная кишка. Парни рассмеялись, и дядя Шахова, оскалив белые зубы, брякнул:

– Стоит, как Сталин на трибуне!

Шутка обошлась дяде Шахова в десять лет лагерей. Строительство железной дороги Игарка – Салехард, обморожение, истощение… Тем не менее дядюшка упрямо вернулся в жизнь и умер во сне, от сердца, в глубокой старости, оплетённый морщинами, бездетный, худющий, хоть рёбра пересчитывай. По сравнению с дородным старшим братом, директором театра, – просто свечной фитилёк.

В комнату осторожно вошла длиннобровая, недовольная, вежливая через силу Сабрина. Жена Шахова как раз подавала индейку с картофельным пюре и свежие овощи. Все сели, а Шахов продолжал распинаться:

– Приезжаю на завод, а там всё запущено. Никто не встречает, не провожает. Раньше я к директору в кабинет дверь ногой открывал, на служебной «Волге» с флажком раскатывал. Бывало, остановят шофёра за превышение, увидят мои погоны и сразу под козырёк. Извините, мол, и счастливого пути. Да что там наши букашки, если мне генералы в Москве кланяются! Вы, Марат, у себя в конторах сидите и не знаете, кто есть кто. Кстати, какие новости с этим громким делом? С убийством правозащитницы? Лезла, наверное, на рожон. Скажи, вот тот, кого подозревают, действительно виновен?

– Нет.

– Ну, это ты как адвокат говоришь. А если честно?

– Там всё слишком сложно, в это дело нужно вникать. Единственное, что могу сказать: защита будет тяжёлой, потому что настоящие заказчики сидят наверху.

– Ну у нас, как всегда, с больной головы на здоровую. Кто выше, пусть тот и расхлёбывает, да? Так же и с Халилбеком. Пришили человеку всё что можно. А мы с ним, между прочим, дружили практически. Он, я, Борисов Иван Петрович… Вот пару лет назад сели втроём на моторную лодку и почесали в открытое море восьмой цех смотреть.

Марат вспомнил: облезший от времени восьмой цех оборонного завода высился каменной уткой в трёх километрах от берега, прямо в море, стоя на гигантском, наполненном водой железобетонном ящике. Из самого чрева этого цеха в глубины Каспия когда-то запускались торпеды для испытаний. А во время штормов рабочие взлетали на тяжёлых лифтах и хоронились в гостиничных комнатах.

Смотровая вышка чудо-цеха, засиженная сейчас крикливыми бакланами, смахивала издали на торчащий утиный клюв, и Марату в детстве, с берега, казалась, что утка вот-вот нагнётся и клюнет сливающийся с небом горизонт. Цех был заброшен после Отечественной войны, но Шахов утверждал, что в тамошней столовой и в библиотеке ещё недавно можно было видеть лакированный паркет и даже остатки мебели.

Меж тем краем уха Марат улавливал, как мать пытается разговорить жену Шахова и сидящую сурово и прямо Сабрину. Речь, судя по долетающим отрывкам, шла о поминках дяди Шахова. Мать жужжала:

– Ну что обычно соболезнующим гостям раздают? Сахар и полотенца, да? Сахар по три килограмма и полотенца. Но ведь когда горе случается, можно и не найти по хорошей оптовой цене. Я себе заранее закупила.

– Ну что ты, Хадижа!

– А что? Никто не знает, когда мы умрём. Может, сегодня. Может, завтра. А Асельдер, он же в хозяйстве бестолковый, купит не то, распорядиться не сумеет, опозорится на весь род. Вон сын у него был на стороне, что тут скрывать, все знают. Хороший мальчик, Адик, жил по соседству. Шёл вечером по дороге, и тут навстречу наш супермен – Халилбек на джипе. Сбил насмерть.

– Какой ужас, какой ужас… – заладила жена Шахова.

– Да, сбил. А дом его менту достался. Жена Адика втихую продала одному наглому менту, буквально из-под полы. И – юрк на кутан. С детьми обоими. Асельдер всё это глазами своими карими прохлопал. Так что я и носков мужских накупила два мешка на случай чего, чтобы на моих похоронах раздали. И полотенца, три в комплекте. Ну, знаете, одно – для лица, другое – для рук и третье – для этого места.

Мать коротко кивнула себе на низ живота. Сабрина покраснела и отвернулась с брезгливостью.

– А что, вы могли претендовать на дом этого сбитого мальчика? – чопорно полюбопытствовала жена Шахова.

– Что ты, этот полковник из шестого отдела там сразу ремонт затеял, так что мы об этом доме уже забыли.

Шахов, с набитом ртом перечислявший Марату свои почётные звания, услышал последнюю фразу Маратовой матери и оживился.

– Слушайте, а это не тот ли самый полковник из вашего посёлка, который к шахидке в окно залез?

– К какой ещё шахидке, папа? Просто к женщине в никабе, – поправила Сабрина.

– Просто женщин в никабе у нас не бывает, – ударил кулаком по столу Шахов, – они все – будущие террористки. Тем более эта. Чёрная вдова. У неё уже двух мужей в лесах уничтожили.

– Подождите, полковник залез к чёрной вдове в окно? Зачем? – оторвался Марат от тарелки.

– Ну, это ещё неизвестно, полез или нет, это всё наши болтуны раздувают.

– Полез, папа, ты знаешь, – снова вклинилась Сабрина. – Вытащил её на допрос, она с детьми была и с подругами… Вытащил, повёз в свой отдел и там…

Сабрина неожиданно прервалась.

– Речь идёт об изнасиловании, – докончила за неё жена Шахова.

– Ой, ой, ой, – завертелся на стуле Шахов, – нашлись тоже, правозащитницы. Да это ещё доказать надо, насиловал или нет. И даже если насиловал, может, она сама его склонила, чтобы скандал раздуть. Эти лесные вдовы хуже уличных женщин, на всех набрасываются.

– Папа! – сдвинула брови Сабрина.

– А что? Все только и знают, что ныть про беспредел полиции. А то, что мальчики из полиции героически погибают, защищая нас от бандиток в никабах? Бородатые только строят из себя мирных мусульман, овечками прикидываются, а сами!.. Что они умеют? Только болтаться вокруг мечетей и на государство жаловаться: «Тагут[16], Тагут, Тагут».

– А если есть причины? – не успокаивалась Сабрина.

– Причины они всегда из пальца высосут. Их, видите ли, похищают. Их, видите ли, избивают. Гранаты им подкидывают. Без вины пытают. И всё совершенно на ровном месте. Всего лишь за соблюдение шариата. Не смешите меня, пожалуйста.

– Вот вы вроде бы адвокат, – вдруг повернулась Сабрина к Марату, – а почему сидите в Москве и решаете всякие громкие дела ради денег вместо того, чтобы здесь, у себя в посёлке, защищать ущемлённые права прихожан?

– Прихожан?

– Полицейские то и дело избивают людей, которые ходят в оппозиционные мечети. Это по всей округе. Но у вас в посёлке – слишком часто.

– Мечеть «за железкой» – ваххабитская, – робко отбился Марат, не готовый к такой атаке.

– Что значит «ваххабитская»? Это словечко из новостей. Сразу видно, в Москве живёте. Они не ваххабиты, они ищут истину. А настоящие бандиты – в министерствах. Хорошо, хоть одного посадили. Надеюсь, этого Халилбека никогда не выпустят!

– Сабрина, – одёрнула дочь жена Шахова.

– Между прочим, Халилбек как раз помогал твоим ищущим истину, даже денег на мечеть дал, – съязвил Марат.

– Вёл двойную игру, и нашим и вашим. Слишком хитрый, – не смутилась Сабрина.

– Что ты такое тут несёшь, букашка? – как будто только сейчас очнулся Шахов.

– Ну, дети часто заблуждаются, – затараторила мать Марата, видно, пытаясь рассеять витающий в воздухе порох. – Насчёт Халилбека абсолютно согласна, тот ещё лис. Построил в посёлке игровые лохотроны, представляете? И Асельдеру, он с ним общался когда-то, не дал продать очень выгодные ценные бумаги. Другие разжились, а мы на бобах.

– Мама! – начал вскипать Марат. – Халилбека в серийных убийствах обвиняют, в масштабной коррупции, а ты снова об этих акциях и казино!

Шахов вскочил со стула и размашисто заходил.

– Вот растил, растил дочку, ни в чём не отказывал, а теперь она мне заявляет, что эти дуры в никабах – правы, а её отец, у которого тридцать медалей, причём не купленных, а самых настоящих, – не прав!

– Не нервничай так, садись, сейчас чаю с пирогом выпьем, – подала спокойный голос жена Шахова.

– Не перебивай, – фыркнул Шахов. – Вот скажи, Сабрина, кто в этой истории поставит точку?

– Надеюсь, справедливость, – с достоинством ответила та.

– Нет, сам Халилбек и поставит точку! Он мне всегда говорил: «Всё в точке, товарищ Шахов, в одной точке!»

– Какая же пурга, – пробормотала чуть слышно Сабрина.

– Вот! – ликующе ткнул в неё пальцем Шахов. – Смотри, Марат. Отец ей умные вещи втолковывает, а она сидит и под нос бубнит! И всем женихам отказывает!

– Ну-у-у, у такой красавицы от женихов отбоя нет, я уверена, – вставила мать Марата.

– Скоро постареет и все женихи закончатся. Пускай тогда надевает никаб и идёт в лес к своим друзьям, там она очень быстро мужа найдёт. И даже не одного! – распалился Шахов.

– Астауперулла, – испугалась мать Марата.

– Что ты такое говоришь, а? – Жена Шахова тряхнула короткой копной волос и вышла на кухню за пирогом. Мать Марата, распрямив и пригладив юбку тяжёлыми ладонями, пошла следом.

Марат встал, как бы разминая ноги, и пошёл вдоль стены, разглядывая висящие там в рамочках похвальные грамоты.

– Твои, школьные? – спросил он Сабрину.

Та не отвечала.

– Тебя спрашивают, – заметил дочери Шахов.

– Разве не ясно, что мои? – процедила Сабрина, ни на кого не глядя. – Я вообще-то сто раз их со стенки снимала, а мама снова развешивает. Чего она добивается? Ещё бы курсовые мои прилепила, чтобы шлялись, глазели.

– Посмотри на неё, Марат! – покраснел Шахов. – Как она разговаривает? Йо[17], тобой мать гордится, поэтому и развесила. В лучшую школу тебя отдавали, репетиторов нанимали, с университетом помогли, в интернатуру устроили. Разве я мог мечтать о такой жизни? Я с двенадцати лет работал!

– Хватит меня этим дразнить, папа.

– Отец пока в театр не устроился, мы жили в селе. Я утром – в колхозе, днём – в школе, вечером – в саду, в мастерской. Дядя сидел, времена были трудные, отца в партию не принимали.

– Хватит, хватит, тысячу раз слышали!

– А тебя мать разбаловала!

– Что ты опять за критику взялся? – рассердилась жена Шахова, входя в зал с пирогом. Следом семенила мать Марата с подносом и чашками.

– А потому взялся, – продолжал браниться Шахов, – что твоя дочь гостям чай не подаёт. Сидит, с отцом пререкается. Хадижа, садись. Пускай Сабрина сама обслужит.

– Да мне не трудно, что ты, что ты, – заквохтала мать Марата. – Сабриночка ещё успеет столы понакрывать. Выйдет замуж – сама будет пиры закатывать.

– Не смеши меня! Да муж её на следующий же день из дома вышибет!

– Что ты! – наконец потеряла спокойствие жена Шахова. – Зачем ты собственную дочь при гостях позоришь? Совсем на пенсии голову потерял!

Марату захотелось скорее бежать оттуда, он с трудом удерживался.

– Ах, какой вкусный пирог. Начинка – курага с орехами, правильно? Небось Сабрина пекла? – заахала уже принявшаяся за десерт мать Марата.

– Я не умею печь, – заявила Сабрина с некоторым вызовом. – Мама сходила в кондитерскую и купила.

Повисла неловкая пауза, которую все постарались заполнить скрипением стульев и звяканьем чайных ложек. Пирог был действительно свеж и вкусен, не уступая домашней выпечке.

– Вот моя мама пекла пироги, – начал было Шахов, но тут хлопнула дверь и в коридоре раздался голос Шаха, племянника Шахова и поселкового приятеля Марата.

– Что вы дверь не закрываете? – весело поинтересовался Шах, подходя к сидящим и пожимая мужчинам руки. – Нет, нет! Я есть не буду, я только с вами чай попью.

Жена Шахова со значением взглянула на Сабрину, и та вышла за новой чашкой.

– А вы с Шахом, получается, коллеги? – кивнул Шахов Марату.

– Да, мы вместе учились, – подтвердил Марат.

Широколобый, буйный, играющий мускулами Шах всегда казался ему слишком шумным. Ещё в студенческие годы этот говорливый вертун успевал подрабатывать, учиться, дрыгаться на дискотеках, участвовать в молодёжных фестивалях, разбивать репутации девушкам, побеждать на любительском ринге и втягивать в свои бесконечные авантюры всех окружающих. Он был активен, как заводная игрушка.

– Что слышно про Халилбека? – снова свернул в привычное русло Шахов.

– Все об этом спрашивают, – с готовностью вовлёкся в тему Шах, – но никто ничего понять не может. Даже следствие.

– А ведут наши? – вклинился Марат.

– Из Ростова. Так вот, Халилбеку официально предъявлено пока всего лишь одно обвинение – убийство следователя. И то висит на волоске.

– Я так и знал, – обрадовался Шахов, – они его голыми руками не возьмут!

– Всё дело в том, что там выходит слишком длинная цепочка посредников. Халилбек якобы поручил следователя знакомому по кличке Акула, тот передал дело ещё одному, тот ещё одному, пока не дошли до восьмого по счёту. И этот восьмой обратился за помощью к своему двоюродному племяннику. Племянника как раз нашли и допросили, но пока они прошерстят всех посредников и вернутся назад к Халилбеку, всё дело может расстроиться.

– Ты смотри, ты смотри…

Сабрина внесла чашку в дрожащих от волнения руках, поставила её перед Шахом, гордо вскинула вверх изящный подбородок и объявила:

– Была рада всех повидать. К сожалению, мне нужно заниматься. Я с вами прощаюсь.

– Что значит, прощаешься. Когда гости будут уходить, тогда и будешь прощаться! – вскинулся Шахов.

– Конечно, Сабриночка, занимайся, умничка. Дай я тебя поцелую.

Мать Марата чмокнула Сабрину, и та быстро выплыла прочь.

Шах хитро смотрел на Марата.

– Вы её извините. У неё напряжённый график. Она в кардиологии допоздна почти каждый день, – обвела их глазами жена Шахова.

– Значит, тоже кардиолог, как и ты! – восхитилась мать Марата.

– Да, моя жена – хвалёный кардиолог, даже Халилбека как-то раз лечила, а у собственного мужа инфаркт пропустила! – бурлил Шахов.

– Не было у тебя никогда инфаркта, – холодно опротестовала его жена.

– Ещё как был! Я уже корчился при смерти.

– Понимаете, ему не хватает внимания, – заметила жена Шахова вполголоса.

Вскоре Марат с матерью уже обувались в прихожей. Сетчатая шаль развязалась и елозила концами по дощатому полу. Провожая гостей, Шахов не прекращал монолог, жена Шахова сухо молчала, ну а Шах вызвался подвезти. Мать Марата – до универмага, а самого Марата – до самого дома. Отъехав от универмага и оставшись с бывшим сокурсником наедине, Шах рассмеялся:

– С чего ты решил, Марат, что моя двоюродная сеструха тебе подойдёт? Это же настоящий дракон. Ты что, не помнишь, как она в детстве ко мне в посёлок приезжала?

Марат действительно вспомнил. Сабрина приезжала один-единственный раз. Им было лет по девять. Девочки играли в сарае у Шаха в кукольное застолье, готовили котлеты из песка и похлёбку из хлебных мякишей. А маленькая Сабрина только и делала, что ревела. Всё ей было не так. И куклу она требовала поменять на другую, и роль застольной гостьи её не устраивала, она непременно должна была стать хозяйкой. А потом мальчики налетели на пир разорительной саранчой, сбили с сиденьиц причёсанных кукол, опрокинули столик с яствами и похитили съедобную похлёбку. С ними, кажется, был и Русик-гвоздь. Хотя Шах утверждал, что не было:

– Ты путаешь его с Абдуллаевым.

– Да? Может быть. А как там Абдуллаев?

– Вот у него сватовство на днях, ты же идёшь. Тётя Хадижа говорила.

– А, точно. Иду.

– Слушай, он такой лох. Я его постоянно разводил разными байками, которые в судах слышал. Он всему верил. Хотя, может, это и правдивые истории, всякое может быть.

– Ну например?

– Да грязь всякая, тебе не понравится.

– Да я от тебя, Шах, другого и не жду.

– Ну ладно, короче. Мне коллеги рассказывали, в сельской школе охранник изнасиловал уборщицу. Вернее, она утверждала, что изнасиловал, а охранник убеждал, что по доброй воле.

– Уже второй раз за день эта тема всплывает, – ухмыльнулся Марат.

– И вот уборщица, значит, доказывала своё. Что она кричала и отбивалась. Решили проверить, услышали бы учителя, если бы она и вправду кричала. Провели следственный эксперимент… – Шах беззаботно заржал.

– А что смешного?

– Ну представь, следственный эксперимент. Разыграли, чтобы всё было, как в тот день. И обвиняемый взял и по второму разу её изнасиловал.

– Что за бред?

– Вот так! Прокурора за это потом сняли.

– И что, все твои байки ниже пояса?

– Ле, не строй, да, из себя зайчика. Там ещё один был анекдот. Якобы в одном следственном отделе случился, в городе. Тоже изнасилование.

– Шах!

– Ну кто, кроме меня, тебя так развлечёт, Марат? Короче, в деле фигурировала морковка. Это был вещдок. Лежала в кабинете у следователя. И тут заходит туда один сотрудник, голодный такой.

– Только не говори, что он…

– Съел морковку!

Шах снова заржал. Они гнали вдоль недостроенных строений и палаток, мимо дорожно-патрульных постов, забаррикадированных со всех сторон набитыми песком мешками. Из-за мешков высовывались невыспавшиеся автоматчики.

– А кого Абдуллаев сватает? – откинулся на сиденье Марат.

– Нормальная девушка, я сам для него собирал информацию, проверял её прошлое. Всё чисто. Зато сам Абдуллаев вляпался. От него тут одна рожать собирается.

– Да ты что!

– Баран он! Пока аспирантами были, он всё время за мной повторять хотел, завидовал, что я шикую с девушками. И всю стипендию тратил на проститутку один раз в месяц, потому что больше никто не давал. – Шах снова оголил здоровые белые зубы.

– Да знаю я, – отмахнулся Марат, – я его ругал за это.

– Он ещё знаешь, как делал? – не успокаивался Шах. – Купит стимуляторов в аптеке, наглотается и идёт в сауну, к проститутке. Чтобы больше палок кинуть и денег так сэкономить.

Марат не сдержался и присоединился к смеху приятеля. Абдуллаев и вправду был идиотом.

– И что эта девушка, которая от него беременна? Он от неё откупился?

– Это и есть та проститутка, прикинь. Она вообще грозилась на сватовство прийти с братьями и всё ему испортить.

– А невеста про это знает?

– Не знает, так узнает, – причмокнул Шах и, помолчав, добавил: – А ты, значит, со мной хотел породниться?

– Это мамина идея. Но я твоей двоюродной сестре вряд ли понравился.

– Да ладно, скажи, как есть. Сам на драконе жениться не хочешь! – хлопнул Шах его по колену, убирая руку с руля.

Они ехали по направлению к посёлку. Дорога была свободна и, судя по порывами гнущейся степной траве и клубящейся пыли, впереди поднимался ветер. Через некоторое время приятели миновали серый двухэтажный барак, в котором раньше клубилась водяными парами общественная баня. Как-то раз, ещё детьми, они соорудили под банными стенами качающуюся, неровную башню из битых кирпичей и стали по ней карабкаться и на носочках тянуться к высокому, запотевшему окошку женского отделения.

Затеял всё дело, конечно же, Шах. Прибежал к приятелям с вытаращенными глазами и растрепал, что видел голую, намыленную учительницу математики. Учительница была одышливой, большегрудой вдовой, не выговаривавшей букву «г». Всем захотелось подглядеть, приобщиться. Кинули жребий. Марату выпало взбираться к окну последним. Он ждал, пока остальные, тихо прыская в рукава, натешат своё любопытство. Впрочем, вряд ли мальчики и вправду различали что-то сквозь мутное от банных паров стекло. Скорее делали вид, притворялись друг перед другом.

Сам Марат так и не смог узнать это наверняка, потому что Русик, уже припавший к окошку левым глазом под сдавленные уханья и переспросы приятелей, неожиданно потерял равновесие. Сложенные на авось кирпичи разъехались под его ногами в разные стороны, и неудачливый соглядатай с грохотом полетел вниз.

«Кто здесь?» – послышался бранчливый возглас сторожа, Абдуллаев зашикал: «Атас, атас!» – и мальчики побежали прочь, оставив Русика валяться среди кирпичей. Марат потом внушал сам себе: пойми он сразу, что Русик не может встать, ни за что не удрал бы за остальными. Однако недоверчивая совесть не верила и щипалась: «Предатель, предатель»!

Гвоздь, как потом оказалось, сломал ногу. Поймавший его на месте падения сторож рассказал о случившемся родителям и директору школы. Русика с загипсованной лодыжкой заперли дома с учебниками и запретили соваться на улицу. Передавали, что отец выстегал его по спине резиновым шлангом. И всё же как только опека дала слабину, Русик вылетел к товарищам на костылях и гонял со всеми в футбол и в «утки-охотники», ни разу ни словом не упрекнув никого в измене.

– Слушай, – вдруг вспомнил Шах, – тут же завтра такая тема. В клубе будет собрание.

– В каком клубе?

– В нашем, поселковом клубе, в актовом зале. Вроде даже концерт дадут. В честь Халилбека.

– Сторонники?

– Да все, кто хочет на всякий случай выслужиться. Народ уверен, что Халилбек вот-вот вернётся на свободу, и надо показать лояльность. Сходим посмотреть?

– Давай! – поддержал Марат.

Шах остановил свою «Ауди» у дома Марата, они весело распрощались. Один умчался готовить какие-то апелляции, а другой поспешил к домашнему компьютеру узнавать у московских коллег свежие новости по главному делу.

Вечером родители Марата были дома. Отец сидел, обложившись рабочими рукописями, а мать стояла в центре веранды и отводила душу:

– Нерадивая, высокомерная, села отцу и матери на шею и ножки свои тощие свесила! Вот она какая, эта дочка Шаховых! Да кому её дипломы нужны, если она чай подать не может?

– Да понял я, Хадижа, понял, – не глядя на жену, отмахивался Маратов отец.

– А как она закрытых защищала! Ты слышал, Марат? Небось скоро сама закроется, а Шаховы ничего поделать не смогут. Упустили ребёнка! А пылища у них на полках! Я специально пальцем провела, когда мимо проходила.

– Больше тебе делать было нечего?

– Молчи, Асельдер, тебя там не было! Сам бы ужаснулся! А мамаша её, мамаша…

– Что?

– Строит из себя министра здравоохранения. Ну и что, что она Халилбеку сердце лечила? Небось в карман от него получила не меньше штуки.

– Не знаешь точно – не говори, Хадижа. А ты что молчишь, Марат? – оторвался отец от исписанных листов.

– Да что об этом говорить? – равнодушно ухмыльнулся Марат. – Ты, мама, сама мне эту Сабрину расхваливала. Теперь вычёркивай её из списка.

– А ты и рад, да? – всполошилась мать.

– Что значит «рад»? Но что-то мне кажется, что до тринадцатого августа никто для меня не найдётся.

– Найдётся, ещё как найдётся! – заверила мать уверенно. – Вот пойдём на сватовство к Абдуллаевым, там присмотришься.

Марат встал, вышел на крыльцо и зашагал, грохнув воротами, на улицу. Ветер сразу метнул в него горстью песка. Воздух был сух и душен, пели сверчки и хрипло перелаивались собаки. По пустой неосвещённой улице прошёл человек, приблизился к Марату, тихо – «Салам алейкум» – поздоровался с ним за руку и последовал дальше. За воротами покойного Адика было глухо. Видно, полковника полиции, который, согласно услышанным за последнее время свидетельствам, занял этот дом, избил сына Мухтара Алишку и залез в окно к салафитке[18] в никабе, не было дома. Марат вдруг вспомнил, что никто не упоминал о семье этого зловредного полицейского. Скорее, живут не здесь, а в городе.

Улица однообразно тянулась дальше сплошными воротами, пока внезапно не обрывалась мусорной свалкой и степью. За проложенными к посёлку газовыми трубами, вдалеке в стоячей воде буйно росла осока. Там же, на окраине, мигала красными огоньками вышек тюрьма, в которой томился Халилбек и где по кафельным коридорам елозила швабра уборщицы, матери разгульной Анжелы.

Марат побрёл вдоль пустынной улицы в сторону этой тюрьмы, вспоминая вздорный носик Сабрины, взволнованного Шахова и поджидающие в Москве деловые заботы. Отпуск был короток, и фантастическая затея матери катилась к провалу. Невесты, он был уверен, ему не сыскать, и банкетному залу, уже заказанному к тринадцатому, быть пусту. Ему стало жаль родителей и в то же время забавно до слёз. Он шёл по засыпающему посёлку и не то кашлял, не то смеялся.

5. Какой концерт!

Утром, сразу после уборки, я надела по совету Аиды синее платье с блёстками и в отчаянии вперилась в своего зеркального двойника. Волосы, отросшие до выпирающих ключиц, торчали пышно и густо, как разваливающийся стог сена. Лицо поэтому казалось широким и плоским. Можно было бы метнуться к соседке и выклянчить плойку, но Тимур уже ждал меня на условленном месте, рядом с запертой на каникулы школой. Вообще-то по телефону он настаивал на встрече у моей калитки. Меня это пугало, и я отнекивалась. Тимур напирал:

– Ну мне же надо знать, где ты живёшь, самое, чтобы к отцу твоему зайти.

– Зачем? – охала я.

– Как зачем? Тебя в жёны просить.

Меня от этих шуток (а может, и не шуток) слегка передёрнуло, и в конце концов порешили на школе. С волосами между тем нужно было что-то делать, и я прибегла к трюку поселковых старшеклассниц, распускавших и укладывавших волосы втайне от суровых домашних. Воткнула в розетку вилку обыкновенного утюга, разметала, присев на колени, свою шевелюру по гладильной доске, расчесала гладко, придавила сверху разогревшимся утюгом и стала с силой вытягивать из-под него свои волосы. Хорошо, что никто не застал меня за этим нелепым занятием. Через пять минут пряди выпрямились и легли распрекрасно, как после салона.

– Хорошо выглядишь, – отметил Тимур, когда, на проваливающихся в землю каблуках, я торопливо подошла к воротам школы.

О нет, о нет, он оказался вовсе не таким, как я представляла по фотографиям. Волосы у Тимура были светлые и росли жёстким ёжиком. Рот – безгубый, над наморщенным загорелым лбом – ромбики залысин, фигура – борцовская и приземистая, бицепсы под рукавами пиджака (в такую жарищу!) раздувались, как лопающиеся от фарша толстые колбасы. Мы медленно шли вдоль забора, и я казалась себе рядом с ним нескладной каланчой. Ветер порывами приподнимал платье, и Тимур, я заметила краем глаза, то и дело посматривал на мои оголявшиеся колени.

Я чувствовала, как все мои прежние ожидания и надежды спекаются в чёрствый комочек, который скачет внутри и пищит: «Убегай, убегай!»

Но я не могла убежать так скоро и только ругала сама себя за согласие встретиться с этим кряжистым и чужим человеком прямо в посёлке, под носом у знакомых и близких. По дороге я мучительно сочиняла, как выкрутиться, если нас заметят в романтическом уединении и станут душить противными домыслами. Но Тимур, похоже, не смущался, а очень даже наоборот – обращался ко мне залихватски и по-хозяйски, не как к давней знакомой, а практически, как к собственной девушке. Выспросил про родителей, про бабушку, рассказал про своих домашних (сестра учится в колледже, родители достраивают двухэтажный дом недалеко от мечети) и съехал в отчаянное самовосхваление:

– Я, самое, стимулирую молодёжь, самое, к общественной работе, самое. Организовал ячейку, самое. Собираемся, самое, обсуждаем пути духовного, энергетического, финансового развития региона, самое.

Обо всей этой яростной общественной работе он писал мне ещё в интернете, и, что удивительно, это-то меня и подкупило. Да и лицо его на нечётких, снятых на телефон фотографиях выглядело умнее и многозначительнее. Я воображала, что увижу «мыслящий тростник», борющуюся личность, героя-преобразователя, а при встрече вживую выходило, что Тимур – обыкновенный болтун, долдонящий пустые чиновничьи штампы. Да ещё и с неприятно развитыми бицепсами.

Мы вышли на Проспект, где разгуливало довольно много народу. Все собирались в клуб, на бесплатный концерт в поддержку Халилбека. Я обрадовалась, что можно смешаться с толпой и не привлекать внимания, но на нас с Тимуром всё равно поглядывали и мужчины, и женщины. Казалось, сейчас все хором разинут рты и с издевательством грянут:

– Тили-тили-тесто! Жених и невеста!

Тимур вёл меня самодовольно, как купленную на базаре козу, не примеряясь к моему отстающему шагу, подавая прохожим мужчинам руки и важно кивая поселковым матронам в цветастых косынках и колыхающихся на ветру бесформенных балахонах.

– Тимур, ты, наверное, будешь занят. Давай увидимся уже на концерте, – предложила я наконец.

– Ты забыла, самое? – удивился он. – Сначала зайдём на собрание. Я, самое, уже сказал нашим активистам, что придёт наша землячка с опытом, самое, работы в московском суде.

– Да я ничего не знаю, только бумаги подшиваю.

– Ну ты что, Патя! Как я могу тебя, самое, коллегам не представить? Ты же мне уже родной человек! – И Тимур улыбнулся.

Как? Когда я успела стать родной человеку, которого встречаю в первый раз в жизни? Ну конечно, пять месяцев переписки, пусть скупой, нерегулярной, отрывистой, но переписки. Неужто я могла забыть, что для местных парней это верный залог симпатии, влюблённости и верности? Как я могла так ошибиться? Зачем давала надежду?

Весь этот вихрь вопросов глушил меня. По ступенькам клуба я поднималась, как сомнамбула.

– Не волнуйся, – успокаивал меня Тимур, превратно истолковавший моё беспокойство. – Тебе, самое, выступать не надо будет. Посидишь, послушаешь, вопросы позадаёшь.

В кабинете, украшенном торжественными государственными флагами на древках-штативах, за круглым лакированным столом уже сидело человек десять молодых людей со спортивними фигурами и в деловых костюмах. При виде Тимура они встали, как школьники, приветствующие учителя. Начался круг рукопожатий. Потом Тимур принёс мне взявшуюся откуда-то чашку чая на позолоченном блюдце, с двумя кусочками тростникового сахара. И только я стала размешивать, вытащил телефон и щелкнул меня сверху, в довольно невыгодном ракурсе.

– На память, – пояснил он. – Я дома должен показать.

Я сжалась в комок и промолчала. В комнату зацокала шпильками девушка лет тридцати в офисной юбке и включила диктофон.

– Ну что ж, самое, – начал Тимур, вставая и соединяя подушечки пальцев. – сегодня мы собираемся накануне концерта, самое, посвященного достойному сыну нашей Родины – Халилбеку. Но, самое, на повестке дня стоит не только судьба этого труженика, учёного, гражданина, болеющего за свой народ, но и, самое, грядущий молодёжный лагерный форум. В этом лагере соберутся ребята из разных городов и сёл региона, самое. Очень важно, что наше правительство, самое, таким образом заботится о духовно-патриотическом воспитании молодёжи…

Слушатели внимали серьёзно, вперившись в безгубый Тимуров рот. Девушка даже что-то споро записывала.

– Будут, самое, организованы семинары по обмену опытом, панельные дискуссии по развитию диалога, танцевальные и спортивные площадки.

– Борьба будет? – спросил кто-то.

– Конечно, самое! – заверил Тимур. – Но главное – это дух единения, самое. Ведь что важно нашей власти для эффективной работы? Опора на молодёжь. Так давайте дружно предоставим эту опору! Мы уже проводили очень важные акции: раздача, самое, георгиевских ленточек для поднятия патриотизма среди населения, сбор гуманитарной помощи беженцам из стран империализма. Я, самое, очень рад, что ребята единодушно поддержали акцию «Лайкни хором». Несколько сот человек одновременно лайкнуло твитты руководителей нашего региона.

– Ещё будет такая акция? – оживились в комнате.

– Можно организовать. Сегодня мы заседаем коротко, потому что времени нет, самое. Сейчас начнётся концерт. Многие спрашивают, самое, почему наша ассоциация поддерживает Халилбека. Неужто, интересуются интриганы, мы решили пойти вразрез с тем, что говорят старшие из правительства.

– Да, Тимур, меня тоже этим достают! – поддакнула девушка.

– Отвечайте им так, – отчеканил Тимур. – Что наша, самое, молодёжная ассоциация действует созидательно и только в сотрудничестве с ответственными наставниками сверху. У них больше опыта и мудрости. Они оберегают нас, самое, от искушений лесного экстремизма, наркомании и других социальных язв.

– Правильно! – одобрила девушка.

– Так вот, самое, – вышагивал мой ухажёр перед круглым столом, – я сам непосредственно общался и с некоторыми депутатами, и с другими, как говорится, уважаемыми хакимами[19]. Они все, самое, признаются, что очень ценят вклад Халилбека в развитие региона. Никто даже близко не допустил, что его арестовали по справедливости. Возможно, самое, это намеренный приём, чтобы усыпить бдительность настоящих преступников. Или просто, самое, халатная ошибка следствия.

И тут чёрт меня дёрнул вмешаться.

– Ну допустим, мы ничего не знаем о громких и масштабных злодействах, которые якобы совершал Халилбек, – запальчиво заявила я, не спросив разрешения и как-то внезапно для самой себя. – Но мелочи нам известны. То, что он построил в нашем посёлке казино на незаконной земле…

– Когда это было? Сто лет назад! – перебили меня все хором.

– Патя, самое, – недоумённо уставился на меня Тимур, – твой отец же у Халилбека работал, как ты можешь? И казино, которое ты вспоминаешь, давно закрыли.

– Перенесли в подвал у мечети, – хихикнула девушка с блокнотом.

– Я просто называю факты.

– Факты! – воскликнул Тимур, поднимая указательный палец и вынуждая слушателей примолкнуть. – А ты знаешь, самое, что факты идут от иблиса[20]. То есть от дьявола.

– Объясни, Тимур, объясни, – зашепталось собрание.

– Вспомните, друзья, – начал проповедь раззадоренный Тимур, – чем искушал змей Адама, алейхи салам, и Хаву? Разумом. Он апеллировал к разуму. Он говорил: «Аллах не разрешает вам срывать с древа познания, потому что боится потерять власть над вами». И первые люди не вняли его речам. Не вняли и пали. Единственное, самое, спасение от искушающего, ведущего в ад разума, – вера. Если к вам подходит человек и начинает опровергать вашу веру фактами, аргументами и логикой и вера, самое, у вас начинает шататься, знайте, этот человек – пособник дьявола.

Этим словам я даже обрадовалась. Понадеялась, что, завидев во мне пособника дьявола, Тимур от меня отлепится. Но не тут-то было. Он стрелял глазами, морщил загорелый лоб, ораторствовал и улыбался мне безгубым ртом:

– Особенно, самое, легко оступиться красивой девушке. Вот мы смотрим на разврат, который творится на Западе, и оступаемся. Особенно – девушки, потому что у них ум слабее. Но есть одно спасение – это помнить, самое. Постоянно помнить, что вокруг нас сжимаются кольца мутации. И наша страна – единственная пока не заражённая зона.

– Мутации, – тихо повторил самозабвенно внимавший детина слева от меня. Девушка снова застрочила в блокноте.

– Да! – распалялся Тимур, не обращая внимания на играющих в его светлом бобрике солнечных зайчиков. – Посмотрите, какой разврат творится в Америке и Европе. Это всё мутации!

– Но без мутаций, – перебила я, – нет эволюции.

Все замолчали.

– Какая ещё эволюция? – снисходительно дёрнулся парень со сломанными ушами и значком молодёжного лагеря на лацкане пиджака.

Остальные внимательно ждали, что ответит Тимур. Тот перестал шагать из угла в угол и громко хмыкнул. Потом опёрся о край стола, открыл рот, помолчал и стал диктовать мне вдумчиво и устало, как тупому ученику:

– Никакой эволюции не было. Теория Дарвина, самое, показала свою несостоятельность. Первого человека Адама, алейхи салам, Бог сделал из глины.

Я даже хрюкнула от неожиданности. Удивительно, как я умудрилась не раскусить Тимура за полгода переписки. И почему его безумие обрушилось на меня лишь теперь, при встрече?

– А динозавры… – тихо и невпопад произнесла я.

– Кости динозавров подделаны кафирами[21], – поставил меня на место тот же парень со сломанными ушами.

– Фикция. Заговор порочного мира против верующих, – поддержал его Тимур.

Я с мольбою посмотрела на девушку, но та восхищённо кивала Тимуру.

– Послушайте, мы сейчас вроде бы не в мечети, которая на Проспекте, и ты, Тимур, вроде бы не мулла, – собралась я было с силами, но тут в комнату заглянула полная дама с малиновыми губами и в вышитом золотом платке.

– Концерт начинается. Тимур, ты выступаешь, не подводи, – низким, утробным голосом сообщила она и улетучилась.

– На сегодня всё. Завтра соберёмся дополнительно, в это же время, – махнул рукой Тимур.

Девушка потянулась выключить диктофон, все задвигались, зашептались. Тимур подошёл вплотную и стал добродушно меня упрекать:

– Ты что? Ты, самое, совсем в Москве от корней оторвалась? Ну ничего, мы с тобой наедине несколько раз посидим, ты дурь эту выкинешь из головы.

– Знаешь, Тимур, спасибо, – я отшатнулась от него, еле сдерживая раздражение, – мне было любопытно поприсутствовать. Но я очень спешу.

– Подожди, – скомандовал Тимур, – сейчас вместе пойдём на концерт. Ты же собиралась, самое. Сама говорила.

Я не нашлась что возразить. Когда мы спустились в актовый зал, концерт уже шёл. Народ сидел не только на стульях, но и на приставных скамейках, а некоторые и вовсе прямо на полу, подложив прошлогодние стенгазеты.

Со сцены вещал директор поселковой школы:

– Вспомните, земляки, сколько раз Халилбек спасал всех нас от катастроф! Пропадают люди – находит Халилбек. Отключают воду – включает Халилбек. Рушатся связи между людьми – примиряет Халилбек. Этому клубу или нашей школе не хватает дотаций – пробивает Халилбек. Он – не просто человек, не просто гражданин. Он – глыба, утёс, скала. Его не разбить никакими кувалдами! То, что случилось, то, что он не здесь, не с нами, а за решёткой, не поддаётся никакому объяснению! Это невозможно, это странно, это нелепо. Я отказываюсь верить в его вину!

Зал разразился аплодисментами.

– Я уверен, мы ещё скажем ему «Салам алейкум!» – прокричал директор, но голос его утонул в неистовых овациях.

Я увидела Аиду, узнала её по тюрбану на голове. Она махала мне с другого конца зала и показывала указующий вверх большой палец, римский жест помилования. Я сидела на пододвинутом мне Тимуром пластмассовом ящике из-под молочных бутылок. Сам он, важно расставив ноги, стоял рядом, то и дело отвечая на чьи-то приветствия, а вся его команда, включая девушку с блокнотом, рассеялась по еле освещённому залу.

Вскоре объявили первую песню. Раздалась музыка, народ пронзительно завизжал. Выступала певица, специально прибывшая из города. Когда врубилась оглушительная фонограмма, на сцену с первых рядов выскочил дуралей в спортивках и стал отплясывать около певицы лезгинку. Зрители засмеялись, а Тимур вдруг сунул в рот пальцы колечком и радостно засвистел. Это было уже слишком. Я решила сбежать от него, как только представится возможность.

На припеве певицыны рулады перешли в истошный крик. Неуёмные женщины спереди радостно заулюлюкали и начали подпевать охрипшими голосами. Я снова поискала глазами Аиду, но знакомый тюрбан спрятался за спинами поднявшихся и упоённо приплясывающих, прищёлкивающих пальцами зрителей.

Не успела отпеть одна певица, как на сцене возникла другая. На этот раз со специальной песней про Халилбека. Слов я почти не могла разобрать. Только «Наш Халилбек будет славен вовек». Тимур нагнулся и заорал мне сзади прямо в барабанную перепонку:

– Я лично её знаю! Могу тебя познакомить!

Я дёрнулась и замотала головой. Ещё чего не хватало!

После певицы пригласили выступать какого-то депутата. Тот задыхался, путался в словах, плевал в микрофон.

– Халилбек – мне как отец. Посох же есть… вот он мне, как посох. Как старший брат. Советовал, поддерживал без конца. Я даже свою яхту… Ну как яхту?.. Катер свой назвал в честь Халилбека после одного хитрого случая. Вам расскажу. Катер был рыбсохвозу приписан. А мы с Халилбеком на нём за осетром выезжали… То есть не осетром, конечно. Максимум – селёдку, тарашку зачерпнём, и всё. И раз идём на катере мимо Чёрных камней, и Халилбек достаёт топор и – аччах! – ударяет топором прямо по полу!

В зале зашумели, захихикали.

– Я кричу: что? как? зачем? Чуть дно не пробил! – осмелел от тёплого приёма депутат. – А Халилбек молчит, не отвечает.

Народ одобрительно заквохтал, захлопал, так что депутат зарделся от удовольствия.

– Я такой обиженный ходил потом, честное слово. Решил, Халилбек с ума сошёл, утопить меня хотел. Потом всё прояснилось, и я понял его великую мудрость. В рыбсовхозе яхту… катер этот списали как повреждённый, а я вовремя подсуетился и…

Слова депутата накрыл взрыв хохота. «Молодец, молодец», «Саул[22] тебе!», «Вот хапуга, а!» – слышалось со всех сторон.

И тут я вспомнила, что сама своими глазами видела Халилбека. Мне было лет восемь. Халилбек в ту пору уже держал пустующий дом в посёлке и время от времени вызывал за собой машину в какие-то непролазные захолустья. Папа гонял за ним то в степное сельцо, окружённое заброшенными нефтяными вышками, то в придорожную гостиницу с шевелящимися в саманных дырках скорпионами. Мама злилась на эти поездки, считала, что Халилбек замешан в бандитских разборках и папе тоже перепадёт прикладом по затылку.

– Тебе не кажется странным: он посылает за тобой в такую даль, когда имеет постоянного водителя в городе? – донимала она его каждый раз.

Сам папа её, конечно, не волновал. Мама мучилась страхами за ненаглядного первенца, моего брата, тогда ещё не попавшего в сети к Люсе и задыхавшегося в материнском переднике. Его могли похитить ради выкупа, решив, что у папы есть деньги от Халилбека. Могли отомстить ему за то, что он сын приближённого Халилбека. Да мало ли какие могли найтись поводы, врагов у папиного шефа хватало.

За меня мама не волновалась. Я была слишком похожа на папу, и это её раздражало. Помню даже, что как-то, натирая меня колючей мочалкой в советской эмалированной ванночке, припасённой бабушкой с доисторических времён, мама воскликнула чуть ли не с ненавистью:

– У тебя даже лапы, как у него!

Так вот, как-то раз мама тяжело захандрила. Она лежала пластом на сырой постели (солончаковые почвы, на которых разросся наш посёлок, то и дело затапливались болотами, и воздух от этого становился гнилым, чахоточным), лежала и неподвижно, с ужасом глядела себе на запястье. Под тонкой кожей в такт сердцу билась голубая вена, за которой она наблюдала безотрывно: и днём, и ночью. Ей казалось, что пульс ускоряется, ускоряется, ускоряется, сердце стучит всё чаще и чаще: вот-вот лопнут сосуды – и оно остановится внезапно и навсегда.

Заражённые маминой паникой, мы вызывали врачей, а те мерили ей кровяное давление, слушали сердце и, заключив брюзгливо, что во всём виноваты нервы, прописывали травяные успокоительные. Но мама обзывала врачей за глаза лгунами и невеждами, надевала нарядное жёлтое платье, сшитое у любимой портнихи, ложилась в постель прямо в нём, а потом подзывала брата и усаживала подле себя – ждать смерть. Однажды, испуганная пустившимся галопом пульсом, она даже перенесла свою раскладушку из дома в баньку, чтобы угаснуть там, где тело легче будет обмыть.

Дни тянулись за днями, но мамина смерть никак не приходила. Соседи начинали уже коситься и строить догадки. Посельчанкам, забегавшим к нам в дом, бабушка жаловалась всё время, что в невестку вселился шайтан и вещает её голосом. Брат взбрыкнул, отказался дежурить в баньке и слушать горькие мамины речи об упущенном счастье с покойным Магомедовым – тем самым, чей сын-ветеринар отпугнул меня своей баклажаниной. Оказывается, Магомедов к маме когда-то сватался, но маму за него не отдали, посчитали чужаком. По правде говоря, она и сама за него не рвалась, но теперь, накануне мнимой кончины, невоплощённый сценарий семейной жизни показался ей так и не обретённым раем. Папа же во время этого помешательства просто прекратил мыться дома, лишь бы только не заглядывать в баньку и не спотыкаться взглядом о распластанную на раскладушке фигуру в жёлтом, не видеть поднесённое к бледному носу запястье.

В один из таких дней он и взял меня к Халилбеку. Требовалось отвезти какой-то чемодан в прибрежную питейную под названием «Таверна». Халилбек был там в кругу завсегдатаев, невысокий, плотный, с круглым незапоминающимся лицом. Он улыбнулся мне, потянул к себе, ущипнул за щёку и восхищённо ахнул:

– Вах, у неё же родинка на щеке!

Завсегдатаев «Таверны» это почему-то растормошило. Они все подзывали меня по очереди и трепали по макушке мозолистыми руками. Папа стоял с чемоданом под боком рядом с шефом, не присоединяясь к пирующим, и немножко растерянный оказанным мне приёмом.

Сделав круг, я снова оказался между колен Халилбека. Он взял со стола бокал из толстого зелёного стекла, протянул его мне и приказал:

– А ну-ка, скажи нам тост!

– Что там? – озаботился папа.

– Это вино. Детское, совсем слабенькое.

Халилбек смотрел на меня сверху вниз большими внимательными глазами, и я взяла его зелёный окинула взглядом собравшихся и выпила бурую, кислую жидкость залпом.

– А тост? Где тост? – загоготали мужчины.

– Вырастет, скажет тост, – ответил за меня папа.

То, что было потом, напрочь вылетело из памяти, но вечером у меня поднялась температура. Это и положило конец маминому банному затворничеству. Она как будто разом забыла про свой пульс и сердцебиение, перестала глядеть на запястье и вновь начала передвигаться по дому и лениво попрекать папу:

– Ты зачем ребёнка потащил черт-те куда к этим пьяницам? Скажи, ну что будет с детьми, если меня не станет?

Вино Халилбека сотворило со мной странную штуку. Я заболела, но не чувствовала ни слабости, ни жалости к себе, ни плаксивой раздражительности. Мне вдруг стало светло и спокойно, а ещё – совершенно ясно, что ничего ровным счётом не важно. И что я даже не пикну, если моих любимых кукол отдадут Аиде, как мама не раз грозилась сделать. Мне привиделось, что я плыву по миру, держась за ниточку большого воздушного шара, и что хотя и люблю маму с папой, и бабушку, и временами брата, и мороженое с карамелью, но не могу и не хочу брать их с собой.

Странное было ощущение. Возможно, я приписала его себе гораздо позже. Меж тем, пока я витала мыслями в воспоминаниях, в клубном зале уже отблистал чиновник Борисов Иван Петрович, перечисливший все ордена и медали, вручённые славному узнику, а следом – имам одной из враждующих поселковых мечетей. Кажется, традиционной – той, что на Проспекте. Он громко со сцены помолился о том, чтобы Халилбека освободили, а потом зазвучал нашид[23] и на сцену вышли с песнопениями несколько мужчин в тюбетейках.

За моей спиной Тимур совещался с кем-то из подбежавших к нам на «камчатку» организаторов.

– Подожди, Патя, – гаркнул он мне сзади в ухо. – Мне сейчас слово дадут. А потом мы ещё посидим где-нибудь. Ты соображаешь, но тебя направить нужно. И волосы отращивай, а то слишком короткие носишь.

Выпалив всё это, Тимур перешагнул через несколько созданных из ящиков зрительских рядов и направился в сторону сцены. Я решила воспользоваться его исчезновением и смыться. Но тут меня схватила за локоть очутившаяся рядом Аида:

– Вай, Патя, он такой симпотный!

– Кто?

– Ну твой, Тимур.

– Он не мой, – раздражённо отбилась я. – И вообще, он мне не понравился.

Пока я это произносила, Тимура как раз объявили. То ли как председателя молодёжной ассоциации, то ли как стипендиата форума инноваций, я не разобрала. Он понёс что-то нудное и лезущее из ушей:

– Мы, молодёжь, самое, гордимся, что нам довелось быть современниками великого Халилбека…

– Как он мог тебе не понравиться? – шикнула Аида. – Он далеко пойдёт. Я уверена, депутатом станет. Будешь в городе жить, по салонам к визажистам-косметологам ходить каждый день…

Не успела она договорить, как кто-то сгрёб нас сзади за плечи и с хохотом прижал друг к другу. Мы обернулись и увидели Шаха. Шах, бывало, общался с моим братом и часто дразнил меня кузнечиком. Но Аида его недолюбливала. Когда-то, ещё до замужества, она была до сумасшествия в него влюблена. Теряла аппетит, дежурила тайком у Шаховых ворот, попадалась ему на пути в лучших нарядах, а он в ответ просто играли. То совсем не замечал её, то замечал, но грубил и хамил, а то неожиданно проявлял настойчивое внимание и забалтывал по телефону до эйфорического бреда.

Измаевшись между адом и раем, пряником и кнутом, лаской и болью, Аида в конце концов узнала, что у Шаха помимо бесчисленных любовниц, среди которых были и порядочные, но наивные овечки, имеются по крайней мере две серьёзные дамы сердца, почти невесты, но жениться он ни на ком не собирается, потому что не верит в чувства как таковые.

Почему он в них не верит, я так и не поняла, но, прорыдав пять ночей подряд, Аида ответила согласием простому владельцу продуктовой лавочки и постаралась забыть идеального Шаха навеки.

– Как ты, Аидка? Как муж? Дети? А ты, Патюля? Почему одна приехала? Где брат с женой? – стал он забрасывать нас вопросами. Потом кивнул на стоявшего невдалеке статного молодого человека с выразительным взглядом: – А это Марат, если кто не знает. Марат, это – Патя, она, кстати, в московском суде работала, но ты ведь уже вернулась, да? А это – Аида.

Марат протянул нам руку на европейский манер. Ладонь у него была и мягкая, и крепкая одновременно.

– Вам вообще здесь интересно? – полюбопытствовал он, обращаясь то ли к нам обеим, то ли только ко мне, но на «вы».

– Ещё как! Такие звёзды поют, – прижала руки к груди Аида.

– Да, было забавно. Но я уже ухожу! – добавила я.

– Уходите? Если пойдёте к Проспекту, то могу проводить, – предложил Марат.

Я молниеносно согласилась:

– Конечно!

Всё во мне ликовало и что-то лихорадочно прыгало в груди то вверх, то вниз. Я встала с ящика в желании поскорее выскользнуть из зала вместе с новым знакомцем.

– А мы останемся! – заявил Шах, падая на моё опустевшее место и косясь на Аиду.

– Тебе никто не разрешал сесть! – крикнула та.

– Что, замуж вышла, детей родила, можешь на меня бочки катить? Королева Марго! – хмыкнул Шах.

Аида что-то ответила, но слов я не разобрала. Звучавшая со сцены песня о пойманном разбойниками величавом орле не оставляла на это шансов.

– Пойдём, Патя? Можно ведь на «ты»? – улыбнулся Марат. Я только кивнула, даже не пытаясь остановить ответную улыбку. Мы стали пробираться мимо столпившихся на стоячих местах посельчан, кивая попадающимся знакомым, расслабленным, ищущим, к какой бы девушке прицепиться. Не будь Марата рядом, я бы так просто не добралась до выхода. Как странно, что мы всю жизнь жили рядом, а я его совсем не помню.

– Патя! – услышала я крик. Обернулась, поднялась на цыпочки, – сзади, там, где мы оставили Аиду и Шаха, стоял окаменевший Тимур и прожигал меня страшным взглядом. Сердце моё ушло в пятки, и я начала пробиваться сквозь концертных зевак быстрее. Марат, кажется, ничего не заметивший, тоже ускорил шаг, и мы очутились на улице.

– Давай пойдём в обход, вокруг посёлка, – предложила я, боясь до дрожи, что Тимур учинит погоню.

Марат легко согласился, и мы поспешили по пустой круговой дороге, где тут и там жевали пырей коровы. Я выключила телефон, надрывавшийся от вибрирующих звонков, и с головой ушла в болтовню. Мы перебивали друг друга, переспрашивали, объясняли, чем занимаемся, что слышали о мечетских и Халилбеке, окрестных комариных степях и московских снежных зимах. Марат разыграл мне в лицах, как долго он выискивал себе в Москве однушку – квартиродателей пугала неславянская фамилия. А я поведала, как коллеги в суде, исключая, конечно, Марину, пересекаясь со мной в столовой, начинали изредка полушутя поругивать «хачиков». Потом кто-нибудь обязательно сообщал: «Так Патя тоже из тех краёв» – и только что клеймившие наши юга коллеги тушевались, начинали оправдываться:

– Ты не думай, я-то не фашист, я не про всех говорю.

Или:

– Ну, Патя, ты всё-таки как русская. Не скажешь, что из Хачландии, так что не обижайся.

Марат смеялся:

– Нет, в моей конторе почти все на Кавказе бывали и хорошо относятся.

– А какие дела вы ведёте?

Оказалось, что сейчас на кону одно нашумевшее убийство правозащитницы. Марат начинал уже погружаться в детали, но мы в это время подходили к моей калитке. За калиткой я видела папину спину. Судя по позе, он копался в двигателе автомобиля и в любой момент мог, обернувшись, заметить нас вместе. Пришлось распрощаться с Маратом наспех. Он попросил «телефончик», я тихой скороговоркой выпалила свой номер и влетела во двор, раздираемая не понятными до конца чувствами.

– Как там концерт, Патимат? – оторвался от двигателя папа.

– Скучный!

– И зачем устраивать этот ай-уй. Вот выпустят человека, тогда и пляшите, – пробормотал он под нос.

Забежав в комнату и рухнув на кровать, включила телефон – девятнадцать пропущенных вызовов! Не успела я решить, как поступить, как Тимур зазвонил снова. Не соображая, что делаю, я ответила.

– Ты что, нюх потеряла, самое? – закричал он в трубку. – Ты куда ушла? Шах сказал, тебя какой-то тип пошёл провожать!

– Я…

– Чё якаешь? Мы о чём договаривались?

– Ни о чём. Я спешила.

– Спешила она! Если спешила, я бы тебя довёл!

– Не надо. Тимур, спасибо за всё, мне понравилось заседание. Не пойму, чего ты ещё хочешь?

– Подожди, ты что со мной так разговариваешь официально?

– Как?

– Нормально разговаривай!

– Я нормально разговариваю.

– Ты на понты вскочила, самое! Чего о себе думаешь? Хамить не надо мне!

– Я с тобой вежлива…

– Не перебивай меня! Когда, самое, увидимся? Кто с тобой был? Куда вы пошли? Я искал!

– Я сегодня уезжаю к тёте в город, не смогу с тобой больше увидеться.

– Не ври мне. Чё стало, самое? Ты задний ход даёшь?

Всё во мне заныло: как? Как я умудрилась вляпаться?

– Извини, Тимур, папа зовёт! Пока! – проговорила я и бросила трубку.

Через некоторое время телефон зазвонил снова, но я уже не подходила. Руки у меня дрожали.

– Патя! – послышался из кухни мамин голос.

– Я здесь!

– Гуляешь целый день, как уличная! А ну иди сюда, начинку для чуду сделай!

Я стянула с себя платье с блёстками, накинула халат и поплелась на кухню. Сердце щемило от восторга и жуткого страха одновременно. Хотелось сейчас же бежать из посёлка, подальше от Тимура. Но сперва нужно было пожарить лук, отварить в мундире и начистить картошку, размять и то и другое с сухим, купленным у соседки творогом и скатать в небольшие шарики. А дальше – будь что будет.

6. Каркунья

Абдуллаев-старший с женой встречали гостей на крыльце ресторанчика. Мать Марата, расцеловавшись с хозяйкой праздника, нырнула внутрь, в пестроту знакомых лиц, обниматься, шушукаться, вздыхать, восхищаться, судачить. Марат с отцом остались у входа обсуждать с мужчинами вчерашний, отгроханный в честь Халилбека концерт.

– Если дали провести концерт в посёлке, значит, скоро доберутся и до города. А там героя нашего и выпустят, – предрекали одни.

– Вот увидите, вся эта история с арестом – просто хитрый ход, чтобы отвлечь людей от общей неразберихи, – знающе пыжились другие.

– Говорят, настоящий Халилбек на свободе, а в тюрьме – подставной двойник, – шептали третьи.

Слухи про двойника, самые нелепые и фантастические, передавались из уст в уста, не то в шутку, не то всерьёз, но с особенным заговорщическим пылом.

– А на каком основании так решили? От кого слышали? – сердился отец Марата. – Что за небывальщина!

Оказывается, Халилбека видели то в городском парке, режущимся в шахматы с завсегдатаями тамошних скамеек. То на рынке, ловко взвешивающим инжир. То в рыбацкой лодке на заброшенном побережье вместе с местными, чёрными от солнца и просоленными морем подростками. То в поселковой мечети за «железкой» на утренней хутбе. Или же около «официальной» мечети на Проспекте, задумчиво изучающим раздаваемые рядом листовки. А то и вовсе – в том самом ресторанчике, где все и собрались отмечать сватовство сына Абдуллаевых.

Помешательство на Халилбеке росло как на дрожжах. Собравшиеся на торжество солидные отцы семейств перебрасывались сказочками о его тайном освобождении и вездесущести, словно детскими страшилками. С полудоверием и подавленным восторгом.

– Да просто заметят очень похожего человека, напридумывают и начинают передавать, – скептически предположил Марат, защищаясь от слепящего небесного шара ладонями.

– Конечно, – неожиданно поддержал его мрачный хилячок, переминавшийся рядом. – Халилбек никогда не стал бы играть в шахматы.

– Почему это? – удивились многие.

– Как? Вы не знаете? – Хилячок наставительно поднял указательный палец вверх. – В хадисах эта игра называется запретной.

– Только в недостоверных хадисах, вацок! – нашёлся что возразить знакомый Марату со школы здоровый усач в щегольской рубашке. – Нежелательно, но и не запрещено. Главное, чтобы доска не отвлекала от служения Аллаху.

Несколько человек засмеялись. В том числе круглый и влажный от пота человек лет шестидесяти с рассечённой губой. Марат услышал, как стоящий подле советчик хлопает по взмокшей спине товарища всей пятернёй:

– Ты бы поосторожнее хохотал, Исмаил, о тебе и так слава дурная.

Марат потом спросил у Шаха, что это за Исмаил и что за слава, и Шах пояснил ему, что речь о новом директоре школы, у которого вечные и напряжённые схватки со рьяными прихожанами. Особенно теми, кто предпочитает ходить за «железку». Исмаил не пускал на уроки девочек в хиджабах и требовал ношения белых блузок и синих юбок согласно уставу школы. Родители закутанных учениц возмущались, подавали в суды и то и дело угрожали директору расправой. Губу ему, как объяснил развесёлый Шах, рассёк житель посёлка и многодетный отец Мухтар.

– Тот самый Мухтар, у которого сын Алишка, избитый нашим соседом-полицейским? – вспомнил Марат.

– Да-да, у них вся семья соблюдающая, – поддакнул Шах.

Но разговор случился уже после, когда оба сидели за одним из столов ресторанчика и разглядывали танцующих. Гости вызывали друг друга на танец то палочкой, то салфеткой, то веточкой укропа. Оттанцевав своё, каждый приглашённый передавал эстафету дальше: палочки и салфетки переходили из рук в руки – мальчик-девочка, девочка-мальчик. С самим Абдуллаевым-женихом Марат успел обменяться разрозненными поздравительными восклицаниями, пока тот куда-то не умчался. Ему явно не сиделось на месте. Пройдя несколько танцевальных кругов с молоденькой суженой, одетой в малиновое платье, с пышной причёской, взбитой буклями на затылке, он переключался на её подруг, на скромничающих гостий, пожаловавших и с его, и с невестиной стороны, потом нёсся переговаривать о чём-то с друзьями, потом снова приглашал кого-то и снова исчезал.

Хозяйка праздника, озабоченно прихрамывающая на кухню проследить, не крадут ли оставшуюся еду и не мухлюет ли сортировщица, рассовывая несъеденные люляшки и чудушки по пластиковым коробкам, то и дело переваливалась между столами гостей, взмахивая украшенным бахромой платком и спрашивая про сына:

– И где опять наш жених? Куда он запропастился?

Сколько Марат её помнил, она плохо ходила. Кажется, повредила ногу, упав со строящейся крыши своего дома во время осмотра работ. Шах тоже появлялся и пропадал. Мелькали лица былых товарищей, одноклассников. Марата расспрашивали про его адвокатскую контору и молодецкие приключения. Интересовались:

– А серьёзка в Москве есть?

Марат отшучивался. К микрофону постоянно группами и поодиночке приглашались доброжелатели, советчики и сочинители однообразных тостов, предрекающих бедной засватанной девочке рождение десяти, а то и пятнадцати отпрысков. Потом откуда-то сзади к Марату подобралась разодевшаяся по случаю мать в изящных серьгах-цветочках с мелкими фианитами («пусть все думают, что бриллианты!») под руку с крашенной в блондинку женщиной в леопардовой накидке.

– Марат, поздоровайся с тётей Луизой!

Марат поздоровался и даже вспомнил с некоторым трудом имена Луизиных детей и мужа.

– Вот надо же, – покачивала мать головой с уложенными на затылке косами, кивая охотно соглашавшейся леопардовой, – целую свадьбу из сватовства сделали. Раньше как было? Тихо, дома, в своём кругу принесли чемодан невесте, подарили подарки, обсудили нужные детали, и всё. А тут! И ресторан сняли, и народу, как на хадже. Но ничего. Невеста – просто чудесная девочка. А жених – сокол, правда? Помню, как он к нам ещё маленький бегал. Адик его любил.

Это было враньё. Адик Абдуллаева не любил, а, наоборот, побаивался, но Марат не протестовал, тем более что голос у матери при упоминании Адика нехорошо дрогнул.

– А вон там, кстати, Луизина племянница! – Она снова взбодрилась и со значением ткнула подбородком в сторону танцующих: – Какая красавица! А как движется! Ну и ловкость, правда? А талия? Тоньше, чем мой палец!

– Не надо, Хадижа, – смеялась леопардовая, – ты на мою племянницу не наговаривай. Она совсем не худая. И не костлявая! Питается хорошо. Здоровая, крепкая. Характер – весёлый.

– А я что говорю, Луиза? Когда я сказала, что костлявая? Вот Муишка, которая Гаджиевых дочка, – она костлявая, как смерть. И ручки у неё тоненькие. Что этими ручками можно сделать? Или приготовить? У неё, наверное, духовку открыть сил не хватает. А твоя племянница – это радость. Дай Аллах любой женщине такую невестку.

Марат без всякого волнения взирал на пляшущую Луизину племянницу. Комплименты, расточаемые матерью, казалось, не врали. Фигура была ему по душе. Правда, лица он почти не мог разглядеть. Длинные, достающие до копчика волосы то и дело спадали девушке на грудь и кумачовые от косметики щёки. Вспомнилось полудетское смышлёное лицо Пати, и стало тепло и вместе с тем тоскливо.

– Пригласи её, Марат, пригласи, – успела шепнуть ему мать, выбираясь вместе с тётей Луизой назад, к женским столам.

Марат лениво следил за девушкой, пока та не села на своё место – прямо на виду, рядом с невестой Абдуллаева. Схватил за черешок брошенный кем-то на скатерти розовый бутон с потемневшими уже на краях лепестками и пошёл к Луизиной племяннице.

Та заметила, что кто-то приближается, и тут же уткнулась в модный телефон, сделала вид, что глуха и слепа и что вся её забота – постукивать холёными пальчиками по чувствительному экрану. Марат протянул ей бутон, она отложила телефон и медленно встала, глядя не на Марата, а на улыбающихся соседок и саму невесту Абдуллаева – совсем ещё девочку, что было заметно вблизи, с угловатым худым профилем.

Партнёршей Луизина племянница оказалась что надо. Она не только искусно скользила и плыла по плиточному полу ресторанчика, но ещё и выделывала ногами под скорую музыку всевозможные петельки и ковырялочки. Марату даже показалось, что с ним она кружит дольше отмеренных приличиями двух-трёх минут. А впрочем, время могло и замедлиться.

– Ты знаешь что-нибудь вон про ту девушку? С которой я сейчас танцевал? – спросил он у возникшего на прежнем месте Шаха сразу после танца.

– А, знаю. Понтовщица. Любит роскошь, хотя и живёт её семья так себе. Дура, короче. Тебе что, понравилась?

– Маме понравилась, – ухмыльнулся Марат. – И танцевать умеет. Но лицо…

– Да по лицу видно, что мозгов нет. Я раньше от таких с ума сходил. Сейчас надоело, – затеребил Шах бутылку с водой. – Ты знаешь, Абдуллаев что-то очкует. Ему брюхатая эта с утра звонит.

– А он?

– Трубку не берёт. Но она ему смс написала. Что он пожалеет.

– Угрозы?

– Да. Он меня уже спрашивал, можно ли в судебном порядке от неё избавиться. Обвинить в шантаже.

– Привлечь-то можно, но тогда она объявит, что её соблазнили или даже изнасиловали, а потом бросили беременную. И если экспертиза докажет отцовство…

– Да всё равно ходы есть. Главное, чтобы родня этой потаскушки здесь не навоняла. Ты представляешь, какой будет позор?!

– Что же Абдуллаев предпринимает?

– Хочет перекрыть подходы к ресторану, чтобы не пропустить делегацию, как говорится, в праведном гневе. Пойдёшь с нами?

– Если он сам попросит. Это личное дело всё-таки…

– Оставь, да, Марат, не веди себя как Русик-гвоздь!

– Мне Абдуллаева не жалко, сам виноват. Если пойду, только чтобы его невесте праздник не портить. Хотя она всё равно узнает.

– Главное, чтобы после свадьбы узнала, а не сейчас. Его родители поседеют. Они столько готовились! – посерьёзнел Шах.

– Ле, салам, – перебил его огненно-рыжий парень, с которым Марат уже здоровался на крыльце. Это был один из пяти пламенноволосых братьев. В посёлке их называли «Красной армией», а каждого в отдельности: Рашид-красноармеец, Фарид-красноармеец, Гамид-красноармеец, Сайгид-красноармеец и просто Рома. Младшего рыжика на самом деле звали Ромео. Имя для пятого сына выбирала сентиментальная мать семейства, такая же оранжевогривая, блиставшая когда-то в любительском театре в одном горном селении. Муж простил ей эту слабость, а вот посельчане ворчали, что надо бы переименовать Ромео в Рамазана.

Прервавший их «красноармеец» был как раз Ромой. Он присел за стол, налил себе рюмку водки, хлопнул её и закусил салатом.

– Не окосеешь? – хмыкнул Марат.

– Да ладно, – заработал скулами Рома. – Ты бы видел, сколько я у нашего Гамида на свадьбе выдул…

– Так Гамид… он же у вас не пьющий! – удивился Марат.

– Ну да. Не пьёт, не танцует, музыку не слушает. Вместо свадьбы ему вообще мавлид[24] сделали. Вот Шах был, знает. Но не все же гости такие. Люди выпить хотят. И короче, прямо во время мавлида стали выходить на улицу из ресторана, собираться в машинах кучками и выпивать тайком. Из пластиковых стаканчиков. А потом возвращались, как будто ничего не было. Гамид когда узнал, вот он рога включил, отвечаю!

– Чё кричал? – оскалился Шах и кинул в рот виноградину. – А то я не слышал.

– Да не спрашивай! Меня-то он не поймал, а от отца запах коньяка почувствовал и такой разнос ему устроил. Сказал, что всю свадьбу ему испортили… А куда, кстати, жених ушёл с пацанами?

Рома явно ничего не знал о нависшей над Абдуллаевым угрозой, состоявшей из мстительных братьев, обманутой возлюбленной и её грешно раздувшегося живота.

– Они что, пошли уже? – Шах привстал и начал беспокойно озираться. – А что мне не сказали?

– Ты о чём, ле?

Не успел Рома дождаться ответа, как монотонное гудение поздравительных тостов сменилось чьим-то странным скрипучим голосом. Марат взглянул на площадку, где до этого танцевал с Луизиной племянницей. Там с микрофоном в руках стояла дотемна загорелая старая женщина в длинном чёрном платке и вещала, закатив глаза и демонстрируя белые глазные яблоки:

– Я желаю жениху и невесте столько коз, сколько звёзд на небе, и столько несчастий, сколько волос на козах! Пусть их род оскудеет, пусть прохудятся их кошельки и кишки, пусть небеса расплющат их в лепёшку, а души горят в адском пламени, пусть стираются там и превращаются в пепел! Пусть дети их не родятся, а если родятся, то оплачут тот день, когда их проклятый отец взял в жёны их многострадальную мать. Пусть язвы, чесотка, глисты, припадки, мор и опухоли одолеют их, пусть лепра украсит их лица, а ноги сгниют в Сибири! Желаю тебе, жених, мужского бессилия, позора на всю округу и вечной подагры! Да наплачется над тобой твоя мать, да отпустит траурную бороду твой отец! Да пошатнутся столбы в твоём доме, да рухнет крыша! Да бегут от тебя добрые люди, как от чумной собаки, да гонят тебя от очагов, куда бы ты ни пришёл! Быть тебе скитальцем и чужаком, носить суму, чахнуть за решёткой! Да не носит тебя ни земля, ни море, ни небо. Да скинут тебя со своих сёдел горы! Да предадут тебя тысячью тысячу раз, да плюнут в душу, как ты плюнул в сердце моей невинной дочери! Не знать тебе счастья с этого чёрного дня!

Она продолжала вещать, но никто почему-то не решался вырвать из сморщенных рук микрофон. Суженая Абдуллаева сидела побелевшая, с раскрытыми от шока губами, Луизина племянница, наоборот, в ужасе закрыла руками рот. Родители Абдуллаева остолбенели в проходе, гости переглядывались в полнейшем недоумении.

– Кто это? Что это? – повторял, пялясь на женщину в чёрном, Рома-Ромео.

– Наверное, мать брюхатой. Приползла с проклятиями. А где этот баран? – выдавил также остекленевший на время Шах.

– Какой брюхатой? Ле, говори! – пристал Рома.

– Вашему потомству, если оно и будет, желаю цистит, колит, полиомиелит, ринит, отит, стоматит!.. – продолжала каркать чёрная гостья.

В ресторанчик вбежал Абдуллаев с несколькими друзьями.

– Вырвите у неё микрофон! – заорал он истошно. – Это сумасшедшая! Я её не знаю!

– «Скорую», зовите «скорую»! – услышал Марат другой вопль, уже своей матери.

– Это невестиной матери плохо стало, – пояснил Шах, присматриваясь к женским столам.

Наконец все зашевелились. Мужчины стали выкручивать микрофон, женщины оттаскивать безумную в сторону. Пойманная, она не стала сопротивляться, но, лишь только хватка ослабла, вырвалась и, погрозив пальцем всему собранию, мгновенно исчезла через главный выход.

– Ловите её, ловите! – взывала мать Абдуллаева.

– Продолжаем, продолжаем, не обращаем внимания! – одновременно бубнил в микрофон тамада.

Шах уже сбегал к жениху и принёс назад информацию: братья брюхатой были пойманы на подступах к посёлку и скручены ближайшими друзьями Абдуллаева, а мать брюхатой то ли не посмели тронуть, то ли не узнали, и так она беспрепятственно проникла в зал.

– Не уходите, дорогие гости! Не будем слушать сумасшедших! Лучше я специально для вас объявлю зажигательную лезгинку! – уговаривал ошеломлённых гостей тамада.

Врубили громовую музыку, но никто не вышел танцевать. Невеста убежала рыдать в туалет, подружки всей свитой помчались за ней, подавать надушенные носовые платочки. Её мать, приведённая в чувство с помощью сердечных капель, и отец, нахмуренный, нахохлившийся, как птица, о чём-то уже совещались с Абдуллаевыми, безлицыми и жёлтыми от стыда и недоумения.

К Марату подошёл его отец и хрипло предложил:

– Тут такая ситуация, слушай. Нам в это дело лучше не лезть. Сторона невесты рвёт сватовство… Лучше уйдём.

– Все расходятся?

– Твоя мать, может, и остаётся, но это её дело. Мужчинам не стоит в эти сплетни вникать.

Музыка продолжала греметь, гости гудели пчелиным роем, сбивались вокруг хозяев лопнувшего праздника, прислушивались к горячо разъяснявшему что-то молодому Абдуллаеву. Его невеста всё ещё не выходила из туалета. Марат решил уйти вместе с отцом.

Когда они спускались с крыльца, переговариваясь вполголоса с такими же смирно ретирующимися гостями, Марата догнал возбуждённый Шах:

– Уходишь? Ладно, драки всё равно не будет. Наши ослы упустили всю команду.

– Какую команду?

– Ну братьев той беременной дуры. И мамаша – старуха с грязным ртом – тоже как провалилась.

– Что, брак теперь расстроится?

– Сто пудов. Хотя кто знает… Слушай, я же тебе чего хотел сказать. У тебя с этой Патей как?

– С которой ты меня познакомил? Хорошая девушка, естественная, а что?

– Да она с борцухой встречается.

– Каким ещё борцухой?

– Тимуром, который из молодёжного комитета. Он сам мне сказал. Так что смотри.

– Если бы встречалась, номер бы свой не дала.

– А она что, сразу номер дала? – Шах свистнул. – Ты с ней осторожнее. У неё брат на какой-то левой женился. Сначала жил с ней, а потом женился. Подкаблучник. И эта Патя тоже… с дурой Аидой дружит.

– Эта не та Аида, которая по тебе сохла?

– Ещё как та. И ещё у них подружка Амишка. Только школу окончила, а уже весь посёлок знал, с кем она гуляет. Такой, на солидняках, из города. Без сватовства, без ничего приезжал, букеты возил…

– И чего?

– И чего! На постель эту Амишку уломал и бросил, пацаны говорят. Такие ха-ха. Она сначала не соглашалась, а он просит: «Ну давай на полшишечки». Ха-ха, чтобы ничего не задеть. И тогда…

– Всё, Шах, пошёл я домой работать, – устало отмахнулся Марат, начиная прощаться и с Шахом, и с переминавшимися неподалёку мужчинами за руку. Отец его уже ушёл вперёд, а гости продолжали вытекать из ресторанчика. Некоторые останавливались пошептаться, другие сворачивали за угол, третьи, не переглядываясь, садились в автомобили и уезжали.

Из бокового выхода, который шёл из кухни, выскочило несколько девушек, а за ними – Луизина племянница с пустыми глазками, обнимающая заплаканную, с грустно повисшими буклями абдуллаевскую невесту.

Когда Марат добрался до дома, оказалось, что не только отец, но и мать его опередила. Она бродила взад и вперёд по веранде, всё ещё в выходном платье и сверкающих на мочках фианитах, накаченная переживаниями, как колесо воздухом. Отец сидел над тетрадью и писал какой-то рабочий отчёт.

– Вай, вай, Марат, – повторяла мать, – что же теперь будет с Абдуллаевыми?

– Да ничего не будет, тебе зачем беспокоиться?

– Вы слышали, да? Вы слышали, какие проклятия пали им на голову? В такой день, в такой день… Ты же знаешь, из-за чего весь базар, Марат.

– Это их дело.

– Нет, это наше дело! Луизина племянница невесте Абдуллаева, бедной девочке, двоюродной сестрой приходится.

– Да не коснётся её проклятие, не бойся.

– Ты что, издеваешься? – остановилась мать. – Ты думаешь, это легко теперь с такой семьёй родниться? Невеста Абдуллаева, конечно, ни при чём, но история всё равно нехорошая. Её унизили, опозорили, прокляли перед всеми.

– Кто её унизил?

– Жених! Не делай вид, что не знаешь. От него же дочь той выступавшей ведьмы рожать собралась. Какая-то студенточка. Никто, оказывается, не знал, а тут всё вылезло. Если родниться…

– С кем родниться? Ты что, собралась невесту Абдуллаева за меня просить?

– Астауперулла, – опешила мать. – Невесту Абдуллаева какая мать попросит? У неё же всё семя теперь проклято. Я про Луизину племянницу говорю!

– А с чего ты решила, что мы сойдёмся?

– Как? – Мать упала на подвернувшийся стул. – Вы же так долго танцевали. Я думала…

– Мама, забудь про Луизину племянницу, не нужна она мне, понятно? – не сдержался Марат.

– Ты что на мать кричишь? – оторвался от писанины отец.

– Не кричу я, только не надо мне кого не надо навязывать.

И Марат стремительно удалился в комнату, к компьютеру. Ему нужно было связаться с московскими коллегами, узнать новости по делу правозащитницы, изучить документы, но в голове крутилось предупреждение Шаха. Патя встречается с каким-то трескучим Тимуром. Невозможно… Она слишком для него умна.

Потом озарила ещё одна мысль: конечно, Шах злословит про Патю, потому что не хочет, чтобы кого-то предпочли его кузине – Сабрине Шаховой.

Но, подумавши, Марат тут же сам себя опроверг: «Да нет, он же сам называл Сабрину драконом».

Тогда рука сама потянулась к телефону, чтобы набрать Патю, но замерла на полпути: «Прошёл только день, звонить слишком рано. Подумает ещё, что мне сильно надо».

И Марат перевёл внимание на экран компьютера, чтобы на время забыть о Пате.

А Луизина племянница, проводив горюющую невесту Абдуллаева домой и отправив умываться в ванную, осталась в прихожей одна, улыбнулась висящему на стене длинному, в золочёной оправе зеркалу, задвигала, закрутила гибкими плечами и запела тихонечко популярную песенку, слышанную вчера на концерте в честь Халилбека:

Ты мой свет, ты мой луч,

Ты горяч и могуч!

Тутуту, тататарам…

Ещё перед катастрофой тётя успела намекнуть, что танцевавший с ней парень со жгучим взглядом ищет невесту. Звали его Марат. Он так проникновенно смотрел! Когда они с девочками уходили из ресторана с чёрного хода, он опять попался на пути и снова пронзил её взглядом. Конечно же, влюбился! Влюбился, влюбился! А его мама, Хадижа… Она всегда так приветлива, так внимательна. Значит, скоро что-то случится. Что-то чудесное, волшебное…

Луизина племянница задумалась о приготовлениях к собственной свадьбе. Конечно, их будет две. Первая, «невестина», где соберутся только её родственники и родители и куда пожалует Марат с дружками. А вторая, на следующий день – более пышная, «жениховская». Туда «невестиной стороне» путь заказан, будут только сёстры, подружки да пара мужчин-делегатов. Платье на первый день – золотое, с корсетом, и сверкающие камни в волосах. А на второй – белоснежное с серебряным поясом, длинная фата, как в том журнале… Надо бы обязательно сделать биотату хной и химзавивку ресниц. Подкатить на кабриолете. И пусть у жениха будут запонки. Она концы отдаст, если папа не наймёт лучшего фотографа и не пригласит танцевальный ансамбль в кожаных чувяках. Лишь только она вплывёт в нарядный зал, а за ней двухметровый шлейф, – все ахнут! На высокую причёску в стиле барокко (не забыть записаться в салон) полетят купюры…

Дверь в ванную хлопнула. Луизина племянница оборвала свои мечтания, напустила сочувствующий вид и приготовилась утешать умывшуюся невесту Абдуллаева и дальше. Но та уже не плакала и не сокрушалась, а молча подошла к окну, под которым нервно ревела заблудившаяся корова, и шумно вздохнула:

– Ну и ладно. Ещё лучше.

– Лучше, лучше, – эхом подхватила Луизина племянница.

– Ум-бу-у-у-у! – согласилась с ними невидимая корова.

7. Соседки

Я не казала носа за калитку уже несколько дней. Мне всё время чудилось, что каждый угол и перекрёсток осаждён шпионами Тимура, и стоит мне только переступить порог, как улицы схлопнутся, подхватят и выдадут меня ненавистному мучителю-коротышке со светлым бобриком. Он звонил по нескольку раз в день, требовал встреч, сбивался на угрозы, а с них – на сладкий лепет и нежности. С человеком определённо творилось неладное.

Аида, зашедшая ко мне с двумя старшими сыночками с плоскими от лежания в люльке затылками, проболталась, что Тимур уже пробовал действовать через неё, интересовался, как меня можно склонить к добровольной взаимности. Аида якобы отвечала, что главное не брать нахрапом. Однако советов Тимур, по всей видимости, не слушал.

– Ты сама виновата, Патя! – честила меня Аида, перематывая свой неизменный тюрбан слева направо. – Не надо было с ним столько из Москвы переписываться. Зачем вообще на встречу согласилась?

– Но я же не знала, какой он…

– Не знала она… Теперь расхлёбывай. Он же думал, раз отвечаешь, пишешь, значит, замуж за него хочешь…

Мне не терпелось поскорее выговориться Марине, но та отдыхала где-то в Болгарии. Да увижу ли её, вернусь ли в Москву? Мама уже несколько раз в сердцах восклицала, что нет, ни за какие коврижки. Там я, видите ли, вконец разучусь варить хинкал, быстренько зачерствею и скукожусь в старую деву.

– Скоро двадцать шесть! Ты уже никому даром не нужна! – шпыняла она меня то и дело.

Папа заметил, что я сижу взаперти, и предложил подвезти до города:

– Там же у тебя подружки с университета, да? Ума, Маша…

Как он только запомнил их имена? Подружки действительно имелись, но одна на лето уехала в горы – хлебать родниковую воду, бродить по альпийским лугам, дышать целебным разреженным воздухом. А вторая помчалась в качестве активистки готовить тот самый молодёжный форум, о котором талдычил Тимур. Я молилась, чтобы его смыло из посёлка на тот же форум, да поскорей, но не тут-то было. Не дождавшись, что отвечу на безотвязные звонки, Тимур отправил мне пугающее сообщение:

«Ты всё равно будешь моей!»

Я представила накинутый на голову мешок, багажник, похищение и до того перетрухнула, что засела в передней с бабушкой слушать сорок-соседок, притащившихся к нам в дешёвых, хлопковых, похожих на ночнушки, балахонах чистить огромную гору тыквенных семечек. Для чего – я даже не стала спрашивать. Родителей не было. Папа поехал-таки в город участвовать в неожиданном митинге за освобождение Халилбека, а мама, клеймившая и поливавшая эту затею, в последний момент увязалась с ним, но не на митинг, разумеется, а к кому-то в гости. Небось к Магомедовым.

Соседки сидели на диване, нагнувшись над расстеленными на полу подстилками с семенами, ковыряли белую тыквенную шелуху и несли перед бабушкой непролазную чушь на дикой смеси русского и родного. Речь шла об амулетах. Имам мечети, что на Проспекте, царапал тайные формулы на листочке арабской вязью, складывал, нашёптывал туда молитвы, зашивал их в кожаные треугольнички, привязывал туда нитку и сбывал посельчанкам как детские обереги.

– Мой сын, – тараторила одна соседка, – сдавал тест в школе, итоговый. И забыл свой амулет в рюкзаке. Сидит. Телефон под партой. А я во дворе с учебником. Пишет мне вопрос, чтобы я подсказала, а у меня смс ни в какую не отправляется. Тогда он вспомнил про амулет. Объяснил учительнице, что нужно достать его из рюкзака. Достал, надел на шею, и – раз! – ему приходит мой ответ.

– Сдал?

– Вабабай[25], конечно!

– А слышали, что случилось у Абдуллаевых? – выпучила глаза другая соседка.

Все заохали, закивали головами в разноцветных косынках.

– Я была на этом сватовстве, слышала все эти проклятия! От такого простой сабаб-амулет не спасёт!

То, что наша соседка присутствовала на скандальном сватовстве, мы уже знали. Она успела обежать с этой новостью всю округу, причём тотчас же, как только разыгралась драма. Постучалась и к нам, влетела запыхавшаяся, розовая. На голове у неё переливалась на солнце косынка с золотыми нитями, не обычная, завязанная грубо на затылке, а эффектно присборенная по бокам булавками в форме цветов. Получалась вечерняя причёска, но только не из волос, а из ткани.

– Проклятие не каждый может снять, – авторитетно заявила бабушка.

– Правильно, правильно, – закивали соседки.

– А что там точно случилось? Почему испортили сватовство? – гундосо спросила та, что сидела с краю, с серебряным зубом.

– Уя, ты не знаешь? От жениха понесла одна городская, вот её мать и припёрлась. Эта городская, говорят, – настоящая проститутка!

– Кошмар!

– Астауперулла…

– Позор какой.

– Абдуллаевы – родственники муллы нашей мечети, вы не знали? Нехорошо, что в их семье такое, – причмокнула бабушка.

– А может, молодой Абдуллаев создан для испытания прочности девушек! – без тени улыбки предположила та, что помогала сыну плутовать на экзамене. – Он их специально искушает: сильные отказывают с честью, слабые – сдаются. Так что та беременная девушка сама виновата. Лучше бы её мать, вместо того чтобы проклятиями трясти, своей бы дочерью занялась.

– Это точно, это верно…

– Патя, а ты чего дома сидишь? В город съезди, – отвлеклась на меня серебрянозубая.

– Ой, сегодня не надо, – возразила бабушка, – там же сейчас проходит собрание за Халилбека.

– Ах, точно, точно.

– Папа туда поехал, – вставила я.

В переднюю залетела белого цвета степная бабочка, пометалась и прилипла крылышками к окну.

– А вы знаете, – заговорщически понизила голос соседка постарше, – что про Халилбека говорят…

– Да много чего говорят…

– А то, что он – святой, не слышали?

– Кто сказал? Откуда толки?

– Мне мой муж говорил, а ему знающие люди сообщили, что в тюрьме от Халилбека даже на соседние камеры баракат[26] исходит. Вы помните того ваххабита, который за пропаганду экстремизма сидел?

– Мужа Зарипат?

– Да, мужа Зарипат, которая раньше певицей была и раком заболела.

– Она же умерла!

– Да смоются её грехи…

– Умерла. Но на её мужа снизошёл баракат Халилбека и его чудесным образом по амнистии выпустили. Выбрался он из тюрьмы и узнал, что Зарипат перед смертью спела. А вахи же музыки не терпят, не признают.

– Чтобы им, душегубам, кишки разорвало на том свете, – пробормотала бабушка.

– И вот… Он узнал, что жена спела и даже записала песню…

– Я слушала, – зачем-то ввернула я, – очень красивая песня.

– Да её все слушали, друг другу пересылали. Она, как ангел, заливалась, как будто болезнь от неё в этот момент отпрянула.

– И что он сделал?

– Проклял её память, оставил дом, посёлок и уехал в Турцию вместе с детьми.

– Как же его пустили с судимостью?

– Там сложная система. Дети своим ходом, с его сестрой поехали, он – через Украину хитрым способом, как многие делают. А в Турции уже ждут. Там, знаете, все, кто у нас на учёте были и соблюдать не могли, потому что их полиция дёргала, неплохо устраиваются. Баришкин сын после того, как в шестом отделе его подержали пять суток, в Турцию умотал. Исаевых сын – тоже. Бизнес там завели, ведут халяльную жизнь. Раз они решили стать полностью мусульманами, то в России им не выжить нормально, надо к единоверцам, чтобы законы нарушать не пришлось.

– И пускай уезжают, бесово семя, бешеные звери, – снова заворчала бабушка.

– И что, Халилбек – святой только потому, что его соседа по камере раньше срока выпустили? – отмотала я разговор назад.

– Ты что, Патя, он много чудес совершает, люди говорят.

– А себя выпустить не может?

– Не хочет, значит, пока, – зашуршала рукой в тыквенных семечках старшая соседка. – Но раз митинг сегодня, значит, скоро выпустят. Что, не помнишь, какие люди на концерте в клубе выступали! Депутаты, руководители… Этот, Борисов. Певицы известные. А Халилбек… Он же, говорят, – Хидр.

– Хидр! – благоговейно повторила бабушка.

– Что такое Хидр? Объясните! – попросила я.

– Как, не знаешь Хидра? Это же святой, наставник пророка Мусы.

– Не поняла. Мусы – Моисея, что ли? Он же сколько тысяч лет назад жил!

– А его наставник – вечный. Хидр его зовут. И появляется он в каком хочешь виде. Но чаще в зелёной одежде.

– Халилбек разве ходит в зелёной одежде?

– Это не важно. Но он мудрый, очень мудрый.

– Но если Халилбек и есть волшебный и бессмертный Хидр, мудрый наставник и всё такое, зачем он следователя убил? – не унималась я.

– Шшш, Патя!

– Или Адика с нашего посёлка?

– Патимат, ты поступаешь как неразумная. Судишь, не поняв, – строго осадила бабушка. – Люди никогда не могут сразу объяснить поступков Хидра. Удивляются, осуждают. Потому что сути не видят. А потом оказывается, что Хидр был прав.

– Как можно быть правым, убив человека?

Ни бабушка, ни соседки не нашлись что ответить, и поэтому дружно нагнулись над тазами с очищенными уже семечками, засуетились, закопошились.

– Патя, быстро завари чай! – прикрикнула старшая соседка.

Я послушно пошла на кухню, включила электрический самовар, достала крупнолистовый зелёный чай, гвоздику, чёрный перец горошком, мешочки с сушёной душицей и мятой, полынью и чабрецом, лавровый лист, баночку тмина. Ошпарить заварочный чайник, закинуть всего по щепотке, по две-три штучки, залить кипятком, поставить на рассекатель на тихий огонь…

И почему не звонит Марат? Неужто этот гадкий Тимур его отвадил? Я думала об этом и днём и ночью, проваливаясь в мечты и фантазии о нашей с Маратом внезапной встрече, признаниях и тому подобной романтике. Чем наивнее рисовались картины, тем легче было выдержать тянувшуюся неопределённость.

– Ну что, Патя, как вообще дела? – прицепилась вошедшая ко мне на кухню соседка – та, что разносила вести о срыве сватовства Абдуллаевых.

– Нормально, спасибо…

– Что замуж не выходишь?

– Ну-у-у…

– Смотри, Эльмира дотянула до двадцати восьми и уже не может рожать.

– Не всем везёт…

– Никому не везёт, если медлить! Сейчас такая экология! У одной – яичники, у второй – шейка, просто-напросто выносить ребёнка не могут.

Я молчала в ответ, надеясь, что, не дождавшись реакции, соседка отвяжется. Но она продолжала разглядывать мамины кухонные вещички, крючки для полотенец, баночки для сыпучих круп, балкарские глиняные фигурки на полках. Потом села нога на ногу и уставилась на мой вихрастый затылок.

– А волосы ты где постригла? В Москве?

– Да…

– А зачем? Модно, да?

– Да не знаю. Постригла, и всё…

– А сушишь ты феном или полотенцем?

– Просто на воздухе. Они быстро сохнут.

– Ну конечно, – закивала соседка, – три волосинки…

Потом поднялась и стала разглядывать через моё плечо, как я снимаю заварочный чайник с рассекателя и достаю стаканы-стекляшки.

– Ты с травами заварила, да? А моя свекровь не любит. Ругается, если я с травами делаю…

– Угу.

– Но я иногда мужу завариваю. Есть смесь, специально для мужчин, чтобы налево не сворачивали и только жён любили.

– Это как?

– Выйдешь замуж – скажу. Я вообще много смесей знаю. Ко мне даже Люда заходила, у которой дочку жених бросил.

– Амишкина мама?

– Да. Просила что-нибудь эффективное, чтобы дочку успокоить.

– Удалось?

– Они её в горы отправили, там вроде какой-то дальний родственник жениться на ней согласен. Туда ведь слухи с равнины не так просто доходят.

– Какие?

– Сама знаешь. Что Амишка – не девочка.

Я шумно вздохнула. Мне так опостылела соседская трескотня, что я готова была уже вылететь на улицу, хоть даже и прямо в лапы Тимуру.

– А ты в штанах наружу тоже выходишь? – продолжала соседка, переключившись на мои брюки.

– Здесь ещё не выходила.

– В поселке не надо, не поймут. Ты бы хоть футболку сверху спустила, что ли.

Она лениво облокотилась о подоконник и стала глядеть из окна на баньку, в которой когда-то чахла мама:

– Нда… что теперь с бедняжкой будет…

Я переспросила:

– Какой бедняжкой?

– Да я про невесту Абдуллаева думаю. Какая мать её теперь за сына посватает, после таких проклятий?

– Ну если кто боится, пускай сводит её к гадалке или к кому там водят в этих случаях.

– У нас есть один, который гадает, мужчина, Эльмураз.

– Вот пускай к нему и сводят. – Я подхватила поднос со стаканами душистого чая и вазой с финиками и понесла в переднюю.

Там, кажется, продолжали обсуждать чудеса Халилбека.

– У красного командира ферма молочная, вы знаете, – говорила серебрянозубая.

– Красного командира? – удивилась я, расставляя стаканы на стол.

– Патя, ты что как с Луны свалилась! Красный командир – отец этих рыжих Фарида, Гамида, Сайгида…

– А, ну да.

– И вот. Что-то у них не ладилось. Молока было мало: на сметану, сыр, сыворотку – его уже не хватало. И так почти год, уже разоряться начали. А тут как раз Халилбек в посёлок приехал. Идёт с какой-то веточкой мимо фермы. Увидел, поговорил с командиром, погладил коров – и всё. Молоко пошло…

– Да ты что…

– Зуб даю!

Я представила, как соседка вынимает мозолистыми пальцами изо рта свой серебряный зуб, и прыснула.

– Что за смех, Патимат! Как у ослицы во время течки! – осадила меня бабушка.

Соседки оставили в покое тыквенные семечки и перешли к столу. Бабочка продолжала дремать на окне.

– А ещё, а ещё Халилбек вылечил Хадижу, давно это было, – начала та, что пилила меня на кухне.

– Хадижу?

– Жену Асельдера. У них ещё сын Марат – красавец, адвокатом в Москве работает, они с Шахом Фирузиным вместе учились.

Ладони у меня вспотели. Марат! Речь идёт о нём! Я заскрипела стулом.

– Как он её вылечил?

– Как-как? Халилбек тогда с Асельдером общался, потом они поссорились. Адик сбитый ведь оказался его сын.

– Чей сын?

– Асельдера! Внебрачный. Ну вот. У Хадижи были адские боли во лбу, она ещё говорила, что у неё как будто рог оттуда лезет. Ворочалась, ворочалась, спать не могла. И днём прямо ныла от боли. А Халилбек к ним зашёл по-простому, без понтов, на хинкал. «Что ты, Хадижа, мучаешься?» – говорит. Взял чайную ложку, обмакнул в чай и вот так приложил!

Соседка схватила чайную ложку, сунула в горячий чай и ткнула черпалом мне в лоб. Я ойкнула от ожога.

– Вот так он ей сделал, – засмеялась соседка.

– Неужели боль прекратилась? – защебетали все разом.

– Да как рукой сняло! Хадижа сама рассказывала. А теперь отрицает!

– Вздорная она женщина…

Калитка наша скрипнула, чей-то детский голос позвал со двора:

– А Патя дома?

Я побежала проверить, кто меня требует. На нашем крыльце стояла соседская девочка, растрёпанная, русоволосая, в ярко-синих колготках.

– Патя, тебя зовут!

– Кто зовёт?

– Выйти зовут. Аида. Срочно. Она на улице.

– А почему сама не зайдёт?

– Выйди спроси у неё почему.

И убежала. Я выглянула за калитку – никого. Только дешёвая юбочка соседской девочки мелькнула за поворотом.

– Аида! – позвала я, выглядывая на улицу и осматриваясь получше. – Ты здесь?

И сразу же лицом к лицу столкнулась с Тимуром. Он явно прятался за столбом и теперь выскочил.

– Патя!

– Ты зачем пришёл? – ударила я кулаком по калитке.

– Тише, тише, ты чего такая злая, самое. Ты трубку не брала!

– Не хотела!

– Йо, ты чего опять хамишь?

– Я же просила, чтобы ты от меня отстал.

– Подожди, самое, разве так делается? Ты же со мной с зимы переписывалась.

– Я же не обещала ничего. Просто болтала как с земляком.

Мне захотелось, чтобы кто-нибудь появился на улице и спас меня от Тимура. Увёл его, залепил ему рот глиной, связал, замотал в клубок и спрятал в карман. И в то же время стало страшно, что этим кто-то станет Марат. Увидит меня с Тимуром и, конечно, решит, что мы вместе. Нет-нет, пускай уж лучше никто не появляется…

– Слушай, самое, – пыхтел, разминая крепкие плечи, Тимур, – такие дела так не делаются. Обсуждать нужно нормально. Объяснить причины. Тебе что не понравилось? Что я про Дарвина говорил, да?

– Тимур, какая разница?!

– Мне есть разница. Мы поговорим, самое, я тебе объясню, что и как считаю. Ты тоже не отмахивайся от тех, кто умнее тебя, кто больше знает, самое.

– Это ты, что ли, такой знающий?

– Вот ты дерзкая тоже! Папа дома твой?

– Нет.

– Что ты врёшь?

– Видишь, нет его машины. Зачем тебе мой папа?

– Я бы ему рассказал, что так и так, что мы давно общаемся.

– Уже не общаемся, – чуть не заплакала я. Но Тимур был непробиваем.

– А что тебе не так? Я же говорил, что дом, самое, мне достроят скоро. Если хочешь в городе жить, можем там снимать, я в Комитете молодёжи работаю, деньги есть, самое.

– Зачем тебе я, Тимур? Вон у вас там на заседании девушка сидела, вы с ней больше друг другу подходите.

– Какая девушка? А, Диана, что ли… Она же разведёнка, самое, у неё дочка маленькая.

– Ну а я чем лучше? Я волосы отпускать не хочу и Дарвина с тобой обсуждать тоже… И молиться я не молюсь.

– Я не буду давить. Ты сама к этому придёшь постепенно. Заставлять никто не собирается, – повёл он литыми бицепсами и взглянул на часы. – Сейчас азан[27] кричать будут, я пойду. А ты, самое, перестань борзеть. Нормально делай – нормально будет.

Бросив эту расхожую фразочку, Тимур подмигнул игриво. В нашем доме послышался хохот соседок, и я вдруг подумала, что кто-то из них, уходя, мог увидеть меня у калитки с Тимуром.

– Всё, я пошла, – отрубила я, испугавшись такой возможности.

– Иди. А я к твоему отцу всё равно зайду.

Со стороны Проспекта послышался хриплый азан в исполнении муллы, родственника Абдуллаевых. Видно, простудил голос.

– Дневной намаз, – важно выговорил Тимур. – Я пойду молиться. А ты бы лучше юбку надела.

Он кивнул на мои светлые брюки, развернулся и, к великому облегчению, пошагал прочь. Я продолжала стоять у калитки, вслушиваясь в звенящий кузнечиками воздух. Наискось от меня пустел дом покойной Машидат Заловны, нашей учительницы по литературе. Это была высокая, под два метра, старая дева, полиглотка и увлечённая книжница. Отец её вёл свой род от ханов, обласканных русским царём, предки носили генеральские эполеты. Сам он служил инженером, проектировал в горном каньоне гигантскую гидроэлектростанцию. В тридцатые по клеветническому доносу его обвинили в передаче секретных данных капшпионам, долго выпытывали признания, томили бессонницей в подвальном карцере, по колено в ледяной воде. Несчастный узник в конце концов умер, упав от слабости и захлебнувшись, но ни в чём не покаявшись.

Сама Машидат Заловна пришла в нашу школу по институтскому направлению. В городские школы дочке врага народа ход был закрыт. А в глухой посёлок – пожалуйста. Здесь за ней, по слухам, ухаживал овдовевший дедушка Адика, архитектор, ветеран Великой Отечественной, сватался настойчиво, но она зареклась заводить семью и зарылась в пыльные томики и фолианты. Школьницей я заходила к старушке за редкими книжками. На каждом форзаце обязательно, каллиграфическим почерком значилось: «Из библиотеки Заловой М. З.», год и место приобретения. А на полях – восклицательные знаки, крестики, комментарии: «Как это верно!», «Sic!», «Но мысль совсем не нова» и так далее. Похоронили её на поселковом кладбище недалеко от тюрьмы.

Рядом с опустевшим домом Машидат Заловны жила бездетная пара глухих – Гагарин и Супия. Они изъяснялись друг с другом жестами, исторгая странные, нечеловеческие звуки. Детвора их всё время мучила, особенно вспыльчивого Гагарина. Я тоже в этом когда-то участвовала. Мы перемахивали через низенький забор в гагаринский сад, взбирались по коренастым яблоням и, нарвав кисловатых зелёных плодов, рвали когти от разозлённого, вопящего нечленораздельно хозяина. Гагарин иногда успевал огреть кого-то из нас деревянным шестом, но чаще всего мы смывались без всяких потерь и доводили его до бешенства, высовывая языки и корча рожи. А ещё, несмотря на глухоту Гагарина, горланили излюбленную дразнилку:

– У Гагарина ракета

Из дырявого пакета,

До орбиты не домчал,

С неба падал и мычал:

«Мумуму, мумуму,

Я не верю никому!»

Сейчас Гагарин возился целыми днями в саду, мастеря странные, с суковатыми спинками деревянные стулья. А его жена тащила их по субботам продавать на городской базар. Рядом с домиком глухих, в нескольких флигельках, столпившихся вокруг мощёной внутренней площадки, жила большая семья Мухтара. Все члены этой семьи, и сыновья, и невестки, и дети, рьяно соблюдали религиозные предписания. Женщины и девочки старше семи глухо заматывались в хиджабы, скрывая от взоров даже острые подбородки, мужчины ходили на проповеди в неофициальную мечеть за железной дорогой. Из-за этого у них с прочими жителями периодически вспыхивали конфликты. Особенно с директором школы, которого сыновья Мухтара даже поколотили. И наши соседи, и бабушка, встречаясь на дороге с мухтаровскими, плевали им вслед и подозревали во всём нечистом.

– Зачем они подбородки прячут! – возмущались женщины. – Почему у них тряпки тёмные, как будто траур? Это не по-нашему.

Сначала Мухтар со всей семьёй считались отщепенцами, но постепенно строго соблюдающих становилось всё больше и больше, борьба между двумя мечетями накалялась, и я уже устала слушать про их бесконечные распри и потасовки. Оставалось совсем неясным, какую роль здесь играл Халилбек. Одни настаивали, что он поддерживает деньгами общину «за железкой», другие фыркали и возмущались:

– Да как можно из Халилбека салафита делать, это смешно!

Немудрено, что в город на митинг в поддержку Халилбека отправились и те и другие. По крайней мере со двора Мухтара не доносилось ни звука.

Постояв ещё немного в задумчивости, я отряхнулась и вернулась в дом, к тарахтящим соседкам и любопытной, жадной до вестей и слухов бабушке. Белой бабочки на окне в передней уже не было. Она упорхнула, оставив на стёклах немножко своей пыльцы.

Я снова села чистить со всеми тыквенные семечки, и вдруг меня осенило. «Позвоню-ка я Шаху, – подумала я, – и попрошу как-нибудь защитить меня от дурного Тимура. Хотя бы ради дружбы с братом. Шах не откажет». От этой мысли стало чуточку светлее. И молчание Марата чуть меньше надрывало сердце.

8. Гадание и мертвец

С утра мать Марата затеяла перепалку с отцом. Ей непременно хотелось потащить сына к гадальщику Эльмуразу.

– Он скажет, будет у Марата свадьба тринадцатого или не будет, потеряем мы банкетный зал или нет.

– Да при чём здесь банкетный зал, Хадижа? Ты же образованная женщина, какой ещё Эльмураз! – кряхтел отец.

– Еноты-бегемоты, – злилась мать, – ты не хочешь, чтобы сын женился!

– Я не хочу, чтобы ты делала глупости, как безмозглая курица. Стыдно, если мои друзья узнают. Асельдер, учёный человек, работает с книгами, в хадж собирается, а жена у него по гадалкам бегает.

– Это не гадалка, а экстрасенс. Марат, я жду! – бушевала мать.

– Не позорься, Марат, ты кого слушаешь? – неистовствовал отец.

Марат, глядя на них, только посмеивался:

– Папа, да мне плевать на этого Эльмураза и его байду! Но я схожу ради мамы. Пускай она успокоится.

– Вот-вот, правильно, – суетливо заквохтала мать, – скорее, скорее, пока твой учёный отец нас не съел.

Они пошли в сторону встающей за посёлком болотной осоки, остановились у крайнего дома и постучали в вымытые до блеска ворота Эльмураза. Открыла некрасивая женщина в халате, с веником в руке и велела ребёнку, ездившему по двору на трёхколёсном велосипеде, проводить гостей в дом. Марат с матерью проследовали за ребёнком в заваленную мебелью и детскими игрушками комнату.

– Ну всё, насчёт оплаты уже всё улажено. Я пойду, а ты потом расскажешь, как и что, – шепнула Марату мать и, довольная, удалилась.

Марат стал ждать, глумясь про себя надо всей затеей. Довольно долго в комнате никто не появлялся. Несколько раз прошлась с рыдающим младенцем на руках и не глядя на Марата какая-то молодуха. Потом пришлёпал босыми ножками тот же самый ребёнок и долго пялился на Марата из-за угла, елозя во рту тающим кубиком рафинада. Марат попробовал с ним заговорить, но ребёнок тут же умчался.

Наконец появился сам Эльмураз – тщедушный узкогрудый мужчина с небритыми щеками и в протёртых на коленях спортивках.

– Салам алейкум, – тихо поздоровался он, – я сейчас сделаю кофе.

Марат поискал глазами турку и газовую плиту, но Эльмураз, не церемонясь, вытащил с полки баночку растворимого и ткнул волосатым пальцем в кнопку электрочайника. Тот, видно, был уже горячий, потому что сразу забурлил и выключился.

Гадальщик насыпал растворимый кофе в треснутую чашку, залил крутым кипятком, пододвинул напиток Марату:

– Пей. Я сейчас приду.

И снова пропал. Марат пожал плечами и стал послушно поцеживать обжигающую кофейную бурду. За стенкой надрывался младенец. Некрасивая женщина зашла со двора, бесцеремонно бросила на кресло стопку высушенного, ещё не глаженного белья и, не проронив ни слова, исчезла. Прошло ещё несколько минут, прежде чем снова появился Эльмураз. Он приплёлся, горбясь, сел напротив Марата и стал дожидаться, пока клиент расправится с содержимым треснутой чашки.

Наконец с кофе было покончено. Марат торжественно протянул пустой сосуд экстрасенсу. На дне и на стенках, конечно, не осталось гущи, только слабые разводы. Тем не менее Эльмураз закрыл глаза и перевернул чашку на блюдце.

– Но… – начал было Марат.

– Подожди! – поднял Эльмураз указательный палец и, не разлепляя век, зашептал какие-то заклинания.

Потом взялся за чашку обеими руками, приблизил её к самому носу и, выдыхая «бисмилля, бисмилля, бисмилля», вперился в бледно-коричневую кайму кофейного осадка. Прошло почти две минуты. Из стенных часов выскочила кукушка и прокуковала, чпокая пружинкой. За стеной снова что есть мочи запищал младенец.

– Вижу слепую фигуру, – наконец выговорил Эльмураз.

– Слепую?

– Да, с весами. Это богиня правосудия. Она на уровне настоящего и будущего. Как бы ведёт тебя вперёд.

Марату тотчас стало ясно, что мать успела крепко пообщаться с гадальщиком. Про адвокатскую контору он явно всё знал и ведал.

– Очки… Тёмные очки носи на улицу, на встречи, может случиться сглаз.

– Так…

– Впереди раздваивается дорога. Какой-то выбор… Или у тебя будет свадьба очень скоро, с хорошей девушкой…

– Или?

– Или пустота какая-то непонятная.

– Это как?

– Ответ есть только у тебя самого.

– Отлично. А ещё что?

– За здоровьем нужно следить, а то в старости могут быть проблемы.

– Ага. Гениально. А дальше?

– Большого богатства не жди, но на дно не опустишься. Дальняя дорога принесёт радость. Праздник… Два кольца вижу соединённых.

– Так два кольца или пустоту? – Марат хитро сощурился.

– Два кольца, а внутри – пустоту. Может означать, что нужно быстрее вступить в брак. И модель Вселенной тоже – космос, планеты, Сатурн…

– А Сатурн при чём?

– Твоя личная звезда судьбы. Так…

Эльмураз закрыл лицо ладонями и снова забормотал молитвы. Младенческий писк умолк внезапно, будто обрубили. Некрасивая женщина опять появилась в комнате, на этот раз с утюгом, волоча шнур по полу. Наплевав на творящиеся рядом таинства, грохнула гладильной доской и, повернувшись спиной к гадающим, занялась мятыми пододеяльниками.

– Вижу число, вижу число… Тринадцатое, восьмое… Бутылки вина, море или океан. Будь чужестранцем в мире, просто прохожим. Умри прежде смерти.

– Чего?

– Бисмилля, бисмилля, бисмилля, встретишь учителя. Обретёшь подругу.

– Подругу или жену? – решил уточнить Марат, косясь на шипящую утюгом женщину.

– И то и другое.

– То есть ещё не встретил?

Эльмураз подумал и выдал:

– Если ты ещё никого не нашёл, то, иншалла, отыщешь в самом ближайшем будущем.

– Конечно, так и знал, – коротко хохотнул Марат.

В комнату, жужжа, вторгся игрушечный джип на дистанционном управлении, а за ним – уже виденный Маратом ребёнок. Женщина оторвалась от глажки и стала за что-то пронзительно бранить его на непонятном Марату языке. Ребёнок затопал босыми ножками, протестуя. Но экстрасенса окружающий шум ничуть не смущал. Он закатил глаза и снова зашептал молитвы.

Пока Эльмураз блуждал в астрале, за воротами, на улице поднялась какая-то шумиха. Голосило несколько женщин, взволнованно лопотали отроческие низкие голоса. Эльмураз сразу вынырнул из транса и, подтянув спортивки, побежал узнавать, в чём дело. За ним, то и дело роняя с грохотом игрушечный джип, застучал пяточками ребёнок. Некрасивая закричала им что-то, но потом бросила утюг на решётку гладильной доски и тоже зашаркала вон. Причитания на улице усилились. Марат решил не рассиживаться в одиночестве, тем более что вылезшая из внутренних комнат молодуха спешно присоединилась ко всей компании, не выпуская из рук надрывающегося ляльку.

Выбежав на улицу, Марат увидел домашних Эльмураза, выпытывавших что-то у нескольких взволнованных и, кажется, не виданных им раньше женщин и подростков. Выпалил:

– Что случилось?

– Там, говорят, на Проспекте человек погиб. Наш поселковый парень.

– Кто?

– Сказали, за «железкой» живёт.

Молодуха встряхнула прекратившего рыдать и только слабо похрюкивавшего младенца.

– Опять, наверное, мечеть на мечеть пошла.

– Мне сегодня ещё на рассвете голоса сказали: «Сегодня днём что-то случится»…

Проговорив последнюю фразу как бы в сторону, уткнувшись взглядом в сухую землю и поскрёбывая щетину, Эльмураз поднял глаза на Марата, будто ожидая благоговения или расспросов. Но тот беспокойно тянул экстрасенсу руку:

– Побегу, посмотрю, что там. Спасибо за кофе.

– «Спасибо» после сеансов не говорят, а то не сбудется, – промямлил Эльмураз.

Но Марат уже стремительно удалялся. Подростки, лохматые, в пыльных спортивных шортах, тянулись за ним хвостом.

«Проспект» находился на другом конце посёлка. Ещё на подступах к месту происшествия толпились встревоженные зеваки, между которыми лавировала, то и дело давая задний ход, карета «Скорой помощи». В толпе по рыжим макушкам Марат сразу же вычислил «красную армию» – Гамида и Рому. Завидев Марата рядом, Рома без всяких прелюдий затараторил:

– Это Русик, Русик-гвоздь! Вот только что его мёртвого увезли, врачи не успели!

– Как? – ахнул Марат.

Русика он встречал буквально на днях спешащим в город верхом на велосипеде. Русик был ворчлив, недоволен, жаловался на приставших к нему, как липучки, окрестных проповедников:

– Позавчера приходили, вчера приходили, сегодня приходили… Посмотри, говорят, разве вокруг нас настоящие муслимы живут? Так, одно название. Воруют, пьют, творят из людей кумиров, якшаются с кафирами, зациклились на чудесах. Мол, даже из Халилбека святого духа сделали. Ты, говорят, не такой, но ты упрямишься в неверии. Приходи, говорят, в нашу мечеть хоть раз… Ну и так далее, ты же их знаешь. Возражений не слушают, отказов не понимают. Задолбали!

Марат предложил бедолаге съездить вместе на платный пляж, поплавать в море. Как раз на сегодня и договаривались, а тут…

– Может, объясните, что произошло? – вцепился он в красноголовых братьев.

– Доквакался ваш Русик, вот и всё, – сурово припечатал Гамид.

Стоявший рядом и подслушивавший их парнишка в дешёвой футболке нетерпеливо вклинился в разговор:

– Там, брат, смотри, как было. Этот чёрт, который Русик, сделал плакат, что Аллаха нет, и шатался с ним туда-сюда по Проспекту. И это, пацаны видят – ходит. Подошли чисто перетереть, спросить, что за тема. Никто его особо трогать не собирался. А Русик взбычил…

– Его что, убили? – крикнул Марат.

Многие стали оглядываться, подбираться поближе. А чей-то треснутый голос сзади уверенно опроверг:

– Да никто его не убивал, самое! Случайная, нелепая смерть! Сам спровоцировал.

Голос принадлежал Тимуру, борцухе из молодёжного комитета. Марат в последние дни частенько думал об этом типе в связи с Патей. Она не ответила на звонок. Потом Марат приходил к её дому, но так и не смог выследить – лисица запала в сердце, поманила и схоронилась.

– Что значит «случайная смерть»? – огрызнулся Марат.

– Алишка, Мухтара сын, подошёл спросить про плакат, – с той же готовностью объяснил парнишка. – А Русик стал борзеть. Замутились наезды. Они вон там стояли, где бетонная площадка перед продуктовым. Вмешался ещё Абдуллаев…

– Я их заметил, самое, подошёл на случай чего разнимать, – заважничал Тимур. – Вот, короче, где вход в магазин, – индеец с плакатом, а с другой – наши пацаны. Они сперва не обостряли, просто, самое, просили убрать плакат. А этот стал спорить: «имею право», туда-сюда. И, самое, ни в какую. И раз, самое, зарубились…

– У них было оружие? – оборвал его Марат.

Молодёжь загудела:

– Ничё не было, вот ты тоже!

– Какое оружие?

– Алишка толкнул его чуть-чуть, и всё.

– Нет, Алишка не толкал! Толкал Абдуллаев, – поправил Гамид. – А этот дурак поскользнулся и головой об бетон со всей силы!

– Сам! Сам! Несчастный случай! – заключил Тимур.

На секунду Марату показалось, что его разыгрывают. Что вся эта случившаяся глупость не может быть правдой.

– Марат, отвечаю, не гонят, – зачесал языком Рома, – никто Русика не убивал. Просто по-пацански разозлились, что он такие вещи делает. Русик ещё после этого на ноги встал, спроси у пацанов.

– Он разговаривал! Разговаривал! – закричали в толпе.

Рома выставил три толстых пальца:

– Я к нему подскочил. «Сколько пальцев?» – спрашиваю? А Русик улыбается, отвечает – «три». И тут два шага делает и – бах! – без сознания! «Скорую» вызвали – мёртвый.

– Да это Аллах его убил, самое, так можно сказать, – махнул ладонью Тимур, – за то, что не верил.

– Про плакат вообще не понимаю… – пробормотал Марат, ища глазами хоть кого-нибудь из представителей власти.

Неподалёку, с автоматами на животах и важно расставив ноги, осматривались кругом полицейские.

Он стал выбираться из круга.

– Пойду спрошу у полиции.

– Иди, иди к этим собакам и спроси, почему они забрали Алишку, – гневно сплюнул Гамид. – Если ты адвокат, то помоги.

Марат остановился.

– Алишку, Мухтара сына? Его уже забрали?

– Да, ты слишком поздно пришёл.

– Ну всё правильно, если забрали. Абдуллаева тоже?

– Тоже, – закивал Рома. – Но Шах выясняет, что можно сделать. Свидетелей потом вызовут.

Шах оказался рядом с полицейскими, Марат за спинами его не приметил. Он жестикулировал и с горячностью убеждал в чём-то представительного стройного мужчину лет пятидесяти, в штатском и с какой-то картонкой в руке.

– Разрешите представить. Это Марат, тоже адвокат, ведёт в Москве известное дело. А это, Марат, полковник Газиев. Вы, кстати, по соседству живёте.

– А-а-а, вы – сын Асельдера? – догадался полковник. Он чуть коверкал слова с неопределённым горским акцентом.

– Да. И был знаком с покойным, – пояснил Марат. – Это предумышленное убийство?

– Ты чего, Марат? – шикнул Шах, встав на дыбы.

– Вот я сейчас убеждаю вашего коллегу, что да, – заломил правую бровь полковник.

– Убийство, – втёрся, потея, Шах, – непредумышленное, конечно же. Сто девятая статья. Все очевидцы подтверждают. Абдуллаев – вообще свидетель. Он совершенно ни при чём.

– Насчёт Абдуллаева разберёмся, а вот второй, Али Мухтаров, давно у нас на учёте, – прищурился полковник и развернул согнутую пополам картонку.

– Это плакат! – осенило Марата.

Он наклонился к плечу полковника и увидел, что на плакате жирными масляно-красными буквами значилось: «Я – агностик».

– Ну Русик-гвоздь даёт… – вырвалось у Марата.

– Правильно говорят – провокация. Он знал, на что идёт! – ухмыльнулся Шах. – Если дойдёт до суда, товарищ полковник, этот плакат защите только на руку. Потерпевший был не в себе и сознательно шёл на суицид.

– Ты себя сам слышишь хоть? То говоришь – поскользнулся случайно. То говоришь – суицид.

– А…

– Вот и разберёмся, А или Б. Извиняюсь, должен идти.

Полковник сложил картонку и показал им спину.

– Люди говорят – подонок, а ведь не скажешь… – пробормотал Марат, не сводя глаз с удалявшихся, просвечивавших сквозь рубашку лопаток.

– А ты чего на сторону полковника Газиева встал? – взбеленился Шах. – Ты зачем про предумышленное убийство понёс? Помочь мне с делом решил?

– А ты защищаешь убийц Русика?

– Да ты вообще не знаешь, как было! Выскочил на пружинке, когда уже ни тела, ни подозреваемых! Абдуллаева я буду вытаскивать, он вообще ни при чём. Конечно, когда увидел Русика с этим дебильным плакатом, подошёл спрашивать. Ты не подошёл бы? И Алишка подскочил. То, сё, начали обострять. Конечно, а чего Русик хотел? Чего за «железкой» не встал у себя в районе, а на Проспект припёрся! Что значит «Я – агностик»? Ты понимаешь? Да ни Алишка, ни Абдуллаев слова такого не знают. Поняли только, что катит бочку на Аллаха.

– Шах, в итоге Русик мёртв. Кто виноват? – впадая в странное ощущение невесомости, выпалил Марат.

– А что, разве Русик твой кореш был? – прищурился Шах.

– Кореш не кореш, а те, кто его толкнул, пускай отвечают.

– Алишка, сын Мухтара – пускай отвечает, мне не жалко. Полковник на всю их семью зуб точит за то, что ваххабиты. Алишку недавно таскал в шестой отдел, а на тех, кто там побывал, считай, крест можно ставить. Но Абдуллаев… Я уже выяснил, сколько кому дать, чтобы от него отвязались. Семья соберёт.

– А что грозит? Причинение смерти по неосторожности?

– Сто девятая, как я и сказал, хотя полковник-чёрт пытается сто пятую впендюрить, вы с ним заодно. Одна надежда на свидетелей.

– А ты посмотри на свидетелей, Шах. Половина, которая за «железку» ходит, будет валить на твоего Абдуллаева, половина – на бородатого Алишку. Так что подмазывать судью придётся по-любому, – язвительно отозвался Марат, щупая гудящую голову.

– Всё, Абдуллаев-старший звонит, – буркнул Шах, вытаскивая звенящий мобильный и отходя от Марата подальше.

Народ не спешил расходиться. Переминались, судачили. Марат заметил Исмаила, директора школы, которому, чуть не подпрыгивая, доказывал что-то Тимур. Хотелось уйти незамеченным. Он свернул за оцепленную бетонную площадку перед магазинчиком – на ней убился Русик – и не успел ещё сделать и шага по грязной улочке, как замер от резкого свиста. Обернувшись, увидел смеющуюся женщину, закутанную в свободную ткань, только овал лица и кисти рук оставались открытыми солнцу.

– Марат, не узнал? – развязно спросила она.

Потом, заметив торопливо спешащих к Проспекту бабок, обогнала Марата и поманила его рукой. Это была Анжела, дочка тюремной уборщицы, развратница, потаскушка, дьяволово отродье – да каких только имён она не носила! Марат в своей домосковской поселковой жизни находился под странным её влиянием. Ревновал страшно, старался не верить собственным глазам и, оказавшись со всеобщей любовницей наедине, нёс чудовищный вздор про чувства. Но однажды наваждение исчезло, как будто его и не было.

Анжела свернула за угол, толкнула боком калитку и, оглянувшись весело на Марата, скользнула внутрь. Он вошёл следом, пересёк двор вслед за поманивающим розовым пальцем и оказался в маленькой комнатке, служившей, судя по электрической плитке, ещё и кухней. Анжела указала ему на старенькую тахту, сама присела напротив и снова звонко спросила:

– Что, не узнал меня, Марат?

– Не сразу.

– Я тебя тоже не сразу. У тебя плечи стали шире, – бренькнула она хохотком. – А я? Видишь, какая я стала. Я замужем.

– Поздравляю, не знал…

Марату показалось, что он идёт по вязкому песочному дну мутного, волнующегося Каспия, что с головой окунулся в тяжёлую морскую воду. Уши заложило, и выбраться не хватает сил.

– Ты в курсе, что Русик-гвоздь погиб? Сегодня, – хрипнул он еле слышно.

Анжела на секунду застыла, как будто поворот разговора сбил её с толку. Потом быстро облизнула губы и, нагнувшись вперёд к Марату, закивала укрытой в платки головой:

– Конечно. Я даже видела, как врачи приезжали. Возились, возились – всё зря. Русик всегда был странный. И умер странно.

– Его убили, – кашлянул Марат, прочищая горло.

– Да ты что, Марат! Нет! Он упал прямо черепом на бетон, пока с ребятами буцкался. Такой спорщик, у-уй! Что там у него на плакате было написано?

– «Я – агностик».

Анжела хмыкнула:

– Ганостик? Сейчас что-то любят все умничать… Мне сказали, этот плакат – против Аллаха…

Она замолкла и тревожно напрягла слух: на крыльце зазвенели и покатились бутылки, в комнату сунулась блудная морда рыжего котика. Анжела шикнула и громко топнула ногой. Кот отпрянул и тотчас пропал из виду.

– А ты почему не спрашиваешь, как у меня дела, за кого вышла? – снова сладко заулыбалась она Марату. Тот пробормотал, глядя в сторону и потирая висок:

– Да я в шоке после Русика… Вот завтра прямо съезжу в город к следователю и попрошу судить беспристрастно, без всяких там «наш – не наш». Алишку-то посадят наверняка, он давно у шестого отдела на учёте, а тут ещё такой случай… С религиозным окрасом…

– Марат, ты на меня не смотришь. – Анжела подсела к нему на тахту и томно вздохнула. – Хочешь я для тебя платок размотаю? Никто не зайдёт.

– А чего вообще заматывалась? Давно так ходишь, – оглядел её Марат, нехотя поднимая опущенную голову.

– Муж сказал, я и закрылась, – лукаво засияла Анжела. – Он в Пятигорске живёт, потому что здесь ему опасно. Он следователь по особо важным делам, а их всех убивают. Вон Халилбек одного такого заказал.

– Это слухи. А правда или нет, никто не знает, – отвернулся Марат.

– Пу-у-у, – затянула Анжела, – не знает! Он и твоего брата, совсем ещё мальчика, на тот свет отправил, а ты его защищаешь… Мама этого Халилбека в тюрьме видела, когда его по коридору вели. Говорит, весь зелёный, разбитый, круги под глазами, сразу видно, – совесть мучает…

– Мы сегодня собирались на море, – вдруг произнёс Марат.

– Чего?

– С Русиком. Представляю, как его довели, если он такой детский сад с плакатом затеял! Да ещё и в центре посёлка, чтобы все видели!

– Хочешь, я тебе покажу одну вещь? – прервала его Анжела, снизив голос и поправляя надвинутый на брови платок.

– И как только я всё пропустил! – не слушал её Марат. – Это мама со своими придумками… Я мог бы помешать…

– Марат…

– А Шах ведь всё сделает, чтобы дружка вызволить.

– Марат! Ты меня не слышишь! – цапнула его за плечо разозлившаяся Анжела.

– Извини, – стряхнул её руку Марат, – я тебе тут голову морочу. Не надо было заходить. Я пойду.

И он действительно встал.

– Стой! – окрикнула его резко Анжела, подскакивая следом. – Ты что, возьмёшь и уйдёшь?

Она часто дышала, и брови её трепетали, как будто не знали, сойтись им в одну линию, взметнуться вверх, под нависающий платок или разгладиться в сладострастном самодовольстве. Марат стал нервно дёргать себя за нос, всё так же глядя мимо Анжелы и подыскивая предлог убежать.

– Твой муж придёт, увидит, не поймёт.

– Я же объясняю, – снова потекла она улыбками, – муж живёт в Пятигорске, у него там ещё одна семья. И здесь – я. Приезжает раз в десять дней, а я просто изнываю!

– Изнываешь, – оборвал чаровницу Марат, – обратись к Шаху. Или к другим пацанам. Я здесь при чём? Тем более такой момент, Русик умер…

– Заколебал со своим Русиком! – бесцеремонно толкнула его Анжела. – Мы с тобой столько лет не виделись, а ты! Забыл, как ходил за мной, когда был сопляком? Жениться даже хотел!

– А теперь я не сопляк, понятно тебе, – спокойно и твёрдо отстранил её Марат. – И раскаявшихся грешниц не развлекаю.

Анжела сморщила губы и с силой ударила его в грудь кулаком:

– Ты мне мораль читаешь? Прошлое моё вспомнил? Но я теперь порядочная! Законная жена, понятно?

– Вторая жена. Содержанка. Первая-то жена про тебя знает? Уверен, что нет.

Он пошёл к двери, а она семенила следом, била его по спине и кричала:

– Ну и что, что вторая? Ну и что! Это сунна пророка! Это законно!

Когда он дошёл до крыльца, прыгнула к нему, схватилась за воротник его рубашки и начала по-звериному ластиться:

– Ты ведь хочешь? Хочешь, но боишься. Не бойся…

Марат вырвался, по деревянным доскам запрыгала его отлетевшая в сторону пуговица. Анжела потемнела лицом, зашлась в отрывистой ругани:

– Ах ты… Небось серьёзку себе присмотрел, гад? Я слышала, жениться собрался! Да чтобы ты провалился в день своей свадьбы!

Марат пошёл через двор к калитке и не успел он её прикрыть, как одна из стеклянных бутылок, сваленных в груду котом, просвистела по воздуху и с грохотом разбилась о калиточное железо на осколки.

9. У Заремы

С утра ожидались гости. Я испугалась, что Магомедовы: пухлая болтушка, немой ветеринар с длинным носом и вдовствующая мать. Но к счастью, обошлось. Приезжали дальние родственники мамы из села. Детективы были сложены стопкой и спрятаны под кровать, на плите безостановочно кипел котёл с сушёным мясом, мама мешала его огромным половником, а потом впопыхах забегала в комнаты и командовала:

– Патя, протри все электрические розетки!

– Патя, вылижи карнизы, но только с порошком! И попробуй оставить разводы!

– Патя! Лентяйка! Ты не почистила столовые приборы! Сейчас же! Пошевеливайся!

Бабушка к приезду редких гостей достала из сундуков платок с бахромой побогаче. Папа отправился на вымытом автомобиле в город, встречать приезжающих.

Заглянувшая ко мне Аида, конечно, сразу пустилась строить догадки:

– Вот увидишь, жениха тебе везут.

Но я только отмахивалась:

– Ещё чего не хватало!

Наконец прибыли. Вытащили тяжёлые спортивные сумки. В одной – мажущий фиолетовым тутовник и абрикосы, особый аборигенный сорт «хонобах»: мелкие оранжевые плоды-сердечки с тонкой блестящей кожицей, бьющий в нос аромат мякоти, яичком выкатывающиеся косточки. Во второй – урбеч в баночках, древняя местная паста из перемолотых каменными жерновами поджаренных семян и орехов: чёрный льняной, солнечный абрикосовый и тёмно-коричневый конопляный. В третьей сумке – бутыли со сладкой и кислой сывороткой, перебродившим молозивом, пакеты сухого творога. Мешочек ячменного порошка для варки жидкой «пивной каши» – настоящего женского лакомства. В четвёртой… До четвёртой я не добралась, потому что у мамы началась обычная гостевая паника. Метание по кухне, прикрикивания, падающие со звоном ложки.

Сели за стол. Посерёдке – кукурзный хинкал и мясо, пиалы с бульоном, аджика, урбеч, сметанно-чесночный соус. Простота и аскеза. Натуральный вкус, честные калории. Дядька с папой сразу же откупорили коньяк. Две тётки нашли себе по местечку по обе руки от бабушки, мама устроилась с краю, а меня усадили напротив неказистого четвероюродного брата. Думала, он будет по сельским обычаям краснеть и молчать, но не тут-то было. Не робея перед родственниками, братец то и дело приставал ко мне с разговором:

– А я в Москве был, я служил там на Курском вокзале. Пару раз воров поймал. Один раз бомбу нашёл.

– Как? Настоящую?

– Муляж. Проверяли бдительность. Мне там нравилось. Дисциплину наладил, дедовщину пресекал. Мне сержанта досрочно дали, просили на военке остаться, по контракту. Но я подумал: хорошо, конечно, но зачем? Где там независимость?.. Ещё мы в метро служили.

– Вот эти унылые солдаты, которые ходят толпой с собакой?

– Унылые, потому что не высыпаются. Вообще не высыпаются… А ты где в Москве живёшь?

Мама ухватила край разговора и строго вмешалась:

– Не живёт, а жила. Хватит ей там у женатого брата болтаться. Пускай здесь сидит, с нами.

Братец кивнул на неё незаметно и подмигнул мне смеющимся глазом:

– Что, на жесткаче с тобой, да? А я собираюсь в город переехать. Я в селе в спортивном клубе преподавал. Вольную борьбу и тхэквондо. У меня за год три чемпиона по южному округу. Вышли на первенство страны. Теперь хочу в городе тренерством заняться.

– А в Москве бываешь?

– Особо нет. Вот после службы по делам ездил один раз, но нигде не был. Даже в мавзолей не заглянул.

– Зачем в мавзолей?

– Ну как, проверить, как он там. Зашёл бы к Ленину, спросил бы: лежишь, братишка? Правда ведь?

Я хихикнула. Представила, как братец вваливается в пропитанный мёртвым запахом мавзолей, снимает шляпу… Хотя какая у него может быть шляпа?

Мама тем временем рассказывала про вчерашнюю смерть Русика.

– Представляете, вышел с табличкой «Аллаха – нет!». Молодёжь увидела. Конечно, заволновалась.

– И его за это прямо на месте пронзило молнией, – сообщила бабушка, авторитетно раздувая большие ноздри.

– Нет, мама, какой молнией? – досадливо поморщился папа. – Ваххабит из дома Мухтара, этот юркий Алишка, ударил Русика о камень. Вот и вся молния.

– Нет, именно молния, – упорствовала бабушка на родном языке. – С неба. Причём без дождя.

– Да говорят, что он сам упал, но я не верю, что сам упал. Соседки видели. Докладывают, что была драка, – вещала мама, снова и снова подкладывая протестующим тёткам хинкал. – Самое обидное, что многих по этому делу загребли. Не только этого чёртова ваххабита. Заодно – и сына Абдуллаевых. Абдуллаев – это, кстати, один из соратников Халилбека. Мелкий, конечно, но всё равно, у него даже своя фирма в городе есть. Они здесь уважаемые люди…

– У их сына сватовство недавно сорвалось. А теперь его ещё подозревают в убийстве этого клоуна Русика, – добавил папа. – Одна беда за другой.

Гости страшно заинтересовались услышанной поселковой трагедией. Тётки ахали, дядька всё время переспрашивал, братец важно кивал головой и стучал указательным пальцем по столу, как будто всё знает и понимает.

– А всё проклятие! – объявила бабушка. – Мальчику Абдуллаевых на сватовстве накаркали сгнить за решёткой. Вот он и попал в тюрьму.

– Ну что ты, мама! Я уверен, ребёнка скоро выпустят, – не согласился папа, разжёвывая мясо. – Шах, наш молодой адвокат из посёлка, – его близкий друг. И уже решает этот вопрос.

– Ребёнка! Вы слышали? Ребёнка! – ехидно воскликнула мама. – От этого ребёнка студентки в городе беременеют.

Братец опять рассмеялся глазами, аж лучики пошли. Дядька предложил тост:

– Чтобы нас все эти беды миновали!

Снова взметнулись и опрокинулись рюмки.

А после полудня женщины заперлись у мамы разбирать какие-то ткани. Я могла бы посидеть с ними, но гнала с места тоска. Книги падали из рук. Попыталась было переписываться с Мариной, но подругу унесло от меня вихрем эмоций. В Болгарии она встретила женатого, вспыхнул курортный роман. В Москве договорились продолжить. Но то, что начиналось легко и беззаботно, кончилось солёно-мокрыми наволочками и чёрной ревностью к счастливой жене любовника. Марина высосала из меня все полагающиеся слова жалости и сочувствия, подбадривания и утешения, а потом исчезла с горизонта. Наверное, плакаться кому-нибудь реальному, из плоти и крови, а не далёкому призраку вроде меня.

Дядька с папой куда-то отлучились, а братец поехал по делам в город. Тётки пытались всячески отправить меня с ним, дескать, не нужен ли тебе, Патя, провожатый в город? Но я открестилась. Правда, как только братец отчалил, тотчас надела выходную юбку и блузку и решила всё-таки проветриться сама, без попутчиков из числа дальних родственников. Тимура я уже не очень боялась, он немного утих, а после истории с Русиком и вовсе перестал звонить и слать сообщения с натыканными в каждом слове лишними мягкими знаками. Соседка с серебряным зубом уже отрапортовала, что Тимур тоже каким-то боком замешан во вчерашнем несчастном случае (или даже убийстве) и если не толкал покойного отщепенца и атеиста, то уж по крайней мере громче всех кричал: «Поделом!»

Я выскользнула на Проспект и медленно пошла мимо дома глухонемого Гагарина. Неожиданно из-за угла прямо на меня вывернул тот, о ком я неотступно думала все эти дни. Марат! Сын Хадижат и Асельдера. Адвокат из Москвы. Приятель Шаха. С невероятно знакомыми и родными чертами лица. Такими чертами, что казалось, будто он – это я, только мужчина.

Он остановился, как будто смутившись, и вперился в меня неподвижными чёрными зрачками. Сердце моё будто лопалось и булькало внутри, пальцы мелко дрожали, над губой выступила испарина…

– Привет, Патя, – наконец произнёс Марат с тёплой улыбкой. – Где ты пропадаешь? Далеко собралась?

– Просто гуляю.

– Почему трубку не берёшь?

– Как? Ты звонил? – только и могла выдохнуть я.

– Я тебе набирал несколько раз. Ты не ответила и не перезвонила.

– Я не видела, честно! – воскликнула я, до ужаса пугаясь и одновременно до головокружения радуясь. – Вспомнила. Кто-то звонил, а номер не определился. Я думала, что это другой человек.

Я имела в виду Тимура. Краска стала горячими волнами заливать мне лицо.

– Вот ты какая хитрая. Хитрая, хитрая, – заладил, посмеиваясь, Марат.

Мы двинулись вдоль Проспекта. Собственное тело казалось мне таким непослушным. Было удивительно, что ноги помнят, в какую сторону им сгибаться, и не ломаются пополам.

– Слышала про Русика? – спросил он, суровея немного.

– Конечно. Это ужасно. Я плохо его знала, не пойму, зачем он это сделал. Зачем написал на плакате, что Бога нет?

Марат даже остановился:

– Он не писал этого, люди всё врут и путают! Я видел плакат. Там было: «Я – агностик».

– Правда? Но это совсем другое!

– Конечно! – благодарно подтвердил Марат. – Зря он, конечно, с этой заявой вышел, но как там Машидат Заловна нас учила на уроках литературы? Среда заела. Вот! Его же среда реально ела! Разжевала и проглотила.

У меня против воли вырвался нерадостный хохоток. Я подавила его искусственным кашлем и сказала, лишь бы что-то сказать:

– Мои родители, например, считали его клоуном.

– А мои что, не считали, что ли? – пожал плечами Марат. – Патя, да если честно, его собственные родители думали так же. И дома его третировали. Он рассказывал.

– А вы что, дружили? – удивилась я. – Мне казалось, у Русика нет друзей.

– Ну как дружили? Просто общались. Ещё с детства. Ты знаешь, что мулла на проповеди сегодняшней объявил Русика сумасшедшим и одержимым духами?

– Прямо так и сказал?

– Да. Представляешь? – уютно и доверительно, как очень близкий человек, кивнул Марат.

Пока мы брели, я временами натыкалась на жгучие взгляды прохожих. Эти взгляды цепляли нас, будто удочкой, и отпускали только тогда, когда мы выпадали из поля зрения. Но мне было всё равно. Я даже гордилась тем, что прогуливаюсь с Маратом. Так, за беседой, мы незаметно дошли до железнодорожной станции.

По «железке» медленно волочился гружённый щебнем товарняк. Пахло соляркой, жжёной галечной насыпью и чужой грустью. Мы остановились у небольшого саманного домика, где работало кафе «У Заремы». Хозяйка Зарема была вечно недужной старообразной женщиной с такой массивной челюстью, что казалось, если не подвязывать её концами косынки, то челюсть обязательно упадёт. Посетители этого заведения были в основном местные мужчины и совсем изредка – пассажиры проезжающих поездов. Утром их обслуживали проворные Заремины невестки, а вечером – сама ревматичная, закутанная в шали хозяйка.

– Хочешь, посидим? – предложил Марат. – А то в посёлке больше негде. И в город далеко.

Я легко согласилась. Мелькнула, правда, мысль, что внутри могут оказаться папа и дядька, но, к счастью, волнения были пустыми. В зальчике стояло всего шесть или семь столиков. Занят был только один. За ним шумно резались в домино и хлебали крепкий до черноты чай несколько посельчан, кто в лёгкой рубашке и панамке от солнца, а кто – в майке, из-под которой выглядывала татуированная грудь.

– Сразу видно, что тюрьма рядом, – шепнул мне Марат.

Завидев нас вместе, дремавшая в углу Заремина невестка очнулась, растормошилась. Обшарила меня взглядом ещё издали с пят до макушки, потом, шаркая, поднесла меню и панибратски, но в то же время с нескрываемым уважением обратилась к Марату:

– Привет, Марат, какой молодец, что зашёл. Ты с девушкой?

– Сама видишь, с кем я, – улыбнулся Марат и обратился ко мне: – Что ты будешь, Патя?

Мы заказали чаю и пахлавы. Официантка ушла, всё так же шаркая, за перегородку, откуда через несколько секунд выглянуло ещё несколько женских голов в косынках. Всем хотелось взглянуть, кого это привёл Марат.

– Они тебя так хорошо знают, – заметила я не без иронии.

– Мама дружит с тётей Заремой, – простодушно объяснил Марат. – Вот они меня и знают. Но я тебе про Русика хотел рассказать. Я же утром пошёл с отцом на соболезнование. Не только мы, многие пошли, половина посёлка. Всё-таки огромное горе, единственный сын – и так нелепо. Приходим туда, через мост, к нему домой, а ворота заперты наглухо.

– Почему?

– Люди говорят, если ворота заперты и соболезнований не принимают, значит, родня готовит кровную месть.

– Кошмар! Но кому мстить?

– В том-то и дело, что убийцы по сути – все. Толкнул, допустим, Алишка. Или Абдуллаев. Но на их месте мог быть любой другой. К примеру, твой Тимур.

И Марат взглянул мне прямо в глаза. Я отчего-то разозлилась, замахала руками:

– И вовсе он не мой! Я не знаю, как от него избавиться! Он думает, если я с ним по-дружески переписывалась, – я ведь не знала, какой он дурак, – значит, он мне нравится.

– Он завидный жених, работает в молодёжном комитете, на трибунах постоянно торчит, – поддел меня Марат.

– Хватит, пожалуйста! – заныла я. – Я уже и Шаху звонила, чтобы он меня от Тимура избавил. А Шах отказался ввязываться. Говорит, у Тимура серьёзные намерения. Пускай, говорит, сватается, а вы ему откажите.

– Шах? – снова посерьёзнел Марат. – Ты лучше с ним не связывайся. Он сплетник. И про тебя распускал, что ты невеста Тимура.

– Неправда! – залилась я румянцем в который раз.

Но Марат и не думал спорить или не верить. Он наблюдал за мной с улыбкой, как за собственным играющим ребёнком, спокойно сложив руки на коленях.

– Что ты так смотришь? – смутилась я окончательно.

– Радуюсь, – просто ответил он. – Мне радостно на тебя смотреть.

От этих его слов сердце моё защемило от счастья.

– Так почему, – решила я вернуться к прежнему разговору, чтобы скрыть своё состояние, – почему же ворота заперты? – Голос мой всё-таки предательски дрогнул.

– Наверное, родители Русика подозревают и винят всех. По крайней мере, многих. И не хотят никого видеть.

– А может, – предположила я, – им просто стыдно. Может, они настолько не принимают позицию покойного сына, что его выходка и смерть кажется им семейным позором.

– Интересная мысль, – удивлённо и даже как будто бы с восхищением вскинул брови Марат.

Мы замолчали, сначала украдкой, а потом всё смелее вглядываясь друг в друга.

– Патя, чего ты больше всего боишься? – спросил вдруг Марат.

Я задумалась. Скорпионов? Гусениц? Того, что мама с папой умрут? Что вдруг заболею обезображивающей болезнью? Все эти страхи давнишние, детские, давно подавленные. И я брякнула первое, что пришло в голову:

– Застрять в замурованном каменном колодце. Где-нибудь глубоко под землёй. А ещё боли. Физической боли очень боюсь. А ты?

– Я в последнее время стал бояться своих рук.

– Как это?

– Я иногда просыпаюсь ночью, руки лежат у меня вот так, – начал он тихо, скрещивая руки на груди, – и они тяжёлые. Знаешь, такие, как сталь. И мне кажется, что я не смогу их поднять и они меня придавят.

Я глупо уставилась на его руки, не зная, что сказать. Он засмеялся:

– Испугалась? Не бери в голову. Я просто не высыпаюсь что-то. Некстати у меня отпуск. В Москве дело горит, убийство правозащитницы. Важные люди сверху нам палки в колёса вставляют, пытаются засудить невинного. Заказчика выгораживают.

– А вы знаете, кто заказчик? – шепнула я.

– Да. Я потом тебе расскажу, – наклонился ко мне Марат, его чайные глаза блеснули совсем вблизи.

Я почувствовала, как снова загораются мои щёки.

Невестка Заремы, очутившаяся вдруг рядом, звенькнула о столик фарфоровым чайником, переставила с подноса на стол пахлаву и чашки. Спросила меня:

– А ты чья дочка?

Я ей объяснила, переборов себя: хотелось огрызнуться и прогнать любопытную варвару за ширму, на кухню. Получив ответ, она ещё постояла немного с пустым подносом, оглядывая зальчик. Мужчины с татуировками раскатисто хохотали за своей игрой.

– Счёт тогда принеси сразу. И всё, больше ничего не нужно, – приказал Марат, недовольно покосившись на толстые бёдра нахалки.

Тогда она встрепенулась и, покачиваясь, ушла. А с улицы внутрь осторожно пробрался, сутулясь, усато-бородатый молодой человек в тюбетейке, в белой, застёгнутой наглухо длинной рубашке и со стопкой листовок под мышкой. Он недовольно подметил пустоту зальчика, поморщился на гогочущих над доминошками мужчин, задержался взглядом на Марате и несмело побрёл в сторону перегородки:

– Ас-салам, ас-салам, ас-салам…

Оттуда сразу выскочили все Заремины невестки и дочери, половина из них закрытые, и, поняв, кто пожаловал, услужливо повели разносчика морали к ближайшему столику. Тот раздал каждой по листовке, уселся поудобнее и, тарахтя что-то неразборчиво, стал снова озираться по сторонам.

– Недоволен, что мало народу. И все – неподходящие, – с ухмылкой объяснил Марат.

– Для чего?

– Для пропаганды. Это человек из мечети с Проспекта. Он часто здесь ошивается, газетки раздаёт религиозные. Объявления. Зарема его, так сказать, привечает.

Разносчик и вправду уже чувствовал себя как дома. Наша толстобёдрая официантка поднесла ему дымящийся турецкий кофе в маленькой чашечке и нависла над ним в ожидающей, благочестивой позе.

– В него вселился джинн, – бухтел разносчик уже чуть явственнее для нас, криво развалившись на стуле. – Если бы родители вовремя этого заблудшего к нам привели, всё бы с ним, субханалла, было от души. Вот здесь прочитайте – сегодняшняя проповедь. Мулла наш чётко всё разъяснил.

Марат навострил уши, как бы ненароком схватившись за черенок чайной ложки в моей руке, мол, «тише, тише, только прислушайся». Его указательный палец касался моего. Что-то во мне гулко перекатывалось, как гантели по деревянному полу. И мы слушали, слушали.

Разносчик потягивал кофе, мужчины били о щербатую поверхность стола краплёнными чёрным горошком костяшками, вытирали пот скомканными салфетками, а вся женская свита Заремы зачитывала скороговоркой листовки:

– Безумие порока… неверие… попрание веры во Всевышнего… Пророк, салалау алайхи вассалам… кара небесная…

Разносчик доцедил кофе, соскрёб в рот ложкой всю прилипшую к донышку гущу и, пережёвывая её плохими зубами, встал с места, подхватил со стола оставшиеся листовки и направился к нашему столику.

– Ассаламу алайкум ва рахматулаи ва баракату[28], – подал он руку Марату.

Тот ответил нехотя и вопросительно взглянул на усато-бородатого пришельца.

– Возьми, брат. Вот здесь прочтёшь, брат, – невнятно затараторил тот, подавая листовку.

– Что прочту?

– Про того заблудшего, в которого вселились джинны. Иблис нашептал ему отречься от Господа миров, и Господь миров покарал его в тот же день.

– Это ты про Русика? – смерил его взглядом Марат.

– Да, про того червяка, который отрицал Аллаха, – заморгал разносчик.

– А что ты о нём вообще знаешь? – наехал Марат, вставая.

Я сжалась от испуга. Только бы не драка, только бы не скандал. Мне вдруг со страху привиделось, как на крики разносчика валит с Проспекта орава в тюбетейках, а с другой стороны, по мосту через «железку» – другая, безусая, короткобрюкая, и все они окружают Марата, и тот ударяется оземь замертво так же, как Русик-гвоздь.

Но на деле ничего такого не происходило. Разносчик отступил на полшага назад и громким, но гораздо более тонким голосом залопотал:

– А ты сам кто такой? Сам кто такой?

Заремина свита вся сбилась в кучу и стала жалобно звать:

– Марат! Вай, Марат!

– Сначала сам представься, кто ты такой. И по какому праву разносишь байки про Русика? – не останавливался Марат. – Вали отсюда и не мешай людям пить чай!

Мужчины забыли про домино и напряжённо прислушивались, пытаясь понять, кто прав и кого вышвыривать вон.

– Он уйдёт, он сейчас уйдёт, Марат, успокойся, – подбежала толстобёдрая официантка.

– Я, может, и уйду, – прижимая к груди листовки и отступая к выходу, грозился разносчик, – но расскажу в мечети, что в тебе, брат, сидит иблис. Изгонять надо! Иншалла, будем изгонять!

Седой бугай, сидевший за доминошным столом, угрожающе топнул на разносчика ногой:

– Слушай, надоел уже! Это тебя изгонять надо! Пошёл!

Разносчик побагровел и скрылся снаружи. За ним побежала, прижав кулаки к груди, взволнованная, извиняющаяся толстобёдрая. Закрытые невестки всё так же стояли у перегородки и зыркали злобно на нас с Маратом.

– Марат, пошли отсюда, – тронула я его легонько.

– Пошли, – согласился он, остывая и бросая на столик купюру.

И мы смылись из кафе «У Заремы», оставив несъеденную пахлаву прижужжавшей на сладость жирной зелёной мухе. Наткнулись у входа на возвращавшуюся, сокрушённо мотавшую головой официантку и отправились кружить по пыльной окольной дороге.

Марат простился со мной у калитки, когда ранний южный вечер уже закрасил всё кругом чёрно-белым. И, спеша по двору к папе, маме, бабушке, дядьке, тёткам и братцу, я знала, что он смотрит мне вслед.

10. Зелёное пятно

Марат маялся у отца в городе, в институтском кабинете. Шло собрание отдела. Говорили, как обычно, о Халилбеке.

– Ну вы нам объясните, Асельдер Ханыч, как теперь принимать защиты? – нервничала тоненькая сухая женщина в полупрозрачной голубой блузке и броских филигранных украшениях. – Ведь диссертации посвящены плодотворной деятельности человека, который сидит!

– Вот и я о чём, Ирина Николаевна, вот и я о чём… – бормотал отец.

Марата приманили сюда под смешным предлогом – помочь перетащить какие-то коробки с этажа на этаж, но на деле (и Марат это знал) мать опять пыталась свести его с очередной претенденткой в невесты. А именно с молоденькой секретаршей, пока что замыкавшей злополучный список.

Она сидела тут же, в белом деловом костюме. Драгоценный кулон, ныряющий в манящий пиджачный вырез, крепкие и тяжёлые ноги-колонны, завитые, пахуче сбрызнутые лаком лунные волосы, полные губы на смекалистом грубом лице. Глядя на эту чужую девушку, Марат вспоминал вчерашнюю прогулку по краю жёлтой от солнца посёлочной степи с прилепленными к кустам, как зараза, маленькими белыми улитками. Патин открытый смех, напоминающий звон колокольчиков, перетянутую поясом узкую талию… Как она нагнулась, чтобы сорвать улитку, и заявила, что та воняет засохшим клеем. А потом протянула улитку Марату, и тот тоже понюхал прямо из Патиных рук, но ничего не почувствовал, кроме лёгкой прозрачной радости и слабого терпкого запаха женских ладоней.

– Приговора ещё нет. Надо ждать приговора, тогда станет ясно, – пробубнил отец.

– Но мы не можем ждать! – завелась Ирина Николаевна, поднимая в воздух красивые руки в витых браслетах. – Приговор могут вынести через месяц, а могут и через год, а могут и через два. И что тогда? Может, посоветуем соискателям менять темы?

– Ох, нет, это же всё переписывать, кто на это пойдёт, – махнул из угла рукой осыпанный перхотью, как будто из жёваной резины получившийся человек. И смачно чихнул в развёрнутый клетчатый носовой платок под приглушённое «будьте здоровы» соседок.

– Асельдер, – подала голос смуглая женщина лет сорока, хорошо сохранившаяся, с ярко накрашенными губами, – а нельзя как-нибудь узнать через твои связи? Что там и как? А то слухи сбивают с толку. Один день мы готовим публикацию в честь возвращения благодетеля, в другой день – сворачиваемся и прячемся в норку. Сколько можно?

– Другие отделы над нами смеются… – недовольно добавил резиновый.

– Да вот хотя бы через сына узнайте! – кивнула Ирина Николавна, указывая на Марата.

– Бесполезно. У следователей по делу Халилбека день и ночь толкутся адвокаты, – очнулся от грёз Марат. – У них побольше прав, чем здесь у меня, но всё равно ничего не могут выяснить. Дело тёмное… А у вас что, все исследования только про Халилбека? Других нет?

Все молчали. Потом загундосил отец, отирая по привычке бородавчатое лицо:

– Ты же знаешь, Марат, какой это был человек. Какой энциклопедической широты. Он участвовал буквально во всех сферах…

– Почему был? – тряхнула браслетами Ирина Николаевна. – Есть. И будет. Я считаю, не нужно быть пессимистами. Вы же видели, какой митинг в его поддержку прошёл. А концерты? Даже у вас в посёлке.

– Люди вообще такое про него рассказывают! – неожиданно воскликнула секретарша.

Подав голос, она с усилием переложила ногу на ногу. Закачался, ударяясь о мягкую грудь, драгоценный кулон.

– Пусть рассказывают. Ты, главное, в протокол их байки не вноси, – покривился на неё отец Марата.

– Говорят, например, что он бессмертный. Что он – какой-то Хидр.

– Перестань, да какой Хидр! – зажмурился резиновый и снова чихнул в платок.

– А что? Это интересная тема, – возразила смуглая. – Мифологизация живых современников. Вполне можно изучить вопрос. А что там конкретнее в этих слухах?

– Я только знаю, что он приходит в любом виде. Может и в виде жука, только зелёного.

– Почему именно зелёного? – хмыкнул Марат.

Секретарша улыбнулась ему, торжествующе задирая голову:

– Так говорит предание. Хидр – помощник людей, но люди обычно этого не понимают. Им кажется, что он безумен.

– Ну и чем же это похоже на Халилбека? – глухо рассмеялась Ирина Николаевна. – Халилбек никому никогда не казался безумным, уж по крайней мере мне!

Все разом начали вспоминать благие дела, ум и величие Халилбека. Его щедрые вклады, полезные начинания, горящий народолюбием взор. Пронзительнее всех звенел голосок секретарши:

– Он помогал детям! Он помогал детям!

Но сквозь общий шум снова раздался гундосый чих, и резиновый возмущённо крикнул:

– Вы хоть при Асельдере молчите!

Женщины послушно примолкли, смущённо переглядываясь. Они, конечно, знали, что Халилбек был причастен к гибели Адика, поселкового мальчика, который оказался внебрачным сыном их Асельдера. Но в пылу разговора об этом совсем позабыли.

– Халилбек не святой, и все мы это ведаем. Есть на нём человеческая кровь, – пояснил резиновый во всеобщем молчании. – Я сейчас не только об Адике говорю.

Отец Марата спрятал глаза и закивал коротко. Марату стало неловко – и зачем понадобилось поднимать семейную тему?

– А кто такой Адик? – бестактно спросила секретарша, но ей никто не ответил.

Вместо этого сидящие в кабинете стали шушукаться между собой. Постепенно по комнате понеслись шепотки, брошенные вполголоса фразочки:

– А тот следователь по особо важным делам…

– А директор мясокомбината…

– А министр информации…

– И тот толковый муфтий, и глава инвестиционного фонда…

Предполагаемые жертвы Халилбека перечислялись, множились, оживали. Если бы кому-нибудь вздумалось выстроить их шеренги, то вышел бы целый пёстрый, печальноликий взвод, где за богачами, политиками, депутатами, облечёнными властью, тихо и неуверенно плёлся бы сбитый злосчастным джипом нескладный и маленький Адик.

Марат встал и направился в этом гуле к резиновому, подать на прощание руку, потом – к отцу, потом кивком головы откланялся женщинам и, наконец, распахнул дверь, чтобы выйти из кабинета. Но в дверях стояла и молча махала свалявшимся серым хвостом большая дворняга. На широкой шерстистой морде собаки красовалось округлое изумрудное пятно в форме австралийского континента.

– Ааа! – завизжала секретарша, вскакивая на свои могучие ноги и пытаясь залезть под стол. – Это Халилбек! Халилбек! Он нас подслушивает! Следит за нами!

– Марат, не подходи, укусит! – крикнула смуглая в яркой помаде.

– Не трогай её, Марат, – встревоженным эхом ответил отец.

Все переполошились, выпучились на чудище.

– Не бойтесь! Это зелёнка. Кто-то вылил на пса зелёнку! – объяснил Марат, наклоняясь к собаке, всё так же спокойно виляющей задом.

– Кто же её сюда пустил? – зазвенела браслетами чуть-чуть успокоившаяся Ирина Николаевна.

– Чёрт-те что, – плевался перхотный.

А секретарша оставила попытки спрятаться под стол, недоверчиво приблизилась к Марату и стала в упор разглядывать пса своими круглыми, подведёнными чёрными стрелочками глазами. Марату не хотелось стоять с ней рядом. Ему казалось, что так он хоть и боком, но попадает в ловушку матери. Марат взял со стола Ирины Николаевны завёрнутый в бумагу кусочек говяжьей колбасы и поманил собаку по коридору вон, на улицу. И та доброжелательно, но без особой охоты засеменила за ним. Во дворе института бросил колбаску наземь, собака тут же ткнула в неё мокрый, зелёный, с торчащими волосинками нос.

Патя меж тем написала Марату, что поехала с нагрянувшими горскими родственниками в город, «на обход тухума», и вернётся только поздно вечером. Возможно, она дышала совсем рядом, где-нибудь за углом, в чьей-нибудь тесной квартире, или же проезжала сейчас мимо института на заднем сиденье отцовской машины, стиснутая оживлёнными тётками. Он вздохнул тяжело, поддаваясь нежданной унылости. Потом Марату снова вспомнился Русик и то, как покойный ездил из посёлка в город на велосипеде, даже сквозь непролазную осеннюю грязь. Возможно, по этой самой улице, ведь работал неподалёку.

Когда Марат перебегал беспорядочно какофонящую дорогу, неожиданно зазвонил телефон. Беспокоил коллега из Москвы. Случилось непредвиденное – их адвокатскую контору захватили рейдеры, имеющие, по некоторым данным, хорошие связи в полиции. Вторглись, поменяли замки. Скорее всего, будут рыться в бумагах, искать улики на высоко сидящего заказчика. Новость пришлась как обухом по голове. Следовало немедленно что-то предпринимать, лететь в Москву, спасать ещё не захваченную оккупантами информацию.

– Написали заявление в полицию? – пытал Марат коллегу.

– Да, но шеф говорит, если будем много рыпаться, нас совсем закроют, да ещё и пришьют что-нибудь…

Поговорив о случившемся, Марат какое-то время блуждал по суетливым улицам и разбитым тротуарам, собирая мысли в кучу. Наткнулся на неистово гудящий, теряющийся хвостом за поворотом свадебный кортеж. Из окон украшенных лентами автомобилей высовывались на ходу хохочущие молодые люди.

Потом поймал частника до посёлка и, прокрутив стекло до упора вниз, всю дорогу, минуя выставленные продаваться на трассу мангалы и холодильники, заправки с молельными комнатами и лавки шиномонтажа, ловил открытым ртом встречный сухой и немного колючий ветер.

Дома по интернету поменял билет в Москву на ближайший ещё свободный рейс. Прокрутил новостные сводки в поисках названия своей конторы, нашёл только несколько глаголов совершенного вида – оцепили, заняли, комментарии дать отказались. Написал об этом Пате и несколько минут мучительно ждал ответа. Ответ никак не приходил. Набрал Шаху, Шах ответил далёким изменившимся голосом, что занят, хлопочет об освобождении Абдуллаева и не может говорить.

Пометавшись немного по дому, Марат выскочил за ворота. Вдруг захотелось постучаться к Анжеле, извиниться за грубость. Всё-таки после случая с Русиком он повёл себя с нею жестоко, всему виною – ноющий, не варящий котелок. Но калитка Анжелы была заперта, и никто ему не открыл, как он ни бился. Только какая-то пожилая посельчанка скользнула с одной стороны улицы на другую, обдав его лукавым, испытующим взглядом.

Когда Марат вернулся домой, там уже хозяйничала мать, переставляя с места на место посуду.

– Ну как в институте? – встрепенулась она, увидев сына на пороге.

– Как? Да никак… – безрадостно бормотнул Марат.

– Что-то случилось?

Мать бросила груду вымытых вилок в сторону и тремя размашистыми шагами подошла вплотную к Марату.

– Да ничего такого, мама, успокойся. На работе проблемы, я обратный билет поменял.

– Когда летишь?

– В пятницу.

Мать сглотнула слюну и снова вернулась к вилкам.

– Вот так вот, лишь бы поскорее уехать. А то, что мы с отцом с таким старанием устраиваем тебе жизнь…

– Мама!

– Ты не признался, как тебе девочка?

– Какая девочка?

– Марат! У отца на работе! Красавица, боевая.

– Перестань ты со своей девочкой. У нас в конторе полный бардак, а ты лезешь…

– Я лезу? – всерьёз обиделась мать и отвернулась, чтобы уйти. Но тут же передумала и снова, с молодым запалом набросилась на Марата: – Ты не думай, я всё знаю про вчерашнее. Ты очень опасно себя ведёшь.

– О чём ты?

– Мне Зарема рассказала. Ты перепугал её невесток. Явился к ним в кафе с какой-то девицей, напал на проповедника из мечети.

– Не смеши меня! Их перепугаешь… – ухнул Марат.

– Ты понимаешь, что ты наделал? Про тебя скоро слухи пойдут, как про того сумасшедшего Русика! Дождёшься, что свяжут и поволокут изгонять из тебя джиннов.

– Поволокут! Адвоката! Пусть только попробуют, – начал злиться Марат.

– Не только попробуют, а поймают и поволокут, и я ничем не смогу помочь. Потому что сам ведёшь себя как помешанный. Что это за девица с тобой в кафе сидела? – бросалась словами мать.

– Не называй её девицей, мама. И не надо поднимать истерику. А то уйду.

Марат упал на диван и уставился в белёный потолок. Мать налила из-под крана в стакан водички, капнула туда валериановой настойки и залпом опустошила. Потом села на стул рядом с Маратом и стала разглядывать его высокий, с еле заметными морщинками лоб.

– Я же хочу, чтобы ты хорошо устроился, Марат. Езжай в Москву, разберись с делами и возвращайся. Тринадцатого августа банкетный зал… Знаешь, как меня Луиза уже замучила. «Ты, – говорит, – моей племяннице жениха обещала. И где он?» – спрашивает. А то племянница уже ждёт не дождётся. Ты ей понравился.

– Да, я поеду в Москву и вернусь, – не слушая слов матери, сообщил Марат. – И будет вам тринадцатого свадьба, как хотели. Не волнуйся.

Мать недоверчиво крутанула из стороны в сторону тяжёлым узлом из волос:

– Как? Марат… Я рада! Значит, девочка тебе понравилась?

– Да. Только не та, не с папиной работы. И не Луизина племянница.

– А какая? – упёрлась кулаками в колени мать.

– Та, которая со мной в кафе сидела.

– А-а-а-а… – потускнела она. – Я про неё выясняла. Мне Зарема сообщила подробно, кто она да откуда. У неё отец – простой рабочий. Да ещё и механиком у Халилбека служил. Помнишь, когда полиция по поводу Адика допрос проводила?

– Помню. И что?

– Так вот. Отец твоей красавицы тогда Халилбека выгораживал. Доказывал, что Адик сам под колёса сунулся. Помог замять историю. Так что не можешь ты на ней жениться, – заключила мать и сложила руки в замок.

– Значит, отменяем банкетный зал? – сорвался Марат с дивана.

В ответ на его слова у матери задрожал подбородок, и она внезапно зарыдала. Прозрачные горошины поползли по щекам. Мать шумно засморкалась в вытащенный из кармана халата платок:

– Адик! Вай, Адик! Вай, Адик…

Марат не вытерпел истерики. Он выбрался на крыльцо, обулся и снова подался на улицу. А выйдя, сразу приметил полковника Газиева. Тот, как и прежде, был в штатском и, нагнувшись, осматривал днище бывшей машины Адика, приобретённой по дешёвке вместе с домом.

– Ассаламу алайкум! – поздоровался он с Маратом, разгибаясь. – Вот, привычные будни защитников отечества. Смотрю, есть провода, нет проводов…

– А что, всегда провода тянутся? – поинтересовался Марат, поняв, что речь идёт о взрывчатке.

– По-разному. Но сейчас вроде чисто, можно заводить.

Марату хотелось задать полковнику хоть какой-то вопрос, но он не знал, с чего начать. С Адика? Русика? Халилбека? С войны двух мечетей? Помыкавшись, он спросил:

– А что родители убитого Русика? Где они? Вы знаете?

– Уехали вместе с дочерями. Сразу после похорон. Решили здесь больше не оставаться.

– Кровной мести не будет?

– А кому мстить? Сын Абдуллаевых за решёткой. Тот другой, экстремист…

– Алишка?

– Да. Тоже задержан. Всему посёлку же мстить не станут, правильно?

– За Абдуллаева ведь деньги соберут… – не глядя на полковника, а как будто себе под нос произнёс Марат.

– Волнуешься, значит? Хочешь, чтобы упекли? А ты что, дружил с пострадавшим? – с присущим ему акцентом зачастил полковник.

– Так, общался, – привычно отбился Марат, но тут же добавил: – Ну, или, можно сказать, дружил. Русик со мной не скрытничал. Ему тяжело жилось за «железкой».

– Надо было прийти ко мне, написать заявление. Мол, так и так. Втягивают меня в незаконное вооружённое формирование. И перечислить фамилии. Сам перечислишь?

– Нет, – оборвал Марат. – Не знаю я никаких фамилий, вы лучше меня во всём этом разбираетесь. И в лес Русика никто не тянул партизанить. Просто о религии говорили.

– Вот с этого и начинается!

– А что? В другой мечети, на Проспекте, то же самое. Ходят с листовками. Про чудеса, про джиннов. Чем лучше?

– Те, которые с Проспекта, – нормальные. Ислам у них традиционный, что мне тебе объяснять? Убивать они никого не хотят, понятно. А от джиннов никто пока серьёзных проблем не нажил, – заметил полковник, садясь в машину и прощаясь с Маратом за руку.

Когда полковник умчался, оставляя после себя коричневые клубы пыли, Марат побрёл в сторону дома Пати. «Обход тухума» ещё не кончен, это было ясно, но рядом с домом, в котором ночует эта родная девушка, он чувствовал себя сильнее и уютнее. Как будто в ответ на такие мысли пришёл её запоздалый ответ на полученную новость: «Только сейчас прочла, извини. Значит, тебе придётся уехать? Надолго????!» Четыре вопросительных знака и один восклицательный. Это значило, что Пате точно не всё равно.

Марата торопливо обгонял ребёнок на трёхколёсном велосипеде. Продвигаться по засохшей волнами грязи было довольно трудно, поэтому он помогал себе ножками, обутыми в резиновые сланцы на несколько размеров больше положенного. Это был мальчик из дома экстрасенса Эльмураза, Марат его узнал. Крикнул:

– Ле, ты куда? – Но дитё не обернулось, а завернуло за угол и пропало, как будто его и не было.

Вслед за ним замигал и включился навстречу сумеркам поселковый фонарь, обычно потухший. И вместе с возникшим искусственным светом словно бы громче запели, застрекотали сверчки.

11. Рука и сердце

Не успела я встретить принца, как ему срочно потребовалась уехать, умчаться, укатить в Москву. Марата ждали подвиги, а я оставалась в заточении, под игом дракона. Несчастье моё усугубилось тем, что, зазвав меня в спальню и заговорщически подперев собой дверь, мама с плохо скрываемой радостью объявила:

– Тебя приходили сватать.

– Кто? – замерла я на месте.

– К папе заходил на разговор отец Тимура из молодёжного комитета. Сказал, что у вас давно любовь. И почему ты молчала?

– Они всё придумали, нет у нас никакой любви! – отрезала я.

Мама пригвоздила меня презрительным взглядом:

– Ты уже почти старуха, а мозги, как у пятилетней. Это очень достойный жених, и ты сама дала ему повод свататься. Теперь, будь добра, не юли и не отпирайся. Вон Люся брату не рожает, хоть ты мне внуков родишь.

– От Тимура не рожу! – и впрямь по-детски заломалась я. – Ни за что!

Мама вышла из себя и в отместку заставила меня драить баньку. Это было утомительно, скучно и вдобавок противно, потому что по сырым стенкам ползали толстые многоножки-мокрицы. Приходилось поддевать их палочкой, смахивать на пол и топить, зажмурившись, струёй из шланга. Одна из тёток заглянула в баньку, застала меня за работой и хмыкнула одобрительно:

– Молодец, молодец, вот такие должны быть девочки…

И ушла в дом. Меня аж передёрнуло. Не тёткино это дело – решать, какими должны быть девочки. Я бросила шланг и села на корточки плакать. Но заплакать не получилось. От этого сделалось ещё гаже и досаднее.

Потом обедали без мужчин, на кухне. Братец опять умотал по делу, папа нанялся к кому-то чинить токарный станок, дядька утёк проведать знакомых. Тётки совсем у нас освоились и трещали о вчерашнем походе по родственникам. Кто у кого родился и на кого похож, кто умер и на каком десятке. У меня даже горло пересохло от обилия имён всех этих кузин и кузенов, племянниц и племянников, свояков и своячениц, шуринов и невесток, прабабок и прадедов, из которых вырастали целые египетские пирамиды.

Когда нахлебалась борща и поплелась в свою комнату, тоскуя заранее по Марату, переживая, что тот не пишет, и подумывая уже, а не написать ли самой, мама снова в меня вцепилась.

– Патя, не делай ужасной ошибки! – насела она. – Потом всю жизнь будешь жалеть. Вот вышла бы я в своё время за Магомедова, а не за чабанов…

– Мама!

– Смотри, Тимур хорошо зарабатывает, есть квартира в городе. А здесь, в посёлке, дом достраивают.

– Ну и что?

– Язык у него подвешенный, начальство его уважает, карьеру сделает! Говорят, сам Халилбек…

– Да в тюрьме этот Халилбек! Уже надоели, – отмахнулась я.

Проиграв второе сражение, мама прибегла к помощи тёток. Она подослала их, когда я читала старый томик фантастики, положив под бок телефон, – а вдруг позвонит Марат?

– Патимат, – начали тётки на родном языке, – тебе не семнадцать лет. Пожалей своих родителей. Ведь ещё годик-другой, и ты окончательно – старая дева. Кто на тебе тогда женится? Разведённый с детьми или пожилой вдовец, а больше никто. Посмотри на несчастную Халисат…

И тётки пустились в траурное перечисление всех перезревших, переспелых, пустоцветных старых дев маминого рода. Все эти девы были высокомерными хвастуньями и дерзко задирали носы перед простыми и хорошими парнями, а потом быстро скурвились, посерели и стали никому не нужны.

– Вот и тебя ждёт такая же участь! – увещевали тётки. – Так что смотри, не пропусти последний поезд.

– Аида помладше тебя, а уже на четвёртого беременна, – посчитала нужным ввернуть мама.

– С чего ты решила, что она беременна? – возмутилась я.

– А я что, не разбираюсь? Она же заходила к нам на днях, и я на живот её сразу обратила внимание.

– Аида просто поправилась, – не верила я.

– Лучше бы Люся от твоего брата так поправилась, – недобро вздохнула мама. – Или уступила место другой, которая на это способна.

– Машалла[29], всё будет, всё будет, – успокаивали маму тётки, поглаживая ей своими ручищами костлявые напряжённые плечи.

Я подумала было сбежать на вечер из дома, но мама и тут измыслила, чем меня заморить. Затеяла грандиозную уборку папиного гаража, да ещё и в папино отсутствие. Тётки были только рады поучаствовать. Им лишь бы таскать что-нибудь, скрести, складывать, мыть, чесать, выскабливать, чистить. Ну раз уж гостьи впряглись в эту каторгу, то и мне пришлось не отставать и давиться сажей и паутиной, ползая по недоступным и дальним углам с намыленной щёткой в руках.

Наконец с гаражом покончили, но тёткам пришла в голову очередная идея. Они посовещались с мамой в углу и сообщили:

– Кстати, Патимат, ты же своему четвероюродному брату очень нравишься.

Братец! О, только не он.

– Он же младше меня! – завопила я в отчаянии.

– Какая разница, мой муж тоже на год меня младше, – выдала одна из тёток.

Ну, положим, что так. Но я-то здесь при чём?

Мама тоже загорелась этой идеей. Конечно, Тимур ей нравился больше как перспективный и состоятельный. Но братец тоже был вполне себе ничего. Во-первых, свой. Во-вторых, активный и стремящийся зарабатывать. В-третьих… До третьих мама даже не успела додуматься, потому что я решительно и категорически отказалась её слушать.

Раздался звонок телефона, сердце подпрыгнуло вверх до самого горла, но это был не Марат, а треклятый Тимур. Я привычно не приняла вызов и подсела к бабушке, подшивавшей края какой-то узорчатой материи.

– Я всё знаю, – объявила бабушка. – К тебе сватаются, а ты отказала.

– Да. Неприятный он, честное слово, – поморщилась я.

– Не морщи лоб! – одёрнула бабушка. – Заклей переносицу пластырем, чтобы не морщить.

Я рассмеялась. Совет был довольно нелепый.

– Как мне родителям доказать, что их женихи мне не подходят? Ты же умная, научи, – начала я подлизываться.

Бабушка сперва молчала, зажав свисающую нитку с иголкой в бесцветных губах. Потом вытащила нитку и понесла на родном какую-то околесицу:

– Ты же видела море? Видела?

– Да. И что?

– Кто обычно сидит на суше? Знатоки законов. Устазы[30], учителя рассказывают, что такие люди – буквалисты. Понимают каждую мелочь. Как и когда себя вести. Но есть те, которые ищут истину. Они заходят в море и ныряют за жемчугом на самое дно. Они – путешественники. И ещё существуют третьи. Которые плавают в лодках, потому что так безопаснее. Не мои слова – устазов.

– И кто такие эти третьи?

– Дошедшие до конца пути… Вот ты, я вижу, хочешь отправиться в путь, нырнуть за жемчугом, а мать твоя осталась на берегу. Тебе выбирать: остаться или двигаться.

– Не понимаю…

Умеет же бабушка морочить мне голову. Почему бы ей не ответить прямо, без экивоков. Сама она небось никогда в жизни не плавала, хотя море – вот оно, под носом. Только доехать в сторону города и свернуть к побережью. Бурлит, волнуется, заманивает.

Между прочим, мальчик, с которым я в детстве дружила, утонул в сентябрьском Каспии в начале восьмого класса, прогуливая уроки. Наверное, он был совсем неподалёку от отмели, но течение коварно унесло его к горизонту. Мальчик, говорят, паниковал, сопротивлялся, пытался бороться со злыми волнами, но в конце концов утомился, выдохся и скрылся под пеной навеки. Никто не заметил и не пришёл на помощь. Потом догадались по брошенным на песке штанам и кроссовкам. Чтобы нанять водолазов, обездоленные родители продали всю домашнюю мебель и телевизор. Тело нашли далеко, неузнаваемое, побитое об острые камни. Опознали по плавкам. Когда несли на кладбище, извлечённый со дна утопленник на весь посёлок пах водорослями.

Брат, впечатлённый этой несчастной историей, учил меня:

«Если течение несёт тебя в открытое море, никогда не плыви ему наперекор, никогда не пытайся вернуться к берегу. Расслабься, не паникуй, и морской поток, описав дугу, сам вынесет тебя к суше».

Изъяснялся он, конечно, другими словами, но да какая разница? К счастью, мне ни разу не доводилось воспользоваться этим советом.

Я вспомнила, что не купалась в море с самого приезда из Москвы. Папа много раз предлагал свозить меня, но всякий раз было не до брызг, не до скользких ракушек. А теперь вдруг приспичило. В море, в море… А всё бабушка со своими ныряльщиками.

Телефон зазвонил снова. На этот раз Марат!

– Патя, привет! Ты сможешь прийти через двадцать минут на поворот к тюрьме?

– Да, смогу! – выпалила я, хотя совсем не знала, под каким предлогом смыться от мамы.

Расчесалась, припудрила поблёскивающий нос, дождалась, пока мама скроется в вылизанном до глянца гараже, и дунула за калитку. Марат ждал меня точно на условленном повороте. Жилых домов здесь почти не было. Одна сторожка, пара необитаемых особняков и бесконечно тянущиеся газовые трубы. Тюрьма глядела с другой стороны поля буднично, обыкновенно и совсем не страшно.

– Ты же знаешь, Патя, я скоро уезжаю, – начал Марат и запнулся, видно, подыскивая нужную фразу.

Внутри меня всё горело. Я ощущала, что готовится нечто важное, но не могла угадать, что именно. Марату что-то мешало расслабиться. Я подсказала:

– Говори как есть. Я всё пойму.

Он живо и радостно взглянул на меня и выпалил:

– Глупо всё это. Глупо, что я должен наспех, чуть ли не после первой встречи… Но я уезжаю, а потом – неизвестно, успею ли вернуться вовремя. Тебя, наверное, испугают мои слова…

– Какие? О чём ты? Обещаю, что не испугают! – заверила я.

Марат вдруг стёр с лица беспокойство и засмеялся:

– Смешная ты, Патя! Как ты можешь знать?

Потом снова погрустнел и замялся. Я присела на газовую трубу и ободряюще улыбнулась. Тогда он продолжил:

– Пусть тебя не смущает то, что я скажу. Моя мать – сумасбродка. Уговорила отца снять банкетный зал на мою свадьбу, причём за большие деньги. На окраине города. Не помню названия, ты лучше разбираешься, наверное…

– У тебя что, будет свадьба? – вырвалось у меня хрипло. Небо полетело вниз, готовое разбиться вдребезги. Если бы не опиралась на трубу, то, наверное, упала бы навзничь в обморок.

– Нет, нет! – поспешно поправил себя Марат. – Не будет! То есть будет, но только если ты согласишься.

Он резко замолк и вытаращился на меня с требовательным ожиданием. Я ничего не понимала:

– Что ты имеешь в виду?

– Я хочу, чтобы ты вышла за меня замуж. Не потому, что зал уже заказан. А потому, что, кажется, знал тебя с рождения. И ты мне близкий человек. Уже. Но я уезжаю, и зал забронирован…

– Какой ещё зал? – шатнулась я в сторону, словно слепая.

Голова у меня кружилась от навалившегося счастья и вместе с тем заторможенного непонимания – что же Марат на самом деле имеет в виду.

Он подошёл ко мне и взял за руку. Чайные глаза совсем близко к моим.

– Тебе плохо?

– Нет, – возмутилась я, – нет, только я ничего не соображаю.

– Это я виноват. Объясняю, как слабоумный, – сокрушался он, не отпуская мою руку. – Патя, скажи, ты станешь моей женой?

И снова на меня нашла удушающая искристая пелена, прилипла к губам, к носу. Я глотнула побольше степного воздуха и выдохнула, почти высвистела:

– Да!

– Тринадцатого августа.

– Уже? Так быстро?

– Зал уже снят.

– Странно, Марат, очень странно…

– Я знаю, но ты же видишь… Не хочу говорить избитые слова, не хочу. Мы же как будто знали друг друга. Это неспроста.

– Вижу, наверное. Но нужно побольше времени. Нужно проверить, убедиться…

– Вот и время появится! Хоть вся жизнь целиком! – обрадовался Марат и обнял меня за трясущиеся плечи.

Но внутри ещё бился сгусток недоверия. Я отдёрнулась и почти закричала:

– Может, тебе всё равно, на ком жениться? Лишь бы быстро, лишь бы тяп-ляп, лишь бы успеть до тринадцатого!

– Патя, вся эта история с банкетным залом просто предлог. Не будь буквалисткой… – тоже почти криком ответил Марат, распахивая объятия навстречу мне и ветру.

– Буквалисты держатся берегов… – зачем-то произнесла я бабушкино…

Внезапный шквал понёс на нас степную пыль, летящие, похожие на печёные коржики куски картонных коробок, слабую мелодию незатейливой песенки из далёкого магнитофона и пронзительное тоскливое коровье мычание.

Мелкие страхи вдруг разом рассыпались, и я кинулась на грудь Марату, смыкая веки от несущегося песка, от предзакатного солнца, от нахлынувших слёз радости, от условностей, от подсматривающих за нами тюремных вышек.

Жарко, жарко, и кружится голова. Уже прощаясь, держась за руки и почему-то хихикая, мы перебивали друг друга и никак не могли докончить ни одной фразы.

Наконец Марат выговорил, что завтра отправит свою мать к моей на разговор, а потом, пока будет сражаться с судебными церберами в Москве, меня и просватают. А потом, а потом…

– Суп с котом! – давилась я легкомысленным хохотом.

Он тоже сгибался пополам и потирал колени ладонями от заразительного, неудержимого смеха. Мы не могли успокоиться.

Когда прибежала домой, всё тело ещё ходуном ходило от нервов, от застрявшей в боках щекочущей смешинки. Зашла в комнату, где перед телевизором раскалывали щипцами скорлупки грецких орехов мама, тётки и бабушка. Они будто что-то почувствовали, оторвались от говорящего экрана и ожидающе уставились на меня.

– Ладно, я всё-таки выхожу замуж, – торжественно, на манер королевских глашатаев объявила я перед собранием.

– Молодец! – загалдели тётки. – Одумалась! Согласилась!

– За Тимура? – расцвела мама.

– За Марата-адвоката, сына Асельдера и Хадижат.

– Что-о-о? – подскочила мама, роняя щипцы для орехов на пол. – И что значит «выхожу»! Выйдешь, если мы тебя выдадим.

Услышав новость, она не знала, как отозваться – то ли бранить, то ли радоваться, и побежала к соседкам за справками о Марате. Пока ждала её, я бродила по комнате в полусне, как лунатичка, то напевая под нос прилипчивую популярную песенку, то вздрагивая от собственных мыслей, то звучно вздыхая, то подпрыгивая на месте, запинаясь, поднимаясь, лучась миллионом улыбок.

Мама вернулась строгая, с поджатыми губами.

– Так ты, значит, разгуливала с ним под руку по всему посёлку!

– Не под руку!

– И была в этом притоне!

– В каком притоне?

– «У Заремы» на станции! Ни одна порядочная девушка там не болтается!

– Мама, какой ещё притон? Это кафе!

– Да уж, кафе! Ты видела хоть раз, чтобы в этом кафе сидели твои подруги? Да возьми любую знакомую. Ни амишки, ни мимишки – никто так низко не падал, как ты! «У Заремы»! Среди сброда и швали!

– Не было там сброда и швали…

– Молчи! Об этом уже весь посёлок знает. Наедине чёрт-те с кем и чёрт-те где! Докатилась в своей Москве. Потеряла совесть! Ты же меня опозорила!

Мама кипела от раздражения. Тени соседок зашевелились по нашим углам, закартавили, загалдели, зашлёпали длинными языками:

– Позор, позор, позор!

Одна мелькнула за деревянным корытом, в котором мама месила тесто. Другая пролетела ночным мотыльком над мигающей лампочкой, качающейся на кривом шнуре, третья захлопала занавеской об окна:

– Хлоп, хлоп, хлоп!

Стены задвигались, голоса загудели, переливаясь и перекрикиваясь, попрёки запрыгали наперегонки, настигая меня всюду, где я искала укрытия.

– Мерзавка, трясогузка, негодница!

Мама задыхалась, перечисляя мои прегрешения: прожжённые утюгом скатерти, переваренные супы, поздние отлучки, вызывающе светлые брюки, остриженные, как у евнуха, волосы.

– И разве ты не знаешь, кто такой Марат? Разве ты не знаешь, кто его отец? Они оба – падки на сладкое. Папаша заделал соседке мальчика, сломал ей жизнь, заставил скитаться по русским городам без помощи. А сыночек гуляет с пропащей Анжелой, дочкой тюремной уборщицы. Вот, буквально на днях стучал к ней в ворота, соседки видели!

Стучал в ворота, соседки видели… Вездесущие, глазастые, плотоядные. Лишь бы донести, лишь бы приметить.

– И тебя он ославил. И не факт, что женится. А если женится, будешь считать его любовниц, пересчитывать. Только отвернёшься, а он к Анжеле в калитку.

Я уклонялась, увиливала от падающих в мою поющую душу камней.

– Ну и что, ну и что, ну и что… Уедем в Москву, и на что нам Анжела?

Но глубоко в груди угнездился мохнатый тарантул: а что, если правда? Что, если Марат – бабник. Что, если дерзкие женщины обступят его, заслонят своими натруженными телами, уведут в тягучий омут падения и беспамятства…

Нырять за жемчугом, не оставаться на берегу. Главное – во что бы то ни стало нырять за жемчугом. Что бы это значило?

Бабушка шепнула мне, что поговорит с папой и что всё будет хорошо. А ещё что мамина паника ни гроша не стоит. Тётушки сидели рядком на кухне, прислушиваясь к урагану. Ушки на макушке, подбородки вытянуты. Вот уж повезло так повезло. Попасть в самую гущу. Посмаковать семейные сплетни, пристроиться к истории.

– Нет, вы только посмотрите! – не унималась мама. – Вы только послушайте, кто избранник этой паршивки! Друг сумасшедшего Русика, погибшего по собственной глупости!

– Не мели, чего не знаешь, – цокнула бабушка. – Не может жених Патимат быть его другом.

– Так мне же всё рассказали! Небось и сам он такой же, как покойный дружок, да смоются его грехи! Собиратель географических карт! Танцор диско!

– Танго, мама, танго, – зачем-то поправила я, но голос мой утонул под градом новых ругательств:

– Друг сумасброда, изгоя, сын блудника и стяжателя! Отец его, Асельдер, сидит в своём институте, греет местечко, корчит из себя умного, примазывается к начальству. А мать его, мать! А эта Хадижа!

– Что? – наклоняются хором тётки.

– Мать его – ядовитая гадюка, только и знает, что на Халилбека шипеть, хотя он семью их облагодетельствовал. Якобы Халилбек не дал Асельдеру купить какие-то акции, якобы убил слабоумного Адика. Всё – брехня. А ещё она дружит с растлительницей Заремой!

– С какой Заремой? – любопытствуют тётки.

– С хозяйкой кафе у станции, где собирается шантрапа. Одни мужики! И среди них – моя дочь. Разве порядочный парень повёл бы девушку в такое место?

– Ц-ц-ц-ц-ц-ц, – цыкают тётки. – Как нехорошо, как нехорошо!

«С матерью пришлось повоевать, но завтра она придёт. Обнимаю, моя душа», – написал мне Марат.

Душа. Как странно быть его душой. А завтра придёт его мама. Страшно, очень страшно. Придётся сказать о банкетном зале. О том, что место уже забронировано на тринадцатое. Папа с мамой, конечно, напрягутся ещё больше, начнутся подозрения. Отчего так скоро? Почему бегом? Разве кто-то из старших при смерти и нужно успеть отпраздновать свадьбу до траура? Нет. Разве невеста совсем завалящая и сразу спешит согласиться? Нет, разумеется, нет. Разве у её родителей нет гордости? Почему бы им не поломаться ради приличий хотя бы полгода? Зачем так спешить?

Всё это обрушится и завертится завтра. А дальше – отъезд Марата, расставание до самой свадьбы. А вдруг он кого-нибудь встретит в Москве… Вдруг то, что читалось в чайных глазах, угаснет. И тогда мама запилит меня до смерти. Я представила, как мама усердно, сжав зубы, работает пилой, щепки разлетаются в стороны, тётки смеются.

Папа пожаловал поздно, в ночь. Братца и дядьки не было. Они вернулись в своё высокогорное село раньше медлительных тёток. Я слышала, уже лёжа в постели, как за стенкой переговариваются родители. Подкрадывалась на цыпочках к двери, напрягала слух, но только раздразнила себя, разбередила и лишила сна.

В распахнутую, но укрытую сеткой форточку врывались загадочные ночные звуки. Пиу-пиукание сверчка, одиночный гудок заблудившегося автомобиля, воющие приступы ветра, кувыркающегося по степи до самого моря, сонный лай собак, раздирающий душу кошачий вопль. Душу, душу… «Моя душа», – написал он. Прочитай я такое в чужой записке, засмеяла бы, подивилась бы пошлости. А теперь я таяла при одном лишь воспоминании. Всматривалась слепыми от смутных слёз глазами в светящиеся на телефонном экранчике буквы. «Обнимаю, моя душа».

Обнимаю, обнимаю… И сладко, жалобно, как у плаксивой дурочки, ныло сердце.

12. Беседа с пьяницей

Отпустив Патю, Марат продолжал стоять у газовой трубы, машинально потирая руки и улыбаясь совершившемуся чуду. Одинокие особняки, соглядатаи их счастья, посматривали с дороги исподлобья, завистливо. Мимо пролетел и скрылся несомый ветром чёрный рваный полиэтиленовый пакет. Степь была безлюдна.

Но когда Марат повернулся к темневшей за полем тюрьме, то сразу заметил спешащего к нему через солончаки одышливого человека лет пятидесяти, в накинутом не по сезону грязно-салатовом плащике.

– Ле, подожди, подожди! – хрипел неизвестный. На плече у него болталась потёртая матерчатая сумка.

Марат решил про себя, что приближающийся к нему мужчина – слоняющийся забулдыга или потерявший дом пьяница. Забулдыга подбежал поближе и схватился короткими пальцами за газовую трубу. От него и вправду несло вином. Марату ударил в нос удушливый бражный запах.

– Ты что, напился, отец? – спросил он мужчину с улыбкой.

Незнакомец поднял на него хитрые проницательные глаза и пригласительным жестом раскрыл сумку. На свет выглянула большая бутыль с искрящимся горлышком. Марат замотал головой.

– Как? Не будешь? – удивился пьяница. – А за то, что Халилбека выпустили?

– Халилбека выпустили? – оглушило Марата.

– Ещё как! Сегодня, под шумок. Зато завтра вся округа будет обсуждать, вот увидишь. Давай налью. У меня и стаканчики есть.

Марат ещё раз оглядел забулдыгу. Нет, всё-таки, несмотря на небрежность одежды, тот совсем не походил на уклюкавшегося пропойцу.

Распиравшее Марата счастье шевельнулось в нём, выпростало наружу свои лучи, потянулось ввысь, заполоняя воздух:

– Ладно, повод есть. Налей мне немножко, отец.

И незнакомец, недолго думая, тут же вынул из кармана плаща стаканы, подал их Марату и разлил из большой бутыли.

– За Халилбека! – провозгласил он тост, присаживаясь на трубу.

Марат глотнул из стаканчика и прислушался к растекающемуся по венам теплу.

– Вот говорят: Халилбек, Халилбек, – кивнул он моргающему на закат незнакомцу-пьянице, – а я вот не пойму.

– Чего не поймёшь?

– Логики его не пойму. Ладно убийства конкурентов, ладно воровство в гигантских размерах. Но зачем ему мелкие пакости?

– Какие пакости? – сощурился пьяница.

– Ну вот, к примеру, строительство игорного дома в нашем посёлке. И молодёжь испортил, и сам особо ничего не выиграл. Только потратился.

– А я тебе объясню, – неожиданно объявил пьяница, поцеживая вино. – Вот смотри. Казино он построил, да?

– Построил.

– А потом что?

– Что?

– Казино запретили, и дом этот передали детскому центру искусств. А не было бы дома, не было бы центра искусств. Вышла сплошная польза, да же?

– И что? Откуда Халилбек мог знать, что так случится.

– Значит, мог, – хихикнул пьяница.

Полиэтиленовый пакет возвратился и полетел мимо них в другую сторону. Впрочем, это мог быть и совершенно другой пакет. Марат глотнул ещё раз и продолжил:

– Хорошо. Допустим, он всё знал наперёд. Зачем же не дал как-то раз моему отцу купить выгодные акции? Всю ночь уговаривал не покупать. А потом оказалось, что зря. Отец прогорел, а другой человек, Магомедов, который взял акции, так разжился, что дом себе построил в городе.

– А дальше что?

– Что?

– Знаю я про этого Магомедова. Что с ним случилось?

– Убили его вроде.

– Вот-вот. Убили из-за богатства. И если бы твой отец тоже приобрёл эти акции, то и его бы убили. Так что Халилбек твоего отца спас! – И пьяница помахал в воздухе указательным пальцем.

– А, вот как, – вошёл во вкус Марат, снова глотая вино из стакана. – Детей облагодетельствовал, отца спас. Ну а что с Адиком? Зачем он Адика сбил? Случайно?

– Не случайно, – отозвался пьяница задумчиво. – Специально. Намеренно сбил.

– Как? – поперхнулся Марат.

– Вот так. Потому что из этого мальчика вышел бы страшный злодей.

Марат уставился на пьяницу непонимающе. Но тот неспешно попивал своё вино, не глядя на Марата. Грязно-салатовый плащик отсвечивал на солнце цветными пятнами. Матерчатая сумка валялась у ног, в сухой и колючей траве, отдавшись власти серых кузнечиков.

– А можно про злодея подробнее? – попросил Марат вкрадчивым голосом, будто боясь спугнуть пьяницу с насеста.

– Да всё просто. Адика взяли в оборот «лесные»[31]. Террористы. Он для них и строительство затеял во дворе.

– Помню строительство…

– Ну вот, строил им домик для укрытия, кормил. А они ему деньги давали. Мальчик «Ладу Приору» себе купил. Нужным себя почувствовал, героем.

– Да что вы несёте! Адик даже не молился! Как его могло прибить к «лесным»?

– А им его молитвы не нужны были. Главное, чтобы служил им. Прятал бы их, помогал бы. Они в посёлке большое дело готовили. И Адика собирались вмешать. Как пушечное мясо. И погибло бы из-за Адика очень много народу. Так что Халилбек вовремя его убрал с дороги.

– А полиция об этом знает? Знает, что Адик «лесным» помогал? – вцепился Марат в незнакомца.

– Конечно, знает, – пожал тот плечами лениво. – И твой отец уже им взятку дал, чтобы молчали и репутацию вашей семье не портили. А жена Адика, думаешь, почему на кутан убежала? Потому что тоже была в это дело впутана. И дом Адика, и машина достались полиции считай что бесплатно.

– Полковнику Газиеву.

– Да, полковнику. Он так и сказал твоему отцу Асельдеру: «Хотите, чтобы дело было шито-крыто, держитесь подальше, а дом преступника я забираю себе».

– Значит, Адик – преступник. И отец всё это знает и молчит.

– Вот-вот. И Халилбеку только спасибо говорит. Если бы Адик не погиб и план «лесных» удался, ваша семья была бы запятнана как семья террориста. Все же в курсе, что Адик – сын твоего отца. И давно были в курсе. Только до тебя позже всех доходит.

Марат какое-то время молчал, вглядываясь в тихую сторожку на обочине улицы, в дрожащий от слепящего закатного света горизонт. Потом повернулся к пьянице и произнёс:

– А вы откуда всё это знаете?

Пьяница засмеялся, суетливо нагнулся за бутылью, плеснул в стаканчик тёмно-розовой жидкости и прохрипел:

– Потому что я пью вино, а в вине – истина. Ну, за что чокнемся?

– За мою свадьбу! – предложил Марат, возвращаясь к жизни.

– Вах, у тебя свадьба? Скоро?

– Тринадцатого августа.

Они чокнулись и пригубили.

– Вы знаете, – разоткровенничался Марат. – Я ещё до того, как нашёл невесту, уже знал, что свадьба будет тринадцатого. Если будет.

– А теперь?

– Теперь точно знаю, что будет. Женюсь по любви. Сам познакомился. Здесь, в посёлке. Всего раза три её видел или четыре, а кажется, что знаю давно.

Пьяница осушил стакан, бросил его в сумку, встал с трубы, потянулся со свистом, почесал редкие русые седоватые волосы. Потревоженные им кузнечики прыснули в разные стороны, быстро разгибая в прыжке сильные ноги.

– Ничего ты точно не знаешь, – вдруг произнёс он трезвым голосом.

– В смысле? – глянул на незнакомца Марат.

– Свадьбы может и не быть. Зависит от предопределения.

В Маратовой памяти что-то зашуршало, и внезапно всплыл Русик-гвоздь, плацкартный вагон, идущий сквозь пустоши, звенящие железные подстаканники. Тогда разговор тоже касался предопределения. Марат уже не помнил, в связи с чем.

– Постигшее тебя не должно было миновать тебя, а то, что миновало тебя, не должно было постигнуть, – прогудел незнакомец, снова почёсываясь и поднимая сумку.

– А свобода воли человека? – спросил Марат.

– Свобода воли и выбора сохраняется.

– Так как же эта свобода сочетается с предопределением? – ухмыльнулся Марат, допивая вино и пряча опустевший стакан в пьяницыну сумку.

– Углубляться в вопрос предопределения запретно. Воздерживайся от разговоров об этом, – нахмурился пьяница.

– А, ну конечно. То, что не можем объяснить, мы замалчиваем, – хохотнул Марат, вставая с трубы и протягивая руку незнакомцу: – Давай, отец. Счастливо тебе.

– И тебе, – буркнул пьяница, как-то внезапно потускнев и сгорбившись.

Марат оставил его у трубы, повернулся спиной и к тюрьме, и к полю, и к незнакомцу, и направился домой. Вино продолжало бродить в желудке, испаряясь радостным облаком в лёгкие, наполняя сосуды жизнью. В одном из переулков Марат заметил проезжающую машину Шаха, махнул ей, но та не остановилась, промчалась мимо. Наверное, Шах его не увидел.

По дороге вспоминал все свадьбы, на которых бывал. Сотни приглашённых, оглушительные песни, подкидывание женихов ввысь, под самый потолок. На одной дружки жениха и вовсе подняли на плечи целый стол, а на столе – танцует жених. Смотреть страшно. Жених выплясывает наверху, крутит кулаками, перебирает ногами, а внизу выбрасывают носочки лаковых туфель друзья, держа стол за деревянные ножки. Никто не упал, не ушибся.

Или ещё. Карабкаются молодцы на платформу, где стол жениха и невесты, и делают сальто-мортале назад. А бывает, что из одного конца зала в другой – один кувырок, второй, третий, четвёртый.

А когда выходит в круг невеста – уж тогда каждый танцор пытается показать высший класс. Самое дерзкое – быстро сомкнуть руки за её спиной, не коснувшись талии. Русик-гвоздь в подобных танцах никогда не участвовал. Сидел, насупившись, в углу и быстро исчезал. Наверное, и на Маратовой свадьбе тоже бы так отсиделся.

Он уже представлял, как едет, гудя, по поселковым улицам к Патиному дому, а за ним чередой – автомобили его родни. Как дети преграждают дорогу верёвочкой, не пускают кортеж к невесте и требуют сладостей. Как из его машины выходит мужчина с подносом и кидает детям шоколадки, будто хлеб голубям.

И путь открывается. И Марат следует по пути. Главное – он понял это после разговора с пьяницей – именно следовать по пути. А дальше – как сложится. Провернув эту мысль в голове, Марат почувствовал себя ещё счастливее. И кружившие в вышине над посёлком птицы поняли это и замахали над ним тряпичными крыльями.

13. Свадьба

Я встала на рассвете со звенящей головой. Дома уже не спали, хлопали дверями, готовили чак-чак, устанавливали во дворе праздничные столы. На полу моей комнаты, на матрасах одевались, ёжась от утренней свежести, приехавшие на свадьбу гостьи.

С Маратом после его поездки в Москву удалось увидеться мельком. Он заметил тревожно, что я похудела, осунулась. Утешал, что скоро точка всем волнениям, приготовлениям, хлопотам, ожиданиям, что скоро наступит тринадцатое и мы оторвёмся от всей этой суеты, скроемся туда, куда никто не сунется с досужим советом. И вот тринадцатое наступило. Остался лишь день испытаний, и конец, конец, желанное освобождение.

Предсвадебные дни тянулись томительно. Папа с мамой вначале взбрыкнули и никак не уступали стороне Марата. Им казалось, что скоропалительное, с бухты-барахты замужество бросает на меня тень. Хорошая девушка не скажет «да», пока не износится обувь сватов. Просили отсрочить. Упрямые споры не утихали. Сватовство в результате вышло скомканным, нервным, да к тому же и в отсутствие Марата. Помню, как его мама, Хадижа, долго застёгивала золотой браслет на моём истончавшем запястье. Застёжка никак не поддавалась. Потом Хадижа жаловалась своим товаркам, что невеста сыночка стояла как истукан и даже не удосужилась ей помочь. Но я просто думала, что не положено, что накидываться на подарок – слишком нагло.

В конце концов наш с Маратом поход в кафе «У Заремы» стал настоящим спасением. Слишком быстро разлетелась по посёлочным серым улицам эта шокирующая новость. Шататься по окраинам наедине с парнем! Уминать с ним пахлаву среди бывших уголовников! После такого Марат был просто обязан на мне жениться, да поскорей, чтобы замять историю.

Накануне свадьбы папа пошёл с Маратом и свидетелями к мулле на заключение религиозного брачного договора. Моя московская подружка Марина всё интересовалась: «А что в этом договоре? А что в этом договоре?», но мне было всё равно. Узнав от меня о готовящемся событии, она мгновенно купила билеты и прилетела в наш посёлок за несколько дней до свадьбы. Ей непременно хотелось во всём участвовать. Привезла в кожаном чемодане ворох нарядов, принялась суетиться по дому вместе с моими родными и безостановочно спрашивала:

– А выкуп невесты у вас бывает? А конкурсы? Нет? А почему? А что бывает?

Аида что ни день притаскивала стопку всё новых и новых глянцевых журналов и каталогов платьев.

– Ты знаешь, Патя, тебе подойдёт силуэт «Русалка», ты фигуристая.

– Не хочу! – отбивалась я, раздражённая беготнёй, недосыпанием, неясными страхами.

Бабушка боялась, что я выберу платье с бальным, открытым верхом, без бретелек. Марина настаивала на золотистом, со шнуровкой. Люся, специально прибывшая с моим братом на торжество, советовала простое атласное, цвета слоновой кости. Девушки жадно листали красочные страницы, подчёркивали ногтями любимые фотографии – пышные юбки, флёрдоранж, стелющаяся фата…

Что ни день мы ездили в город и бегали там по салонам, ничего не находя, паникуя, расстраиваясь, перебирая усыпанные стразами диадемы и шпильки. Мама, взвинченная, полуиспуганная-полугордая, носилась по дому, собирая моё приданое. Бабушка чахла над тканями из кованого сундука. Папа старался не попадаться мне на пути, прятал смущённые взгляды.

В итоге взяли напрокат затканное кружевом, прямого покроя платье без шлейфа. Заказали на дом стилисток и визажисток. Только лишь я умылась, как они уже прибыли, усадили меня перед зеркальным трюмо, – помятую, с синими веками. Растёрли, разогревая подушечками пальцев, тональный крем, застлали мне свет кисточками, пуховками, сноровистыми ручками. Густо подвели глаза, нарумянили, как восковую куклу, дорисовали брови, приклеили ресницы с блёстками.

– Надо было норковые ресницы заказать, – восхищённо шептала Аида, кивая высоким тюрбаном, – тебе бы пошло.

Из зеркала на меня глядела театральная марионетка, карнавальная маска, но только не я сама. Губы обведены тёмным контуром, накрашены густо-вишнёвым, на середину каждой губы – по капельке блеска, чтобы казались пухлее.

– Волосы, что с волосами? – волновалась Марина, перебирая шиньоны – маленькие, большие, вьющиеся, гладкие, заплетённые в косу.

– Волосы нарастим обязательно, – крутилась вокруг меня приехавшая из города парикмахерша. – С такой короткой стрижкой невесте нельзя.

– Делайте что хотите, – думала я, впиваясь подпиленными ноготками в ручки кресла. – Только не спрашивайте, только не дёргайте.

Наконец к моему затылку прилепили длинные букли, уложили их по бокам, завязали бантами на голове шарф из органзы, брызнули шанелью номер пять, заполняя комнату молекулами иланг-иланга, бергамота, лимона.

Девочки выстроились в очередь краситься и причёсываться. Запахло помадой, муссом для укладки, столик у трюмо исчез под грудой палеток с тенями, матовыми и глянцевыми, рассыпчатыми и жидкими. Зашелестели наряды, начались всегдашние предложения поменяться юбками, дать напрокат блестящую ленту.

К нам то и дело вваливались тётки, целовали меня, говорили напутствия, слюнявили мне густо напудренные щёки своими большими ртами, пачкали мои ажурные рукава мучными пальцами.

Люся уговаривала меня поесть, заносила на подносе варёное мясо, салаты, лепёшки с овечьим сыром, но от вида еды меня воротило. Я всё ждала, когда же на улице заиграют гудки кортежа, когда же за мной зайдёт Марат, когда же выведет к накрытым столам, когда же увезёт в гремящий нестерпимым громом банкетный зал, когда же, когда же, когда же…

Но кортеж не появлялся. Пробил полдень, а затем и час, и два, а от Марата не было вестей. Я набирала его несколько раз, абонент был недоступен.

Всеобщее веселье начало улетучиваться. Я сидела на застеленной вышитым шёлком кровати в своём кружевном наряде и ждала. В голову начали приходить отчаянные мысли. Испугался и бросил. Разбился насмерть. Похищен Тимуром. Последнее предположение не отпускало. Тимур накануне прислал сообщение: «Об меня ноги ещё никто не вытирал. Я всегда своего добиваюсь». Я сообщила Люсе, но та утешила, засмеяла. А теперь всё выходило именно так, как я боялась. Тимур решил отомстить, не дать нашей свадьбе свершиться. Подстерёг Марата, задержал, напал на него с дружками-борцухами из молодёжного комитета…

Брат отправил одного из мальчишек глянуть, что происходит в доме у жениха. Мальчишка вернулся с известием – украшенные платками и цветами автомобили дежурят у ворот Асельдера. Значит, кортеж ещё не выехал.

Мама, зашедшая в мою комнату, злорадно зашипела мне в ухо:

– А вышла бы, как нормальная девушка, за Тимура, ничего бы такого не было. Ты смотри, этот Марат нас в грязь втопчет.

Марина не знала, что и посоветовать, только носилась по комнате и предлагала:

– Да пошлите кого-нибудь и прямо спросите: «В чём дело?» Может, там заминка техническая. Может, замотались, и поэтому опаздывают. Неужели нельзя выяснить? Ведь в одном посёлке живёте!

Аида качала на руках своего младшенького и повторяла:

– Вот увидишь, Патя, не простит тебе Тимур. Я так и думала, что тебя не оставит. Или прямо со свадьбы украдёт. Или с Маратом что-нибудь сделает. И вообще, я твоему Марату не доверяю. Он – дружок Шаха, а от Шаха добра не жди.

Как же так, как же так… В носу щипало от подступающих слёз. Марат не мог так со мной обойтись. Наверняка коротышка с бобриком махнул кулаком, ударил исподтишка. Кровь из носа, замаранная белоснежная рубашка. Оттого и загвоздка, оттого и не едут.

Несмотря на отсутствие жениха, дом продолжал бурлить приготовлениями. Из передней слышались перекрикивания занятых готовкой женщин. Многочисленные двоюродные и троюродные сестрицы носили тяжёлые блюда во двор, на столы, а там уже пировали заходящие беспорядочно соседи. Даже немого Гагарина с женой пригласили.

Бабушка заглядывала ко мне то и дело и спрашивала строго на родном языке:

– Так где же жених?

Но что я могла ответить? Нигде. Видно, нигде. Найти бы этого Тимура и выдрать ему противный бобрик. И куда подевался мой брат? Почему не разберётся, не отмутузит обидчика?

В окна комнаты то и дело барабанили поселковые девочки, пытаясь подглядеть за невестой. Одна из тёток распахнула окно, сыпанула наружу горсть шоколадных конфет. Девочки заликовали, закричали, подбирая с земли конфеты:

– Невеста, невеста! А можно тебя потрогать?

Я встала с кровати и подошла к окну, протягивая девочкам руки. Те запрыгали, роняя подобранные конфеты из ладошек и пытаясь до меня дотянуться:

– Красивая, красивая!

Сзади тем временем подошла Аида.

– Шах приехал!

Я сжалась в предвкушении: что же он скажет. В мою комнату его, конечно же, не пустили. Шах разговаривал с братом в передней. Я подослала шпионок подслушать, и те вернулись с донесением:

– Жених пропал!

Стены поплыли у меня перед глазами. Чьи-то руки поддержали за ажурные локти, опустили меня на кровать.

– Не бойся, не бойся! – шептала Люся. – Твой брат поймал этого Тимура. Тот ни при чём.

– А кто при чём? – недоумевала Марина, нервно накручивая пряди на палец.

Значит, Тимур не виновен. Но что же тогда? На память пришло неизвестно откуда взявшееся двустишие:

Мой милый занят, у него дела,

Он изучает новые тела…

Анжела… Нет, какие глупости! Не успела я прогнать несуразные мысли, как поступило новое донесение. Шах подозревает, что Марата утащили мечетские с Проспекта. Они никак не могли простить той сцены в кафе «У Заремы». Того, что Марат на глазах у народа прогнал разносчика благолепных листовок.

Что же они могут с ним сделать? «Насильственный экзорцизм» – так, кажется, изъяснился Шах. Марина то и дело бегала послушать, что он там говорит. Он явно произвёл впечатление. Совершенно не к месту полезли в ум картины Марининой и Шаховой любви. Венец, колыбелька, коляска…

Удивительно, что в минуты несчастья думаешь о всякой чуши и нелепости. Как же всё-таки легко отвлечься! Вот и Марат отвлёкся. А если Шах прав? Если он сейчас в лапах мечетских колдунов? Если они уже опоили его отвратительным снадобьем, уложили на ковры и приступили к изгнанию джиннов? Марат, наверное, корчится, извивается, пытается вырваться, победить отраву, но они неумолимо избивают «больного», жгут ладан из бензойной смолы и заклинают на чужом языке:

– Бисмиллаи рахмани рахими, альхамдуллилаи раббиль алламин, аррахмани рахим, маликкияумиддин, ияканабудува, ияканастаин…

А по вене Марата бежит, как рассказывали мне свидетели таких изгнаний, странный сгусток. Бежит, бежит по капиллярам, доходит до указательного пальца и вырывается оттуда чёрными брызгами. И тогда одержимый исцеляется от джинна, и встаёт, и больше не нападает на разносчиков объявлений, и ходит на проповеди, и вид имеет послушный и богобоязненный.

А ещё я вспомнила другую историю. Жила у нас в посёлке девушка, которую мучили головные боли. Такие, что она не могла ни работать, ни смотреть на людей, а только стонала и билась об стенку. И тогда повели её к знающему человеку в мечеть. И тот спросил её:

– Ты человек или джинн?

И девушка ответила мужским голосом:

– Я – джинн.

Тогда учёный крикнул:

– Выходи, враг Аллаха!

Но джинн возразил ему:

– Не выйду и буду вечно воевать против Ислама.

И тогда учёный стал читать из Корана. И читал, и читал, пока джин не заплакал и не запричитал:

– Я выхожу, выхожу!

И покинул девушку. Её вытошнило, а после она очнулась, как ото сна, и ушла из мечети весёлая.

Боже, боже, избавь меня от этих дурацких мыслей. Я до того извелась, что докопалась до полной чепухи. А что, если Шах сам спрятал Марата? Марат признавался мне перед свадьбой, что Шах им недоволен и даже не сразу согласился быть шафером. Всё из-за дела Русика-гвоздя. За убийство по неосторожности посадили Абдуллаева – того самого, чьё сватовство сорвалось так нелепо. А Шах, проигравший дело, почему-то решил, что в заключении Абдуллаева виноват Марат. Мол, Марат дружил с Русиком, и потому взъелся на его обидчиков. И якобы подговорил полковника Газиева повлиять на судей и вынести приговор пожёстче.

Чушь, конечно же, чушь. Никого Марат не подговаривал, но Шах долго не верил. А теперь вот строит из себя лучшего друга. Волнуется… Я так разозлилась, что собралась выскочить из комнаты и допросить Шаха лично. Но тётки заквохтали, преградили мне дорогу. Вбежала мама, замахала на меня руками, как на корову:

– Назад, назад! Совсем ополоумела! Вот придёт за тобой жених, тогда и выйдешь к гостям. А не придёт, будешь сидеть у себя в углу. Как брошенная.

Не успела я вернуться на кровать, как дверь распахнулась, послышались вскрики, шёпот, подавленные вздохи, и вошла Анжела. Она была в белом хиджабе. Руки в боки, торжествующая улыбка. Оглядела всех насмешливо, воскликнула:

– Ну что, Патечка, ждёшь жениха? Молодец, жди. Уверена, он скоро придёт.

– Чего тебе надо? – буркнула я, привставая.

– Поздравить тебя пришла. Можно поцелую?

И Анжела двинулась ко мне. Женщины, все, кто набился в комнату, бросились её останавливать и теснить к выходу.

– Стойте! Стойте! Вот так вы гостей встречаете? – вопила Анжела. В дверях на её крик показались ещё новые головы. Соседки, родственницы – все хотели видеть закрывшуюся блудницу.

– Оставьте её! – крикнула я раздражённо. – Пускай говорит что хочет. Я её не боюсь.

Анжелу отпустили, и тогда она с брезгливостью потёрла там, где только что её хватали чужие руки.

– Считаете, что я проститутка. Зато я – замужем. И меня муж в день свадьбы не кинул.

Я даже моргнула от боли. Быть отчитанной в день собственной свадьбы грязной уличной девкой!

Внезапно сзади на Анжелу налетела бабушка, сорвала с неё со всей силой платок, заколотый булавками так, чтобы не выглядывали ни волосы, ни шея, и толкнула к дверям. Анжела упала ничком, опростоволосившаяся, злая. Оглянулась на меня с яростью, поднялась на ноги и выскочила вон.

Всё произошло так быстро, что женщины успели только ахнуть. А бабушка как выкрикнет:

– И кто только её пустил, этот мешок с гноем! Пускай катится в свою навозную кучу!

В дверях показался напуганный папа, но его оттеснили гостьи. Стрелки часов указывали четвёртый час дня. Мы с Маратом уже должны были сидеть в том самом банкетном зале, заказанном ещё до нашей встречи. Туда же должны были явиться люди из ЗАГСа. Где же он? Где же он?

Не успела я отойти от разыгравшейся сцены, как отлучившаяся Люся принесла очередные новости. Оказывается, Анжела, уязвлённая женитьбой Марата, ещё накануне позвонила мужу в следственный комитет и нашептала ему, что Марат помогает подполью. Что он якобы повязан с «лесными» тайными узами так же, как его единокровный брат Адик.

Про Адика мы совершенно ничего не знали. Неужели правда?

– Всё может быть! – твердила мама, ворвавшись в комнату и бессознательно поправляя банты из органзы в моей причёске. – Твой Марат мог скрывать, что он ваххабит. На пустом месте эта гулящая соврать не могла.

– Могла, могла! – упиралась я, не желая верить.

Ну почему всё обрушилось так внезапно? Неужто по одному звонку можно погубить человека? Вот так вот, запросто. Настучать, наябедничать, нашептать. Какое право имеет эта Анжела? Она замужем, пусть и второй женой. Зачем ей сдался мой Марат?

– Ну и ну, – тянула Марина, – какие здесь страсти… Прямо сериал.

Аида исчезла вместе со своим ребёночком. А тётушки с сестрицами навалились на меня с уговорами:

– Поешь, поешь…

Как будто бы от их чудушек мне станет легче. Я отказалась есть и легла ничком на кровать. Слёзы не выходили, как я ни билась их выдавить. Кололись искусственные ресницы. Захотелось сорвать с себя всё лишнее, мешающее побежать на поиски Марата.

Меж тем шум в передней усилился. Слышались мужские голоса. Потом сквозь них прорвалось заунывное рыдание, и ко мне в комнату вбежала нарядная, в сверкающих украшениях мама Марата Хадижа. Видно было, что она плакала, потому что синие стрелочки на её веках размазались в неясные кляксы.

– Мой мальчик, мой мальчик! Они его похитили! – восклицала моя свекровь.

Я вскочила с кровати, она подбежала, прижала меня к груди, и только тогда у меня хлынули долгожданные слёзы.

– Ах ты моя куропатка! – нашёптывала Хадижа, поглаживая мои кружевные лопатки. – Да смилуются над нами небеса…

Женщины, глядевшие на нас из-за углов, растрогались и тоже стали похныкивать.

– Кто, кто его похитил, Хадижа? Скажи! – как будто не слыша саму себя, твердила мама.

Мама Марата наконец услышала вопрос, отпустила меня, зарёванную, из объятий и стала метаться по комнате:

– Как кто? Как кто! Полицейские! И лично полковник Газиев. Не зря он с нами по соседству примостился. Занял дом Адика. Прибрал к ручищам. А теперь и за моего сына принялся. Да какой из Марата экстремист, объясните?

– А на каком основании? – вырвалось у меня.

– По доносу! По доносу какой-то сволочи. Им лишь бы за нашивки на погоны выслужиться. Поймали мальчика, и молчок. Куда, зачем? Асельдер уже в городе, выясняет. Вот увидите, я этого так не оставлю. Пойду и вымажу ворота этому полковнику какой-нибудь гадостью. Похитили мальчика в день собственной свадьбы! На ровном месте!

– А обыск у вас был? – спросил кто-то.

Хадижу аж передёрнуло:

– Обыск? Пусть только попробуют! Они же Марату подкинут чего-нибудь обязательно. И книги, и наркотики, и оружие. У них фантазии хватит.

– Надо Халилбека подключить, – как будто сама про себя заметила мама.

– Халилбека? – нахмурилась Хадижа. – Ни за что! Он и сам только-только из тюрьмы. Не хочу, чтобы мой сын хоть боком имел с этим типом дело!

Свекровь выдохлась, присела на кровать. Одна из сестриц принесла ей холодной воды в хрустальном бокале. Опрокинув содержимое в рот, та оглядела меня и приказала умыться:

– Тушь потекла, рожа чёрная. Когда вытащим Марата из шестого отдела, увидит тебя – не узнает. Скажет: «Мама, не моя это невеста, не Патя».

Я улыбнулась сквозь слёзы и пошла к трюмо стирать нарисованное лицо.

– Такую красоту испортила, – тихо проныла одна из девочек, но я стирала дальше и дальше, пока не узнала саму себя – осунувшуюся, с красными глазами, страдальческим взглядом.

Отколола шиньон, развязала банты, тряхнула короткой своей стрижкой.

– Подожди, Патя, подожди, – испуганно повторяла Марина, с ужасом глядя на разрушающийся на глазах кукольный образ. Невидимки посыпались на ковёр, ожерелье со стуком полетело на столик.

– Хочу в туалет, – промычала я, снова двинувшись к выходу.

– Нет, не выходи! – закричали все хором и снова преградили мне путь.

– Так, девочки, принесите невесте горшок! – на весь дом закричала Хадижа. Кто-то из девочек побежал за горшком и притащил его из гаража – эмалированный, с трогательным цветочком на проржавевшем боку.

– Только выйдите, пожалуйста, я при всех не могу, – попросила я тихо.

Женщины начали нехотя переминаться и двинулись вон из комнаты. Люся задержалась, предложила:

– Я подержу тебе платье.

– Не надо! – отшила я резко. – Я сама!

Оставшись одна, я закрыла дверь на щеколду, повертела в руках горшок. И тут меня осенило. Я стянула свадебное платье, с невероятным трудом, расцарапав себе от спешки кожу предплечья. Сунула его в платяной шкаф, надела сложенный там же на полке бабушкин балахон, замоталась длинным шифоновым шарфом, напялила валявшиеся в углу резиновые сланцы-тапочки, сунула в карманы телефон и деньги, залезла на подоконник и спрыгнула в огород. Оттуда, сгибаясь, добежала до забора, перелезла через рабицу и помчалась закоулками к железнодорожной станции. Захотелось втиснуться в поезд и убраться из посёлка восвояси. Знала, что моё исчезновение только ещё больше смешает карты, но оставаться в комнате не хватало сил. Я задыхалась от бездействия.

Поднявшийся ветер срывал с меня шарф. Пришлось на бегу завязать его уродливыми узлами на шее. Мимо чужих ворот, гаражей, недостроенных башен юркнуть неузнанной на платформу, сесть в нагретый солнцем вагон…

Я добежала до «железки» выдохшаяся, с покалыванием в боку. В этот час обычно прибывал состав до города. А с городского вокзала можно пешком прямо к морю. Добегу до моря и ринусь в него прямо в одежде, задирая карманы, чтобы не промочить кошелёк и «трубку». А ещё лучше нырнуть и поплыть, бросив всё на песке. Станет легче, обязательно станет легче.

На крылечке кафе «У Заремы» грызла подсолнуховые семечки одна из хозяйкиных невесток. Проводила меня взглядом до поворота, но, кажется, не узнала. Зазвонил мобильник. Кто-то из домашних закричал из трубки:

– Ты где? Ты где?

– Оставьте меня пока. Я в порядке, – отчеканила я в ответ и выключила телефон. Состав действительно приближался. Я успела тютелька в тютельку. Залезла в воняющий раскалённым металлом тамбур, забилась в угол, подождала, прикрывшись шарфом, пока спустится из вагона низенькая старушка и со скрипом захлопнется дверь. Наконец поезд дёрнулся и посёлок начал уплывать в сторону. А море становилось ближе и ближе, ближе и ближе.

* * *

В «Таверне» на берегу галдели завсегдатаи. Халилбек подлил Марату десертного, капнул неловко на свою защитного цвета футболку и указал на исчезающее за морским горизонтом светило:

– Что это значит, ученик?

– Что день закончился?

– В частности. А если точнее?

– Наверное, то, что всё заключено в точке, – лениво пролепетал Марат.

– Верно, верно… – закивал Халилбек, обрадованный догадливостью собутыльника.

Солнце и вправду превратилось в оранжевую точку, утекая в обратный, перевёрнутый мир на другой стороне Земли. Бывший узник потянулся за новой бутылкой, заслонил головой светило, и пьяные глаза Марата замигали, вдруг различив вместо дикого берега и бегущих к нему морских барашков – тесные стены тёмной комнатки и силуэт следователя, загородившего собою лампу. До этого лампа слепила электрическим светом, и теперь стало легче.

– В бункере Адика «лесные» давно укрывались?

Голос следователя подражал басу полковника Газиева.

– Не знаю ни про какой бункер… – еле выговорил Марат, потратив вечность, чтобы разлепить спёкшиеся губы.

– Сейчас тебя оторвут, понял – нет?! – без особой ярости, а даже как будто с усмешкой пригрозил следователь, уже утомившийся от избиений и мата. – Ты всё подписал. Свидетельница дала показания. А будешь вонять – потеряем!

Марат со сдавленным стоном двинул омертвевшей, распухшей под разорванной брючиной ногой. Чёрные стены комнатушки размазались в кляксы и потекли ручейками на пол. Силуэт в нимбе колючего света задрожал, качнулся:

– Говори, хайван[32]! А то такое привяжем – родные от тебя откажутся!

Вокруг загремело хором, как будто кричали допросчики, спрятавшиеся в шкафах:

– Привяжем! Привяжем! Привяжем!

Марату всё-таки удалось переставить свою онемевшую ногу.

– Ты привязан, я привязан, все к чему-то привязаны, – продолжал Халилбек, откидываясь назад на стул и откупоривая бутылку. – Главное – от всего отвязаться. И ещё, если смотреть на солнце, потом на себя самого, сам станешь солнцем…

В стопах жгло и покалывало. Отсиженная нога Марата лежала, выпростанная, под лучами. Пьяное видение ушло. Вдоль берега, по колени в воде, замочив подол безразмерного платья, брела далёкая женская фигурка. На причале покачивалась старая лодка, жаловались на подступавшую ночь беспокойные чайки, и прибой заглушал голоса завсегдатаев. В который раз кончалось что-то, чтобы наутро начаться снова. Кончалось, кончалось и тихо, беззвучно кончилось. Осталось только море. И плеск подступающих вод, и бульканье вина. Стало так хорошо, что лучше некуда, лучше быть не может. Одна точка.

Сноски

1

От араб. «причина». Талисман, обычно в виде кожаного треугольника со вшитым внутрь аятом из Корана и вольной молитвой, написанной на листочке духовным лицом. Ношение сабабов осуждается салафитами как проявление многобожия и неверия.

2

Населённый пункт, административно входящий в горный район, но находящийся на равнине, в зоне отгонного животноводства. Возникает на месте пастушьих стоянок на зимних пастбищах.

3

Браток (авар. «вац» – «брат»).

4

Род в Дагестане.

5

Приверженец одного из исламских мировоззренческих учений, суть которого в том, что человек абсолютно свободен в своих помыслах и совершенных поступках, и Бог не принимает в этом участия.

6

«Обособившиеся, отделившиеся, удалившиеся» – представители первого крупного направления в исламской философской литературе. Относятся к кадаритам.

7

Традиционное блюдо, имеющее множество вариантов (у каждой народности – свой). Аварский хинкал – блюдо из пампушек варёного теста, кусков варёного мяса, бульона и разнообразных соусов.

8

Сура из Корана, которую читают над умершими.

9

Обращение к мужчине в Дагестане.

10

Традиционное блюдо в виде печённых на сухом противне, а затем смазанных маслом и присыпанных толокном очень тонких круглых лепёшек, начиненных творогом, зеленью, тыквой и др. Даргинские чуду гораздо толще и начинены мясом.

11

Если будет на то воля Аллаха (араб.).

12

«Думающий, размышляющий» (араб.) – ученик в мусульманской религиозной школе.

13

Изречение, одобрение, пример или действие пророка Мухаммада, сумма которых образует сунну, являющуюся авторитетной для всех мусульман и составляющую одну из основ шариата.

14

В шариате – запретные действия (араб.).

15

Прости, Господи (араб.).

16

Здесь – преступный правитель, изменяющий законы Аллаха. В целом, коранический термин, который означает «мятежник», «преступник», «человек, преступающий религиозные и моральные границы». Сейчас используется в отношении любой антиисламской личности, группы, партии или власти, выступающей за секулярные и материальные ценности Запада.

17

Обращение к женщине в Дагестане.

18

От слова «салаф» – предки, предшественники (араб.) – радикальное течение в исламе, призывающее отречься от нововведений и вернуться к образу жизни Пророка и его последователей. Салафитов также называют ваххабитами.

19

Управители (араб.)

20

Дьявол у мусульман.

21

Неверный (араб.).

22

Спасибо (тюрк.). В Дагестане употребляется молодёжью в знак восхищения («Молодец!»).

23

Мусульманское песнопение, исполняемое без сопровождения музыкальных инструментов.

24

Праздник по случаю дня рождения пророка. В Дагестане – также любое важное событие в жизни верующих, в том числе свадьбы (без алкоголя и танцев).

25

Дагестанское восхищение: «Ой, матушка!». (Вададай – «ой, папочка!»)

26

Благословение, благодать (араб.).

27

Песня-призыв к молитве с минарета.

28

Мир вам, милость и благословение Аллаха (араб.).

29

Как угодно было Аллаху (араб.).

30

Учитель (араб.). В суфизме – руководитель тариката (букв. – пути), метода духовного возвышения и мистического познания истины.

31

Разговорное определение «лесных братьев» – салафитов и их последователей, партизанящих в лесах.

32

Скотина (араб.).

Content

Алиса Ганиева
Жених и невеста

1. Бутыль незнакомца

2. Список невест

3. Бедная грешница

4. В гостях

5. Какой концерт!

6. Каркунья

7. Соседки

8. Гадание и мертвец

9. У Заремы

10. Зелёное пятно

11. Рука и сердце

12. Беседа с пьяницей

13. Свадьба

Сноски