Виктор Юнак

СМЕРШ идет по следу. Спасти Сталина!

В оформлении переплета использована иллюстрация художника И. Варавина

© Юнак В.В., 2015

© ООО «Издательство «Яуза», 2015

© ООО «Издательство «Эксмо», 2015

Глава первая

1

В ночь с 4 на 5 сентября 1944 года с рижского аэродрома в сторону Смоленска под покровом густой тайны, сдобренной мрачной темнотой беззвездной ночи, вылетел самолет с секретной миссией. Сначала в самолет загрузили вещи и мотоцикл с коляской.

Вокруг самолета суетились солдаты. По металлическому настилу они вкатили в салон мотоцикл с коляской, забитой чемоданами, грузили тюки и коробки. Затем в сопровождении начальника особой разведывательно-диверсионной команды «Цеппелин» майора Отто Крауса, начальника 6-го отдела северной команды «Цеппелина» капитана СД Палбицина, в прошлом матерого уголовника, который занимался экипировкой диверсанта, обучал его стрельбе, готовил фальшивые документы, и оберштурмфюрера Пауля Делли, он же Ланге, руководителя гатчинской группы безопасности СД, прибыли в советской военной форме мужчина и женщина. Экипаж самолета состоял из шести человек: командира Гельмута Эмиля Фируса, бортмеханика Вилли Брауна, штурмана, фельдфебеля авиации Герхарда Тидта, радиста Герхарда Хоберехта и двух стрелков – Эугена Хеттериха и Герхарда Шнайдера.

Спустя час полета небо покрылось плотным слоем тяжелых, мрачных облаков.

Удерживая курс строго на восток, летел тяжелый десантный четырехмоторный самолет «Арадо-332», обладающий высокой скоростью и большим потолком полета – новейшая модель германского самолетостроения, созданная по специальному заказу Главного управления имперской безопасности (РСХА). Вместо обычного шасси самолет был оборудован особыми каучуковыми гусеницами с двадцатью колесами неубирающегося подфюзеляжного шасси, позволявшими приземляться на неприспособленных площадках, даже на пахотном поле. Кроме того, на самолете установили новейшее навигационное оборудование, благодаря которому он стал всепогодным, мог летать как днем, так и ночью. Самолет обладал способностью покрывать значительные расстояния, имел весьма малую посадочную скорость. Глушители на моторах, деревянные лопасти винтов, пламегасители, матово-черная защитная окраска всех нижних и боковых поверхностей делали самолет малозаметным во время ночных полетов. Специальный трап, а также лебедки, передвигавшиеся по потолку кабины, обеспечивали быструю погрузку и разгрузку судна. К этому следует добавить, что самолет имел хорошее вооружение и запас кислорода для высотных полетов. Словом, настоящая гордость люфтваффе. Хвост самолета украшен нацистской символикой. За штурвалом один из самых опытных германских летчиков-«ночников» в чине подполковника люфтваффе Гельмут Эмиль Фирус, еще в 1941 году удостоенный Рыцарского креста с дубовыми листьями из рук самого рейхсмаршала Германа Геринга. Под стать командиру и бортмеханик Вилли Браун. Немудрено – задание государственной важности и крайне рискованное: сесть в глубоком советском тылу, под самой Москвой (в районе Ржева), оставить «груз» и до рассвета вернуться на свою базу.

В салоне, напоминавшем своими размерами железнодорожный товарный вагон, всего два человека, закрепленный расчалками мотоцикл с коляской «М-72» советского производства, окрашенный в защитные цвета, и несколько длинных металлических опломбированных ящиков с надписью: «Вскрыть после приземления». Один из пассажиров – мужчина лет тридцати пяти, сухощавый, круглолицый, роста выше среднего, одетый в общевойсковую форму майора Красной Армии. На груди его блестят знаки высших боевых отличий – орден Ленина, два – Красного Знамени, Александра Невского, Красной Звезды, а над ними на красной муаровой ленте сияет Звезда Героя Советского Союза. Согласно документам, он – Таврин Петр Иванович, заместитель начальника отдела контрразведки СМЕРШ 39-й армии 1-го Прибалтийского фронта. Рядом с ним – его сослуживица, младший лейтенант административной службы, секретарь отдела СМЕРШ 2-й мотострелковой дивизии той же армии Лидия Яковлевна Шилова, среднего роста пухленькая, коротко постриженная блондинка.

Таврин глянул на часы и поправил шлем на голове.

– Сколько мы уже летим? – Чувствовалось, что Шилова явно нервничает.

– Третий час, – спокойно ответил Таврин.

– И сколько еще лететь?

– Не знаю. Должно быть, уже скоро. Командир обещал за двадцать минут до посадки предупредить нас. Да не волнуйся ты, Лида, – Таврин обнял женщину за плечи и слегка потормошил ее. – Все будет хорошо.

В это время в салон вышел командир экипажа.

– Приготовьтесь, майор, – обратился он к Таврину. – Через пять минут машина пойдет на снижение. Проверьте свое снаряжение.

– На какой высоте мы летим? – полюбопытствовала Шилова.

– Две тысячи пятьсот метров, фрау, – улыбнулся, глянув на Шилову, летчик.

Он подошел к мотоциклу, убедился в надежности его закрепления, козырнул пассажирам и направился в кабину. Таврин и Шилова стали проверять свою амуницию и парашюты.

– Все нормально, Лида?

– Да.

Моторы заработали на самых малых оборотах. Машина медленно, но уверенно пошла на снижение.

Неожиданно с земли дружно ударили крупнокалиберные зенитки с какого-то хорошо замаскированного объекта. Пули, словно горох о стену, забарабанили по корпусу самолета. Задымился один из моторов. Командир экипажа делал все, чтобы удержать машину в равновесии, но высоту она все-таки стала терять слишком быстро.

– Нужно садиться, командир! Обшивка пробита, – занервничал бортмеханик.

– Да, придется, – кивнул головой подполковник. – И чем скорее, тем лучше. Но, черт побери, откуда здесь русские зенитки? Где мы летим?

– Над станцией Кубинка, командир, – водя рукой по карте, ответил штурман.

– Понятно! Разворачиваюсь в сторону Смоленска.

Однако лететь им оставалось считаные минуты. Затем раздался скрежет металла, звон стекла, треск ломающихся деревьев и – тишина. Пилоты оцепенели – не взорвались бы топливные баки. Мгновения казались часами. Первым пришел в себя командир экипажа:

– Скорее выбирайтесь из машины!

Страх подгонял. Все восьмеро мигом выбрались наружу, отбежали метров на двадцать и плюхнулись в какую-то яму с никогда не замерзающей болотной жижей. Лежат, ждут взрыва. Но взрыва нет. Возможно, свою роль сыграл пошедший дождь.

Летчики недоуменно переглядывались друг с другом, затем устремляли взгляд на самолет. Все было тихо. Настолько тихо, что даже слышен противный стук дятла по стволу дерева. А где-то вдалеке кукушка отсчитывала то ли годы, то ли дни, а то ли часы…

– Вилли, проверь! – наконец скомандовал подполковник.

– Да, командир.

Браун короткими перебежками приблизился к самолету. Выждал еще несколько секунд, поднялся и подошел поближе. Внимательно осмотрел машину, кивнул головой и повернулся к лежавшим на земле офицерам.

– Все в порядке, господа! – закричал он и замахал руками. – Мы вне опасности. Машина серьезно повреждена, но пожара нет, баки нетронуты.

Все встали, начали отряхиваться. В этот момент где-то вдалеке раздалась автоматная очередь. Все снова присели.

– Русские! – после небольшой паузы произнес подполковник. – Срочно уносим отсюда ноги!

– Э нет, господин воздушный ас! – Таврин в последний момент успевает схватить летчика за рукав. – Сначала ты мне поможешь вытащить мотоцикл.

Летчики в некотором замешательстве несколько мгновений решают, как им быть. Затем командир кивает и бежит к самолету, бросая на ходу:

– Вперед! За мной!

Оба стрелка с бортмехаником и сам Таврин быстро выкатили из салона по специальному трапу мотоцикл и сбросили на землю металлические ящики. Затем Таврин подтолкнул к мотоциклу Шилову, при этом они понимающе переглянулись, в коляску летчики быстро загрузили ящики, и через пару минут Таврин на полной скорости, не разбирая дороги, умчался прочь. Летчики тут же помчались в противоположном направлении.

Они успели вовремя – спустя несколько минут на поляне появились красноармейцы. Впрочем, пешим летчикам повезло меньше, нежели беглецам на мотоцикле – русские вскоре их настигли и окружили.

2

Май 1942 года. Под Харьковом идет жестокий бой. Без умолку ухают пушки, слышны пулеметные и автоматные очереди, ружейные выстрелы, крики людей. В небе носятся самолеты. 14-я гвардейская стрелковая дивизия Героя Советского Союза генерал-майора Ивана Михайловича Шепетова ведет бой с перешедшими в наступление немецкими частями. Звание Героя Шепетову присвоили 9 ноября 1941 года за организацию прорыва из окружения.

В штабном блиндаже собралось все руководство дивизии. Начальник штаба, небольшого роста, сухопарый полковник, докладывает, стоя у карты, разложенной на столе.

– По последним данным разведки, противник стремительной контратакой силами Шестой армии прорвал оборону наших соседей из Южного фронта севернее и южнее Харькова на Барвенковском выступе. Мы оказались в окружении и отрезаны от основных сил.

– Когда получены данные? – внимательно разглядывая карту, спросил Шепетов.

– Разведчики вернулись утром, после этого удалось еще до двенадцати ноль-ноль связаться со штабом армии, – ответил начштаба.

– До двенадцати!.. – хмыкнул Шепетов, глядя на часы. – А сейчас уже почти шестнадцать. События развиваются стремительней, чем мы имеем возможность за ними следить.

В этот момент над самым блиндажом раздался взрыв орудийного снаряда. На карту, с нанесенными на ней синими и красными стрелками, посыпалась земля. Стряхнув ее одним движением руки, Шепетов подошел к двери, открыл ее и посмотрел на сидевшего за столом сержанта-телефониста, постоянно что-то кричавшего в трубку и крутившего ручку коммутатора.

– Что у нас со связью, сержант?

– Пытаемся наладить, товарищ генерал. Двое связистов проверяют линию.

– Как только появится связь, тут же ко мне.

– Слушаюсь, товарищ генерал.

Шепетов вернулся в штабную комнату. Ему сейчас было нелегко. Ситуация – хуже не придумаешь. Еще два дня назад Красная Армия наступала силами Юго-Западного и Южного фронтов под командованием соответственно генералов Костенко и Малиновского, и стокилометровый Барвенковский выступ был ее преимуществом. Но немцам удалось переформировать войска группы армий «Юг», подвезти резервы и окружить советские войска. А это означало погибель. В принципе погибель прогнозируемую. Сталина предупреждали, что не время еще начинать наступательные операции против немцев. Слишком не равны пока были силы. Но Верховный главнокомандующий настоял на своем. А расплачивался за все русский солдат.

– Как же быстро все перевернулось с ног на голову. – Шепетов потер указательными пальцами обеих рук виски.

Он не спал несколько суток, и от этого у него ужасно болела голова.

– Еще не все потеряно, Иван Михайлович, – подбодрил комдива начштаба. – Все зависит от положения наших соседей.

– Вот в том-то и дело, Иван Семенович, что от нас с вами уже ничего не зависит, – махнул рукой Шепетов.

В этот момент в блиндаж вбежал ординарец Шепетова.

– Товарищ генерал, связной из штаба армии.

– Давай его сюда немедленно!

Ординарец повернулся в другую сторону и кому-то махнул рукой. Вскоре появился обросший двухдневной щетиной в оборванном в нескольких местах мундире капитан.

– Товарищ генерал, из штаба армии передают… – приложив руку к пилотке, начал было капитан, но генерал прервал его.

– Не тяни, капитан, не тяни! Какова обстановка?

– Мы полностью отрезаны от своих. Наша, а также 57-я, 9-я армии и оперативная группа генерала Бобкина окружены южнее Балаклеи. Сам Бобкин, а также генералы Подлас и Городнянский погибли…

В дверях появился сержант-телефонист с радостной улыбкой.

– Товарищ генерал! Есть связь со штабом фронта. На проводе маршал Тимошенко.

Шепетов схватил трубку.

– Товарищ маршал! Семен Константинович! Что нам делать? Какие будут указания?

– Какие могут быть указания, дорогой мой Иван Михайлович! Вляпались мы с тобой по самые яйца! Не зря Жуков отговаривал Верховного от этой харьковской затеи… Ну, ладно! Связь ненадежна, поэтому буду краток…

Неожиданно связь снова прервалась, но Шепетов не сразу заметил это и продолжал кричать в трубку, перекрикивая взрывы и пулеметно-автоматный треск.

– Алло! Алло! Семен Константинович! Я вас не слышу! Алло!.. Сержант!

– Сейчас, товарищ генерал!

Связист схватил телефонный аппарат и выбежал из блиндажа, но через мгновение вернулся.

– Есть связь, товарищ генерал!

– Алло! Семен Константинович! Вы меня слышите?

Сквозь помехи и шумы на другом конце провода снова раздался растерянный голос Тимошенко.

– Погиб Костенко, Ваня.

– Федор Яковлевич?

– Он самый… Ну вот что, Ваня, мой приказ таков: разбить дивизию на небольшие группки и порознь прорываться на восток, к своим. У тебя уже есть такой опыт. Может, кто-то и выживет. Прощай, мой дорогой.

Раздался еще один сильный взрыв. Связь прервалась окончательно. Шепетов все еще держал в руках телефонную трубку.

– Алло, алло! Товарищ маршал! Это приказ?

Шепетов бросил трубку на аппарат. Несколько раз прошелся взад-вперед, растерянно покачивая головой. Остановился, скрестив руки на груди, и посмотрел на сослуживцев. А те все это время напряженно следили за каждым движением своего командира.

– Вот что, товарищи! – отстраненно, глядя куда-то в сторону, заговорил Шепетов. – Мною только что получен приказ командующего фронтом маршала Советского Союза Тимошенко: разбить дивизию на мелкие группы и каждой поодиночке пытаться пробиться на восток, к своим. Армия полностью окружена и отрезана от всех соседей. Другого выхода у нас нет. Но главная наша задача – сохранить дивизию и воссоединиться за линией фронта. Одну группу возглавлю я, другие – полковники Немцов, Разумихин, Габриэлян. Торопитесь, товарищи, времени у нас в обрез. Действуйте.

Все поднялись, козырнули и вышли из штабного блиндажа. В данной ситуации действительно другого выхода спасти хоть часть людей не было. Правда, в тот момент никто не подумал, что выход из окружения далеко не всегда оканчивался счастливо – многие окруженцы попадали в фильтрационные лагеря, где орудовали особисты.

Генерал Шепетов пристегнул к кителю все свои боевые награды, включая и Звезду Героя, и вышел наружу. Посмотрел в бинокль, оценил ситуацию. Взял у ординарца автомат ППШ.

– Товарищи бойцы! На фронте сложилась серьезная ситуация. Нам необходимо сохранить дивизию в целости и сохранности. А посему следует отступить для того, чтобы перегруппироваться и начать новое наступление. Необходимо пробиться к своим. За мной, в атаку! За родину!

Под крики «ура!» солдаты и офицеры покинули окопы и пошли в атаку. Генерал Шепетов был с ними. Вот уже смешались советские и немецкие части, пошла рукопашная. Немцы, видя перед собой русского генерала, целились в него. Один раз ординарец прикрыл Шепетова собой, затем сам генерал застрелил стрелявших в него фашистов. Но вот и он упал, сраженный вражеской пулей.

– Господин капитан! Здесь русский генерал, – радостно закричал попавший в Шепетова немецкий унтер-офицер.

– Живой? – поинтересовался капитан.

Унтер-офицер приложил ухо к груди Шепетова.

– Кажется, еще дышит.

– Немедленно отправьте его в санчасть и доложите в штаб полка.

– Слушаюсь, господин капитан.

3

Апрель 1943 года. Москва, Кремль.

Совещание руководителей советских разведслужб. Совещание проводит лично Сталин. Кроме главных разведчиков и контрразведчиков на совещании присутствуют заместитель Верховного главнокомандующего Жуков, нарком внутренних дел Берия, нарком госбезопасности Меркулов, начальник генерального штаба Василевский.

Предварительно Меркулов получил задание подготовить проект наркомата госбезопасности с детальной разработкой схемы структуры ведомства по борьбе со шпионами и диверсантами. 2 апреля проект за подписью Берии уходит к Сталину. По замыслу Лаврентия Павловича, все оперативно-чекистские управления и отделы выделялись из ведения НКВД, на их базе образовывался самостоятельный наркомат госбезопасности. Управление же особых отделов должно было войти в состав нового ведомства как одно из управлений контрразведки НКГБ – СМЕРИНШ (смерть иностранным шпионам). Но Сталину этот проект не понравился. Как и следующий, подготовленный тем же Меркуловым, предложившим в Управлении СМЕРИНШ усилить технические отделы и создать новые подразделения с функциями по работе в тылу.

Поняв, что коллективный ум все же лучше, Сталин назначил на 15 апреля совещание, на которое, собственно, и были приглашены вышеперечисленные лица. Совещание проходило, как и обычно, в кремлевском кабинете вождя. Это была большая комната со сводчатым потолком, выходившая тремя окнами на кремлевский двор. Белые, гладкие стены снизу, в рост человека, были облицованы светлой дубовой панелью.

Генералы сидели с двух сторон за длинным столом. Сталин ходил вокруг стола, держа в полусогнутой руке уже потухшую трубку.

Докладывал начальник Главного разведывательного управления генерал-лейтенант Ильичев.

– Органы военной контрразведки с самого начала войны активно боролись со шпионами, диверсантами, террористами, провокаторами в войсках и прифронтовой полосе, вели разыскную работу на пересыльных пунктах и зафронтовую деятельность. Только с 1 июля по декабрь 1941 года включительно нами было разоблачено около семи тысяч шпионов и более 450 диверсантов спецслужб нацистской Германии. В битве под Москвой было обезврежено более двухсот агентов абвера и около пятидесяти диверсионно-разведывательных групп.

Всего на Западном фронте в 1941 году армейские чекисты во взаимодействии с войсками НКВД по охране тыла задержали и разоблачили свыше тысячи фашистских агентов, на Ленинградском и Южном фронтах – около 650, на Северо-Западном – свыше трехсот. В боях за Сталинград в августе – сентябре 1942 года военные контрразведчики разоблачили более ста фашистских агентов.

В ходе зафронтовой деятельности, которая была развернута в тылу фашистских войск согласно директиве 3-го управления Народного комиссариата обороны от 27 июня 1941 года, органам военной контрразведки удалось внедриться в аппарат некоторых подразделений абвера и его разведшколы, регулярно сообщать сведения об их личном составе и агентуре, о сроках и местах выброски фашистских шпионов и диверсантов в тыл фронтов и страны…

– Товарищ Ильичев обрисовал нам идиллическую картину, – Жуков первым решился высказать свое мнение. – Но все же один важный мазок не был сделан.

Жуков посмотрел на Сталина. Тот одобрительно кивнул головой.

– Продолжайтэ, товарищ Жуков.

– Как органы военной контрразведки ведут работу с попавшими в плен солдатами и офицерами Красной Армии? – Жуков своим тяжелым взглядом посмотрел в упор на Ильичева.

– Мы еще летом 1942 года организовали первые проверочно-фильтрационные лагеря, куда особые отделы НКО направляли всех без исключения военнослужащих, либо бежавших из плена, либо освобожденных Красной Армией из фашистских застенков, – голос начальника ГРУ был уверенным, но все же он то и дело бросал робкие взгляды исподлобья на Сталина. – Наши особисты месяцами проверяют каждого и, по мере их виновности, либо освобождают, либо судят за измену Родине.

– Вот здесь ви, товарищ Ильичев, глубоко заблуждаетесь! – Сталин был явно недоволен последними словами.

Повисла мертвая тишина. Иван Иванович Ильичев вобрал голову в плечи, на его висках выступили капельки пота.

– Ви разве нэ знаете, что русских в плену нэт?

Сталин сделал паузу, последний раз прошелся по кабинету и сел на свое место во главе стола.

– Русских в плену нэт, – повторил Верховный главнокомандующий. – Русский солдат сражается до конца. Если он вибирает плен, он автоматически перестает быть русским. Добровольная сдача в плен должна караться смертной казнью. Ви, товарищ Голиков, наверное, забыли, что 16 августа 1941 года товарищ Сталин подписал приказ № 270, объявлявший пленных дезертирами и предателями. И вам надо нэ только расстреливать и ссылать на каторгу бивших военнопленных, но и наказывать их семьи.

– Товарищ Сталин, – голос Ильичева задрожал, – ни я, ни мои подчиненные, конечно же, не забыли сути приказа-270. Из десятков тысяч прошедших через наши спецлагеря освобождены единицы, и то только потому, что они смогли доказать, что и в плену действовали так, как их учила родная наша партия, возглавляемая вами, Иосиф Виссарионович. Либо же освобождались и направлялись в штрафные батальоны те, кто приносил с собой ценнейшие сведения о противнике. Именно так я и хотел ответить Георгию Константиновичу.

– Это совсем другое дело. – Сталин удовлетворенно начал набивать свою трубку очередной порцией табака «Герцеговина-Флор». Все это время остальные молча сидели и ждали. – Я би хотел послушать мнения товарищей.

– Как видно, враг нэ дрэмлет, – слово взял Берия, поправив перед тем очки на переносице. – Ми должны еще больше завинтить гайки. Никакой жалости к изменникам родины и их приспешникам.

– Ваши предложения, товарищ Берия?

– Дать еще больше власти Управлению особых отделов НКВД.

Жуков вспыхнул. Он вспомнил, как в конце тридцатых Берия едва не отправил его самого в колымские дебри.

– Товарищ Берия, вероятно, добивается поста заместителя Верховного главнокомандующего. Но в таком случае Лаврентию Павловичу придется выезжать на фронт и находиться под обстрелом. А я не уверен, товарищ Сталин, что товарищ Берия в такой обстановке сможет действовать адекватно.

Берия спокойно (он знал себе цену) снял очки и стал протирать их платочком.

– Ирония товарища Жукова здесь нэ уместна. Речь идет о серьезных вещах.

– А я речь и веду именно о серьезных вещах, – сказал, как отрубил, Георгий Константинович.

Присутствующие стали негромко высказывать свое отношение к перепалке.

– Я считаю, что если мы пойдем на поводу у товарища Берия, армия снова станет плохо управляемой, как это уже было до тех пор, пока не ввели в войсках единоначалие, – поддержал Жукова в то время начальник Генерального штаба, генерал Василевский.

– Вы, товарищ Василевский, против особых отделов? – полюбопытствовал нарком госбезопасности Меркулов.

– Я против их всевластия на фронте. Работайте в тылу или в зафронтовых частях. С другой стороны, мы с большой пользой для фронта используем созданные контрразведкой возможности для дезинформации противника.

– А я бы вообще вывел особистов из подчинения НКВД и передал в наркомат обороны, – предложил Ильичев, уже пришедший в себя после вспышки гнева Сталина.

– И чего вы этим добьетесь? – полюбопытствовал Берия.

– Мнэ кажется, что и товарищ Берия, и товарищ Жуков по-своему правы, – Сталин слегка прихлопнул ладонью по крышке стола.

Сталин начал раскуривать трубку, дожидаясь полной тишины и исподлобья наблюдая за происходящим. Затем поднялся и стал прохаживаться взад-вперед по кабинету. Он любил это делать, когда все остальные сидели. Человек маленького роста, он таким образом позволял себе быть выше всех, по крайней мере, на голову.

– В связи с изменившимся военно-политическим положением в нашей стране, – Сталин размахивал в такт словам рукой с трубкой, – и в связи с назревшей необходимостью я слышал мнэния отдельных товарищей о необходимости реорганизации органов госбезопасности. И полностью поддерживаю это. Предлагаю на базе Управления особых отделов НКВД СССР создать военную контрразведку и передать ее в ведение наркомата обороны. Таким образом, контакт работников контрразведки с Генеральным штабом станет еще более тесным. Не так ли, товарищ Василевский?

– Я совершенно с вами согласен, товарищ Сталин.

– Нужно подумать, кто возглавит эту структуру.

Сталин глянул в сторону Меркулова. Тот поймал взгляд Верховного, порылся в своих бумагах. Мгновение подумал, переглянулся с Берией и поднял голову.

– Думаю, что лучшей кандидатуры для этой работы, чем нынешний начальник управления особых отделов НКВД товарищ Абакумов, нам не найти. Этот человек – на своем месте, – ответил Меркулов.

– Товарищ Берия, это, кажется, ваш выдвиженец?

– Мой, товарищ Сталин.

– Тогда охарактеризуйте нам его, пожалуйста, – Сталин остановился напротив Берии.

Берия открыл папку с личными делами своих сотрудников, которую он принес с собой на это совещание, нашел нужную бумагу и стал читать:

– Виктор Семенович Абакумов родился в Москве в 1908 году. Из семьи рабочих. Член ВКП(б) с 1930 года. Начал работать с двенадцати лет. В девятнадцать стал стрелком военизированной охраны. В органах НКВД – с 1932 года. Начинал уполномоченным, затем оперуполномоченным Комиссариата внутренних дел, потом стал оперуполномоченным ГУЛАГа. В 1937–1938 годах служил в Главном управлении госбезопасности НКВД. В 1939–1940 годах – начальник НКВД Ростовской области. Понравился он мне, когда работал в спецгруппе по реабилитации людей, арестованных при Ягоде и Ежове. После этого я пригласил его в центральный аппарат НКВД.

– Будут ли у кого другие предложения? – Пока Берия читал, Сталин вернулся на свое место во главе стола.

Других предложений, естественно, не последовало. Все поддержали кандидатуру Абакумова.

Сталин снял телефонную трубку и мягко приказал секретарю в приемной:

– Товарищ Поскрёбышев, срочно пригласите на совещание товарища Абакумова… – положил трубку. – А пока вернемся к структурным и функциональным обязанностям нового подразделения.

– Во-первых, предлагаю назвать это подразделение Главное управление контрразведки «СМЕРНЕШ» наркомата обороны и военно-морского флота, от лозунга «Смерть немецким шпионам», – первым высказал свое предложение генерал Ильичев, в ведении которого, по его предположениям, и должно находиться вновь создаваемое подразделение.

– Поддерживаю! – согласно кивнул Меркулов.

– Во-вторых, – продолжал Ильичев, – в его составе должны быть два отдела и центральный аппарат территориальных органов контрразведки. Во главе отделов должны остаться прежние начальники товарищи Барышников и Тимофеев. Считаю, что на отдел товарища Барышникова следует возложить задачу по организации розыска вражеской агентуры на территории Советского Союза и продолжение проведения радиоигр с использованием захваченных агентов-радистов противника. А отдел товарища Тимофеева должен заниматься внедрением советских разведчиков в разведывательные и контрразведывательные органы Германии.

– Хорошо! – согласился Сталин. – Думаю, мы будем рекомендовать товарищу Абакумову принять эту структуру и заняться ее формированием. Но почему, собственно говоря, мы должны иметь в виду только немецких шпионов? Разве разведывательные службы других стран не действуют против нашей страны? Давайте назовем «Смерть шпионам»… или кратко – СМЕРШ. А деятельность СМЕРШа, я думаю, должен взять под свой личный контроль председатель Государственного Комитета Обороны и Народного комиссариата обороны СССР товарищ Сталин. Есть у кого другое мнение?

Все одобрительно закивали головами и вслух согласились со Сталиным.

– Вот и отлично! Если НКВД – это обнаженный меч пролетариата, – Сталин слегка размахивал курительной трубкой, которую держал в левой руке. Он был явно доволен сегодняшним совещанием, – то СМЕРШ – это острие меча.

В этот момент дверь зала для совещаний открылась, и на пороге появился Абакумов, высокий, хорошо сложенный человек с зачесанными назад черными волосами.

– Разрешите войти, товарищ Сталин? – Абакумов вытянулся в струнку.

– А вот и товарищ Абакумов. Проходите, Виктор Семенович, садитесь. Мы здесь как раз обсуждали вашу кандидатуру.

19 апреля 1943 г. вышло сразу два основополагающих документа, в какой-то степени взаимосвязанных. Постановление Совнаркома СССР № 415–138 сс о преобразовании Управления особых отделов НКВД в Главное управление (ГУКР) СМЕРШ НКО СССР. Возглавивший СМЕРШ Виктор Абакумов становился заместителем Верховного главнокомандующего и, таким образом, выходил из подчинения Лаврентия Берии, становясь полностью самостоятельной фигурой. И Указ Президиума Верховного Совета СССР «О мерах наказания для немецко-фашистских злодеев, виновных в убийствах и истязаниях советского гражданского населения и пленных красноармейцев, шпионов, изменников Родине из числа советских граждан и их пособников». За эти преступления, названные в законе «самыми позорными и тяжкими», полагалась смертная казнь через повешение.

О том же говорило и выпущенное вслед Постановление Государственного Комитета Обороны № 3222 от 21 апреля «Об утверждении положения о ГУКР СМЕРШ НКО СССР». А собственно суть этого Постановления была заложена в Приложении к нему: начальник Главного управления контрразведки НКО (СМЕРШ) является заместителем народного комиссара обороны, подчинен непосредственно народному комиссару обороны и выполняет только его распоряжения; органы СМЕРШ являются централизованной организацией: на фронтах и в округах органы СМЕРШ (управления СМЕРШ НКО фронтов и отделы СМЕРШ НКО армий, корпусов, дивизий, бригад, военных округов и других соединений и учреждений Красной Армии) подчиняются только своим вышестоящим органам. Задачи смершевцев были весьма конкретными: «а) борьба со шпионской, диверсионной, террористической и иной подрывной деятельностью иностранных разведок в частях и учреждениях Красной Армии; б) борьба с антисоветскими элементами, проникшими в части и учреждения Красной Армии; в) принятие необходимых агентурно-оперативных и иных (через командование) мер к созданию на фронтах условий, исключающих возможность безнаказанного прохода агентуры противника через линию фронта с тем, чтобы сделать линию фронта непроницаемой для шпионских и антисоветских элементов; г) борьба с предательством и изменой Родине в частях и учреждениях Красной Армии (переход на сторону противника, укрывательство шпионов и вообще содействие работе последних); д) борьба с дезертирством и членовредительством на фронтах; е) проверка военнослужащих и других лиц, бывших в плену и окружении противника; ж) выполнение специальных заданий народного комиссара обороны».

Самим контрразведчикам звучный термин «смершевец» – очень понравился, но остальные продолжали именовать их по-прежнему «особистами».

4

Весной 1942 года после разгрома немецких войск под Москвой и последующего контрнаступления Красной Армии на Западном фронте обозначилась относительная стабилизация. Но и для русских, и для немцев было ясно, что затишье продлится недолго. В таких условиях на первый план выдвигалась задача выяснения планов противника. А это было по силам только контрразведчикам и диверсантам. Таким образом, в тыл советских войск забрасывалось большое количество групп немецких агентов, сформированных в основном из завербованных немцами бывших солдат и офицеров Красной Армии. Им предстояло найти ответы на вопросы: когда и где начнется очередное наступление советских войск? Какими силами они располагают?

С другой стороны, командование Красной Армии прилагало все силы, чтобы такие данные ни за что не попали в Берлин. Были сформированы в структуре НКВД специальные поисково-истребительные группы, в обязанность которых были вменены поиск и обезвреживание диверсантов, а Управлению особых отделов НКВД под руководством полковника Николая Ендакова было поручено перевербовывать агентов и вступать в радиоигры с немецким Генштабом, дабы дезинформацией, сдобренной дозированными и не очень секретными истинными данными, вводить в заблуждение немецкое командование.

Подобная предусмотрительность Верховного главнокомандования Красной Армии быстро сказалась на результате поисков заброшенных групп. Так, в Управление НКВД в марте 1942 года поступило сообщение, что ночной сторож одной из деревень Волоколамского района Московской области заметил, как на рассвете от самолета, летевшего на небольшой высоте в сторону Москвы, один за другим отделилось несколько парашютов. К указанному месту тут же прибыла поисково-истребительная группа. Но сторож-очевидец ничем этой группе помочь больше не смог: он не помнил, сколько, с какого самолета и когда был произведен десант.

Тем не менее поисковики-особисты тщательно прочесали все окрестности, взяли под контроль близлежащие шоссе и проселочные дороги и в тот же день задержали показавшегося им подозрительным младшего лейтенанта. Причем здесь сработали чистая интуиция и необычайная внимательность: ведь документы, предъявленные офицером, были сделаны на высочайшем уровне. Однако шпиона подвела рация, спрятанная в вещевом мешке, и крупная сумма денег, происхождение которой он не смог толково объяснить.

В результате допроса младший лейтенант признался, что он действительно является одним из парашютистов, агентом-радистом.

– Наша группа состоит из трех человек, – давал показания арестованный.

– Где остальные? – допытывался командир поисково-истребительной группы.

– Не знаю. Нас выбрасывали не одновременно, а с определенным интервалом. И мы оказались друг от друга на приличном расстоянии. Если бы не эти поиски друг друга, вы бы меня здесь не задержали.

– Значит, вы все-таки занимались поиском?

– Да! И мне удалось найти одного своего напарника. Третьего мы ждали два с лишним часа, но в условленном месте он так и не появился. Тогда мы и решили, как нас и учили в разведывательной школе, разойтись в разные стороны.

– Куда ушел ваш напарник?

– На юго-восток.

– Где вы с ним встречаетесь?

– Мы условились, что места наших дальнейших встреч будут каждый раз меняться и, в целях конспирации, мы не станем раскрывать друг перед другом адреса своего постоянного местонахождения.

– Какая задача поставлена вашей группе?

– Осесть на территории Московской области в местах, близко расположенных к идущим на запад магистралям, и круглосуточно следить за продвижениями воинских эшелонов. Результаты наблюдений я должен регулярно сообщать в разведцентр.

В тот же день радиста доставили в Москву, на Лубянку. Там не стали церемониться с бывшим сержантом Красной Армии. На допросе он показал, что он и его сослуживцы в результате окружения попали в плен и оказались в лагере советских военнопленных, где некоторых завербовали немцы и отправили в Катынскую разведывательно-диверсионную школу. Затем в поселке Красный Бор под Смоленском он прошел специальную трехмесячную подготовку.

– Я очень хотел жить и только поэтому согласился пойти на службу к немцам. Поверьте, никакого вреда Советскому Союзу я не нанес.

– Ты его совершил уже тогда, когда дал согласие на сотрудничество с немцами. Ты – изменник Родины, и не будет тебе никакой пощады.

На глазах у бывшего сержанта выступили слезы. Лицо его слегка припухло.

– Я готов искупить свою вину, – простонал он, глядя в глаза следователю. – Я готов сделать все, что вы мне прикажете. Только пощадите, прошу вас!

Следователь закурил, встал, прошелся по кабинету. Затем подошел к двери и позвал охранника.

– Уведите арестованного!

Дело бывшего сержанта Красной Армии Петрова было доложено следователем начальнику отдела. Следователь считал, что Петров вполне годится для двойной радиоигры с немцами. Изучив протоколы допроса Петрова, руководители Управления НКВД приняли решение перевербовать радиста. Тот, разумеется, с радостью согласился.

– Клянусь всем дорогим, что у меня есть, я сделаю все, чтобы оправдать оказанное мне доверие.

В оговоренный с абвером день и час он вышел в эфир с сообщением о благополучном приземлении и обстоятельствах потери третьего агента. Так началась игра, названная руководством НКВД «Бумеранг».

Спустя несколько дней, когда второй агент явился на встречу с радистом, чтобы передать собранные сведения, он был взят под наружное наблюдение. Таким образом выявили населенный пункт, в котором агент снимал комнату. Петров доложил в центр, что в ближайшие дни он передаст сообщение о первых результатах наблюдения за железной и шоссейной дорогами.

Рядом с домом, где поселили Петрова, расположился и сотрудник особого отдела НКВД Николай Грачев, который не только следил за радистом, но и практически все это время опекал его. Будучи ровесниками, они даже, незаметно друг для друга, сдружились.

Для укрепления доверия со стороны абвера к радисту и группе в целом было принято решение второго агента оставить пока на свободе, использовав его, помимо его воли, в игре втемную. В таком случае была просчитана вероятная возможность продвижения дезинформации до высших звеньев вермахта, с учетом планов советского командования Западного фронта.

К счастью, немцы поверили радисту. Петров вскоре «превратил» ряд лиц из своего окружения, в том числе и железнодорожников, в источник, откуда он черпал сведения для абвера. Да и требование Ставки Верховного главнокомандования о переброске частей и соединений, а также военной техники в ночное время, в условиях строжайшего соблюдения маскировки, как нельзя лучше способствовало радиоигре.

Однако время шло. Истекал срок действия фиктивных документов, которыми абвер снабдил своих агентов. Наступал момент, когда по всем техническим параметрам должно было иссякнуть и питание для рации. Петров во время очередного своего сеанса напомнил об этом Центру. Буквально тотчас же последовал ответ:

– Будьте готовы к приему курьера. Он посетит вас в удобный для него момент и доставит все необходимое.

Операцией «Бумеранг» давно уже интересовался Виктор Семенович Абакумов, возглавлявший в то время Управление особых отделов Наркомата обороны. Он давно хотел взять нити этой радиоигры в свои руки, однако из цепких объятий наркома НКВД Лаврентия Берии не так-то легко было что-либо вытащить. Но Абакумов воспользовался случаем: на одном из личных докладов Сталину он сумел убедить того, что негоже боевые операции оставлять в руках НКВД. Сталин долго думал, советовался с Жуковым и Ильичевым. Наконец, понял, что с помощью этого самого «Бумеранга» он может, с одной стороны, усилить дезинформационные меры командования, а с другой стороны – затруднить немцам определение советских планов на Западном фронте. Вопрос моментально был решен в пользу Абакумова.

Подчиненные уважали Виктора Семеновича за его открытость и доступность. Он никогда не кичился своим высоким положением, памятуя о том, что сам поднялся по крутой иерархической лестнице с самых низов. К тому же он умел прислушиваться к мнению собеседника, какое бы положение тот ни занимал.

Абакумов вызвал к себе полковника Барышникова.

– Подготовь-ка мне справку об этой радиоигре. Меня интересует все: как она возникла, вполне ли можно доверять радисту, надежно ли обеспечено наблюдение за вторым агентом, какова реакция абвера на переданную информацию, какими нам видятся перспективы.

Абакумов сделал паузу, следя за тем, как Барышников быстро записывает его вопросы. Откинувшись на спинку стула, генерал еще немного подумал и добавил:

– Отрази в этой справке главные моменты дела. Обязательно дай краткое обоснование путей развития игры – как мы их себе представляем. К справке приложи проект очередного сообщения радиста в радиоцентр. Будь начеку, – предупредил Абакумов. – Дело ясное: курьер непременно явится.

Барышников дал задание в отдел и к утру следующего дня получил требуемую Абакумовым справку и проект шифрограммы с очередной порцией дезинформации, завершающейся известием о прибытии курьера. Это делалось на тот случай, если курьер действительно явится в эти дни. Документы тут же были переданы Абакумову.

Едва успев получить последнюю информацию от Николая Грачева, Барышников услышал телефонный звонок. В трубке послышался резкий командный голос Абакумова:

– Заходи!

– Виктор Семенович, два часа назад прибыл курьер и доставил все необходимое, – начал свой доклад Абакумову полковник. – Сейчас он отдыхает в комнате радиста. Двинуться обратно намерен утром. На месте находится группа захвата.

– На, прочти, – прервал его Абакумов, протягивая Барышникову справку и проект сообщения в разведцентр.

Барышников выдвинул стул, присел и разложил перед собой бумаги. Он увидел, что местами текст справки подчеркнут жирным синим карандашом. В заключительной части, где излагались соображения Управления, внесена небольшая правка. Такой же синий карандаш прошелся и по тексту шифрограммы.

Внезапно лоб Барышникова покрылся испариной: он узнал этот почерк. Растерянно посмотрел на Абакумова.

– Ну что, узнал? – поинтересовался тот. – Да, да! Это правка товарища Сталина. Верховный считает, что немедленный захват курьера – риск малооправданный, за ним может быть и контрнаблюдение. В результате провала игры мы лишим себя возможности продолжить очень важную для военных в данный момент дезинформацию врага. Товарищ Сталин считает также, что при таком образе действий мы упустим благоприятную возможность выследить, где и как агентура немецкой разведки преодолевает линию фронта по возвращении с выполненного задания, какими опорными пунктами во фронтовой полосе пользуется, а то, что они есть там, – не вызывает сомнений.

– Значит, выпустим его?

– Ни в коем случае, Володя. Курьера будем арестовывать. Но не там, где намечали, а в самом последнем пункте пути его следования через фронтовую полосу. Необходимые распоряжения военным контрразведчикам об организации надежного контроля за поведением курьера во время его пребывания во фронтовой зоне и быть готовыми к его задержанию в последний момент, я уже сделал.

5

14 июля 1942 года. Берлин.

В резиденции руководителя отдела «Иностранные армии – Восток» полковника Райнхарда Гелена приняли очередное радиодонесение из Москвы. Полковник, откинувшись в кресле, закинув нога на ногу и покуривая сигарету, молча слушал дешифровальщика.

«Четыреста тридцать восьмой Центру.

Военное совещание завершилось в Москве вечером 13 июля. Присутствовали Шапошников, Ворошилов, Молотов, британский, американский и китайский военные атташе. Шапошников заявил, что их отступление будет до Волги, чтобы вынудить немцев зимовать в этом районе. Во время отступления должны осуществляться всеобъемлющие разрушения на оставляемой территории; вся промышленность должна быть эвакуирована на Урал и в Сибирь.

Британский представитель попросил о советской помощи в Египте, но получил ответ, что советские резервы мобилизованной живой силы не столь велики, как полагают союзники. Кроме того, им не хватает самолетов, танков и артиллерийских орудий, в том числе и потому, что часть поставок этого вооружения, предназначенного для России, которое британцы должны были доставить через порт Басра в Персидском заливе, была перенацелена для защиты Египта. Было решено провести наступательные операции в двух секторах фронта: севернее Орла и севернее Воронежа с использованием больших танковых сил и воздушного прикрытия. Отвлекающая атака должна быть проведена у Калинина. Необходимо, чтобы Сталинград, Новороссийск и Кавказ были удержаны».

Дослушав до конца, Гелен довольно улыбнулся. Отпустив дешифровальщика, он встал, затушил окурок о дно фарфоровой пепельницы и нажал на кнопку звонка, расположенную под крышкой столешницы.

Тут же вошел адъютант.

– Генрих, срочно свяжитесь с Гальдером. Мне необходимо немедленно с ним встретиться. И машину к подъезду.

Адъютант щелкнул каблуками, кивнув головой, и вышел.

Через полчаса Гелен стоял в кабинете начальника германского Генерального штаба генерала Франца Гальдера и протягивал ему папку с расшифрованной радиограммой из Москвы.

– Что это?

– Донесение агента 438 о вчерашнем совещании в советском Генштабе, генерал, – доложил Гелен.

Гальдер надел очки, открыл папку, взял в руки лист бумаги. Прочитал донесение. Отбросил его на стол. Прикрыл глаза козырьком из ладони. Несколько минут помолчал. Затем перечитал документ еще раз. Выдвинул один из ящиков стола, достал оттуда красную кожаную папку со свастикой, открыл ее, достал нужный документ, прочитал его. После этого посмотрел на Гелена.

– Вы полностью доверяете агенту 438?

– Это первое его значительное донесение, но я склонен ему верить, – без тени сомнения в голосе произнес Гелен.

– Давно работает агент?

– Один месяц. Но он имеет доступ к самым секретным документам русских.

Гальдер удивленно посмотрел на полковника, но тот выдержал взгляд начальника, при этом ни один мускул на его лице не дрогнул.

– Хорошо, полковник, идите, – после небольшой паузы произнес Гальдер. – Но будьте у себя. Не исключено, что вашим агентом и его данными заинтересуется лично фюрер.

– Хайль Гитлер! – Гелен вскинул руку вверх и щелкнул каблуками.

Едва за Геленом закрылась дверь, Гальдер нажал на кнопку громкой связи.

– Отто! Пригласите ко мне адмирала Канариса.

– Да, господин генерал!

Шеф абвера адмирал Фридрих Канарис явился к начальнику Генштаба по первому требованию, но был явно недоволен, о чем тут же посчитал необходимым и сообщить Гальдеру:

– Генерал, в момент звонка вашего адъютанта я занимался разработкой деталей очень важной операции, которую взял под личный контроль сам фюрер.

Общеизвестной была взаимная антипатия и нездоровая конкуренция между двумя ведомствами – Генштабом и абвером. И хотя в принципе абвер работал независимо от Генерального штаба и его руководитель (в данном случае, адмирал Канарис) имел право докладывать непосредственно Верховному главнокомандующему (Гитлеру) и, соответственно, напрямую от Гитлера мог получать задания, но по военной субординации военная разведка все-таки подчинялась Генштабу.

– Мы здесь тоже не в солдатики играем, адмирал, – поморщился, словно от зубной боли, Гальдер. – И если я срочно пригласил вас к себе, значит, у меня на то были веские основания. И новость, которой я хочу поделиться с вами, именно по вашей части. Вот, ознакомьтесь с этим документом.

Гальдер протянул Канарису листок с донесением агента 438. Канарис выдвинул стул и сел за стол, приставленный перпендикулярно к столу Гальдера. Читал и вертел головой. Затем посмотрел на Гальдера.

– Этот агент достоин доверия? – удивленно взглянул на генерала Канарис.

– Это – человек Гелена. Это его первое серьезное донесение, но Гелен тем не менее склонен ему доверять.

– Зато я не слишком доверяю подобной информации, особенно исходящей от не проверенных временем агентов и не имеющей подтверждения из других источников, – Канарис отодвинул от себя листок с донесением и с напыщенным выражением лица облокотился на спинку стула.

– В том-то и дело, адмирал, что данное донесение подтверждается из других, не имеющих отношения к агенту 438, источников, – грустно усмехнулся Гальдер, начав перебирать свои бумаги.

– А именно?

Гальдер, наконец, нашел нужный ему документ и протянул Канарису.

– Буквально два дня назад мне на стол положили перехват послания Черчилля Сталину от 10 июля, где британский бульдог благодарит Сталина за «согласие на отправку нашим вооруженным силам в Египет сорока бомбардировщиков «Бостон», прибывших в Басру по пути к Вам».

Канарис взял протягиваемую ему бумагу и тут же стал ее просматривать.

– Кроме того, – продолжал Гальдер, не дожидаясь, пока адмирал ознакомится с документом, – начальник Главного военно-санитарного управления Красной Армии Смирнов направил докладную на имя заместителя наркома обороны Щаденко об уменьшении числа коек и сокращении штатов эвакогоспиталей, чтобы высвободить для нужд фронта двести тысяч человек, – он положил перед Канарисом очередной документ. – Надеюсь, я привел вам достаточно доказательств?

– Вполне. Информация, заслуживающая особого внимания.

– Да! Как видим, у русских большие проблемы. Еще немного усилий, и мы свернем шею русскому медведю. Но…

Гальдер сделал многозначительную паузу и посмотрел на Канариса. Адмирал не торопил начальника Генштаба и сам поймал взгляд генерала.

– Я бы хотел, адмирал, услышать от вас о ваших достижениях в деле подготовки разведкадров и внедрения их в глубокий тыл русских.

– Для этих целей мною создана разведшкола в Брайтенфурте под Веной, – Канарис начал докладывать четко, без запинки. Гальдеру стало понятно, что это действительно его конек, или, если хотите, любимое детище. – Там работают самые опытные инструкторы абвера. Но хороший разведчик-диверсант не готовится за два дня, господин генерал. И вы об этом знаете.

– Вам необходимо срочно переориентировать подготовку разведкадров. Ситуация в России говорит о том, что основной упор нужно делать на заброску диверсантов в районы Урала, Сибири и Средней Азии, куда эвакуированы основные оборонные предприятия из западных регионов страны. Мы должны парализовать всю тяжелую промышленность противника. Кроме того, мне нужны самые подробные сведения и в самые кратчайшие сроки об авиационных, танковых и артиллерийских заводах.

– Этим и занимается абвер. Сейчас я работаю над докладной фюреру об успехах моего ведомства.

– Не забудьте упомянуть и о недостатках, – не без иронии заметил Гальдер, давая понять, что разговор окончен.

Канарис встал и лихо щелкнул каблуками.

– Хайль Гитлер!

– Хайль!

Адмирал Фридрих Вильгельм Канарис – человек с весьма любопытной биографией. Родившись в семье директора металлургического завода, в Первую мировую он начал службу обер-лейтенантом на крейсере «Дрезден». В декабре 1914 года практически вся германская эскадра была уничтожена превосходящими британскими силами у Фолклендских островов в далекой Южной Америке. И только крейсеру «Дрезден» удалось спрятаться в одной из многочисленных бухточек Огненной Земли. Однако топливо и продовольствие были на исходе, и «Дрездену» ничего другого не оставалось, как выйти в море и причалить у берегов Чили. Но то ли случай, то ли разведка помогли – внезапно для немцев неподалеку неожиданно появился британский крейсер «Глазго» и открыл по противнику огонь из всех орудий. Корабль пошел ко дну, экипаж же высадился на берег. Раненых немцев чилийские власти эвакуировали в Вальпараисо, а остальных матросов и офицеров, в числе которых был и Канарис, интернировали на остров Кириквина. На этом острове будущий шеф абвера в совершенстве изучил испанский язык и в один прекрасный день осени 1915 года, выдавая себя за чилийца, сбежал из лагеря. 1200 километров он, где пешком, где на лошади, брел по территории Чили и Аргентины, там сделал себе документы на имя чилийского вдовца Рида и под этим именем сел на пароход «Фризия», отправлявшийся в Роттердам. Но и на пароходе не терял зря времени – в разговорах с англичанами совершенствовал свой английский.

Летом 1916 года он оказался в Мадриде, где был назначен помощником германского военно-морского атташе, капитана III ранга фон Крона. В испанских портах он под именем чилийца Рида Розаса вербовал агентов для наблюдения за движением судов, а также искал капитанов судов и коммерсантов, готовых снабжать запасами продовольствия германские базы подводных лодок. Так начиналась разведывательная карьера будущего адмирала.

В одной из характеристик Канариса, датированной 1 ноября 1926 года, говорилось: «…чувствуя до тонкостей психологию и национальные особенности иностранцев, обладая к тому же поразительным знанием многих языков, Канарис умеет отличным образом устанавливать контакты (от самого маленького человека до знаменитостей) и завоевывать в кратчайшие сроки их доверие. Когда он имеет задание установить такой контакт, то никаких преград для него не существует; ничто не может удержать; нет такого неприступного бастиона, куда бы он не смог проникнуть к интересующему его лицу, а затем, одержав быструю победу, строить по-детски невинную мину». В июне 1929 года Канарис был произведен в капитаны II ранга и вскоре назначен начальником штаба эскадры в Северном море, а некоторое время спустя – в октябре 1932 года – становится командиром линкора «Шлезвиг». Вскоре после прихода Гитлера к власти Канарис начал выступать перед личным составом линкора с восхвалением национал-социалистских идей и, как писал один из его начальников, «в результате тщательной подготовки и высоких умственных способностей добился в этой области заметных успехов». Он не упускал возможности завязать знакомства среди влиятельных лиц новой фашистской иерархии.

6

Канарис вернулся в штаб военной разведки и быстрым шагом прошел в свой кабинет, сопровождаемый адъютантом в форме полковника сухопутных войск. Он был зол, страшно раздражен разговором в Генштабе и не скрывал этого. Гелен обставил его, как мальчишку, а мерзавец Гальдер не преминул этим воспользоваться.

– Вы довольны своим человеком в ведомстве Гелена, полковник?

– Вполне. – Полковник пока еще не понимал, чем вызвана вспышка гнева у шефа, но ясно почувствовал свою вину.

– Зато мне кажется, что вы зря его прикармливаете, полковник.

– Не совсем понимаю вас, мой адмирал.

– Мне срочно нужны данные на агента 438 из ведомства Гелена, – Канарис уже вошел в свой кабинет и сразу же прошел за письменный стол и сел, устало прикрыв ладонью глаза.

– Слушаюсь, – щелкнул каблуками полковник.

Выйдя от шефа, он тут же связался со своим агентом в ведомстве Гелена и уже через короткое время вернулся в кабинет Канариса с папкой в правой руке.

– Господин адмирал, я готов сообщить вам данные об агенте 438.

– Я весь – внимание. – Адмирал курил, выпуская кольца дыма и отгоняя их от себя рукой.

Полковник положил папку на стол перед Канарисом и сделал шаг назад, стоя ожидая, пока шеф знакомится с досье. Адмирал тем временем читал: «Владимир Минишкий, тридцати девяти лет. 13 октября 1941 года под Вязьмой германским патрулем был взят в плен. Назвался капитаном Красной Армии. Однако сотрудниками отдела «Иностранные армии – Восток» довольно быстро был раскрыт и вскоре сам сознался в том, что до войны занимал важный пост в центральном аппарате партии, будучи одним из семи подсекретарей ЦК ВКП(б). В военное время стал комиссаром. В этом признался сам, сразу же решившись пойти на сотрудничество с германской армией. После не очень длительной подготовки в разведшколе ведомства Гелена Минишкий в июне сего года был переправлен обратно через линию фронта в тыл к русским. По легенде – он вышел из окружения. К нашему счастью, ему поверили и даже назначили на работу в секретариат Государственного Комитета Обороны.

В Москве он установил связь с радистом по кличке Александр, который в чине капитана служит в батальоне связи в Подмосковье».

– Я доволен, Вилли, вашей оперативностью и работой вашего человека, – Канарис наконец-то позволил себе улыбнуться. – Готовьте самолет. Мы срочно летим в Брайтенфурт. Идите!

7

Дезертирство в частях Красной Армии и добровольная сдача в плен немцам приняли угрожающие размеры – солдаты и даже офицеры уходили тысячами, десятками тысяч. И это – не считая попавших в плен вследствие окружения и ранения. С этим нужно было что-то делать. Абакумов напряг все Главное управление контрразведки, привлекши к этому специалистов фронтовых управлений, и уже к лету 1943 года в недрах СМЕРШа, впервые в оперативной практике, была разработана и проведена уникальная по-своему операция под названием «Инсценировка «Измена Родине». Воплотить ее в жизнь предстояло Управлениям СМЕРШ Брянского и Центрального фронтов.

19 июня Абакумову положили на стол сводку из управления контрразведки СМЕРШ Брянского фронта об итогах оперативно-чекистских мероприятий под кодовым названием «Измена Родине»:

«В мае с. г. наиболее пораженными изменой Родине были 415-я и 356-я сд 61-й армии и 5-я сд 63-й армии, из которых перешли к противнику 23 военнослужащих. Одной из наиболее эффективных мер борьбы с изменниками Родины, в числе других, было проведение операций по инсценированию под видом групповых сдач в плен к противнику военнослужащих, которые проводились по инициативе Управления контрразведки СМЕРШ фронта под руководством опытных оперативных работников отделов контрразведки армии.

Операции происходили 2 и 3 июня с. г. на участках 415-й и 356-й сд с задачей: под видом сдачи в плен наших военнослужащих сблизиться с немцами, забросать их гранатами, чтобы противник в будущем каждый переход на его сторону группы или одиночек изменников встречал огнем и уничтожал.

Для проведения операций были отобраны и тщательно проверены три группы военнослужащих 415-й и 356-й сд. В каждую группу входили 4 человека.

В 415-й сд одна группа состояла из разведчиков дивизии, вторая – из штрафников.

В 356-й сд создана одна группа из разведчиков дивизии (…).

После подбора группы были отведены в тыл дивизий, где проходили под руководством опытных командиров специальную подготовку.

При подготовке особое внимание было обращено на умение участвующих в операции эффективно забросать немцев гранатами и быстро скрыться после выполнения ее. Подготовка осуществлялась на местности, аналогичной предполагаемым районам действия (…).

Одновременно были намечены конкретные места действия групп, подготовлены планы действия и расчеты артиллерийского и минометного огня для поддержки групп во время операции.

Места для операции групп были выбраны там, где имелись случаи групповых переходов линии фронта изменниками Родины. 2 июня 1943 г. в районе обороны действовали первая и вторая (группы), 3 июня с. г. в районе обороны 356-й сд действовала третья группа.

Операция первой группы (разведчики) 415-й сд

2 июня с. г. в 4.00 группа после сосредоточения на исходном рубеже подползла к немецкому проволочному заграждению, встала и, подняв руки, начала искать проход в проволочном заграждении. Немцы сразу же заметили идущих и стали звать их к себе. Три немца во главе с офицером вышли навстречу разведчикам, сблизившись с группой у проволочного заграждения на 30 м. Разведчики забросали подошедших немцев гранатами, уничтожив трех немцев, без потерь вернулись обратно.

Отход группы поддерживался огнем из всех видов оружия.

Операция второй группы 415-й сд (штрафники)

2 июня с. г. в 3.00 группа сосредоточилась на исходном рубеже в 100 м от противника, недалеко от нашего проволочного заграждения.

В 4.00 двумя партиями по два человека, с поднятыми руками, пошли к проволочному заграждению, один из первых держал в руках белый лист бумаги, означавший немецкую листовку.

При входе к проволочному заграждению немцев группа увидела двух немецких солдат, которые начали указывать место для прохода через заграждение.

Группа, пройдя немецкое проволочное заграждение, заметила, что от последнего к немецким траншеям идут два хода сообщения и в траншеях группу ожидают около 20 немецких солдат. При подходе к скоплению немцев на 30 м группа забросала немецких солдат гранатами. И после использования всего запаса гранат, под прикрытием артиллерийского и минометного огня, отошла в наши окопы. При отходе два человека из группы получили легкое ранение и сейчас находятся в строю.

Операция третьей группы 356-й сд (разведчики)

3 июня с. г. в 3.00 группа вышла с исходного рубежа и дошла до проволочного заграждения немцев, где была встречена одним немецким солдатом, который их остановил словом «хальт».

Когда старший группы назвал пароль для перехода – «штыки в землю», немец стал показывать дорогу к проходу, находясь от группы в 20 м.

В это время он был забросан гранатами, а группа вернулась в свои траншеи. По группе был открыт противником огонь, однако никто из нее ранен не был.

Все группы поставленные перед ними задачи выполнили отлично, никаких происшествий за время операций не случалось.

Поставлен вопрос перед военным советом 61-й армии о награждении участников операций, а также о снятии судимости с группы красноармейцев штрафной роты 415-й сд, принимавших участие.

Отделами контрразведки армии даны указания о проведении аналогичных инсценировок «Измена Родине» в частях, наиболее пораженных переходами военнослужащих к противнику».

8

Июль 1942 года.

Столица Восточной Пруссии – Кёнигсберг. Город, утопающий в зелени и золоте янтаря, выбрасываемого на берег мрачным Балтийским морем. В одном из административных старых, фундаментальных зданий города находилось местное отделение имперского министерства безопасности (РСХА), VI Управление которого с недавнего времени возглавлял молодой, тридцатичетырехлетний любимец Гитлера, бригаденфюрер СС Вальтер Шелленберг.

Неожиданные дела, а также пленение русского генерала под Харьковом привели его в Кёнигсберг. Шелленберг сидел в своем кабинете и изучал какие-то бумаги. В этот момент тяжелая дубовая дверь в его кабинет открылась и на пороге появился начальник Восточного отдела Главного управления имперской безопасности оберштурмбаннфюрер СС Генрих Грейфе в черной эсэсовской форме и с кожаной папкой в руках.

– Разрешите, бригаденфюрер?

Шелленберг оторвал глаза от бумаг. Было видно, что он устал.

– Что у вас, оберштурмбаннфюрер? – тяжело вздохнул Шелленберг.

– Доставили русского генерала Шепетова, бригаденфюрер.

– Как он? – сразу же оживился Шелленберг.

– Если вы о его здоровье, то наша славная медицина вытащила его практически с того света.

– А ведет себя как?

Оберштурмбаннфюрер в ответ лишь нерешительно пожал плечами и беззвучно зашевелил губами.

– Не жеманничайте, Генрих, – строго отчитал подчиненного Шелленберг. – Офицеру СС это не к лицу. Я хочу услышать правдивый ответ на четко сформулированный вопрос.

– Если вы хотите услышать правдивый ответ, бригаденфюрер… – снова замялся Грейфе.

– И только его!

– …то он будет таков: ведет себя Шепетов по-генеральски. Все попытки вербовки его для работы на нас отметает с ходу. А в самом начале спросил, не должен ли он попросить пистолет, чтобы застрелиться.

– Ну, дорогой мой оберштурмбаннфюрер, генералы бывают разными, и, соответственно, вести себя они могут тоже по-разному, – улыбнулся Шелленберг. – Пример генерал-лейтенанта Красной Армии Власова тому яркое подтверждение…

– Да, но генерал Власов не был награжден высшим боевым орденом большевиков, – возразил Грейфе. – К тому же у русских был и другой генерал – Карбышев.

– Это не меняет сути, – сразу помрачнел бригаденфюрер. – И вообще, не надо со мной спорить! Дайте мне протоколы допросов генерала Шепетова.

Грейфе встал по стойке «смирно», щелкнул каблуками, затем подошел к столу Шелленберга, открыл папку и положил перед ним дело генерал-майора Ивана Шепетова. Шелленберг быстро, по диагонали, прочитал его, перелистывая страницу за страницей.

– Вы можете быть свободны, Грейфе, – не отрываясь от чтения, произнес Шелленберг. – А генерала Шепетова пусть введут ко мне.

– Слушаюсь, господин бригаденфюрер.

Еще раз щелкнув каблуками, оберштурмбаннфюрер вышел, прикрыв за собой дверь. Несколько минут Шелленберг сидит в своем кабинете в одиночестве, продолжая изучать бумаги. Затем половина высоких дубовых двустворчатых дверей открылась, и на пороге появилась изможденная фигура в потертой полевой форме генерала Красной Армии. Это был генерал-майор Иван Михайлович Шепетов.

Шелленберг устремил взгляд на него, и некоторое время они молча изучали друг друга. После этого Шелленберг встал, обошел вокруг стола и приблизился к Шепетову.

– Так вот вы какой, Герой Советского Союза генерал-майор Шепетов.

– К сожалению, не могу ответить вам тем же, поскольку ваши подчиненные не оказали мне чести представить вас, – хриплым голосом заговорил Шепетов.

Тяжелое ранение, пленение и постоянные допросы сделали свое дело: генерал-майор постарел сразу на добрый десяток лет.

– Вот как? – искренне удивился Шелленберг. – Согласен, это большое свинство с их стороны. Впрочем, что же мы стоим? Вы, после вашего тяжелого ранения, вероятно, еще довольно слабы. Прошу вас, присаживайтесь!

Шелленберг указал на небольшой кожаный диван, стоявший у окна. Сам же подошел к столу, взял портсигар, открыл его и, подойдя к уже присевшему Шепетову, протянул тому сигареты.

– Курите, пожалуйста.

– Не курю, – покачал головой Шепетов.

– Напрасно отказываетесь, – улыбнулся Шелленберг. – Это сигареты американского производства. Как видите, война войной, а торговля торговлей. Американский бизнес продолжает сотрудничать с германской экономикой.

Шепетов снова отрицательно покачал головой.

– Ну, дело ваше.

Он отнес портсигар на стол, вынул оттуда сигарету, взял зажигалку, прикурил. Сел на свое место и, не отрывая глаз от пленного русского генерала, вновь заговорил.

– Я думаю, что мне все-таки пора и в самом деле представиться. Я – бригаденфюрер СС Вальтер Шелленберг, начальник VI Управления имперской безопасности. Чтобы вам было более понятно – глава политической разведки Германии.

– Я так понимаю – эсэсовский генерал?

– Если вам угодно, – Шелленберг улыбнулся и сделал рукой неопределенный жест.

– Так вот, генерал, могу вам сразу сказать: если вы тоже будете склонять меня к измене Родине, то у вас ничего не выйдет. Лучше не тратьте зря своего драгоценного времени.

– О какой Родине вы говорите, генерал? – Когда нужно, Шелленберг умел изображать на лице искреннее удивление. – Родина, если вы имеете в виду Россию, уже давно и безоговорочно отказалась от вас. Вы, конечно же, знакомы с прошлогодним приказом Сталина № 270, согласно которому пленные красноармейцы объявлялись дезертирами и предателями. Но и это еще не все. Есть кое-что более свежее. Вот, пожалуйста, ознакомьтесь с приказом Сталина «Ни шагу назад!».

Шелленберг взял лист бумаги, вышел из-за стола, снова подошел к Шепетову и протянул ему документ. Шепетов пробежал его глазами и без комментариев вернул его Шелленбергу.

– Сталин отказался от собственного сына Якова, так же, как и вы, попавшего в плен, будучи без сознания. Неужели вы думаете, что он хоть пальцем пошевелит, чтобы вызволить из плена вас, генерал? – пытался убедить пленника Шелленберг. – А если вам и удастся каким-то образом вернуться в Россию, то уверяю вас, вам не миновать концлагерей, где у вас ваши, большевистские, громилы вышибут последнюю каплю патриотизма.

– Вы говорите не всю правду, Шелленберг, – скривил рот в презрительной усмешке Шепетов. – Я ведь знаю о том, что ваш фюрер подписал не менее ужасный «Приказ о комиссарах», и думаю, ваши концлагеря куда более страшны для меня, русского генерала, нежели советские. К тому же общее обращение немцев с русским гражданским населением и военнопленными способно привести только к катастрофическим последствиям.

– Да, но в этом целиком и полностью виноват ваш Сталин, отказавшийся подписать конвенцию о военнопленных. В наших лагерях американские и английские военнопленные, даже черномазые, чувствуют себя довольно комфортно. И еще, не надо забывать, генерал, что обе стороны прибегают ко все более жестоким и беспощадным методам ведения войны. Если посмотреть на партизанскую войну, которую вы ведете, непредвзято, то вряд ли можно утверждать, что русские неповинны в таких же зверствах, что и немцы. Возможно, они даже превзошли немцев в своей жестокости.

Шепетов несколько раз облизал языком пересохшие губы. Шелленберг заметил это и нажал на кнопку звонка, находившуюся под крышкой его стола. Тут же дверь отворилась, и на пороге появился дежурный офицер.

– Штурмбаннфюрер, принесите, пожалуйста, бутылку хорошего вина и два бокала.

– Слушаюсь, бригаденфюрер.

– Надеюсь, от вина господин генерал не откажется? – Шелленберг вопросительно посмотрел на Шепетова.

Шепетов усмехнулся.

– Я бы не отказался и от водки, но откуда у немцев возьмется водка?

– Вы о немцах плохо думаете, генерал, – в ответ улыбнулся Шелленберг. – У нас есть все! Но мы – прагматики и гурманы, если хотите. Мы сначала оцениваем вкус вина, а потом уже и позволяем себе расслабиться более крепкими напитками.

Вернулся дежурный офицер, неся на подносе открытую бутылку «Токайского» и два бокала. Поставив поднос на стол, штурмбаннфюрер разлил вино по бокалам, щелкнул каблуками и удалился. Шелленберг взял по бокалу в каждую руку и подошел к Шепетову.

– Прошу вас, генерал.

Шепетов взял один из бокалов и тут же, залпом, опустошил его.

– Извините, генерал. Во рту пересохло.

– Ничего, ничего! Я вам еще налью.

Шелленберг поднес бутылку к бокалу Шепетова и наполовину заполнил его. На сей раз Шепетов едва пригубил и поднял глаза на Шелленберга. Тот подошел к стоявшему рядом с диваном такому же кожаному креслу и сел, закинув ногу на ногу, изредка потягивая из бокала вино.

– Я полагаю, теперь мы сможем продолжить нашу беседу, – Шелленберг пытался быть как можно любезнее. – И поверьте мне, я совершенно искренне желаю вам помочь обрести свободу.

– Свободу какую? Свободу прислуживать вам?

– Отнюдь нет! Такие специалисты, как вы, поверьте, нужны и немецкой армии.

– Никогда русский человек добровольно не пойдет на службу в германскую армию. – Шепетов сделал еще один небольшой глоток вина. – Если вы знаете историю, господин генерал, то вы, вероятно, осведомлены о том, что немецкие войска, начиная от тевтонцев и кончая кайзером Вильгельмом, ни разу не смогли победить русскую армию. Вам, немцам, никогда не удастся покорить русский народ и завладеть огромными просторами России.

– Да, но тем не менее именно к Германии чаще всего обращались взоры российских правителей, когда нужно было навести порядок в стране и покончить с вашим пресловутым русским хаосом. К тому же в России есть очень много народов, которые с удовольствием предпочтут немецкий порядок русской безалаберности.

– Не заблуждайтесь, господин генерал. Утверждения вашей пропаганды о том, что русские люди – недочеловеки, поверьте мне, не прибавляют Германии симпатий в нашей стране.

– Вы не зря употребили слово «пропаганда», генерал. Ведь на войне так трудно провести четкую грань между моральным и аморальным. Я убежден, что белорусы, украинцы, грузины, туркмены и представители других национальных меньшинств воспримут эти лозунги должным образом. Именно как пропаганду военного времени.

– Даже если вам и удастся дать различным народам Советского Союза независимость, это будет только временный эпизод в неотвратимом движении к коммунизму. – Шепетов допил вино и поставил бокал на пол рядом с собой. – Знаете ли вы, что сейчас в Советском Союзе поднимается новая волна патриотизма? В московских театрах снова идут, и с большим успехом, такие спектакли, как «Кутузов», «Иван Сусанин» и «Князь Игорь». Во всех этих пьесах, если вы не знаете, захватчик, добившийся вначале больших успехов, в конце концов оказывается побежденным благодаря безграничной доблести русского народа и огромным просторам России.

– Да, но во всех этих эпизодах русский народ вел за собой русский вождь. Не так ли? – не сдавался Шелленберг, поигрывая в руках бокалом с недопитым вином. – А кто сейчас стоит во главе России? Грузин!

– И грузин, и русский, и молдаванин – все мы советские люди. К тому же выдающиеся организаторские качества товарища Сталина сплотили в едином Отечестве людей сотен национальностей. А подкрепляет это сплочение необычайная мощь Красной Армии.

– Почему же мощь Красной Армии никак не может остановить победоносное шествие доблестной германской армии?

– Если помните, Наполеон тоже победоносно шествовал до самой Москвы, а потом был вышвырнут не только из пределов России, но и из самой Франции. Могу вам по секрету, генерал, поведать о некоторых разговорах, ходивших в Генштабе Красной Армии.

– Сделайте одолжение. – Шелленберг тут же оживился и напрягся.

Заметив это, Шепетов усмехнулся.

– Мне кажется, это не совсем то, что бы вы хотели услышать.

– А откуда вы знаете, что бы я хотел услышать?

– Ну что ж, извольте. Так вот! Наши руководители говорили о том, что Сталин готов принести в жертву двадцать или даже тридцать миллионов людей, лишь бы заставить противника глубже втянуться в пределы страны. Когда же наступательный порыв немцев в связи с этим постепенно выдохнется, то последние решающие битвы развернутся на избранных нами рубежах, в обстановке суровой зимы. Одно лишь обеспечение коммуникаций отвлечет значительную часть материальных ресурсов немцев, не говоря о том, что они будут весьма уязвимы для действий партизан. Есть приказ товарища Сталина при отступлении ни в коем случае не допускать, чтобы хоть одна фабрика, станок или даже бак с горючим попали в руки противника. И вот тут-то на немцев, упоенных успехами, ослабленных борьбой со стихией и нашими контрмерами, внезапно обрушится новое, хорошо организованное наступление… Ну что, генерал, будете и дальше вести со мной воспитательные беседы?

Шелленберг встал, поставил на стол бокал, начал ходить по кабинету, скрестив руки на груди. Сел за стол, нажал на кнопку звонка. Вошел оберштурмбаннфюрер Грейфе.

– Прикажите отвести пленного в его камеру.

Грейфе выглянул в приемную и жестом руки подозвал двух дебелых конвоиров-шарфюреров.

– Уведите пленного! – скомандовал Грейфе.

Генерал Шепетов поднялся, посмотрел в сторону Шелленберга. Их взгляды на какое-то время пересеклись. Оба, казалось, поняли друг друга окончательно. Затем Шепетов слегка кивнул головой, прощаясь, и твердым шагом вышел из кабинета бригаденфюрера. Когда за ним закрылась дверь, оберштурмбаннфюрер вопросительно посмотрел на своего начальника. Шелленберг еще некоторое время молчал, листая папку с делом Шепетова. Затем резко захлопнул ее и поднял глаза на начальника Восточного отдела.

– В концлагерь его. В Заксенхаузен! И никаких поблажек! Пусть там сгниет!

– Слушаюсь, господин бригаденфюрер.

В 1943 году Иван Михайлович Шепетов казнен фашистами за попытку побега из концлагеря.

Глава вторая

1

Сентябрь 1943 года. Разведывательная школа абвера в Брайтенфурте, близ Вены, разместилась в средневековом замке. Канарис любил сюда приезжать. Здесь он не только избавлялся от берлинского глаза, но и отдыхал душой и телом.

Адмирал вместе со своим адъютантом сошел на землю по трапу и выслушал доклад встречавшего его прямо на взлетной полосе начальника школы в чине полковника сухопутных войск.

Выслушав доклад, Канарис приказал:

– Полковник, я хотел бы сразу осмотреть вашу школу.

– Может быть, сначала пообедаете и отдохнете, адмирал?

– Я прилетел сюда из Берлина не для того, чтобы отдыхать, полковник. Обстановка на Восточном фронте не располагает для отдыха. Необходимо форсировать подготовку диверсантов и в ближайшие недели включить выпускников школы в строй действующих разведывательных резидентур.

– Да, адмирал! – Начальник школы вытягивается по стойке «смирно». – Тогда прошу за мной.

Полковник ведет адмирала к зданию школы. По дороге им встречаются преподаватели и слушатели школы, мужчины и женщины, одетые в немецкую полевую форму. При виде высоких чинов все вытягиваются и отдают честь. Прошли через столовую, где готовился обед. Канарис лично продегустировал несколько блюд, поговорил с поварами. Пошли в казармы, на плац. Наконец, зашли в один из классов. На стенах его, помимо необходимой наглядной агитации, висели портреты вождей Третьего рейха, а также карикатуры на советских лидеров и социалистический строй.

Увидев вошедших, преподаватель скомандовал:

– Класс, встать! Смирно!

– Доложите состав и национальность обучающихся, – приказал Канарис преподавателю.

– В этой группе все офицеры Красной Армии, от лейтенанта до капитана. По национальности: два украинца, грузин, молдаванин, белорус, остальные русские.

– Комиссаров, коммунистов среди них нет?

– Никак нет, господин адмирал.

– Такой контингент у нас выделен в отдельную группу, господин адмирал, – резюмировал начальник школы.

– Очень хорошо!

Шеф абвера прошелся вдоль класса, внимательно вглядываясь в лицо каждого слушателя. Те стояли, не шелохнувшись, боясь лишний раз даже дохнуть. Канарис остановился рядом с одним из слушателей – выше среднего роста сухощавым, но широкоплечим блондином с зелеными глазами, благородными чертами лица и большим лоснящимся лбом, лет тридцати пяти. Канарис осматривал его с любопытством. Это был Таврин.

– Вы кто?

– Слушатель Политов, господин адмирал, – вытянулся в струнку Таврин. – Бывший капитан Красной Армии. Перешел на сторону Германии по идейным соображениям. Я – сын полковника российской императорской армии, расстрелянного большевиками в 1919 году.

– Когда он оказался в плену? – повернулся Канарис к начальнику школы.

Начальник школы открыл папку с личными делами слушателей, нашел нужное «дело».

– В мае 1942 года, господин адмирал.

Канарис оценивающе рассматривал Таврина около минуты и затем, не скрывая удивления, спросил:

– Почему же вы целый год сражались против армии фюрера, а не перешли на сторону вермахта сразу?

– Я не сразу попал на передовую, господин адмирал. Но в первом же бою я воспользовался благоприятными обстоятельствами и перешел линию фронта.

– Хорошо! – Канарис кивнул головой и похлопал Таврина по плечу. – Продолжайте занятие, капитан.

Адмирал покинул этот класс и сразу же направился в кабинет начальника школы. Идя по коридору, он пальцем поманил к себе полковника.

– Мне нужна характеристика на Политова.

Начальник школы на ходу открыл папку с досье.

– Агент Политов – капитан Красной Армии Таврин Петр Иванович. Характеризуется весьма положительно. Офицеры германской разведки особенно подчеркивают его инициативность, иезуитскую сноровку и прирожденный нюх провокатора. Окончил специальную разведывательную школу в Риге, откуда и переведен сюда. Сожительствует с Лидией Бобрик, обучавшейся в Риге же радистскому делу. Бобрик – личный агент бригаденфюрера СС Вальтера Шелленберга. На первом допросе после задержания он назвался начальником Туринской геолого-разведочной партии Петром Тавриным, 1909 года рождения, русским, уроженцем села Бобрик Нежинского района Черниговской области, призванным в армию в августе 1941 года, а в 42-м – ставшим кандидатом в члены ВКП(б). На самом деле это бывший инспектор Саратовского горсовета и вор-рецидивист Петр Иванович Шило. Впервые его арестовали в 1932 году, после того как проиграл в карты крупную сумму и возвратил долг похищенными деньгами. Перед войной за плечами было уже три судимости. Причем с интервалом в два года – 32-й, 34-й, 36-й годы. И три побега. Проживал под разными фамилиями на Украине, в Ташкенте, в Башкирии… Перед войной, работая заведующим нефтескладом на станции Аягуз Туркестано-Сибирской железной дороги, в очередной раз прихватил крупную сумму денег и бежал. По некоторым данным успел даже, опять же по подложным документам, устроиться следователем в прокуратуру г. Воронежа…

Положительными качествами, которые могут быть использованы в перспективе, следует считать: находчивость, умение быстро ориентироваться в сложной обстановке, ненависть к советскому строю, боязнь наказания за совершенные перед Советским государством преступления. Отрицательными качествами являются: алчность, карьеризм, полная беспринципность».

К досье было приложено письменное заявление Шило на имя немецкого командования, в котором он дал обязательство добросовестно служить новым хозяевам и даже просил назначить его на должность бургомистра одного из оккупированных городов.

Для немецкой разведки это и в самом деле была находка. Шило-Таврин подходил для выполнения задания по многим параметрам. Преступления, за совершение которых он должен был отбывать свои «срока», а главное, умение каждый раз уходить от ответственности, были как раз кстати, свидетельствовали об изворотливости ума и неординарности личности. Например, находясь после первой судимости в следственном изоляторе, Шило сколотил группу из сокамерников и организовал вместе с ними побег через лаз, проделанный в стене тюремной бани.

Вошли в кабинет начальника школы. Канарис сел за стол начальника, сам начальник и адъютант Канариса – к приставному столику.

– Как у него успехи в учебе?

– Просто блестящие, господин адмирал. Таврин не только хорошо учится, но еще и помог нам обезвредить группу заговорщиков, выдав гестапо имена руководителей и лиц, с которыми они общались.

– Очень хорошо! Даже очень хорошо. Распорядитесь, полковник, чтобы личное дело Таврина переправили в Берлин. И немедленно!

– Слушаюсь, господин адмирал.

– А что у нас с первой группой диверсантов?

– В ночь на 27 сентября в районе деревни Долшино Рязанской области будут сброшены два наших первых выпускника – Кедров и Сагайдачный, бывшие лейтенанты Красной Армии. Они будут снабжены двумя коротковолновыми агентурными рациями, деньгами в сумме двухсот тысяч рублей, личным оружием и фиктивными документами на собственные имена гражданского образца с указанием в них об освобождении от военной службы по состоянию здоровья.

– Каково задание группы? – поинтересовался адъютант Канариса, также в чине полковника.

– Их задание состоит из четырех частей. Во-первых, создать базу для разведывательной работы в городе Уральске или Сарапуле с предварительным заездом Кедрова в Москву для сбора сведений о работе авиапромышленности. У него там остались родственники. Во-вторых, установить заводы авиационной промышленности и предприятия, связанные с выпуском самолетов, выяснить типы самолетов и авиамоторов, создаваемых этими предприятиями. В-третьих, собирать сведения о формировании и дислокации частей Красной Армии и аэродромах, о передвижении воинских грузов по железным дорогам. В-четвертых, выяснить количество и типы вооружения, прибывающего из США и Англии по ленд-лизу.

– И это все? – удивился Канарис.

– Так точно.

– Плохо, очень плохо, полковник! – нервно произнес начальник абвера. – Вы забываете о самом главном. Каждой группе, высадившейся в тылу врага, необходимо выявлять политико-моральное состояние личного состава частей Красной Армии и рабочих промышленных предприятий. От этого зависит и конечный успех нашей армии. Помните об этом, полковник.

– Да, господин адмирал. – Начальник школы тут же записал к себе в блокнот указание Канариса.

2

Декабрь 1942 года.

Средневековый замок возле Падеборна в Вестфалии, где располагается штаб-квартира СС «Вебельсберг». Рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер в последнее время предпочитал Падеборн Берлину, однако, к сожалению, он мог здесь бывать не так часто – Гитлер не любил частых отлучек своих ближайших соратников.

Генрих Гиммлер вызвал к себе на доклад Вальтера Шелленберга, которого не без оснований считал одной из своих самых лучших находок. Молодой, но весьма ушлый бригаденфюрер быстро вошел в доверие к самому Гитлеру, и сейчас Гиммлер не боялся поручать ему самые сложные дела. Впрочем, и Шелленберг платил Гиммлеру взаимностью. Подтянутый Шелленберг с папкой в руке вошел в кабинет рейхсфюрера и сел напротив него, у приставного стола.

Шелленберг доложил Гиммлеру о своих последних делах. Гиммлер молча слушал, не перебивая. Закончив доклад, Шелленберг замолчал и посмотрел в лицо Гиммлеру. Почти постоянно бегающие глаза последнего на сей раз на какое-то время застыли на одном месте.

– Вы же знаете, Вальтер, как я к вам отношусь? – после некоторой паузы, без обиняков спросил тот.

– Да, господин рейхсфюрер, – Шелленберг покорно склонил голову.

– Я постоянно и совершенно искренне заступаюсь за вас перед фюрером и защищаю от нападок вашего непосредственного шефа, сначала Гейдриха, а сейчас и Кальтенбруннера. Но в ответ я также хочу, чтобы вы были со мной искренни до конца.

– Видит бог, господин рейхсфюрер, я никогда ничего от вас не скрывал и не скрываю.

– Вот и хорошо. Помните слова фюрера: «Мы должны покончить с русскими, пока за это не взялись другие»?

Шелленберг утвердительно кивнул головой, выдержав на себе долгий взгляд Гиммлера.

– Тогда я хотел бы точно знать, почему донесения нашей разведки о России оказываются настолько несостоятельными. Фюрер недоволен результатами добывания разведывательной информации о положении в России и решительно настаивает на приведении внешнеполитической разведки в соответствие с требованиями войны.

– Господин рейхсфюрер, вы требуете от меня искренности, – Шелленберг был даже рад этому вопросу. Он давно хотел поделиться своими сокровенными мыслями с рейхсфюрером, но у того все не находилось времени на это. – Так вот я искренне отвечаю на ваш вопрос: потому что деятельность нашей разведки не развернута в таких масштабах, каких требует обстановка на фронте. Основной причиной этого является ограниченность наших возможностей в отношении оснащения и личного состава. Те несколько сотен людей, имеющихся в моем распоряжении, совершенно ничего не значат на фоне задачи подготовки огромного числа иностранцев, лингвистов и специалистов и серьезных нехваток технического оборудования. Подготовительные мероприятия и раньше не развертывались в достаточных масштабах, а наверстать то, что было упущено за несколько лет, сейчас и вовсе невозможно. Для борьбы с таким великаном, как Россия, необходима разветвленная агентурная сеть. Каналы связи, которые нам удалось проложить через Швецию, Финляндию, Балканы и Турцию, действуют неплохо, но их явно недостаточно для того, чтобы можно было гарантировать поступление достоверной информации, необходимой для составления общих обзоров обстановки, представляемых политическому и военному руководству страны. Да и находящиеся в России и других странах немецкие эмигранты, с которыми мы поддерживаем контакты, сообщают всего лишь разрозненные сведения и не в состоянии дать исчерпывающие данные, необходимые для перспективного планирования. О трудностях же разведки в ближнем тылу русских я докладывал вам и еще Гейдриху неоднократно. Сейчас, пользуясь случаем, хочу вам пожаловаться на своего нынешнего шефа.

Шелленберг посмотрел на Гиммлера. Тот кивнул и, сняв пенсне, начал протирать стекла.

Шелленберг продолжал:

– Помимо того, что наш штат и так недостаточен как в количественном, так и в качественном отношениях, так еще поступающие сверху непродуманные и противоречивые приказы усложняют процесс непрерывного совершенствования разведывательной работы. С другой стороны, следует принять во внимание, что мы постоянно сталкиваемся с детально разработанными и беспощадными ответными контрразведывательными акциями русской тайной полиции.

Гиммлер снова надел пенсне и минуту побарабанил кончиками пальцев по столу.

– Как идет операция «Цеппелин»? – прервал ход мыслей Шелленберга Гиммлер.

– Операцией «Цеппелин» занимается Второй отдел моего управления. В данный момент мы готовим массовую выброску групп военнопленных на парашютах в глубокий тыл русских. Нужно сказать, что они находятся на одинаковом положении с немецкими солдатами и носят форму вермахта, получают прекрасное питание и хорошо расквартированы. Для них организовываются демонстрации пропагандистских фильмов и поездки по Германии.

– Не слишком ли вы их балуете, бригаденфюрер? Где гарантия того, что они потом будут работать на нас, а не перебегут к русским, едва оказавшись за линией фронта?

– Пока они готовятся, рейхсфюрер, те, кто несет ответственность за их подготовку, имеют возможность при содействии осведомителей выявить их истинное лицо.

– Предположим. Дальше!

– Для выполнения плана по борьбе с русскими партизанами я сформировал в рамках операции три группы: южная, центральная и северная. В задачу этих групп входят диверсии, политическая подрывная работа, сбор информации, установление контактов с немецкими эмигрантскими кругами в России. Мы планируем перебрасывать их по всей линии Восточного фронта специально выделенными подразделениями люфтваффе, для чего мне нужно ваше содействие, рейхсфюрер.

Гиммлер утвердительно кивнул, начав грызть ноготь большого пальца левой руки.

– Основным средством связи для этих групп будут служить агенты-связники, засылаемые через линию фронта, и тайные радиопередатчики.

Шелленберг немного помолчал, давая возможность Гиммлеру переварить сказанное, затем снова поднял глаза на рейхсфюрера.

– Рейхсфюрер, разрешите мне несколько отвлечься от операции «Цеппелин» и доложить вам о некоторых моих умозаключениях по поводу партизанской войны?

Гиммлер на секунду перестал грызть ногти, выставил вперед свой короткий подбородок и внимательно посмотрел на Шелленберга, затем улыбнулся и кивнул.

– Я готов выслушать вас, Шелленберг, если это не отнимет у меня слишком много времени.

– Постараюсь быть кратким… Я докладывал эти свои соображения Гейдриху, но вы же знаете его отношение ко мне и моим идеям. Он даже как следует не выслушивал меня.

– Переходите к делу, Шелленберг, – Гиммлер начинал сердиться. Он предполагал, что Шелленберг снова вернется к началу сегодняшнего разговора.

– Да, рейхсфюрер, – виновато кивнул головой Шелленберг. – Так вот, я считаю, что любая партизанская война, любое растущее и активное движение сопротивления могут развиваться в широких масштабах лишь при наличии идеи или идеала, объединяющих партизан или участников движения сопротивления. Эта идея должна быть достаточно сильной для того, чтобы постоянно возбуждать энергию и решимость борцов. Конечно, необходимым условием для организации систематической партизанской войны являются боевая подготовка и высокое качество руководства, однако моральное состояние отдельно взятых бойцов является решающим фактором. Я лично интересовался всем этим, проведя несколько ночей за беседой с русскими офицерами и русскими агентами из института в Ванзее. Для меня стало ясно, что Сталин и другие русские вожди, используя партизанские части, систематически развивают ту форму войны, основой которой является ожесточенность, свойственная обеим воюющим сторонам. Русские пользуются жестокостью, с которой мы, немцы, ведем войну, в качестве идеологической основы действий партизан. Мои русские консультанты полагают, что Сталин фактически приветствует подобные немецкие мероприятия, и донесения, в достоверности которых я не сомневаюсь, подтверждают эту теорию. Вот, пожалуйста. – Шелленберг порылся в своей папке и тут же вынул нужный документ. – В одном из донесений говорится, что основной задачей партизанской борьбы является беспощадность сама по себе. Оправданными считаются любые меры, которые могли бы заставить население поддерживать эту борьбу. Совершавшиеся жестокости следует приписывать немецким захватчикам, чтобы тем самым заставить колеблющееся население включиться в активное сопротивление.

Шелленберг снова открыл свою черную кожаную папку со свастикой и положил перед Гиммлером несколько листов бумаги. Тот бегло пробежал по ним и отодвинул на край стола.

– Я не верю, что у русских вождей было достаточно времени или способностей для разработки столь сложных и дьявольских идей.

– Мои взгляды основываются на поступивших донесениях, рейхсфюрер, а также на мнении компетентных людей. Кроме того, русские вожди, по-видимому, гораздо лучше знают свой народ, чем мы, введенные в заблуждение собственной пропагандой о русском «недочеловеке».

Гиммлер вспыхнул, вскочил на ноги и нервно несколько раз прошелся по кабинету. Шелленберг тоже тут же встал и вытянулся в струнку.

– Смотрите, как бы Сталин не наградил вас медалью! – крикнул, не сдержавшись, Гиммлер. – Я гарантирую вам серьезные неприятности, Шелленберг, если вы будете продолжать отстаивать такие свои взгляды. Идите и крепко подумайте, хотите ли вы и дальше служить фюреру. А нагоняй по партийной линии я вам обещаю.

Шелленберг щелкнул каблуками, кивнул головой, выбросил руку вперед в нацистском приветствии и вышел.

3

29 мая 1942 года.

Подо Ржевом шли упорные бои. Ржевско-Вяземский выступ в обороне немецких войск, образовавшийся в ходе наступления советских войск в январе – апреле 1942 г. на западном направлении на 160 км в глубину и на 200 км по фронту, врезался в немецкие позиции. Именно этот мозоль и мешал гитлеровцам сделать новый рывок на Москву. Здесь было сосредоточено до двух третей войск группы армий «Центр». И немецкие войска прилагали все усилия для того, чтобы выровнять линию фронта, но Красная Армия уперлась. Советские войска воевали тогда с искренним самопожертвованием.

Короткая передышка между боями. Вдалеке слышны раскаты взрывов и короткие перестукивания пулеметчиков. В небе кружились самолеты. В расположение 1196-го полка 369-й стрелковой дивизии, удерживающего свои позиции, прибыло пополнение – несколько бойцов и сержантов пришло в изрядно поредевшую роту капитана Ускова. Сам капитан крепко пожал руку каждому прибывшему. В завершение сказал:

– Располагайтесь, товарищи, в землянках. Получите оружие и знакомьтесь с личным составом роты, с вашими новыми товарищами. Имейте в виду – много времени у вас не будет. Не сегодня завтра фашисты снова пойдут на наши позиции.

Новички разошлись. «Старики» сначала с недоверием отнеслись к ним, затем стали по одному приглашать в свои землянки. Некоторые собрались в круг и травили анекдоты и веселые истории. Кто-то отдыхал, лежа прямо на земле, на дне окопа, вытянув ноги и подложив под голову вещмешок. Дремал на дне окопа и сержант Таврин. Ему предстояло в ночь идти в разведку с группой бойцов. Он считался одним из лучших разведчиков в полку. Вновь прибывший сержант, пробираясь к назначенной ему землянке, не заметил лежавшего Таврина и наступил ему на ногу. Тот ойкнул и поднял голову.

– Извини, земляк, не заметил тебя, – сержант похлопал Таврина по плечу.

Взгляды их пересеклись, и оба вздрогнули. Они, кажется, узнали друг друга. Впрочем, Таврин быстро взял себя в руки и, отворачиваясь от сержанта, стал устраиваться на боку.

– Мне в ночь идти в разведку, понимаешь, – позевывая, произнес Таврин. – Вот и решил прикорнуть, пока тихо.

– И это правильно. Еще раз извини.

Сержант, переступив через Таврина, в задумчивости пошел к своей землянке. Но перед входом в нее остановился, почесывая затылок. Постояв немного, обернулся, пытаясь всмотреться в лежавшего на земле Таврина. Однако тот скрылся из его поля зрения. Сержант повертел головой: Таврин, словно видение какое, куда-то исчез.

– О чем задумался, сержант? – Старшина роты Кузьменко тихо подошел к сержанту сзади. – Много думать вредно, обеда не достанется.

Старшина толкнул сержанта в бок, протягивая тому котелок с дымящейся кашей.

– Спасибо, старшина, – сержант взял котелок, но глазами продолжал шарить по позиции. – Я и правда давно не ел.

Доев кашу, сержант направился к полевой кухне за кипятком и рядом с котлом снова увидел Таврина. Тот стоял к нему боком и, пожалуй, не видел его, поскольку доедал кашу и одновременно беседовал с кем-то из бойцов. И тут перед сержантом всплыли картины десятилетней давности.

Чирков жил в Саратове и работал инженером в саратовском Стройтресте. И вдруг всех служащих треста срочно созвали на собрание – на повестке дня был один-единственный вопрос: обсуждение и осуждение поступка бухгалтера Саратовского Стройтреста Петра Ивановича Шило, растратившего 1300 рублей государственных денег. Вот тогда Чирков впервые и увидел самого Шило, никогда прежде с ним не пересекавшегося. Шило ему тогда показался жалким, до конца униженным общественным собранием человеком. Он плакал, юлил, клялся вернуть эти деньги.

– Куда же вы потратили такую сумму? – строго спросил секретарь парткома Стройтреста.

– В карты проиграл, – после некоторого раздумья, с тяжелым вздохом произнес Шило. – Но клянусь вам, я верну деньги. Все до копейки.

– На твое счастье, товарищ Шило, ты не являешься членом партии, – снова сказал секретарь парткома. В противном случае ты бы уже здесь, на собрании, положил бы на стол свой партбилет.

Шило и в самом деле вернул казенные деньги, но… при этом ограбив ювелирный магазин. Милиция раскрыла преступление всего лишь через неделю. Разумеется, Шило арестовали и поместили в саратовскую тюрьму. Следствие длилось недолго, да и Шило признался в совершенном преступлении. Дело было передано в суд, но до суда так и не дошло, так как Шило умудрился сбежать – тогда весь Саратов шумел по этому поводу. Шило вместе с напарниками-сокамерниками удалось разобрать часть стены в тюремной бане, откуда они потом все и сбежали.

Убедившись, что он не ошибся, и стараясь не привлекать к себе лишнего внимания Таврина, сержант Чирков решительно направился к блиндажу командира роты. У входа в блиндаж его остановил часовой.

– Стой, куда!

– Мне нужно переговорить с капитаном.

– Всем нужно переговорить, но товарищ капитан занят.

– Слушай, ефрейтор, – сержант вплотную подошел к часовому и чуть ли не зашептал ему в ухо: – У меня действительно очень важное дело. Можно сказать, государственной важности.

– У вас у всех после обеда появляются дела государственной важности. Ты уже поел?

– Конечно, поел.

– Ну вот, видишь, – улыбнулся часовой. – А товарищ капитан еще не пообедал.

– Вы комсомолец, товарищ ефрейтор? – Терпение у сержанта заканчивалось, он боялся, что перепалка с часовым привлечет к ним ненужное внимание.

– А хоть бы и комсомолец. Какое отношение это имеет к моим нынешним обязанностям?

Часовой повысил голос. Сержант оглянулся вокруг, он боялся спугнуть Таврина, и хотел было уже повернуть назад, но в этот момент в дверном отверстии блиндажа появилось усталое, но спокойное лицо ротного.

– В чем дело, Рашидов?

– Вот, товарищ капитан, – ефрейтор указал автоматом на сержанта. – Говорит, что у него к вам дело государственной важности.

– Товарищ капитан, сержант Чирков. Разрешите обратиться! – сержант взял под козырек.

Ротный задержал взгляд на сержанте, словно бы определяя, правда ли у него дело государственной важности.

– Ну, пойдем, а то у меня чай простынет.

Капитан махнул рукой и исчез в блиндаже. Следом вошел сержант. Привыкнув к полутьме блиндажа, сержант заметил за столом, помимо капитана, еще и политрука роты.

– Ну, что у тебя там?

– Товарищ капитан, я, конечно, пока еще здесь человек новый. Только прибыл. Но мне показался странно знакомым один из ваших бойцов, которого я знаю не с лучшей стороны.

– Показался, или на самом деле знакомый? – поинтересовался политрук.

– Кажется, все-таки на самом деле.

– Кто такой и что за не лучшая сторона вашего с ним знакомства? – глотая горячий чай, спросил капитан.

– Шило.

– Где? – ротный, едва не пролив на себя кипяток, вскочил с табурета.

– Да нет, товарищ капитан, – успокоил командира сержант. – Фамилия этого бойца Шило.

– У нас нет бойца с такой фамилией, – политрук удивленно посмотрел на капитана Ускова. – Какое у него звание?

– По крайней мере, я видел его в форме рядового.

– Но в моей роте действительно нет бойца с фамилией Шило, – подтвердил сомнения политрука капитан.

– Но я знаю его именно под этой фамилией.

– Покажи мне его! – ротный решительно поднялся и направился к выходу.

– Но только чтобы он вас не видел, – вслед за командиром встал и политрук.

– Само собой, Егор.

Сержант с капитаном вышли из блиндажа. Чирков дважды обвел глазами бойцов и, не найдя старого знакомого, пожал плечами.

– Возьми бинокль, сержант.

Взяв бинокль из рук капитана, Чирков снова обвел глазами всю роту. Наконец остановился и отнял глаза от окуляр, передавая бинокль капитану.

– Вон тот, товарищ капитан. У дерева. Рядовой.

Командир роты приставил бинокль к глазам.

– Таврин. Петр, – ротный опустил бинокль и растерянно оглянулся на политрука. – До сих пор ничего странного я за ним не наблюдал. К тому же он один из лучших наших разведчиков. За одну операцию награжден орденом Боевого Красного Знамени.

– Он очень хитер и коварен, товарищ капитан, – упорствовал сержант.

– Ну-ка, пойдем назад, в блиндаж, и все по порядку доложишь, – Усков повесил бинокль на грудь и развернулся на сто восемьдесят градусов. – Рашидов, ко мне никого не пускать!

– Есть, товарищ капитан!

– Сержант Таврина опознал, – обратился ротный к политруку.

Тот кивнул и жестом указал Чиркову на свободный табурет.

– Садитесь, товарищ сержант, и расскажите нам все, что вы знаете о Таврине.

– Я этого… человека знаю, как Петра Ивановича Шило. – Сержант поправил пилотку и сел. – Я еще в 1932 году работал в стройтресте в Саратове. Инженером. Так вот Петр Иванович Шило работал там бухгалтером. И был арестован, насколько я знаю, за растрату крупной суммы государственных денег. Получил большой срок… Вот, собственно, и все, что я знаю. Конечно, может, он и отсидел ему положенное и снова стал честным человеком. Но, как мне кажется, честный человек не стал бы скрываться под чужой фамилией.

– Вам правильно кажется, товарищ Чирков. – Политрук встал и сделал несколько шагов по блиндажу. – Вы комсомолец?

– Я член партии с 1939 года.

– Я благодарю вас, коммунист Чирков. Вы можете быть свободны.

– Только одна просьба, сержант, – притормозил собравшегося было выходить сержанта капитан. – О том, что вы нам только что рассказали, никому ни слова.

– Я прекрасно все понимаю, товарищи. Я даже постараюсь не попадаться на глаза этому Шило-Таврину.

– А за это вы вдвойне молодец. – Ротный протянул сержанту руку для прощания.

Сержант козырнул и, пожав руку еще и политруку, вышел из блиндажа. Политрук с ротным переглянулись.

– Что будем делать, Егор?

– Нужно немедленно сообщить в Особый отдел, – решительно произнес политрук.

– Да, но Таврин сегодня в ночь должен идти в разведку.

– А вот это даже еще лучше. Пусть думает, что мы ничего о нем не знаем.

– Ты прав, – немного подумав, согласился капитан. – А особисты за это время проверят данные о нем. Ведь в жизни мало ли что бывает. Может, и обознался Чирков.

4

Начальник Особого отдела полка майор Смирнов, выслушав капитана Ускова, немедленно связался с органами НКВД с просьбой поднять архивы и проверить данные о Таврине-Шило. Получив необходимые сведения, отправился на доклад к командиру полка.

– Этому сержанту, который узнал бандита, медаль давать нужно.

– Будь моя воля – дал бы, – согласился с особистом комполка. – Но сейчас главное – не спугнуть его прежде времени… А что, действительно опасный преступник?

– Вор-рецидивист. Причем живущий сейчас под чужой фамилией.

– Я вас слушаю, Иван Петрович.

Особист Смирнов положил перед собой планшет и вынул оттуда сложенные вдвое листы, исписанные крупным почерком. Надев на нос очки, стал читать:

«Таврин, он же Шило Петр Иванович, 1909 года рождения, уроженец села Бобрик Нежинского района Черниговской области Украинской ССР, русский. Отец – кулак, расстрелянный красноармейцами в 1918 году. В 1931 году Шило, скрыв свое социальное происхождение, устроился работать бухгалтером в строительный трест города Саратов. В 1932 году арестован за растрату крупной суммы государственных денег, но из-под стражи бежал. Впрочем, на свободе пробыл недолго. Проживал он под разными фамилиями на Украине, в Ташкенте, в Башкирии…

В 1934 году снова попал за решетку и снова за растрату денег. И опять ему удалось удачно бежать из мест лишения свободы. В 1936 году его осудили в третий раз по все той же статье – за растрату. И снова – побег. Перед войной, работая заведующим нефтескладом на станции Аягуз Туркестано-Сибирской железной дороги, в очередной раз прихватил крупную сумму денег и бежал…»

– Хм! – недоумевающе покачал головой комполка. – Только враги народа или диверсанты могли принимать на работу такого закоренелого преступника. Тем более, насколько я понимаю, он все время действовал под своей настоящей фамилией?

– Совершенно верно! Только в 1939 году Шило по фиктивным справкам получил совершенно чистые документы на имя Петра Ивановича Таврина. Объявленного во всесоюзный розыск рецидивиста и беглого заключенного Шило больше не существовало. Под этой же, новой, фамилией его осенью 1941 года призвали в армию.

– Более того, совсем недавно мы его приняли кандидатом в члены ВКП(б), – сокрушенно покачал головой подполковник. – У меня будет разговор на эту тему с полковым комиссаром.

– Мне доложили, что Шило-Таврин в эту ночь должен идти в разведку. Я предлагаю, пока его не трогать, но командиру разведотряда строго приказать следить за каждым движением преступника.

– А завтра утром, тотчас же по возвращении из разведки он должен немедленно явиться в Особый отдел дивизии, – подкорректировал командира полка майор Смирнов. – Вот только как бы он чего не предпринял за эту ночь? Я бы все-таки его задержал уже сейчас.

– Да не успеет он ничего предпринять, – спокойно произнес комполка. – Бойцы уходят в разведку, – посмотрел на часы, – через двадцать пять минут. С другой стороны, не так много в роте Ускова опытных бойцов, чтобы можно было безболезненно кого-то из них заменить. Ведь скажу откровенно, я долго беседовал с ротным, и он уверял меня, что до сих пор никаких замечаний и странностей за Тавриным не числилось. Может, перевоспитался? Все-таки война меняет характеры людей.

– А может, притаился?

Особист Смирнов вышел из крестьянского дома, где расположился штаб полка, и направился к себе. Навстречу ему быстро шел вестовой. Остановившись метрах в двух от особиста, вестовой приложил руку к козырьку.

– Товарищ майор, разрешите доложить.

– Что у вас, ефрейтор? – не останавливаясь, спросил Смирнов.

– По вашему приказу задержан красноармеец Ермолов.

– Где он? – тут же оживился майор.

– Дожидается в Особом отделе.

Смирнов ускорил шаг и вскоре вошел в избу, отданную Особому отделу полка. В небе загудели самолеты, тут же заработали зенитчики. Увидев своего начальника, вытянулся по стойке «смирно» его заместитель, капитан Васильев. Махнув рукой, Смирнов прошел в свою комнату, и туда тут же ввели бледного, со следами побоев на лице, без ремня и в гимнастерке навыпуск рядового красноармейца.

Особист сел за стол, вытащил из планшета мятый листок бумаги, стал читать:

– «Дорогая Надя и детки!

Сообщаю, что я жив и здоров. Наконец появилось свободное время, когда могу сесть и написать вам, мои дорогие, письмо.

Обстановка на фронте стала улучшаться. Наконец-то проявился просвет. Мы начали выходить из окружения, образовавшегося в форме бутылки, горлышко которой выходило к Новгороду… В батальонах потери исключительно велики и ничем не оправданы. Исключительно наши неудачи объяснить можно тем, что у нас на передовых позициях мы не видим ни одного нашего самолета, ни одного нашего танка, а у немцев самолетов – как рой пчел, танков не сосчитать. Разве можно устоять перед такой техникой врага?..

Командование наше стоит не на должной высоте, оно первое бросается в панику, оставляя бойцов на произвол судьбы. Относятся же они к бойцам, как к скоту, не признавая их за людей, отсюда и отсутствие авторитета их среди бойцов…»

Смирнов оторвал глаза от письма и оценивающе посмотрел на невысокого красноармейца.

– Подойди сюда! – приказал он Ермолову.

Красноармеец осторожно подошел к столу, часто моргая глазами. Особист протянул ему навстречу руку, в которой был зажат листок с письмом.

– Ты писал?

Красноармеец, вытягивая шею, всматривается, начинает шевелить губами.

– Мое письмо, – кивнул головой Ермолов.

– Что же ты, сука, своих родных обманываешь? Ты что, близорукий? Не видишь ни наших танков, ни наших самолетов?

– Я писал правду, – опустив голову, произнес рядовой.

– Ты – паникер и предатель! – неожиданно закричал Смирнов. – Тебе не нравятся твои командиры?

– Я писал только своей жене и детям, – упрямо твердил свое Егоров. – Они должны знать правду.

Особист вышел из-за стола, подошел вплотную к красноармейцу.

– С кем еще ты беседовал на эти темы?

– Ни с кем. Даже о том, что я написал такое письмо, не знал никто… – Рядовой исподлобья взглянул на майора, – кроме вас.

Особист Смирнов ударил Ермолова наотмашь кулаком по лицу и закричал:

– Врешь, сволочь! Я тебя под трибунал отдам, знаешь ли ты это?

– Я ни с кем на эти темы не разговаривал, – с трудом удержавшись на ногах, снова ответил Ермолов.

Особист обошел вокруг Ермолова, сложив руки на груди, подошел к двери, открыл ее.

– Уведите арестованного!

Вошел часовой, сурово глянул на Ермолова. Тот послушно, заложив руки за спину, покинул комнату. Едва они ушли, заглянул капитан.

– Что с ним делать, Иван Петрович?

– Под трибунал! Статья 58, пункт 10 и расстрелять на хрен.

– Слушаюсь! – Капитан взял под козырек и выскочил наружу, догоняя часового.

5

30 мая группа из четверых бойцов роты Ускова во главе со старшиной Кузьменко покинула расположение части и исчезла в ночной мгле. Ночь была беззвездной, а значит, и вероятность попасться на глаза врагу уменьшалась. Перед выходом, капитан лично пожал каждому бойцу руку и похлопал по плечу.

– Личные документы все сдали?

– Так точно, товарищ капитан. Лично проверил, – заверил Кузьменко.

– Хорошо, Кузьменко. – Усков еще раз окинул взглядом бойцов, чуть дольше задержавшись на Таврине, обнял Кузьменко за плечи и отвел немного в сторону. – Глаз не спускай с Таврина.

– Вы же знаете, мне два раза приказывать не нужно, – так же тихо ответил старшина.

– Желаю успеха, товарищи! – капитан снова повернулся к разведчикам. – И главное, всем вернуться живыми и невредимыми. У нас еще с вами впереди бои за Берлин.

– Мы же все понимаем, товарищ капитан!.. Мы только туда и обратно!.. Не впервой!

Бойцы по одному уходили. Предпоследним шел Таврин. Пожимая ему руку, ротный слегка задержал его.

– Товарищ красноармеец, не знаю почему, но мне передали приказ, согласно которому вам нужно завтра утром, по возвращении с задания, срочно явиться в Особый отдел дивизии.

Таврин вздрогнул, но темнота скрыла его волнение. Как же сглупил Усков, предупредив его об этом. А может, капитан и хотел его предупредить?

– Какие вопросы, командир, – постарался улыбнуться Таврин. – Вернусь с задания и тут же лечу в штаб дивизии.

Усков, глядя ему в глаза, спросил:

– Не носил ли ты когда-либо фамилию Шило?

Таврин выдержал прямой взгляд ротного, ни один мускул на его лице не дрогнул.

– Никак нет, товарищ капитан! Всю жизнь ношу фамилию Таврин, которой и горжусь.

– Ну, удачи! – Усков с облегчением выдохнул и хлопнул Таврина по плечу.

Таврин ускорил шаг, догоняя товарищей.

«Заложил все-таки, сука! – Таврин почувствовал себя загнанным волком. – Как же, дождетесь вы меня в вашем Особом отделе. Видимо, пора! Больше такого случая не будет».

Дозор медленно, но верно продвигался к линии фронта, находившейся в нескольких сотнях метров от их позиции. А оттуда и до Ржева, цели их задания – рукой подать. Таврин внимательно смотрел по сторонам. Угловым зрением видел, что старшина время от времени посматривает в его сторону. Но вот впереди послышалась немецкая речь. Разведчики напряглись.

– Ложись! – шепотом скомандовал старшина.

Все тут же залегли, сняв с предохранителя автоматы ППШ.

Таврин понял, что, если сейчас он не воспользуется представившейся возможностью, потом может быть поздно. Он стал медленно отползать назад, к заранее выбранному толстому дереву, росшему метрах в двадцати в стороне от залегших красноармейцев. Закинув автомат за спину, стараясь не дышать, Таврин все ближе и ближе подползал к намеченной цели. Товарищи не обращали на него никакого внимания, поскольку голоса немецких дозорных не удалялись, к тому же вдалеке показались фары двух ехавших мотоциклов. Поравнявшись с немецким дозором, мотоциклисты остановились. Переговорили накоротке. Уехали.

Таврин был уже за деревом. Поднялся, отряхнулся, поправил автомат и двинулся в том направлении, куда уехали мотоциклисты и откуда шел немецкий дозор. От своих однополчан он оторвался довольно далеко, чтобы не бояться их. Теперь самое главное – как лучше преподнести себя немцам. Он задумался и вздрогнул от хрустнувшей под подошвой его сапога ветки. В этот же самый миг совсем рядом от него прозвучал окрик немецкого часового.

– Хальт!

Таврин от неожиданности даже присел, но тут же взял себя в руки и вышел из-за укрытия, подняв руки.

– Я сдаюсь! Их эрфангенгебен!

Часовой направил на Таврина луч довольно мощного фонарика. Яркий свет осветил Таврина снизу вверх. Когда луч света дошел до его лица, Таврин прикрыл глаза ладонями.

– Хенде хох!

– Так свет-то убери с глаз.

Таврин снова поднял руки вверх и тут же зажмурил заслезившиеся от яркого света глаза. Немец опустил луч на автомат ППШ, висевший на груди у Таврина.

– Ваффен! Лёз! Оружие! – командовал часовой.

– Пожалуйста, битте! – Таврин тотчас же снял с груди автомат, положил его на землю и ногой подтолкнул к немцу. – Я бы хотел поговорить с вашим офицером. Цу дойче официр, битте.

Часовой, выставив в сторону Таврина свой автомат, осторожно наклонившись, поднял с земли автомат Таврина, повесил его себе на плечо. После этого почти вплотную приблизился к Таврину и ткнул в его грудь стволом автомата.

– Лёз! Шнелль!

Таврин пошел в указанном немцем направлении. Часовой на расстоянии вытянутой руки следовал за ним, изредка командуя: налево, направо, быстрей.

6

Таврин стоял навытяжку перед немецким капитаном, представляющим Особый отдел сухопутной дивизии, который сидел за столом и внимательно несколько минут изучал пленного. Его удивительно благородное лицо почему-то сразу стало симпатичным капитану. Он неосознанно даже залюбовался этим русским.

– Ваше имя, отчество, фамилия, – наконец спросил особист.

– Таврин Петр Иванович, 1909 года рождения. Капитан Красной Армии. Уходя в разведку, специально переоделся в форму рядового. Я сын полковника царской армии Российской империи, расстрелянного большевиками в 1918 году. Прошу заметить – добровольно сдался в плен со своим оружием. До войны работал начальником Туринской геолого-разведочной партии.

Возможно, это благородство в лице и является результатом его происхождения. Если, конечно, этот русский не врет – подумалось немцу.

– Значит, вы – сын полковника царской армии – воевали в рядах Красной Армии, расстрелявшей вашего отца?

– Я добровольно записался в Красную Армию, имея в виду далеко идущие планы перехода на сторону армии Третьего рейха.

– Как же вы намеревались перейти на сторону вермахта, стреляя при этом и, возможно, убивая его солдат?

– Никак нет, господин капитан. Ни разу я не применял свое оружие против немецких солдат.

– Но вы же ходили в бой?

– Так точно, ходил.

– Как же можно ходить в бой и не стрелять в противника?

– А я не высовывался, – ухмыльнулся Таврин. – Отсиживался за спинами других. Я же, пусть и младший, но офицер. Да и стрелял всегда в воздух.

– И ваши особисты всегда относились к этому спокойно?

– Я по натуре очень хитрый человек, господин капитан. Если меня энкавэдэшники не смогли раскусить за двадцать пять лет советской власти, то уж один год я как-нибудь смог.

Капитан что-то записал в свою тетрадь и поставил, Таврин заметил это по движению руки, большой знак вопроса. Затем снова поднял голову и посмотрел в глаза пленному.

– Цель вашего перехода на сторону вермахта?

– Я ненавижу большевиков, ненавижу советскую власть. Они переломали всю мою жизнь. У меня даже семьи нет, родственников нет. Я – один на всем свете. И я хочу очистить Россию от всей этой коммунистической нечисти.

– Вы понимаете, что теперь вам пути назад нет?

– Отлично понимаю, господин капитан.

– И вы предпочтете немецкий лагерь для военнопленных, куда вас в любом случае направят сначала, возвращению на родину?

Таврин опустил голову, какое-то время стоял молча, затем заговорил несколько неуверенно:

– Я виноват, господин капитан. Я не всю правду вам сказал. Я четыре года отсидел за свое прошлое в большевистском концлагере, – Таврин поднял голову и поймал на себе цепкий взгляд немецкого капитана. – Поэтому, думаю, того, что я пережил там, ни одному другому концлагерю даже не снилось. Я уже ничего не боюсь. И уверяю вас, господин капитан, я еще смогу принести пользу Третьему рейху. Готов к любой работе.

Капитан нажал на кнопку звонка под крышкой стола, тут же появился часовой.

– Уведите пленного.

В середине июня Таврина переправили в Восточную Пруссию, где в средневековой Лётценской крепости был устроен лагерь для советских военнопленных. Уголовное прошлое Таврина, точнее, склонность к воровству и шулерству при игре в карты, и там сказалось. Однажды его поймали на воровстве – в бане вытащил из кармана одного из бывших офицеров деньги. Поскольку его поймали на месте преступления с поличным, Таврин лишь виновато улыбнулся:

– Простите, ребята! Я думал, что это папироски, уж очень покурить хочется.

– Еще раз что-нибудь стащишь – побьем! – пригрозили сразу трое военнопленных, в числе которых был и пострадавший.

Его все-таки побили, но не за воровство, а за шулерство при игре в карты, вырезанные одним из заключенных. Он затаил обиду, пожаловался капо-надзирателю. Капо предложил ему защиту за услугу. Но какая могла быть услуга в лагере? Естественно, стукачество и работа в качестве «подсадной утки». За это его перевели на легкую работу – набивать номера на жетоны военнопленных. Впрочем, и это длилось недолго – его застукали за тем, что он воровал в каптерке картошку и вермишель, а потом нагло поедал все это на глазах голодных товарищей. Его оттуда выгнали, но никак не наказали – немцы просто закрывали глаза на эти шалости Таврина – он отрабатывал свое другим.

В Лётцене Таврин познакомился с генералом Красной Армии, бывшим членом Военного Совета 32-й армии Жиленковым, будущим соратником генерала Власова и идеологом Русской освободительной армии.

В 1929 году 19-летний бывший воронежский мальчишка-беспризорник Жорка Жиленков вступил в ВКП(б) и к тридцати с небольшим годам сделал неплохую партийную карьеру – сначала с 1934 по 1938 год работая директором ФЗУ завода «Калибр», а затем став секретарем райкома партии Ростокинского района Москвы, в котором в то время было около четырехсот тысяч жителей, а также множество крупных индустриальных предприятий и учебных заведений. Являлся членом Московского городского комитета ВКП(б) и кандидатом в члены ЦК ВКП(б). Награжден орденом Трудового Красного Знамени. В Красной Армии с 1941 года. Носил звание бригадного комиссара и являлся членом Военного совета 32-й армии. В начале октября 1941 года получил приказ командующего Западным фронтом Конева передислоцировать штаб и сопутствующие части войск в район Можайска. К моменту получения приказа армия уже была окружена. Управлению штаба армии Жиленковым был дан приказ выходить на Вязьму. 7 октября 1941 года попал в окружение под Вязьмой. 14 октября, севернее райцентра Волостопятница, вместе с группой работников штаба генерал Жиленков добровольно сдался в плен. Звание, фамилия и имя были им первоначально скрыты, и, как ни странно, вполне успешно. С ноября сорок первого под видом шофера Максимова он служил в германской 252-й пехотной дивизии. Участвовал в сопротивлении, устраивая диверсии в тылу германских войск группы армий «Центр». Однако в мае 1942 года судьба его круто изменилась. Во время подготовки взрыва армейского склада под Гжатском Жиленков был опознан и предан лесником Гжатского лесничества Черниковым и арестован немцами.

На первом же допросе он открыл свое истинное имя и звание в Красной Армии и изъявил готовность сотрудничать с немцами. В мае 1942 года Жиленков составил план создания на оккупированной немцами территории русского правительства, в котором предусматривалась организация борьбы против советской власти. После допроса был направлен в ставку Главного командования сухопутных войск Германии в Ангенбург-Лётцен, где беседовал с полковником Ронне. Именно в Лётцене Жиленков оказался соседом по нарам Петра Таврина. По ночам, прислушиваясь к шуму дождя за стенами барака, осторожно вели они прощупывающие разговоры. Когда Жора однажды простудился и серьезно занемог, Таврин отпаивал его горячим кипятком. И именно в этом лагере и начал Жиленков обрабатывать военнопленных, и именно там он написал свою антисоветскую брошюру под названием «Первый день войны в Кремле».

Вскоре, правда, москвич Жора исчез из лагеря, не попрощавшись с дружком Петром. Встретил его Таврин год спустя и уже совсем в другом качестве.

Спустя месяц Жиленкова переводят на службу в отдел военной пропаганды вооруженных сил германской армии, где он редактировал брошюры и листовки, которые распространялись на фронте и в тылу действующих советских войск, а также основал и редактировал газеты «За мир и свободу» и «Воля народа». В августе он был переведен в бригаду русской национальной народной армии (РННА), дислоцировавшуюся в местечке Осиндорф (80 километров от Смоленска), где формировалась «русская народная национальная армия» (РННА), на место начальника организационно-пропагандистского отдела. Командиром РННА был назначен Боярский. Вначале «армия» представляла собой группу разведывательно-диверсионных отрядов, но к концу 1942 года она насчитывала уже до полутора тысяч человек и занималась подавлением партизанского движения в районе Березино. Когда командующий центральной группой войск фельдмаршал фон Клюге приказал РННА обозначиться в районе Великих Лук для участия в деблокировании окруженной там группировки, Боярский и Жиленков отказались выполнить этот приказ, ссылаясь на то, что их солдаты еще не подготовлены для сражения с регулярными частями Красной Армии. Жиленков и Боярский были арестованы и приговорены к расстрелу, но по ходатайству полковника генерального штаба Ронне взяты на поруки. Жиленков был направлен в отдел пропаганды вооруженных сил Германии в распоряжение генерала Власова, где и начал издавать газету «Доброволец», предназначенную для русских, служивших в вермахте, и распространявшейся также среди военнопленных.

В феврале 1943 года Жиленков был в группе военнопленных генералов (Власов, Малышкин, Благовещенский), обратившихся к германскому командованию с предложением о создании «Русской национальной армии». В апреле 1943 года был послан в Псков для формирования так называемой гвардейской ударной бригады РОА, которая, как считается, без малого в полном составе перешла на сторону партизан.

7

Капитан-особист Васильев, заместитель начальника Особого отдела полка, вошел в комнату в обычном одноэтажном доме, стоявшем на окраине городка, где устроил свой кабинет майор Смирнов. Тот в это время, поглаживая затылок и в отдельные моменты какие-то строчки подчеркивая карандашом, заканчивал читать подготовленную ему на подпись совершенно секретную докладную записку начальнику управления контрразведки армии:

«Отделением военной цензуры НКГБ 1196-го полка за 30 и 31 мая процензурировано исходящей корреспонденции 136 писем, из них двадцать на национальных языках народов СССР. Из общего числа проверенной корреспонденции обнаружено отрицательных высказываний 5, относящихся к жалобам на недостаток в питании и отсутствие табака. Вся остальная корреспонденция в количестве 131 письма патриотического характера, отражающая преданность нашей Родине и любовь к Отечеству.

Бойцы и командиры горят желанием немедленно вступить в решающее сражение с ненавистным врагом всего прогрессивного человечества. В письмах выражают ненависть к фашистским войскам германского империализма, готовы отдать свою жизнь за дело Коммунистической партии и Советского правительства. Применить на деле мастерство, выучку и силу грозного оружия, созданного тружениками социалистического тыла.

Выдержки из писем, идущих из армии в тыл, отражающих патриотические настроения, приводим ниже:

«Здравствуйте, мои любимые: мамаша, Лидушка, Ванечка и Вовочка! До вчерашнего письма мне хочется добавить, что я сейчас рад и счастлив, наконец, моя неугомонная душа дождалась своего раздолья. Сегодня началось на нашем участке наступление. Мы скоро будем вести бои. Радость очень велика и благородна. Мне давно хотелось присоединить свою ненависть и силу к товарищам, которые будут, как и я, громить врага. Пожелайте мне удач…»

Отправитель: Ольшанский.

Получатель: Тбилиси, Ольшанская.

«Здравствуйте, дорогая мама Наталья Васильевна!.. Сегодня, 30 мая, там, где стоял мой батальон, немец перешел в наступление, пускает сотни самолетов и танков. Но, дорогая, не беспокойтесь, это не 1941 г. Уже с первого часа они почувствовали силу нашего оружия. Наши самолеты грозной тучей обрушились на него, и вот, когда я пишу это письмо, воздух наполнен гулом моторов наших самолетов. Бои, мама, будут очень серьезные, но особенно не беспокойтесь, жив буду – буду героем, а убьют, ничего не поделаешь. Но верь[те] мне, мама, седин Ваших я не опозорю…»

Отправитель: Муратов.

Получатель: Рязанская обл., Тумский р-н, Муратова.

«Здравствуйте, папаша и мамаша! Я жив и здоров. 29 мая пошел в бой. Немца прогоним. До свидания. Крепко целую Федор…»

Отправитель: Федоров.

Получатель: г. Москва, Федоров»…

Увидев вошедшего зама, Смирнов закрыл папку и вопросительно посмотрел на капитана.

– Товарищ майор, доставили старшину Кузьменко.

– Ага, очень хорошо. Давай его сюда! – оживился Смирнов, отложив газету в сторону.

– Слушаюсь!

Он вышел, но через несколько секунд вернулся, толкая перед собой старшину. Тот был без ремня, в гимнастерке навыпуск. Васильев остался в комнате.

– Ну что, сволочь! Где твой приятель? – Смирнов прикуривает папиросу от зажигалки, сделанной из пустой гильзы, пуская дым в сторону Кузьменко.

– Я не понимаю, о чем вы, товарищ майор?

– Ты все прекрасно понимаешь. Тебе было приказано глаз не спускать с Таврина? Было или нет, отвечай!

– Так точно, было.

– Ну, и где же Таврин?

– Не могу знать, товарищ майор, темно было. Видимо, отстал.

– Тем не менее темнота не помешала тебе взять языка, – вставил свое слово капитан Васильев.

– Отстал?! – не обращая внимания на слова своего заместителя, взвизгнул Смирнов. – Почему никто другой не отстал?

– Я сам не пойму, как это случилось, – ответил старшина растерянно, опустив голову. – Я постоянно следил за ним до тех пор, пока впереди не показались немцы… В конце концов, помимо разведки, главной нашей задачей было достать языка, и мы ее выполнили.

Майор подошел к Кузьменко, взял обеими руками его за петлицы, некоторое время смотрел на него в упор ненавидящим взглядом, затем резко наотмашь ударил его по лицу. Кузьменко отступил на два шага назад, в негодовании сжал ладони в кулаки, при этом капитан Васильев вынул из кобуры пистолет, готовый в любую минуту выстрелить. Однако Кузьменко лишь спокойно вытер кулаком потекшую из разбитой губы кровь и сплюнул ее на пол.

– Не тебе определять, какая задача главнее. Для этого есть командиры. Или ты не знаешь, что такое приказ?

Старшина вдруг осознал, что ему уже отсюда не выбраться, он сразу как-то раскрепостился, словно сбросив с себя оковы, и смело посмотрел в глаза особисту.

– Я – лучший разведчик в полку. И что такое приказ, я прекрасно знаю. Мое дело – разведка. Ловить шпионов – это ваша задача.

– Что-о?! – закричал Смирнов. – Так ты еще хамишь?

Он снова ударил Кузьменко, на сей раз тот не удержался на ногах и упал, но быстро поднялся, держась за скулу.

– Расстрелять подонка! – Смирнов повернулся к капитану, а затем пошел на свое место за столом.

– Есть! – козырнул капитан.

– Лично расстреляй и доложи.

– Слушаюсь! Пошли!

Капитан дулом пистолета подтолкнул к двери старшину. Они вышли на улицу. Навстречу им шел командир полка. Ничего не понимая, подполковник удивленно посмотрел на капитана, затем перевел взгляд на старшину.

– Прощайте, товарищ подполковник! – старшина поднял голову на комполка и с дрожью в голосе начал прощаться. – Оказывается, лучший разведчик полка – враг народа, пособник шпиона. Так-то, а вы и не знали. Ха-ха!

– Молчать, сволочь! – капитан-особист ударил Кузьменко в спину дулом пистолета. – Пошел вперед!

– Капитан, отставить! – приказал подполковник. – Кто приказал?

– Майор Смирнов, – держа под прицелом Кузьменко, ответил особист.

– Вы соображаете, что вы делаете? Отпусти его, я приказываю.

– Не имею права, товарищ подполковник.

– Что-о? Да знаешь ли ты, что за отказ подчиниться приказу я тебя… – комполка потянулся за кобурой.

В этот момент, услышав шум, в окно выглянул Смирнов. Увидев командира полка, майор, схватив фуражку и на ходу надевая ее, тут же выскочил на улицу.

– Товарищ подполковник, сержант Кузьменко – пособник немецкого шпиона Таврина-Шило, или как там его еще. Я приказал капитану расстрелять мерзавца.

– Как расстрелять? – комполка растерялся. – Без суда и следствия? Ведь это же лучший разведчик полка.

– Какой суд, Сергей Иванович? По условиям военного времени и правом, данным нам указом Верховного главнокомандующего…

Комполка берет под локоть Смирнова и отводит немного в сторону. Капитан, держа под дулом пистолета сержанта Кузьменко, молча ждет дальнейших указаний.

– Верховный главнокомандующий, – негромко выговаривал особисту подполковник, – не подписывал указ о расстреле безвинных, к тому же лучших бойцов, Иван Петрович. Это же армия, майор. В ней есть своя субординация, определенные принципы и правила.

– Да, да, совершенно верно. Точно так же, как есть свои определенные правила и принципы у Особых управлений. И потом, Сергей Иванович, зачем вы суете нос, куда не следует? Неужели хотите повторить судьбу старшины Кузьменко?

Комполка вздрогнул и внимательно посмотрел на особиста. Взгляды их встретились.

– Что ты детям после войны расскажешь, что на фронте делал? – вызывающе спросил подполковник. Разумеется, ответа на свой вопрос он не ждал и не дождался.

Они смотрели друг другу в глаза, казалось, целую вечность. На лице у комполка заходили желваки. Смирнов, наконец, отвел глаза и, обойдя комполка, остановился в нескольких шагах от него.

– Капитан, выполняйте мой приказ! – отдал команду Смирнов и направился к себе.

– Слушаюсь, товарищ майор, – облегченно вздохнул капитан.

8

Лето 1942 года, как и все последние годы, выдалось в Берлине жарким. Дыхание войны сюда докатывалось редко: союзная авиация хоть и бомбила нацистскую столицу, но берлинцы научились воспринимать эти бомбежки спокойно и даже не все во время воздушной тревоги прятались в бомбоубежища. В общем, жизнь продолжалась. А в маленьком, уютном кабаре под названием «Фантазия», что на окраине Берлина, и вовсе била ключом.

За одним из столиков устроилась хозяйка кабаре, стройная, средних лет шатенка – фрау Зайферт. Она любила быть всегда в центре внимания. И ей льстило, что в последнее время к ней все чаще стали наведываться офицеры разных родов войск перед отправкой на фронт. Здесь, подальше от центра, у них было больше шансов остаться не замеченными от всевидящего начальственного ока. А разрядка боевым офицерам вермахта была необходима – в последнее время дела на фронте складывались не совсем так, как планировал фюрер и как того хотелось бы стратегам из германского Генштаба.

Вот и сейчас рядом с прелестной хозяйкой кабаре сидело сразу несколько офицеров разных родов войск, уже в изрядном подпитии. На сцене выступал кордебалет – молодые женщины и мужчины, – танцевавший фокстрот. Зал практически заполнен и военными, и гражданскими лицами. Все завороженно смотрят на сцену, кое-кто сопровождает зрелище закуской и выпивкой.

Сидящий за одним столом с фрау Зайферт подполковник сухопутных войск негромко стучит кончиком ножа по фужеру, который затем слегка приподнимает.

– Господа! Я предлагаю очередной тост за нашу очаровательную хозяйку и за то, что она скрашивает наши суровые военные будни своим замечательным заведением, куда можно прийти отдохнуть и немножко расслабиться.

Сидящий слева от него майор также поднимает фужер.

– За это нельзя не выпить. Ваше здоровье, фрау Зайферт!

– Прозит! – присоединяется к товарищам подполковник люфтваффе Гельмут Фирус.

Все поднимают свои бокалы и устремляют слегка замутненные алкоголем взоры на фрау Зайферт, после чего степенно, с чувством собственного достоинства, пьют вино.

– Спасибо, господа! – фрау Зайферт улыбнулась во весь рот, обнажая два ряда ровных белых зубов. – Мне тоже доставляет огромную радость, что вы посещаете мое маленькое заведение. Благодаря вам оно и живет.

– Получается замкнутый круг, господа, – подхватил эти слова подполковник сухопутных войск. – Заведение фрау Зайферт живет благодаря нам, а мы живем благодаря заведению фрау Зайферт.

Все четверо весело, непринужденно смеются.

– Господа, я предлагаю всем выпить за этот волшебный замкнутый круг, – предложил майор.

– Превосходный тост, майор! – согласился подполковник люфтваффе. – Наливайте вино.

Пока майор разливал вино в фужеры, к столику подошел эсэсовский лейтенант по имени Вилли, круглолицый и губастый. В руках у него был роскошный набор французских духов. Кордебалет завершил свой танец, и конферансье объявил следующий номер. На сцену выбежала маленькая, но пышнотелая певичка.

– Господа офицеры! – заговорил Вилли. – Позвольте мне, пока вино льется в фужеры, на секунду отвлечь внимание вашей хозяйки.

– Валяйте, лейтенант, если только на секунду, – подполковник люфтваффе покосился на сверток.

– Благодарю, господин подполковник. – Вилли лихо щелкнул каблуками. – Фрау Зайферт, три дня назад я вернулся из командировки в Париж, и, на правах постоянного посетителя вашего замечательного заведения, я хотел бы преподнести вам вот этот набор лучших парижских духов. Поверьте мне, я совершенно искренне влюблен в вас до обожания.

Растроганная фрау Зайферт встала и приняла подарок. Вилли при этом поцеловал ей руку, щелкнул каблуками, кивнул в приветствии головой другим офицерам, выкинув руку вверх в нацистском приветствии, и удалился. Фрау Зайферт даже раскраснелась от удовольствия.

– Что за прелесть этот Вилли. Вечно он меня балует.

– Ну да, пока пехота копается в дерьме, извините за правду фрау, СС может себе позволить разъезжать по Парижам в командировки, – раздраженно произнес подполковник сухопутных войск.

– Не будем о грустном, господа. Фужеры уже наполнены, – попытался поднять настроение майор.

Глава третья

1

6 ноября 1942 года. Москва.

Поздний вечер. Морозно. В воздухе кружатся снежинки. Красная площадь пустынна и тревожна. Рубиновые звезды прикрыты брезентом, дабы не привлекать внимание вражеской авиации. Кроме того, в небе над площадью постоянно барражировали дирижабли.

На Лобном месте прячется мужчина в тулупе и шапке-ушанке. Это – Савелий Дмитриев, дезертировавший из Красной Армии и перешедший на сторону немцев. Периодически он выглядывает из укрытия и посматривает в сторону Спасских ворот. Вот на площади появляется патруль. Почувствовалось какое-то оживление. Вскоре слегка заскрипели засовы на Спасских воротах. Послышалась короткая команда. Савелий снял с правой руки варежку, подышал на зажатую в кулак ладонь, достал из кармана тулупа револьвер и стал прилаживаться, готовясь к стрельбе.

Свет ближних фар выезжающей из Кремля машины осветил небольшой участок площади. Проехав немного вперед, машина недалеко у Лобного места повернула в сторону мавзолея. В этот момент и раздалось несколько выстрелов. Резко завизжали тормоза, затем водитель нажал на газ, и машина на большой скорости промчалась вперед и скрылась, повернув на Никольскую улицу.

Савелий перескочил через ограждение на Лобном месте и побежал к Васильевскому спуску.

– Стоять! Стрелять буду! – закричал патрульный.

В следующий миг раздались выстрелы погони.

– Окружай, окружай его! Живым брать! – также закричал начальник патруля.

– Взял, товарищ лейтенант! Я его взял! Все ко мне! – громко и немного нервно голосил второй патрульный.

Патрульные скрутили Дмитриева и все вместе направились к Спасским воротам.

Это покушение было скорее проступком сумасшедшего, нежели тщательно спланированной акцией. Бронированный автомобиль нисколько не пострадал от одиночных револьверных выстрелов, но зато германскую военную разведку поставил в весьма затруднительное положение.

* * *

В тот же день, точнее вечер.

В кабинет Шелленберга скорым шагом и без доклада (что выдавало нервное напряжение ситуации) вошел оберштурмбаннфюрер СС Генрих Грейфе. Шелленберг сидел за столом и, увидев стоящего перед ним помощника, удивленно и недовольно поднял голову.

– Простите, господин бригаденфюрер. Важное сообщение из Москвы.

– Докладывайте, Грейфе.

– Наш источник сообщает, что в Москве два часа назад на Красной площади было совершено покушение…

– Сталин?! – вскочил со своего кресла Шелленберг.

– Увы! – качает головой Грейфе. – В машине должен был находиться Сталин, но в этот раз ехал Молотов.

– Ну и? – Шелленберг снова удобно устраивается в своем кресле.

– Выстрелы были неточны. Одна пуля лишь чиркнула по капоту.

– Кто?

– Савелий Дмитриев, еще в августе сорок первого дезертировавший из Красной Армии, проходивший по ведомству Канариса.

– Он или психически больной, или человек, склонный к суициду. Но, как всегда, Канарис вставляет нам палки в колеса. Теперь нашим агентам будет гораздо сложнее – охрану наверняка еще больше усилят. Наберите-ка мне номер Канариса, оберштурмбаннфюрер.

– Сию секунду, бригаденфюрер.

2

Зимние неудачи вермахта под Москвой и фактический провал «блицкрига» заставили немецкие спецслужбы искать новые возможности борьбы с русскими. И в марте 1942 года Главным управлением имперской безопасности (РСХА) был разработан специальный план под кодовым названием «Унтернемен-Недочеловек» («Цеппелин»). Для его непосредственной реализации в состав VI отдела первоначально были приданы четыре фронтовые зондеркоманды при оперативных группах полиции и службы безопасности на оккупированных территориях СССР, а также несколько разведывательно-диверсионных школ по подготовке агентов для заброски в советские тылы. Идеологом же «Цеппелина» и стал уроженец Лейпцига, сын погибшего в Первую мировую войну книготорговца тридцатипятилетний Генрих Грейфе. Обучаясь на юридическом факультете Лейпцигского университета, Грейфе состоял в студенческом подразделении «Стального шлема». Поскольку эта организация после прихода Гитлера к власти была включена в Штурмовые отряды (СА) НСДАП, Грейфе также автоматически стал «нацистом», хотя вплоть до этого момента не скрывал, что считает коричневорубашечников «плебеями» (формально в нацистскую партию он вступил лишь в 1937 году). 21 декабря 1933 года Хайнц вступил в СС, получив билет № 107213, и уже в 1934 году откровенно заявлял, что принадлежит СД «душой и телом». В обязанности Грейфе в тот момент входил мониторинг общественных настроений в Саксонии.

В августе 1934 года Грейфе сдал государственный экзамен на чин асессора, а в конце 1935 года был переведен в гестапо на должность начальника отделения тайной государственной полиции в Киле. За отличные показатели он был поощрен лично Гейдрихом и в октябре 1937 года повышен в должности до начальника отделения гестапо и СД в Тильзите (ныне – г. Советск Калининградской области).

Грейфе удалось наладить тесные контакты с представителями литовской разведки, а после присоединения Литвы к СССР – с антикоммунистическим подпольем и создать разветвленную агентурную сеть. Несмотря на это, непосредственный руководитель Грейфе – инспектор полиции безопасности и СД в Кёнигсберге бригаденфюрер СС Якоб Шпорренберг, давая письменную характеристику своему подчиненному, высказал сомнения в отношении его «безусловной верности идеям национал-социализма», хотя и признал его «неоспоримые профессиональные заслуги». Впрочем, многие коллеги Грейфе по РСХА характеризовались примерно в аналогичных выражениях. Испытанным «лекарством» от недостатка лояльности было назначение «оппозиционеров из СС» в состав печально известных оперативных групп СС, «прославившихся» беспощадным уничтожением еврейского населения. Поэтому и Грейфе после начала Второй мировой войны был назначен командиром 1-й айнзатцкоманды V айнзатцгруппы, действовавшей на территории Польши. После этой «проверки на лояльность», а также с учетом богатого опыта и блестящего образования – Грейфе свободно владел русским языком, говорил по-английски и по-французски, изучил литовский язык – он был переведен в центральный аппарат РСХА и 1 апреля 1941 года был назначен начальником группы VI С, которая курировала работу закордонной разведки в СССР. Но еще накануне войны именно Грейфе предложил активно использовать в разведывательно-диверсионных целях русских из числа эмигрантов. А уже во время войны с Советским Союзом разработал план, который предусматривал создание специального разведывательно-диверсионного органа под условным наименованием «Предприятие Цеппелин».

При этом зондеркоманды «Цеппелина» должны были также взаимодействовать с фронтовыми абверкомандами и абвергруппами. По сути, операция «Цеппелин» предусматривала организацию массовой заброски агентуры с разведывательными, диверсионными, пропагандистскими и организационно-повстанческими заданиями для инспирирования вооруженных антисоветских выступлений. В плане РСХА прямо указывалось: «Нельзя ограничиваться десятками групп для разложенческой деятельности, они для советского колосса являются только булавочными уколами. Нужно забрасывать тысячи». И только один абвер в операции «Цеппелин» подготовил и отправил за линию фронта в 1942 году около 20 тысяч агентов (вдвое больше, чем в 1941 году). За первые шесть месяцев 1943 года число их по сравнению с предшествовавшим годом возросло тоже почти вдвое.

Для операции подбирались военнопленные и перешедшие на сторону добровольно советские военнослужащие. После своего согласия работать на разведку и соответствующих проверок они находились на одинаковом положении с солдатами вермахта, имели прекрасное питание и условия жизни, им даже позволялись поездки по Германии.

Большое количество завербованных будущих лазутчиков надо было пропустить через обучение в специальных разведывательных школах и на курсах. Опираясь на опыт разведывательных школ, существовавших в Германии до нападения на СССР, в присоединенной Австрии, в оккупированных Варшаве, Гааге и Белграде абвер и СД в первые же месяцы войны развернули подобные учреждения на оккупированной советской территории. Первые такие школы возникли в Риге, белорусском городе Борисове, в местечке Катынь под Смоленском, позже – в Харькове, Орле, Курске. Преподавательский и инструкторский состав школ формировался главным образом, особенно первое время, из числа офицеров абвера и СД, считавшихся «знатоками России». Как правило, они свободно владели русским языком, были хорошо знакомы с условиями советской жизни, так как находились в нашей стране на разведывательной работе, числясь многие годы служащими дипломатических и иных официальных представительств Германии. Часть постоянного персонала школ составляли агенты немецкой разведки из числа русских эмигрантов (правда, доступ их к строго охраняемым тайнам, особенно связанным с обеспечением агентуры личными документами, по соображениям конспирации был ограничен). Позднее в качестве инструкторов были привлечены несколько бывших офицеров Красной Армии. Но это было исключением из общих правил и касалось лишь тех военнопленных, которых нацистам удалось прочно «прибрать к рукам».

Важнейшее место в программе обучения занимало освоение агентом методов подрывной работы – всякий раз для каждого в зависимости от характера предстоящего задания, то есть в соответствии с профилем его будущего использования. Но были и общие вопросы, которые изучали все, независимо от специфики будущей задачи. Это – организация советских вооруженных сил, уставы, наставления и вооружение Красной Армии, инженерное дело, топография и тактика, строевая подготовка и парашютизм.

Будущих диверсантов обучали способам подрыва поездов (прежде всего воинских эшелонов с живой силой, боевой техникой и боеприпасами), разрушения железнодорожного полотна, мостов, линий высоковольтной передачи и других сооружений стратегического значения. Теоретические знания закреплялись практическими прикладными занятиями в полевых условиях, приближенных к реальной обстановке.

Тех, кому предстояло вести наблюдение за передвижением войск по прифронтовым железным и шоссейно-грунтовым дорогам или заниматься шпионажем в более широком плане, подробно инструктировали, какие сведения прежде всего могут интересовать разведку, где и каким образом можно их добывать, как обзаводиться нужными знакомыми и источниками информации. Они изучали радиодело, шифры, коды. Часть агентов, кроме того, была ориентирована на изучение «оперативной обстановки» в районе своего местонахождения, условий легализации новых групп лазутчиков. Им надлежало искать места, подходящие для парашютной доставки вспомогательных шпионских и диверсионных средств и снаряжения агентуре, приступившей к выполнению заданий; отыскивать площадки для приземления новых партий агентов-парашютистов, а также убежища для их укрытия на первое время. Общим для всех агентов было задание любой ценой, не останавливаясь ни перед чем, добывать подлинные личные документы, продовольственные аттестаты, вещевые книжки, бланки со штампами и печатями воинских частей.

Имея дело с людьми, по их представлениям, сдавшимися в плен под влиянием нацистской пропаганды, офицеры абвера и СД большое значение придавали «идеологическому закреплению» агентуры. Шла интенсивная антисоветская обработка, которая, в общем-то, находила известную почву, особенно в первый период войны, породившей растерянность среди определенной части красноармейцев и командиров. Слушателей разведывательных школ вовлекали в антисоветские организации типа «Союза борьбы за освобождение России» и «Национально-трудового союза».

Важнейшей целью антисоветской обработки агентов, как ее понимали руководители абвера и СД, было внушить мысль, что они не просто шпионы в обыденном смысле этого слова, а «русские, украинские, грузинские патриоты, ведущие борьбу за лучшее будущее своей страны и своего народа».

Не полагаясь только на школы и их преподавателей и инструкторов, на заключительной стадии подготовки агентуры, перед самой заброской в советский тыл, к делу часто подключались руководящие деятели СД и абвера. Перед заброской шпионских и диверсионных групп, имевших особо важные задания, высшие чины разведки лично встречались с агентами, чтобы убедиться, насколько они надежны и подготовлены к выполнению заданий. Как правило, такие инспекционные встречи сопровождались обильными выпивками, не в последнюю очередь в надежде, что таким образом можно будет легче развязать языки.

Впрочем, масштабы «тотального шпионажа» сами по себе несли в себе не только плюсы, но и минусы, и последние чаще перевешивали. Тут десятки людей видят друг друга, беседуют друг с другом неделями и даже месяцами. Правда, они живут под вымышленными фамилиями или кличками, но в тесном армейском общежитии это мало меняет дело. Хотя вся теория международного шпионажа говорит против того, чтобы один агент знал другого, в условиях войны, в частности при проведении операции «Цеппелин», этот принцип секретные службы фашистской Германии сплошь и рядом игнорировали. Засылаемым в советский тыл «надежным и перспективным по своим возможностям» агентам абвер и СД часто давали выход на других своих агентов – «связь для спасения», которой они могли бы воспользоваться в случае острой необходимости и особенно при возникновении кризисной ситуации (иссякли деньги, выбыла из строя рация, сложности с убежищем и т. п.).

По окончании теоретического курса и практических занятий для каждого агента отрабатывались задание и легенда прикрытия. Их обстоятельно инструктировали, на этот раз, конечно, порознь. Случалось и так, что у некоторых агентов было две и даже три легенды – этого требовали условия, в которых они могли оказаться по ходу дела. Для заброски агентов на советскую территорию во время войны использовалась эскадрилья «Гартенфельд». Агентов сбрасывали на парашютах и снабжали топографическими крупномасштабными картами с нанесенным маршрутом движения из района приземления. Некоторые агенты нелегально переходили линию фронта, просачиваясь через боевые порядки советских войск. Наилучшей маскировкой считалась привычная для обыкновенного глаза форма и документы советских военнослужащих, как правило, подкрепленные личными письмами и иногда даже фотографиями, соответствующими легенде. Чаще всего агенты выступали в прифронтовой полосе под видом интендантов, представителей воинских частей или организаций, обслуживающих армию, а в глубоком тылу в роли фронтовиков, находящихся в командировке или краткосрочном отпуске и т. д. Некоторым из этих агентов, принимая во внимание, что для выполнения поставленных перед ними задач наверняка потребуется посторонняя помощь, давали адреса, где они могли бы остановиться и даже обжиться. По соображениям конспирации (особенно в тех случаях, когда задание предусматривало установление связи с агентами, оставленными нацистами на освобожденной советскими войсками территории), они должны были время от времени менять местожительство, а также свои имена, используя имевшиеся запасные комплекты фальшивых документов. Вооружение лазутчиков составляло табельное оружие Красной Армии – ППШ, пистолеты, гранаты, кинжалы, ножи.

В 1943 году немцы заметно усилили переброску агентуры, действовавшей по легенде о побеге из плена. Это были мелкие группы – от двух до шести человек. Абвер или СД способствовали организации такого побега, включая своих агентов в число патриотически настроенных военных. Расчет был прост: при необходимости эти военнопленные, не подозревающие об истинном лице своих новых «товарищей», подтвердят их показания о совместном побеге из плена.

Помимо агентурных групп продолжалась заброска агентов-одиночек. Они проникали в тыл советских войск под видом беженцев, выходящих из окружения бойцов Красной Армии, солдат, отставших от своих частей. В марте 1942 года в населенном пункте Абхазской автономной республики было обнаружено несколько агентов (часть из них явилась с повинной). Как стало ясно из их показаний, абвер и СД стали придавать большее значение индивидуальной подготовке агентов из числа советских военнопленных, особенно в тех случаях, когда это было связано с выполнением каких-то важных заданий. Сразу же после вербовки они получали гражданскую одежду и жили большей частью на частных квартирах, где и проходили индивидуальное обучение. Это были одиночки, не знавшие о существовании друг друга, их поведение и настроение контролировались настолько тщательно, что вероятность измены с их стороны, как считали в Берлине, сводилась к минимуму. Согласно архивным материалам, одному из таких агентов удалось, выдав себя за бежавшего из плена, благополучно пройти проверку обстоятельств пленения и поведения в плену и спустя некоторое время получить назначение в штаб фронта, откуда он впоследствии смог передавать разведцентру важные сведения о Красной Армии.

Но были и обратные примеры. В июне 1942 года для проникновения в одну из наиболее активно действовавших диверсионных школ в центре России – под Смоленском, в поселке Красный Бор – был внедрен советский разведчик Михайлов. Как и рассчитывали, на подходе к Смоленску он был задержан гитлеровцами. Его подвергли тщательному допросу и поместили в вяземский лагерь для военнопленных. Там в числе других военнопленных его вербовали в «Русскую национальную армию». Михайлов согласился, полагая, что так он сможет быстрее оказаться в поле зрения разведки. И не ошибся. Вскоре его, только что добровольно появившегося «с той стороны», стали обрабатывать абверовцы. Они «склонили» его к тайному сотрудничеству и отправили в диверсионную школу. За время пребывания там – с августа 1942 по февраль 1943 года – Михайлову удалось войти в доверие, завязать дружеские отношения и перетянуть на свою сторону 12 соучеников. Перед отправкой в советский тыл он снабдил их паролем для явки в органы государственной безопасности. Вместе с другим советским разведчиком, Борисовым, Михайлов сорвал несколько спланированных нацистами диверсионных акций. Через известное время Михайлов благополучно вернулся из вражеского логова. Борисов, остававшийся в школе, продолжал выполнять задания советской контрразведки. Добытые им сведения о планируемой карательной операции против белорусских партизан в районе Суража позволили партизанам нанести предупредительные удары по карателям. За успешное выполнение заданий Михайлов и Борисов были награждены орденом Красного Знамени.

Одной из лучших школ диверсантов считалась та, которой поручено руководить Отто Скорцени и расположенной в замке Фриденталь. Скорцени любил все делать с помпой. Вот и сейчас он назвал свою знаменитую террористическо-диверсионной школу «СС Ягд фербанд Ост» (Истребительное подразделение Восток), куда входили три так называемые роты специального назначения: 1-я рота – диверсанты для действий в советском тылу; 2-я рота несла охрану штаба органа и состояла из фольксдойче; 3-я рота – антипартизанская (командир – Решетников), полностью русская. Скорцени даже придумал диверсантам специальную форму, отличавшуюся от немецкой военной формы – это были добротные куртка и брюки зеленого цвета с разводами.

Скорцени до 1943 года тянул лямку сначала рядового, а потом младшего офицера СС, правда, в элитных частях, но не более. Но все же ему чертовски повезло: его австрийский приятель Кальтенбруннер вспомнил о своем собутыльнике, и Скорцени перевели во внешнюю разведку службы безопасности. А всего через несколько месяцев, в сентябре, – звездная удача: Скорцени со своей командой головорезов-парашютистов освобождает Бенито Муссолини, заключенного противниками дуче под стражу в труднодоступных горах, и помогает ему захватить власть в Северной Италии. Правда, ненадолго. В начале 1945 года его поймали итальянские партизаны. По приговору трибунала Комитета национального освобождения, действовавшего на этой территории, дуче был казнен. Тем не менее дерзкая до сумасбродства операция «Алларих» сделала долговязого австрийца героем гитлеровской Германии, вмиг получившим всемирную известность. Но, обласканный лично фюрером, Скорцени, к удивлению многих – не иначе, как происки врагов, – не получил в Главке имперской безопасности значительной должности. Он стал начальником небольшого подразделения, которое было сформировано в 1944 году из остатков ликвидированного абвера и спецназовских команд.

Зато ровно через месяц после провозглашения Геббельсом «тотальной войны» в Главном управлении имперской безопасности появился долговязый человек со шрамами на лице: тридцатичетырехлетний гауптштурмфюрер СС Отто Скорцени приступил к своей новой, совершенно секретной деятельности шефа эсэсовских диверсантов. Перед ним раскрылись поистине неограниченные возможности. Кабинет его помещался в специально охранявшемся крыле здания, а все, чем он занимался, было покрыто тайной. Направляемые ему «секретные дела имперского значения» имели гриф: «Управление VI S». Лишь круг самых доверенных лиц из эсэсовской элиты знал, что скрывалось за этим шифром. Он означал: управление зарубежной разведки СД, отдел диверсий.

Кальтенбруннер лично инструктировал Скорцени. Беседы их длились долгие часы. Задание, которое получил гауптштурмфюрер, если свести его к краткой формуле, гласило: как можно быстрее создать «тотально» и «глобально» действующую секретную службу.

– Тотально, – разъяснял руководитель имперской службы безопасности Кальтенбруннер, – значило взрывы, поджоги, похищения людей, убийства, отравления, все без исключения виды диверсий. Глобально – значило организовать подрывную деятельность, охватывающую весь земной шар: вооружить против англичан горные племена в Иране и Индии; парализовать с помощью команд пловцов-диверсантов и водолазов («людей-лягушек») судоходство по Суэцкому каналу и нанести тем самым чувствительный удар по снабжению войск западных противников Германии; забросить шпионов в армии югославских и французских партизан, взорвать ряд военных предприятий в США; создать в Англии сеть тайных радиостанций для передачи важных шпионских данных; организовать боеспособную «пятую колонну» в Рио-де-Жанейро; собрать и тщательно зафиксировать в специальной картотеке сведения о слабостях и уязвимых местах видных политических и государственных деятелей всего мира, чтобы использовать эти данные в качестве основы для целой системы шантажа.

Главным направлением удара был, разумеется, Советский Союз. В Управлении имперской безопасности лихорадочно разрабатывались планы нападений на штабы советских армий, убийства видных партизанских командиров. Особое внимание там уделялось советской военной промышленности, сосредоточенной за Уральским хребтом. Недосягаемая для фашистской авиации, она должна была служить главным объектом для эсэсовских диверсантов…

Скорцени обещали все, что ему потребуется. Деньги полились на него дождем. Руководителю сектора диверсий предоставили полную свободу действий. От него требовали лишь одного – успехов.

Охотничий замок Фриденталь был окружен парком в английском стиле: высокая трава и густые заросли под сенью вековых деревьев. В последние недели войны англо-американские бомбардировщики мало что оставили и от парка, и от самого замка, как и от дома, когда-то предназначавшегося для прислуги. Глубокие, уже поросшие папоротником воронки, развалины кирпичных стен, остатки выкрашенных в серый цвет бараков. В цементированных подвалах бараков беспорядочно навалены ржавые трансмиссионные маховики. Густая паутина дополняет картину запустения. Вот и все, что осталось от нацистского гнезда, где вынашивались, пожалуй, самые гнусные замыслы гитлеровцев.

Ни один местный житель не знал, что начиная с 1943 года творилось в этом овеянном тайной замке, расположенном всего в пяти минутах ходьбы от Заксенхаузена. Однажды из этого концлагеря сюда пригнали сотни узников. Днем и ночью, кладя камень за камнем, они воздвигали стену высотой в три метра. Эсэсовцам казалось, что заключенные работают недостаточно быстро. Сыпались удары бичом. Истощенных до предела работой заменяли более сильными. Колючая проволока с пропущенным по ней током довершила полную изоляцию обширной территории замка от внешнего мира.

Затем появились первые эсэсовские охранники со своими волкодавами, приученными бросаться на людей. По всей округе установили щиты с предостерегающими надписями. Наглухо закрытые грузовики и черные лимузины один за другим исчезали за массивными воротами. Здесь ничто не менялось, за исключением стражи.

Гауптштурмфюрер СС Скорцени не случайно избрал именно это место для своей базы. Расположенное в часе автомобильной езды от Главного управления имперской безопасности, оно, благодаря своей уединенности и разнообразному рельефу местности, было идеальным для обучения того специального подразделения, которое скрывалось под наименованием «Специальные курсы особого назначения Ораниенбург». Слушатели, носившие преимущественно штатскую одежду, покидали изолированную территорию только ночью и следовали строжайшему приказу не задерживаться в пути.

В замке Фриденталь обосновались диверсанты из разных стран. Интенсивные усилия обитателей замка были направлены на разработку методов уничтожения людей. Здесь были не только немцы. Царский аристократ, эмигрировавший из России после Октябрьской революции, тщательно изучал военную форму и знаки различия Советской Армии. Выделенные в особую группу американцы немецкого происхождения осваивали последнюю модель взрывателей с часовым механизмом. Фольксдойче из Румынии часами упражнялись в овладении приемами удушения людей. Украинские националисты изучали шифровальное дело и различные коды. Каждый из обучавшихся был обязан уметь с закрытыми глазами разобрать и собрать английский или советский автомат. Специально готовившиеся диверсанты-подводники (их здесь называли «человек-лягушка») ныряли с моторной лодки в протекавший поблизости канал Одер-Хафель.

Здесь обучали различным приемам бесшумного устранения людей: душить, отравлять, владеть ножом. В число обязательных дисциплин входили такие, как тренировка в прыжках с парашютом, применение подводных мин для потопления судов и обращение с пластической взрывчаткой. Скорцени заботился и о дрессировке своих питомцев в духе нацистской идеологии.

Положение на фронтах день ото дня становилось для гитлеровцев все бесперспективнее. Но для людей из Фриденталя не существовало понятия «слишком поздно». Диверсанты, которых муштровал Скорцени, должны были продлить агонию Германии Гитлера. Покидая замок, они получали задания взрывать и убивать, сеять повсюду панику, подкупать путчистов, создавать подрывные организации. Подводные лодки и самолеты дальнего радиуса действия (из специально находившейся в боевой готовности 200-й эскадрильи бомбардировщиков) доставляли обитателей замка Фриденталь в самые различные уголки земного шара.

Скорцени делал все, чтобы обезопасить своих агентов. Им присваивали новые имена и фамилии – обычные для той страны, где им предстояло действовать. Их снабжали безупречно изготовленными фальшивыми документами. Они должны были знать назубок свою вымышленную биографию. Патроны, которыми наделяли этих шпионов и диверсантов, хранились в металлических ящиках с изображением черепа на черном фоне. Скорцени получал их из оружейно-технического экспериментального отдела СС, размещавшегося неподалеку от концлагеря Заксенхаузен. Они были отравлены. Начальник службы боевого снабжения агентов Скорцени испытывал на заключенных Заксенхаузена их действие. В качестве «объектов для эксперимента» эсэсовский медик, главный врач концлагеря Гейнц Баумкёттер отобрал четырех узников – советских и польских граждан. На эсэсовском стрельбище заключенных заставили лечь на землю, а потом нанесли им несколько ранений отравленными пулями. Через несколько минут зрачки жертв неестественно расширились, наступили страшные конвульсии, и вскоре Баумкёттер небрежно констатировал:

– Exitus.

Трупы были переданы эсэсовским эскулапам для анатомирования. После этого чудовищного эксперимента в строгой тайне началось серийное производство созданных по требованию Скорцени отравленных боеприпасов.

Знаменитый человек со шрамами даже не считал нужным скрывать от агентов, что их ждет, если при осуществлении своих злодейских планов они будут схвачены войсками или населением оккупированых стран. На сей случай он рекомендовал им собственноручно выправить себе визу в потусторонний мир. Директива Гиммлера была предельно ясна: «Ни один человек из службы безопасности не имеет права попасть живым в руки противника!» Предостережения для диверсантов не были напрасными. По документальным данным абвера, только одно из его подразделений – «абверкоманда-104» – с октября 1942 по сентябрь 1943 года забросило в тыл Красной Армии 150 групп шпионов и диверсантов численностью от трех до десяти человек каждая. И почти все попали в руки русских – вернулось только две группы. А потому каждому из них вручалась смертельная доза цианистого калия. Капсулу с ядом можно было спрятать в зажигалке, печатке на кольце, зашить в обшлаг рукава или в подкладку шапки. Безотказность действия яда гарантировал Баумкёттер, также испробовавший его на узниках Заксенхаузена, прежде чем отправить в вотчину Скорцени – Фриденталь.

3

Дальнейшая судьба Таврина была непредсказуемой. Его переводили из одного лагеря для военнопленных в другой. Сначала на оккупированной территории Советского Союза, затем – в Германии. У него происходило множество неожиданных встреч и знакомств. Так продолжалось год. За это время Таврин осунулся, постарел, истощал, на пышной шевелюре появилась седина. Он был в раздумьях: почему немцы не хотят его использовать во благо себе. Ведь он же готов работать на них и доказывал им это неоднократно. А они просто приглядывались к нему, изучали его характер в совершенно разных ситуациях, составляли досье по итогам наблюдений. Наконец, в июне 1943 года его привезли в местное отделение гестапо и предложили сотрудничать с германской разведкой. Таврин ждал этого предложения давно, но все равно оно прозвучало для него несколько неожиданно. Тем не менее, практически не задумываясь, он согласился. И это согласие круто перевернуло его судьбу.

В августе его перевели в специальный лагерь СД близ города Зандберг и зачислили в «особую команду-402», состоявшую из советских военнопленных. В этой команде насчитывалось двадцать три человека, тщательно отобранных и проверенных специально для шпионской и диверсионной работы на территории Советского Союза. Первым делом всем им вручили памятку с весьма интригующим названием – «Размышления разведчика». Она содержала напутствия и советы, о которых агент не должен забывать, отправляясь на задание. В ней говорилось:

«Запомни раз и навсегда, что отныне ты воин тайного фронта, что на твоем пути будут одни трудности и преграды, которые ты должен умело и эффективно преодолеть. Забудь свое прошлое. В основе твоей жизни лежит легенда. Твоя работа требует от тебя силы воли и твердого характера, а поэтому, не откладывая, берись за устранение своих уязвимых сторон. Важное значение в твоем деле может иметь случай, поэтому никогда не упускай удачного случая. Возьми для себя за правило не выделяться из окружающей среды, подстраиваться под массу… Не вербуй себе в помощники неразвитых людей. Но в то же время не забывай, что под глупой физиономией может скрываться золотой человек. Никогда не назначай встречи в одном и том же месте, в одно и то же время. Если ты хочешь что-либо узнать о постороннем, говори с собеседником так, чтобы не чувствовалось твоих наводящих вопросов. Если ты хочешь чем-то поделиться, подумай: «Я это скажу через пять минут». По прошествии этого срока ты убедишься, что у тебя пропало желание откровенничать. Развивай свою память и наблюдательность. И научись молчать, ибо способность молчать и запоминать будет твоим первым и лучшим помощником. Если ты любишь женский пол, то никогда не влюбляйся и чаще меняй женщин. Имей в виду, что объект твоей любви может оказаться на службе в контрразведке, и тогда ты пропал».

В Зандберге Таврин тоже хорошо зарекомендовал себя – под псевдонимом Политов при вербовке новых агентов из числа военнопленных он активно играл роль наводчика и провокатора.

Дальше все пошло гораздо быстрее, и вскоре Таврина доставили в Берлин на Принц-Альбрехт-штрассе в штаб гестапо к подполковнику СС Генриху Грейфе, начальнику Восточного отдела РСХА.

– Садитесь, Таврин, – кивнул Грейфе на стул напротив себя. – Разговор у нас с вами будет долгий, а вы все-таки прибыли не из санатория.

– Да уж, – хмыкнул Таврин и сел на указанное место.

Грейфе важно было знать о Таврине все: о его прошлой жизни, о мотивах, побудивших его покинуть Красную Армию и согласиться на сотрудничество с немецкой разведкой. Таврин выдавал эсэсовцу давно заученную легенду о том, что он сын офицера царской армии, обиженный советской властью, и добавлял некоторые штрихи, не противоречившие, по его мнению, общей легенде – образование у него незаконченное высшее, до войны работал начальником Туринской геолого-разведочной партии, что в Исыковском приисковом управлении (прииск «Урал-Золото»). В Красную Армию призван в августе 1941 года.

– Вы мне нравитесь, Таврин, – неожиданно произнес Грейфе. – Ваша решительность мне импонирует. Однако вам следует больше следить за собой и быть более сдержанным.

– Спасибо, господин подполковник, – пожал плечами Таврин. – Однако же моя несдержанность по большей части вызвана тем недоверием, которое проявляет ко мне немецкое руководство.

– Что вы имеете в виду?

– Меня уже год этапируют по разным лагерям и все проверяют, хотя я изначально заявил, что хочу работать против большевиков и у меня на то веские причины.

Грейфе поймал взгляд Таврина, и несколько секунд они молча смотрели друг другу в глаза.

– Считайте, что ваши мытарства закончены, – наконец произнес Грейфе. – Поверьте мне, подполковники СС просто так с русскими военнопленными встречаться не будут.

– Значит, мне, наконец, дадут какое-то задание? – обрадовался Таврин.

– Непременно! Но задания могут быть разные. Это может быть и шпионаж, и диверсия, и даже, – Грейфе выдержал паузу, не сводя глаз с Таврина, – террор. Все зависит от того, к чему вы окажетесь наиболее пригодным. Вас завтра снова отправят в Зандберг, где вы и подумаете над моим предложением и выберете сферу деятельности.

Грейфе поднялся, давая понять, что разговор окончен, и протянул для прощания руку.

– Но много времени на раздумье я вам не дам, – пожимая руку также поднявшемуся Таврину, сказал он. – Очень скоро я затребую вас из лагеря насовсем. А впрочем, знаете что, Таврин. Я вас приглашаю в ресторан. В хороший берлинский ресторан. Согласитесь, вы в немецких ресторанах еще не бывали?

– Не бывал, – кивнул Таврин. – Впрочем, и в советских бывал нечасто.

Грейфе нужно было спешить определяться с диверсантом, способным пойти на убийство Сталина. Таврин подходил по многим параметрам – амбициозный с легкой манией величия, желающий любым способом вписать себя в историю. Но и страхи Таврина Грейфе понимал. Ведь он был русским, а Россия сейчас воевала с Германией. И где гарантия того, что его, Таврина, не подставляют? Потому и решил пригласить его в ресторан – там под влиянием спиртного и в более непринужденной обстановке гораздо быстрее можно добиться желаемого результата.

Таврин и в самом деле в ресторане оттаял, начал шутить, смеяться. С удивлением смотрел на выступление длинноногих, в коротких юбках танцовщиц кордебалета и кабаре-певичек. Еще бы! В Советском Союзе о таком даже не слышали.

Поднимая очередной бокал с крепким токайским вином, Грейфе спросил:

– Скажите, Таврин, есть ли у вас какие-нибудь пожелания? Я имею в виду не имеющие отношения к нашим с вами деловым разговорам.

Таврин посмотрел на эсэсовца, будто желая понять, не провоцирует ли он его на что-нибудь, однако его уже не совсем трезвая голова не позволяла надолго задумываться, а язык сам по себе взял да и ляпнул:

– Знаете, господин оберштурмбаннфюрер, я уже почти два года не общался с женщинами… Ну, вы понимаете, о чем я.

– Разумеется! Но эта проблема вполне разрешима даже в самое ближайшее время.

Вечером того же дня, едва Таврин успел принять душ и расслабиться, в дверь его гостиничного номера постучали. «Кто бы это мог быть?» – подумал Таврин, открывая дверь. На пороге стояла светловолосая молодая дама в красивом, но с весьма большим разрезом на груди платье.

– Привет! – сказала она и довольно бесцеремонно прошла в комнату.

– Вы кто? – опешил Таврин.

– Дама по вызову, – так же бесцеремонно ответила блондинка, усевшись в кресло и закинув ногу на ногу.

– Но я вас не вызывал… И потом, у меня нет денег… с собой.

– Не беспокойтесь, все уже оплачено.

И тут Таврин вспомнил, как он в ресторане пожаловался Грейфе, что уже долго не имел женщины. «Быстро сработал оберштурмбаннфюрер! Неужели ему и на проституток для таких, как я, выделяют деньги?» – улыбнулся Таврин.

– Ну, тогда не будем тратить время на такие пустяки, как знакомство и прочая ерунда, – произнес он. – Душ вот здесь, постель рядом с тобой.

Таврин вернулся в Зандберг окрыленным и озадаченным одновременно.

Наступил сентябрь 1943 года. Две с небольшим недели прошло после разговора с оберштурмбаннфюрером СС Генрихом Грейфе, но Таврин все ломал себе голову над выбором: террор он отмел однозначно, он считал себя непригодным для этого, но что тогда выбрать – шпионаж или диверсии? Однако, как это часто происходит в нашей жизни, Таврину разрешить сомнения помогла неожиданная встреча с его старым знакомым.

Именно в начале сентября Зандбергский лагерь для советских военнопленных посетили создававшие Русскую освободительную армию бывшие генералы Красной Армии, плененные немцами, Андрей Андреевич Власов и его правая рука и идеолог движения Георгий Николаевич Жиленков. Они должны были передать немецкому командованию сформированный ими отряд из русских военнопленных и бывших белоэмигрантов. Вот они и ездили по подобного рода лагерям, подбирая кадры.

Выстроив отряд, генерал Власов блеснул перед своими соотечественниками красноречием:

– Русские люди! Друзья и братья! Большевизм – враг русского народа. Неисчислимые бедствия принес он нашей Родине и, наконец, вовлек русский народ в кровавую войну за чужие интересы. Эта война принесла нашему Отечеству невиданные страдания. Миллионы русских людей уже заплатили своей жизнью за преступное стремление Сталина к господству над миром, за сверхприбыли англо-американских капиталистов. Миллионы русских людей искалечены и навсегда потеряли трудоспособность. Женщины, старики и дети гибнут от холода, голода и непосильного труда. Сотни русских городов и тысячи сел разрушены, взорваны и сожжены по приказу Сталина. История нашей Родины не знает таких поражений, какие были уделом Красной Армии в этой войне. Несмотря на самоотверженность бойцов и командиров, несмотря на храбрость и жертвенность русского народа, проигрывалось сражение за сражением. Виной этому – гнилость всей большевистской системы, бездарность Сталина и его главного штаба. Сталин и его клика продолжают с помощью террора и лживой пропаганды гнать людей на гибель, желая ценою крови русского народа удержаться у власти хотя бы некоторое время. Союзники Сталина – английские и американские капиталисты – предали русский народ. Стремясь использовать большевизм для овладения природными богатствами нашей Родины, эти плутократы не только спасают свою шкуру ценою жизни миллионов русских людей, но и заключили со Сталиным тайные кабальные договоры.

Рядом с Власовым стоял среднего роста, круглолицый и плотно сбитый человек, в такой же форме, что и генерал Власов. Внимательнее присмотревшись, Таврин вдруг узнал в нем своего соседа по нарам в Лётценском лагере для пленных красногвардейцев шофера Жору Максимова. Или ему показалось. Да нет, Таврин заметил, что и Жора обратил на него внимание, улыбнулся, кивнул, но с места не сдвинулся, пока выступал Власов. Тот между тем продолжал:

– В то же время Германия ведет войну не против русского народа и его Родины, а лишь против большевизма. Германия не посягает на жизненное пространство русского народа и его национально-политическую свободу. Национал-социалистическая Германия Адольфа Гитлера ставит своей задачей организацию Новой Европы без большевиков и капиталистов, в которой каждому народу будет обеспечено почетное место.

Место русского народа в семье европейских народов, его место в Новой Европе будет зависеть от степени его участия в борьбе против большевизма, ибо уничтожение кровавой власти Сталина и его преступной клики – в первую очередь дело самого русского народа. Для объединения русского народа и руководства его борьбой против ненавистного режима, для сотрудничества с Германией в борьбе с большевизмом за построение Новой Европы мы, сыны нашего народа и патриоты своего Отечества, создали Русский комитет.

Русский комитет призывает всех русских людей, находящихся в освобожденных областях и в областях, занятых еще большевистской властью, рабочих, крестьян, интеллигенцию, бойцов, командиров, политработников объединяться для борьбы за Родину, против ее злейшего врага – большевизма. Русский комитет призывает бойцов и командиров Красной Армии, всех русских людей переходить на сторону действующей в союзе с Германией Русской освободительной армии. При этом всем перешедшим на сторону борцов против большевизма гарантируются неприкосновенность и жизнь, вне зависимости от их прежней деятельности и занимаемой должности. Довольно проливать народную кровь! Довольно вдов и сирот! Довольно голода, подневольного труда и мучений в большевистских застенках! Вставайте на борьбу за свободу! На бой за святое дело нашей Родины! На смертный бой за счастье русского народа! Да здравствует почетный мир с Германией, кладущий начало вечному содружеству немецкого и русского народов!

Друзья и братья! Я весьма рад, что в ваших рядах нашлись истинные патриоты русского народа и сформировали отряд Русской освободительной армии, который передается в распоряжение германского командования для отправки на Балканы.

После Власова коротко выступил Жиленков. Забравшись на деревянный помост, он призывал русских военнопленных вступать в армию Власова. Затем оба бывших советских, а ныне полунемецких генерала ходили по лагерю, беседуя с военнопленными, убеждая тех, кто еще не решился связать свою судьбу с РОА, а тех, кто уже вступил в ряды Русской освободительной армии, подбадривали и даже шутили.

Улучив момент, когда со своим лётценским старым знакомым можно было переговорить с глазу на глаз, Таврин сообщил ему, что дал согласие сотрудничать с немецкой разведкой и его зачислили в «зондер-команду».

– Наконец-то! – тут же отреагировал Жиленков. – Давно пора.

– Да, но только у меня довольно сложный выбор, над которым я ломаю голову уже целых две недели.

– Что за выбор? Давай вместе решим.

Таврин с благодарностью посмотрел на Жиленкова. И объяснил ему, из каких трех заданий ему предстояло выбрать одно.

– И думать не надо! – резко и решительно произнес Жиленков. – Только террор! Соглашайся на задание по террору против советских руководителей, и в первую очередь – против Сталина.

Таврин несколько опешил. Жиленков предлагал ему делать именно то, что он для себя отмел сразу. Видя нерешительность и сомнение собеседника, Жиленков прибег к своему искусству оратора и уговорщика.

– Пойми ты, – уговаривал он. – Если тебе такое покушение удастся, ты станешь великой исторической личностью. Заслуга твоя никогда не будет забыта, и после падения нынешней власти – а со смертью Сталина она обязательно рухнет, она держится на нем – ты непременно займешь достойное место, и твои заслуги никогда не будут забыты.

Таврин смотрел снизу вверх на Жиленкова. Он проникся к нему полным доверием и уважением. Хотя практически не знал его ни как человека, ни как государственного деятеля. Видел только его несколько барские замашки (что было особенно странным для бывшего беспризорника), да знал его любимую фразу о том, что в Советском Союзе он был почти член ЦК.

– Запомни, Петр, только террор! По возвращении в Берлин я приму необходимые меры к ускорению твоей переброски в СССР, – Жиленков что-то быстро пометил в своей записной книжке и пожал Таврину руку на прощание. – Я позабочусь о тебе. Нам нужны надежные люди.

Будучи неплохим психологом, Жиленков давно раскусил характер Таврина и характерную для него, хотя и не всегда явно проявляемую манию величия. На эту струнку генерал и давил. Впрочем, Жиленков настолько подавлял своим авторитетом и характером даже не самых слабых людей, что Таврин, недолго думая, согласился с его аргументами.

Вскоре после отъезда Жиленкова и в самом деле вновь дал знать о себе Грейфе. 5 сентября он вызвал Таврина в Берлин.

– Как вам жизнь в Зандберге? Я был прав, обещав вам окончание мытарств?

– Да, разумеется. С тем, что было в Лётцене и в других местах, – несравнимо.

– Прекрасно! Дальнейшая ваша судьба будет полностью зависеть от вас. Вы подумали над моим предложением, Таврин?

– Подумал, господин подполковник, – кивнул Таврин.

– Ну и?..

– Я готов выполнить задание по террору.

Тогда Грейфе уточнил:

– Речь идет об осуществлении теракта против одного из советских руководителей, – Грейфе немного помолчал, словно раздумывая, стоит ли сразу раскрывать все карты, потом все же произнес:

– Против Сталина.

– Я все обдумал и готов на все, – подтвердил Таврин.

– Оч-чень хорошо, – Таврину показалось, что обрадованный Грейфе даже облегченно выдохнул. – Я полностью одобряю ваше решение, господин Таврин, – слово «господин» в обращении к нему из уст Грейфе прозвучало впервые, и Таврин, разумеется, не мог этого не оценить. – Тогда я поручаю вам подумать и письменно изложить во всех подробностях план покушения на… Сталина, – Грейфе умышленно сделал паузу, чтобы оценить реакцию Таврина, но тот уже был ко всему готов. – Особо укажите, какие конкретно потребуются для этого материально-технические средства. Жить вы все это время будете здесь, в Берлине. Мы поселим вас в хорошей гостинице.

Таврин слушал и согласно кивал. Грейфе замолчал, и по нему было видно, что он ждал от Таврина каких-то вопросов. Но тот долго не решался их задавать, пока не поймал на себе вопросительный взгляд оберштурмбаннфюрера СС.

– Простите, господин подполковник… Можно, один… личный вопрос?

– Хоть два, – улыбнулся Грейфе.

– У меня есть любимая… женщина. Мы с ней познакомились в Риге, в диверсионной школе…

– Я знаю, – перебил его Грейфе. – И даже знаю, о чем вы будете меня просить. Понимаете, Таврин, пока вы не выполните поставленную сейчас перед вами задачу, видеться вам с фрау Лидой не стоит.

От удивления у Таврина поднялись дуги бровей, в ответ на это Грейфе только улыбнулся.

– Мы знаем все о каждом нашем подопечном, Таврин. Знаем даже то, о чем они думают. Фрау же Лидия Бобрик так же, как и вы, является нашим сотрудником, поэтому я вам даю слово офицера, что мы вызовем ее в Берлин, поселим тоже в одной из гостиниц и, как только вы завершите свое дело, вы тут же с ней встретитесь.

– Спасибо, господин подполковник.

Обладавший цепким умом, Таврин засел за работу. Набросал тезисы, затем начал их детализировать. В этот момент ему на помощь снова пришел Георгий Жиленков (то ли по просьбе Грейфе, то ли по собственной инициативе, Таврин так и не понял). Таврин уже успел прочесть его брошюру «Первый день войны в Кремле», в которой бывший секретарь райкома и член Военного совета армии описал панику, охватившую высшее советское руководство в связи с неожиданным вторжением гитлеровских войск на территорию СССР. Брошюра была замечена в Берлине, и ее автора ввели в состав «Русского кабинета», провозгласившего себя будущим правительством России, с Власовым во главе.

– Я все знаю, Петр, – упредил Жиленков бывшего сокамерника, собиравшегося поделиться своими трудностями в составлении плана, который надлежало в скором будущем представить подполковнику Грейфе. – Может, я чем-то тебе помогу?

Таврин обрадовался предложению.

Жиленков живописал Таврину, как тот взорвет Большой театр, куда Сталин, как большой любитель, частенько захаживал. Кроме того, в Большом театре проводились торжественные мероприятия, посвященные знаменательным датам советской истории. Как правило, в них участвовали руководители партии и государства во главе со Сталиным. Если оставить в зрительном зале радиоуправляемую мину…

– А кто подаст радиосигнал? – настороженно спросил Таврин. – Надеюсь, мне не уготована роль камикадзе?

– Успокойся, в наши планы не входит похоронить тебя под обломками, – рассмеялся Жиленков. – У тебя будет возможность покинуть театр вовремя. Сигнал на взрыв даст твой напарник. Или напарница. А еще лучше – жена.

– Жена? – переспросил Таврин. – Но у меня нет жены.

– Ничего, обзаведешься, – рассмеялся Жиленков.

Затем Жиленков изложил на бумаге свое видение организации покушения на Сталина и предложил Таврину переписать план своей рукой с добавлением собственных идей и мыслей. Таврин и в самом деле добавил несколько мыслей и от себя: он написал, что ему для выполнения такого задания необходимо пятьсот тысяч рублей денег, документы и пистолеты.

Через несколько дней работы Таврин представил проект плана Грейфе, тот ознакомился с ним и оценил по достоинству.

– Нам бы еще хотелось знать, какие конкретно материально-технические средства потребуются, – детализировал задание Грейфе. – Например, виды оружия. Не исключено, что их придется изготавливать в единственном экземпляре. А для этого нашим специалистам, сами понимаете, нужно некоторое время. Поэтому данным вопросом займитесь прежде всего.

Здесь уже Таврин обошелся без помощи Жиленкова и вскоре подкорректированный план передал Грейфе, а тот затем передал для окончательной шлифовки своим сотрудникам, а самого Таврина направил в распоряжение начальника главной команды «Цеппелин» («Норд») майора Отто Крауса, под руководством которого Таврину и предстояло пройти подготовку. А поскольку Краус постоянно находился во Пскове, где размещался его штаб, то 23 сентября 1943 года в этот старинный русский город был доставлен и Петр Таврин. В течение шести недель в деревне Пички на Псковщине под личной опекой начальника 6-го отдела северной команды «Цеппелина» капитана СД Палбицина он занимался физической подготовкой и тренировался в стрельбе, где в качестве мишеней употреблялся исключительно портрет Верховного главнокомандующего Красной Армией Иосифа Сталина.

4

Тем временем не дремала и советская контрразведка. В ту самую псковскую школу германской контрразведки успешно внедрился советский агент. До поры до времени он ничем не проявлял себя. Но вот пришла шифровка из Москвы. С помощью местных подпольщиков агенту удалось захватить заместителя начальника спецшколы, да еще и прихватить вместе с ним несколько папок с личными делами готовившихся в школе диверсантов. Немецкого офицера доставили в штаб партизанского отряда, действовавшего на Псковщине, где его уже поджидал офицер из ведомства Берии.

Прежде чем допрашивать пленного, особист внимательно ознакомился с содержимым папок. Сведения о курсантах-диверсантах были весьма интересными, но особиста особенно заинтересовало одно дело – Петра Таврина, человека, который был у его ведомства на особом учете. Дело было закрыто в июле 1944 года. Это значило, что Таврина в Пичках уже не было.

– Меня интересует личность одного вашего курсанта, а именно – Таврина, – спросил на допросе заместителя начальника спецшколы особист. – Где он?

– Не знаю, – ответил немец. – Ни начальника школы, ни меня не ставят в известность о дальнейшей судьбе выпускников нашей школы.

– Неужели вы не знаете даже, в каком направлении они убывают?

– Что касается Таврина, – немец облизал пересохшие губы, – могу сообщить лишь то, что он отбыл в Ригу.

– Ну, вот видите, а говорите, что ничего не знаете, – удовлетворенно хмыкнул особист.

Уже на следующий день на стол Берии легло досье на Таврина с его словесным портретом. Берия пригласил к себе Абакумова и передал ему досье. Абакумов тут же пролистал бумаги и понимающе кивнул.

– Если Таврин и в самом деле находится в Риге, он от нас никуда не денется.

Таврин находился в Риге. Но годы, проведенные им в советских тюрьмах и в бегах, где ему пришлось несколько раз менять свою фамилию, а также месяцы учебы в диверсионных спецшколах не прошли даром. Он оказался довольно крепким орешком.

Петр Иванович Шило и в самом деле родился в 1909 году в Черниговской области. До 1930 года батрачил у местных кулаков, а после того, как началась коллективизация, перебрался в Нежин, где устроился в отдел труда, который занимался вербовкой рабочей силы для строительства промышленных предприятий. В качестве уполномоченного этого отдела был послан в Глуховский район Черниговской области. Там проиграл пять тысяч казенных денег в карты, но ему удалось скрыться от правоохранительных органов. И в 1932 году он уже работал в Саратове бухгалтером стройтреста, но и там, как уже известно, его подвела страсть к карточной игре. Пришлось даже пойти на ограбление ювелирного магазина, в результате чего он, наконец, оказался в местном следственном изоляторе. Правда, ненадолго. Разломав вместе с сокамерниками стену бани следственного изолятора, сбежал.

После побега из тюрьмы Шило скрывался аж в далеком Иркутске, затем перебрался в Воронежскую область к знакомой женщине, которая работала учительницей в глухой деревне. Однажды в их хате вспыхнул пожар. Он воспользовался этим и обжег верх своего паспорта. После этого ему удалось оформить новый паспорт: теперь он стал Гавриным. Под этой фамилией он поступил в Воронежский юридический институт и уже после окончания первого курса был принят на должность старшего следователя в воронежскую прокуратуру. Через год самовольно оставил работу и уехал в Киев, где был задержан и этапирован в Воронеж, где и был осужден по статье 111 УК РСФСР: «Бездействие власти, т. е. невыполнение должностным лицом действий, которые оно по обязанности своей службы должно было выполнить, при наличии признаков, предусмотренных ст. 109, а равно халатное отношение к службе, т. е. небрежное или недобросовестное отношение к возложенным по службе обязанностям, повлекшее за собой волокиту, медленность в производстве дел и отчетности и иные упущения по службе, при наличии тех же признаков, – лишение свободы на срок до трех лет».

Статья 109 многое прояснила: «Злоупотребление властью или служебным положением, т. е. такие действия должностного лица, которые оно могло совершить единственно благодаря своему служебному положению и которые, не вызываясь соображениями служебной необходимости, имели своим последствием явное нарушение правильной работы учреждения или предприятия или причинили ему имущественный ущерб, или повлекли за собой нарушения общественного порядка или охраняемых законами прав и интересов отдельных граждан, если эти действия совершались должностным лицом систематически или из соображений корыстных, или иной личной заинтересованности, или хотя бы и не повлекли, но заведомо для должностного лица могли повлечь за собой тяжелые последствия».

Если все перевести с языка юридической казуистики на русский, то станет ясно, что Шило-Гаврина осудили лишь за то, что он самовольно уехал из Воронежа в Киев, а не за подделку документов и растрату казенных денег.

Правда, и в воронежской тюрьме Петр Шило находился недолго. Однажды во время работ за ее пределами он снова сбежал. Сначала жил в Ташкенте, потом в Уфе. В 1939 году, подправив первую букву в паспорте, из Гаврина превратился в Таврина. С «новым» документом уехал в Свердловск, где устроился на работу в «Урал-золото». Оттуда 14 июля 1941 года и был призван в Красную Армию. Попал на фронт, отличился в боях, за что был награжден орденом.

В Риге на улице Скоолс располагалось секретное ателье по пошиву спецзаказов для СС. Именно в этом ателье в один из осенних дней 1943 года появился Таврин. Его встретил пожилой, с седыми усиками и в круглых очках портной с сантиметром на груди, переброшенным через шею. Измерив незнакомца с ног до головы, портной, наконец, произнес:

– Я вас слушаю, господин хороший.

– Я бы хотел заказать у вас кожаное пальто для офицера Красной Армии, но с одним нюансом: правый рукав должен быть несколько шире левого.

Портной давно уже привык к любым заказам, но этот его удивил. Впрочем, он умел хорошо владеть собой. Лишь безразлично пожав плечами и чуть сдвинув брови, сказал:

– Хорошо! Следуйте за мной.

– Куда? – вздрогнул Таврин.

– В примерочную, – не оборачиваясь, ответил портной.

Заказ был готов ровно через неделю. Таврин появился в ателье в точно назначенное время. Примерил пальто и восхищенно взглянул на старого портного.

– Сидит как влитое.

Портной даже не обиделся.

– Молодой человек, я тридцать с лишним лет шью. Наверное, за это время чему-то научился.

Портной упаковал пальто и протянул его Таврину. Тот взял заказ под мышку, поблагодарил и вышел. За ним тут же увязались два неприметных на первый взгляд молодых человека, один чуть постарше, другой чуть моложе Таврина.

Не сразу, но диверсант все же заметил за собой слежку. Он не знал (да и даже гестаповцы вкупе с эсэсовцами не знали), что портной их секретного ателье – агент советской разведки, и о странном заказе он тут же сообщил куда следует. Тут же, благодаря похищенному из псковской спецшколы досье, выяснили, что странным заказчиком был именно Таврин. Было принято решение дать ему возможность забрать заказ, а затем проследить, куда он пойдет.

Покружив по городу довольно долго, Таврин исчез в одном из подъездов старого, готической постройки дома. Два преследователя, шедшие по разным сторонам проезжей части, тут же переглянулись и, ускорив шаг, стали сближаться. Через пару минут они уже открывали ту самую подъездную дверь. Потеря бдительности дорого обошлась подпольщикам. Тут же прозвучали один за другим два приглушенных выстрела. И только встревоженные жильцы чуть приоткрыли двери своих квартир, чтобы посмотреть на происходящее.

Через несколько секунд, спрятав пистолет в карман и снова сунув под мышку пальто, Таврин покинул подъезд. А на следующий день уехал из Риги.

Зато началась работа для гестаповцев, удивленных существованием в Риге советского подполья. Начались аресты и зачистка города. Первым делом было закрыто спецателье, а старик-портной арестован и доставлен в гестапо.

5

Зайдя на несколько минут в свой номер в гостинице «Эксельсиор», лучшей гостиницы в Риге, чтобы переодеться, Таврин тут же направился к своему патрону Паулю Делле, чтобы рассказать о происшедшем. А у того на квартире оказался неизвестный мужчина. Таврин настороженно глянул сначала на Делле, затем на незнакомца.

– Вот, господа, знакомьтесь, – заговорил Делле. – Это – мой подопечный и наш агент Таврин, а это, – Делле кивнул в сторону незнакомца, – один из главных специалистов «Цеппелина» по изготовлению фиктивных советских документов, оберштурмфюрер СС Якушев. Буквально накануне прибыл в Ригу из Минска, где и квартирует.

– А, это ты тот самый Петр Таврин, которому мне пришлось доставать настоящие, а не липовые советские документы для заброски в тыл? – ухмыльнулся Якушев.

– Да, возможно, – кивнул Таврин. – Только заброска из Минска 6 июня сорвалась. И вот теперь в Риге жду приказа.

– Ты чего, собственно, пришел, Петр? – поинтересовался Делле. – У нас сегодня с тобой больше дел нет.

– Я… посоветоваться, – неуверенно произнес Таврин. – Тут такое дело… За мной была слежка, и я двух уложил.

– Та-ак! – едва ли не хором сказали Делле с Якушевым.

– Ну-ка, расскажи обо всем подробнее.

И Таврин рассказал о том, как он явился на примерку плаща с расширенным рукавом, как он вышел из мастерской и вдруг заметил, что за ним следят. Пришлось пойти на хитрость и убрать топтунов.

– Русские? – вопросительно посмотрел на Таврина Якушев.

– А кто их знает! Я же с ними не разговаривал.

– Скорее всего, это Советы, – уверенно произнес Делле. – Сейчас в рижские портняжные мастерские СД доставлено большое количество материала для пошивки красноармейского обмундирования и погон. Русские же не дураки, они сразу раскусили, что, судя по количеству этого самого материала, можно даже на глаз определить, что он предназначен для пошивки многих сотен комплектов обмундирования военнослужащих Красной Армии. Вот и взяли на контроль мастерские.

– А нельзя ли это было сделать как-то аккуратнее или хотя бы в других странах? – спросил Якушев.

– Увы! Мне вообще кажется, что ни СД, ни СС полностью не осознают и не контролируют ситуации на оккупированных территориях.

– Так, а мне-то что делать? – настаивал Таврин. – Я же не знаю, только ли эти двое меня вели и не сидел ли кто еще в каком-нибудь укрытии.

– А ведь он прав, Пауль, – сказал Якушев. – Его бы лучше увезти из Риги.

– Согласен! – кивнул Делле. – Завтра же запрошу Крауса. А пока придется тебе у меня переночевать.

– Я готов! – согласился Таврин.

– Ну, вот и хорошо, господа! А не пора ли нам чем-нибудь побаловать желудки? У меня даже русская водка имеется.

– О, водочка! Ну, тогда живы будем – не помрем. – Якушев потер ладони.

– Да и я что-то давно водки не видел, – улыбнулся впервые за вечер Таврин. – Здесь же все шнапс, вино да коньяк.

За столом как-то и беседа пошла живее. Да и знакомиться легче.

Таврин некоторое время смотрел на Якушева, затем спросил напрямую:

– Ты ведь русский, а офицер СС? Как тебе удалось?

– О, длинная история, – не без удовольствия хмыкнул Якушев, заглатывая очередную порцию рижских шпрот. – Я еще весной прошлого года был на командной должности на Западном фронте. Затем добровольно перешел на сторону немцев и почти сразу был принят на работу в СД.

– Интересно! – хмыкнул Таврин. – Я знаю Жору Жиленкова, тоже, как понимаешь, был не последний человек в Красной Армии. Так его целый год проверяли, прежде чем он вошел в доверие.

– С Жиленковым была несколько иная история. Я же еще до войны состоял в тайной антисоветской организации «Союз русских офицеров», хорошо известной немцам. Проверить это не стоило большого труда, потому со мной и было решено довольно быстро.

– Что это за «Союз…»?

– О, это страшная организация, – загадочно хмыкнул Якушев. – Как-нибудь при следующей встрече расскажу.

– Господа, давайте выпьем за успех операции Петра! – предложил Делле, наполняя рюмки водкой.

Чокнулись, выпили. Закусив овощным салатом, Якушев, вытерев салфеткой рот, тронул Таврина за рукав.

– Кстати, Петр, запиши два адресочка моих московских друзей. В случае крайней необходимости всегда можешь к ним обратиться.

Таврин взял листок бумажки, вырванной Делле из какого-то блокнота, и карандаш.

– Это Палкин и Загладин. Первый майор, второй генерал-майор Красной Армии. Мои соратники по «Союзу русских офицеров».

– Чем они могут помочь?

– Ну, они могут, к примеру, устроить тебя на работу в воинскую часть.

– Понятно! А вкратце можешь их охарактеризовать?

– Запросто! Незадолго до начала войны я был уволен из Северного флота… ну, скажем так, за некий проступок. Но когда напали немцы, меня, как ценного специалиста, вернули во флот. Там-то я и вышел на представителей «Союза русских офицеров», но вскоре обнаружил за собой слежку. Пришлось дезертировать и тайно добираться в Москву. Ребята в Ваенге, на базе флота, дали мне один адресок – члена нашего «Союза». Это был майор Палкин. Майор-то меня на первое время и прикрыл, затем познакомил с генерал-майором Загладиным, а тот уже устроил меня заместителем командира полка на Западный фронт. Такая характеристика тебя устроит?

– Вполне, – кивнул Таврин.

– Тогда пиши. Палкин – Ярославское шоссе, дом № 85, а к Загладину под видом офицера Красной Армии ты можешь прийти на службу в Управление кадров НКО. Да, есть у меня и еще одна дамочка. Как говорится, делюсь, – улыбнулся Якушев. – Рычкова, моя личная подруга. Она работает на железной дороге в качестве ревизора пассажирского движения. Некоторое время ты можешь пожить у нее, так как сама она по роду своей работы часто бывает в разъездах. Человек она проверенный мною лично. Так что, даже если и узнает правду о тебе, она тебя не выдаст.

Таврин не спеша записал все адреса и фамилии.

– Спасибо тебе.

– Кстати, ты вот спрашивал, как я к немцам попал, – выпив очередную рюмку, продолжил Якушев. – Тут уже мой комполка майор Дружинин подсобил. Он тоже был наш человек, из «Союза». И вот как-то я почувствовал, что один особист стал принюхиваться ко мне. Потом он вызвал меня для беседы в Особый отдел, в результате я понял, что он напал на след членов нашего «Союза русских офицеров». Я тут же к Дружинину. Так, мол, и так, крот у нас в «Союзе» завелся. Стали мы с ним думать-гадать, перебирать всех наших членов, пытаясь вычислить крота. В результате сошлись на одном и том же – старшем лейтенанте интендантской службы. «Что с ним будем делать?» – спросил я. «Расстрелять!» – сказал, будто выстрелил, майор. Но как? Не так просто взять и безо всякой причины расстрелять офицера. Даже на войне. И Дружинин придумал один ход – написал в дивизию рапорт о том, что за невыполнение приказа командира полка он приказал расстрелять интенданта. Приговор привел в исполнение я. Тут же засуетился наш особист. Нас с Дружининым арестовали, отправили в Смоленскую тюрьму и под трибунал. Обоих приговорили к расстрелу, но затем мне, как простому исполнителю приказа, расстрел заменили пятнадцатью годами заключения с направлением на фронт в штрафбат. Ну, а штрафник, сам понимаешь, ближе всего к линии фронта. Вот так я и оказался здесь.

6

Июнь 1943 года.

Небольшой приграничный древнерусский город Псков был выбран немецкими оккупантами в качестве одной из своих опорных точек на Восточном фронте. Здесь была организована одна из школ по обучению диверсантов в проекте «Норд-Цеппелин», здесь издавались оккупационной властью газеты на русском языке – «Заря» и «За Родину», в которых рассказывалось и о прелестях немецкой власти, и о недостатках власти советской. Здесь одно время обосновались и части формируемой Русской освободительной армии генерала Власова. Правда, офицеры РОА, находящиеся во Пскове, были таковыми лишь по названию, а в действительности их никто в офицеры РОА не производил. Здесь же действовала и Инициативная группа Русского освободительного движения (РОД), которую возглавлял некто Григорий Денисович Огроменко (настоящая фамилия, правда, у него была Хроменко, но ведь мания величия не лечится), бывший член Псковского горкома ВКП(б), заведующий отделом сельского хозяйства газеты «Псковский колхозник». После начала войны был назначен редактором военной многотиражки, но во время оккупации города Дно попал в плен, где, особо не напрягаясь, быстро приспособился к новой власти, и вскоре из-под его пера вышли пропагандистские брошюрки «Кровавый палач» (о Сталине) и «Вечное зло» (о евреях). Зимой 1943 года Хроменко возглавил группу антисоветской интеллигенции во Пскове, искавшей контактов с власовцами. Выступал по местному радио, участвовал в редактировании газеты «За Родину». Впрочем, немецкие власти никак не реагировали и официально не признавали существование этой самой Инициативной группы. И основная их деятельность пока заключалась лишь в сборе пожертвований для русских добровольцев, вступавшх в РОА. В мае была проведена первая акция по сбору пожертвований для русских солдат, и акция весьма успешная – было собрано порядка восьмидесяти тысяч рублей. В основном деньги давали купцы и торговцы – по 500—1000 рублей, но были и простые, даже весьма небогатые люди – рабочие, служащие, домохозяйки, молодежь, старики. Так, в редакцию газеты «За Родину», которая фактически являлась штабом Инициативной группы, однажды пришел белый как лунь старик и принес семьдесят с чем-то рублей – все, что он имел – и отдал эти деньги, а к ним в придачу три нательных креста, заявив:

– Я прошу передать эти кресты русским добровольцам. До тех пор, пока они будут честно служить своему народу, эти кресты будут оберегать их от пуль, потому что эти кресты – чудотворные.

Затем он пришел еще раз и опять принес небольшую сумму денег.

На Пасху, 1 мая, все эти подарки были весьма успешно распределены между соладатами РОА: деньги на пасху, куличи, яйца – снесли в лазарет и устроили встречу между находившимися там ранеными добровольцами и инициативной группой. Подарки, полученные вещами, запаковали, чтобы отправить их в части, стоящие на фронте. В каждый пакетик было вложено по красному яичку. Хорошее впечатление было от посещения лазарета с русскими ранеными добровольцами в первый день Пасхи. Они были очень рады неожиданным визиту и подаркам. Кроме лазарета специальная делегация из трех человек отвезла часть подарков в район города Дно и вручила их солдатам русской добровольческой части, стоявшей там: 16-й запасной восточный батальон и батарея (в деревне Пожеревицы Дедовичского района), 653-й восточный батальон (в деревне Дубровка). В самом Дно – восточно-пропагандистский взвод 501-й роты пропаганды. К подаркам были приложены письма от жителей Пскова.

Сам генерал Власов приезжал во Псков в конце апреля сорок третьего года, выступив перед большим скоплением народа в театре, а затем посетив редакцию газеты «За Родину» и два псковских завода, а в конце мая сюда пожаловали генерал Жиленков с помощниками – полковниками Константином Григорьевичем Кромиади, начальником штаба 1-й гвардейской бригады РОА, полковником Белой армии и георгиевским кавалером, ставшим начальником личной канцелярии Власова, и полковником Сергеем Никитичем Ивановым, штурмбаннфюрером СС, перешедшим на службу в армию Власова, начальником разведшколы КОНР. Оба полковника воевали еще в Первую мировую войну.

Павел Делле с Тавриным прибыли в этот город из Риги как раз накануне. Разумеется, никто Делле не посвящал в план поездок власовцев, но, по счастливой случайности, Таврину вновь довелось встретиться с Жиленковым. Впрочем, последний и в самом деле искренне обрадовавшись своему старому знакомому, смог уделить ему для аудиенции всего несколько минут.

– Ну, как у тебя идут дела, Петр?

– Да вот, буквально пару дней назад пришлось уехать из Риги.

– Что так?

– Меня, кажется, выследили Советы. Двух пришлось пристрелить в подъезде и доложить начальству.

– Ничего, скоро не Советы за нами, а мы за ними начнем охотиться. Немцы, наконец, признали генерала Власова и позволили ему объединить все русские части под знаменем Русской освободительной армии. А сюда мы приехали не просто так, Петр. Ты через пару дней станешь свидетелем грандиозного парада.

– Что за парад, Жора?

– Не все сразу, дружище, – засмеялся Жиленков, похлопав Таврина по плечу. – Ты получишь персональное приглашение и тогда сам все увидишь. А сейчас, прости, у меня совершенно нет времени.

Вторник, 22 июня 1943 года. Этот день немцы решили сделать праздничным днем для населения оккупированных областей и праздновать его, как «День освобождения». Во Пскове программа празднования предусматривала парад на городской площади. К полной неожиданности для псковичей в этом параде, наряду с немецкими частями, принял участие и батальон РОА.

Сначала на центральной площади Пскова состоялся митинг. Площадь вся была заполнена народом. По периметру тихо шелестели листвой русские березки. А над площадью реяли огромные полотнища немецкого фашистского знамени и русского трехцветного (бело-сине-красного) флага, который стал официальным знаменем сначала Русского освободительного движения, а затем и Русской освободительной армии генерала Власова. На трибуну вместе с Жиленковым поднялся немецкий генерал, комендант псковского гарнизона. Затем Жиленков зачитал Декларацию права личной собственности на землю для трудящегося крестьянства, в которой германское командование объявляло об отмене рабской колхозной системы, о передаче земли в пользование трудовому крестьянству. Была музыка, речи, слезы искренней благодарности за освобождение от сталинской тирании. Вдруг вперед толпы пробился все тот же седовласый старик и, поклонившись едва не до самой земли размашистым поклоном, произнес:

– Передайте наше большое русское спасибо германским генералам за такую заботу о нас, русских крестьянах.

– Право личной земельной собственности – это логическое продолжение освободительной политики германского правительства, награда крестьянину за труд, за содействие в борьбе с общим врагом – жидобольшевизмом, – вещал с трибуны Жиленков.

Но в толпе началось шевеление, и все глаза устремились к стоящим в замкнутом каре друг против друга шеренгам русских и немецких солдат. Одинаково стройные, бойцы одновременно замирают при первых звуках парадного марша. Притихшая Псковская площадь оглашается мощной, раскатистой командой:

– Р-р-равняйсь!…

Бурный ответный трепет всколыхнул теснящиеся ряды зрителей. Поднимаются на носки, пролезают вперед, чтобы только увидеть солдат Русской освободительной армии.

Странно было видеть этих людей, которые всего два с небольшим года назад считали Сталина своим отцом, а Красную Армию – своей защитницей, восторженно встречающих новую силу, пусть и непонятную для них, пусть и прикрывающуюся пока колпаком сил вермахта. Дореволюционный трехцветный российский флаг теперь уже не воспринимался многими из них как нечто экстраординарное, а скорее как один из вариантов советской атрибутики.

Впрочем, разумеется, большинство в этой толпе было все же любопытствующих, желающих поразмышлять на тему: чем все это закончится. К Власову и власовцам население Пскова относилось, в общем, отрицательно, но случай в Стремутке, небольшом местечке в окрестностях Пскова, произошедший 2 июня, несколько смягчил эту неприязнь.

А произошло там следующее. 2 июня в час ночи на железнодорожной станции Стремутка раздался страшный взрыв, настолько мощный, что его даже почувствовали все жители Пскова, несмотря на 15-километровое расстояние. Многим почудилось, что кто-то ломится в дверь. Подбегая к двери, хозяева спросонья спрашивали: «Кто там?» Поскольку никто не отзывался, некоторые, в чем были, выскакивали на улицу. Стояла белая ночь, и над Завеличьем висело грибоподобное облако. На следующий день все узнали, что на станции Стремутка взорвался транспорт с амуницией и взрывом были разрушены многие дома в деревне, а расквартированный там батальон РОА поспешил на помощь жителям.

Товарный поезд, груженный амуницией, шел на Ленинградский фронт. Партизаны на какой-то станции ухитрились всыпать песок во втулки колес двух последних вагонов, отчего вагоны загорелись. Когда поезд проходил мимо деревни, кто-то из жителей показал машинисту, что у него происходит, а тот, зная, что везет, остановил поезд, отцепил паровоз с двумя вагонами и умчался в Псков, оставив свои остальные вагоны догорать у самой деревни. А в вагонах были не только снаряды, мины и патроны, но и фосфор. Полковник Кромиади, быстро оценив ситуацию, распустил людей, чтобы те могли оказать помощь, где можно. Власовцы работали до утра и спасли всех, за исключением одной женщины, которая была насмерть задавлена рельсой. Батальон РОА в течение первых трех-четырех дней подкармливал погорельцев, пока те не устроились в окрестных деревнях. Раненым же и контуженым оказывал помощь батальонный врач Евгений Разумовский со своими помощниками.

Принимающие парад немецкие и русские офицеры обошли ряды солдат и поднялись на трибуну. Председатель германского учреждения тут же заговорил через переводчика:

– Русские крестьяне и крестьянки! Вы собрались сегодня сюда затем, чтобы выслушать новую радостную для вас весть – декларацию о введении личной собственности на землю!

Мощный рупор разносил далеко по площади почти каждое слово.

– Германское правительство не обещает вам молочных рек, кисельных берегов, требует лишь честного отношения к труду и делает все возможное, чтобы трудящимся жилось хорошо. Да здравствует свободный русский крестьянин!

Могучее «ура!» по команде офицеров гремит в рядах русских солдат и перекатывается в толпу. Оркестр заиграл туш.

Командир 1-го гвардейского батальона РОА, сформированной в мае 1943 года в том самом местечке Стремутка под Псковом, полковник Сергей Иванов скомандовал марш. Начальником штаба батальона был полковник Кромиади, а помощником комбата – Иван Сахаров. Все трое – эмигранты, что было исключением из общего правила формирования Русской освободительной армии. Батальонным священником, тоже исключительный случай, был архимандрит Гермоген (Кивачук), эмигрант, принадлежавший к Русской православной церкви за границей. На нашивках РОА находился не бело-сине-красный флажок, а Андреевский крест.

Начался военный парад, посвященный второй годовщине вторжения гитлеровцев на территорию Советского Союза. Таврин стоял рядом с трибуной, и его также захватил этот всеобщий радостный порыв, радостное возбуждение, которое всегда бывает у людей при виде торжественного шествия военных.

Впереди колонны шел с трехцветным знаменем в руках капитан Григорий Ламсдорф, также из эмигрантов, с двумя ассистентами-автоматчиками. Надо сказать, что многие, пришедшие посмотреть на парад, в это время даже захлопали в ладоши. И тут впервые на всю площадь из прикрепленных к столбам радиотарелок зазвучал гимн Русской освободительной армии:

Мы идем широкими полями

На восходе утренних лучей.

Мы идем на бой с большевиками

За свободу Родины своей.

Марш, вперед, сплоченными рядами

В бой за Родину, за наш народ!

Только вера двигает горами,

Только смелость города берет!

Мы идем вдоль тлеющих пожарищ

В годы тяжких бедствий и войны,

Приходи и ты к нам в полк, товарищ,

Если любишь Родину, как мы.

Марш, вперед, сплоченными рядами

В бой за Родину, за наш народ!

Только вера двигает горами,

Только смелость города берет!

Мы идем, нам дальний путь не страшен,

Не страшна суровая война.

Твердо верим мы в победу нашу

И твою, любимая страна.

Марш, вперед, сплоченными рядами

В бой за Родину, за наш народ!

Только вера двигает горами,

Только смелость города берет!

Мы идем, над нами флаг трехцветный,

Льется песня по родным полям.

Наш напев подхватывают ветры

И несут к московским куполам.

Марш, вперед, железными рядами,

В бой за Родину, за наш народ!

Только вера двигает горами,

Только смелость города берет!

Только вера двигает горами,

Только смелость города берет!

И когда, уходя с площади, колонна русских солдат на ходу молниеносно берет штыки на изготовку, все тот же седой старик восхищенно притопывает ногой:

– Ай, молодцы! Вот они, наши русские-то: вместе с немцами всего добьются.

И тут он не выдержал. Выскочил из толпы, стоявшей на тротуаре, подбежал к Ламсдорфу, обнял его, как родного сына, расцеловал, а затем, со слезами на глазах опустившись на колени, припал губами к шелковому знамени.

– Наконец я снова вижу наш родной русский флаг! – воскликнул он. – Я уже думал, что не доживу до такого счастливого дня!

Торжественный парад закончился, начался народный праздник. На площадь въехал фургон, нагруженный доверху булками, мороженым. Выступил ансамбль песни и пляски, хор…

Ансамбль песни и пляски вообще стал своеобразным символом военного Пскова.

Еще в марте 1943 года из лагеря советских военнопленных выбрали довольно значительную группу музыкантов, певцов, танцоров, художников. Из этих лиц был организован музыкально-хоровой ансамбль, который в дальнейшем получил название «Ансамбль добровольцев». Благодаря тому что руководителями оказались опытные специалисты, ансамбль в короткое время вырос в хороший художественный коллектив, положивший в основу своего репертуара русские песни, которые исполнял с большим мастерством. Затем и песни РОА заняли достойное место в репертуаре ансамбля. Его участники настойчиво работали над повышением своего мастерства, и, как следствие этого, каждая новая программа ансамбля была значительным шагом вперед. Первое же выступление ансамбля имело огромный успех у псковичей. Все последующие выступления, как в Пскове, так и в других населенных пунктах, были не менее успешны. Независимо от того, что репертуар был довольно-таки аполитичен, ансамбль самим фактом своего существования принес немало пользы Русскому освободительному движению. Впрочем, справедливости ради надо сказать, что за время существования ансамбля минимум четверть его участников перебежала к партизанам. После освобождения Пскова от оккупации музыканты ушли вместе с немцами и некоторое время обслуживали лагеря русских рабочих в Прибалтике. Ансамбль распался, лишь когда советские войска освободили Прибалтику. Одна часть его участников вошла затем в состав ансамбля песни и пляски при школе пропагандистов в германском Дабендорфе.

7

Ноябрь 1943 года. Средневековый замок в готическом стиле Фриденталь (в часе езды от Берлина и в пяти минутах ходьбы от концлагеря Заксенхаузен) – курсы особого назначения «Ораниенбург».

Таврин лежит в постели с Лидией Бобрик. Оба полностью обнаженные, прикрыты одеялом. Раннее утро. Какие неожиданные повороты бывают в жизни. Жили в одной стране два человека. И никогда бы не встретились, если бы не война. Да и для того, чтобы встретиться, им понадобилось предать Родину и пойти в услужение к врагу, поставившему себе целью превратить народ, к которому принадлежали и Таврин с Бобрик, в рабов. А иначе ведь и не встретились бы.

Они познакомились в Риге, куда перевели школу диверсантов из Пскова, когда фронт стал приближаться к этому древнему городу. Лидия Бобрик, сама псковитянка, неплохо знала немецкий язык и работала в псковском отделении «Цеппелин-Норд» машинисткой. Затем ее завербовали в качестве агента германской разведки, и в Риге она обучалась в радиошколе «Цеппелина». Там они впервые и пересеклись. Некоторое время присматривались друг к другу, пока, наконец, не познакомились и затем постепенно сблизились. Даже полюбили друг друга.

– Ты знаешь, Петя, я тебе все-таки завидую. – Бобрик лежала на плече у Таврина, обнимая того за шею.

Таврин удивленно повернул голову к женщине:

– Ты о чем? Какая зависть может быть в нашем положении?

– Ну, как же! Почти полгода ты был в России.

– Ты об этом, – хмыкнул Таврин. – Какая уж там Россия. В Пскове ведь немцы. И вся власть там – немецкая. Да и потом, я ведь там не древнерусские памятники изучал. Кремль и тот только издали видел. У эсэсовского майора Отто Крауса особо не попрохлаждаешься. Коль уж в тебя поверили, доверие нужно отрабатывать. А Рига? Сама понимаешь…

– И тем не менее! Даже за два года оккупации русский дух не выветришь.

Таврин не мог сказать Бобрик всю правду. Не имел права ее говорить. А правда заключалась в том, что Таврин действительно пробыл почти полгода в учебном лагере «Руссланд-Норда», руководил которым майор СС Отто Краус, на окраине Пскова, где под руководством опытного инструктора по стрельбе русского эмигранта Павла Делле ежедневно по нескольку часов обучался стрельбе из всех видов оружия. Как оказалось, Таврин в этом компоненте был не очень силен, и такой недостаток в подготовке необходимо было ликвидировать.

Ровно год, с сентября 1943-го сначала в Пскове, а затем, с февраля по сентябрь сорок четвертого в Риге, точнее, в местечке Улброк, что в 12 километрах от латвийской столицы, Таврин проходил специальную подготовку как агент-террорист, для чего систематически тренировался в стрельбе из разных видов ручного оружия.

Подготовке Таврина уделялось очень много внимания. Он прошел индивидуальное обучение в Берлине под руководством сотрудников разведоргана «Цеппелин» подполковника СС Грейфе и майора СС Скорцени. В Риге с Тавриным лично занимался начальник главной команды «Цеппелин-Норд» майор СС Отто Краус, Политическую обработку Таврина вел Жиленков, хорошо знавший условия жизни и работы в Москве, где он ранее занимал ответственный пост. Гитлеровцы возлагали на Таврина большие надежды. В кругах «Цеппелина» о нем говорили довольно много. Его считали «крупным номером», который должен обеспечить «Цеппелину» почести, отличия и большие полномочия в разведывательной деятельности. В разговорах между собой штурмбаннфюрер СС Краус и оберштурмбаннфюрер Грейфе постоянно повторяли:

– Представьте себе, к каким результатам это приведет, если Таврин выполнит задание.

Таврин поднялся и сел в кровати, посмотрев сверху вниз на Бобрик, повернувшуюся на спину. Затем он взял ее ладонью за подбородок и слегка приподнял.

– Или я чего-то недопонимаю, или ты собираешься сейчас до слез меня разжалобить: ах, как жалко, что мы предали Россию и пошли служить Германии? Так, что ли, следует понимать твои слова о русском духе, Лида?

– Пусти, ты мне делаешь больно, – поморщилась Бобрик.

Таврин отпустил Лидию, повернулся к ночному столику, опустил ноги на пол, достал из начатой пачки сигарету, щелкнул зажигалкой.

– Так вот, я хочу, чтобы ты знала. Буду говорить только о себе. – Таврин выпустил вверх несколько колец дыма. – Мое бегство из России ничего общего с изменой Родине не имеет. Я бежал не от России, а от коммунистов, прервавших последовательный ход к благоденствию моей страны, от этого сухорукого грузина, окутавшего всю Россию цепями страха. С помощью немецкой машины я хочу отомстить не русским или украинцам, которыми мы с тобой, кстати, и сами являемся, а тем людям, которые погубили моего отца и изуродовали мою собственную жизнь.

– Ну, используешь ты для этих целей немецкую машину, а потом что? Выбросишь за ненадобностью? – приподнялась на локте Бобрик.

– Как же, выбросишь ее, – усмехнулся Таврин, выпустив очередную порцию табачного дыма. – Скорее она тебя переработает своими шестеренками… Послушай, душа моя, уж не подозреваешь ли ты в чем меня?

– Прости, Петя. Я не хотела тебя обидеть и ни в чем, естественно, не подозреваю. Я полюбила тебя и не хотела бы, чтобы с тобой что-то случилось.

Женщина встала, сняла на ходу со спинки кровати халат, надела его.

– Извини, я в душ пойду.

Лидия Бобрик вошла в ванную комнату, включила воду.

* * *

В небольшой комнате – сплошь аппаратура: панели управления, записывающие устройства, крутящиеся боббины магнитофонов, тумблеры и лампочки. За пультом сидит круглолицый, губастый эсэсовский лейтенант по имени Вилли. Закинув нога на ногу, держа обе руки на пульте, он раскачивается на стуле. В этот момент в секретную комнату вошел оберштурмбаннфюрер СС Генрих Грейфе. Случайно повернув голову в сторону двери, лейтенант увидел Грейфе и хотел было подняться, но тот жестом остановил его. Несколько секунд стоял молча, слушая шум воды, раздававшийся на магнитофонной ленте.

– Это что такое, Вилли? – недоуменно спросил Грейфе.

– Фрау Лида пошла в душ, – самодовольно пояснил Вилли.

Грейфе понимающе кивнул.

– Что-нибудь было интересное?

– Пока не очень, господин оберштурмбаннфюрер. Сплошные слезы и сопли по России. Я думаю, она его провоцировала.

– Ну, и как он реагировал?

– Конечно, не в духе национал-социализма, но коммунисты – однозначно его враги.

– Хорошо! – кивает Грейфе.

В этот момент снова раздается голос Таврина.

– Ты знаешь, Лида, с кем я вчера встречался?

– С кем? – сквозь шум воды спросила Бобрик.

– С самим штурмбаннфюрером СС Отто Скорцени.

– А вот это уже интересно! – заинтересовался Грейфе. На его лице появилась улыбка. – Вилли, попробуйте-ка убрать или снизить шумы от льющейся воды.

– Секундочку, оберштурмбаннфюрер.

Вилли начинает крутить какие-то ручки и переключать тумблеры.

* * *

Таврин в наброшенном на голое тело халате стоял у приоткрытой двери в ванную, наблюдая за Бобрик и явно ожидая ее реакции на только что сказанное. Бобрик высовывает мокрую голову из-за прозрачной занавески.

– Я тебя поздравляю, Петя. Я никогда не сомневалась в твоих способностях. Буквально через минуту я выйду из ванны и ты мне все расскажешь. Хорошо?

– Натюрлих! Конечно! – горделиво ответил Таврин, радостно потирая ладони. – Рассказать будет что. Я беседовал с ним целых два часа.

Это была самая первая встреча Таврина со знаменитым человеком со шрамом, прославившимся тем, что провел блестящую операцию по похищению Муссолини из рук итальянских партизан. Встреча по большому счету ни к чему не обязывала. Опытного профессионала Таврин пока интересовал только как личность. По всей вероятности, он стремился таким образом определить степень надежности русского диверсанта.

Встреча со Скорцени и в самом деле стала для Таврина знаковой.

В январе 1944 года Таврина внезапно вызвали в Берлин, и там он встретился со ставшим к тому времени штурмбаннфюрером СС Отто Скорцени, награжденным Рыцарским крестом за блестящую операцию по освобождению плененного Бенито Муссолини. Скорцени принял Таврина в своем особняке на Потсдаммельштрассе, 28. Сначала они долго и внимательно рассматривали друг друга. Впрочем, больше рассматривал Таврин. Лицо Скорцени, сплошь покрытое шрамами и рубцами, отлично свидетельствовало о его бурной и хмельной молодости – для Таврина не было секретом, что большинство этих шрамов Скорцени получил в пьяных драках.

Они сидели в черных кожаных креслах у камина, и Таврин почувствовал, что это будет скорее дружеская беседа, нежели разговор начальника с подчиненным. Так оно, в общем-то, и получилось.

– Вам доводилось бывать в Москве и ее пригородах, Таврин?

– Увы, нет, господин штурмбаннфюрер. Но я тем не менее хорошо представляю себе Москву.

– Откуда?

– Жора Жиленков много рассказывал, да я и сам читал немало про нее.

– Вы, вероятно, слышали кое-что об операции «Алларих», которой я руководил?

– Еще бы! – хмыкнул Таврин. – Знаю ее во всех подробностях и восхищаюсь вашим мужеством и бесшабашной храбростью, господин штурмбаннфюрер.

Было видно, что такой ответ понравился Скорцени. Он поднялся, подошел к инкрустированному бару, достал оттуда и откупорил бутылку французского коньяка и наполнил на треть сначала свой бокал, затем еще один, поставил все это на небольшой серебряный поднос, а затем на маленький стеклянный журнальный столик, разделявший два кресла. Кивнул Таврину:

– Угощайтесь Таврин! Давайте выпьем за успех нашего общего дела!

– Спасибо, господин штурмбаннфюрер, – беря в руку бокал, произнес Таврин. – Прозит!

– Прозит! – кивнул Скорцени и тут же двумя глотками осушил свой бокал.

Таврин же сделал один маленький глоток и поставил бокал на столик. Скорцени этого будто и не заметил. Он задал новый вопрос:

– Как вы думаете, Таврин, можно ли провести в Москве операцию, подобную той, что я осуществил в Италии?

Скорцени не упомянул имени Сталина, но Таврину стала понятна его мысль – речь шла о похищении Сталина. И он, не задумываясь, отрицательно покачала головой.

– Увы, господин штурмбаннфюрер! В Москве проведение такой операции нереально, поскольку Россия не Италия.

Скорцени недовольно поморщился, налил себе в бокал еще коньяку, выпил и посмотрел в упор на собеседника.

– Вы знаете, Таврин, какую надежду на вас возлагает Управление имперской безопасности и конкретно мой отдел?

– Так точно, господин штурмбаннфюрер, – Таврин даже выпрямился в кресле.

Скорцени удовлетворенно кивнул:

– Так смотрите же, не подведите Германию, фюрера и меня.

– Запомните, Таврин-террорист должен действовать решительно и смело и не бояться смерти, так как малейшее колебание и трусость могут погубить все дело.

Скорцени снова наполнил бокалы коньяком и на сей раз выпил, смакуя. Почувствовавший себя гораздо увереннее, нежели в начале встречи, Таврин также опустошил свой бокал и тут же, осмелев, попросил:

– Штурмбаннфюрер, я принял для себя решение и готов к любому заданию и даже к любому исходу для себя. Но мне все же хотелось бы услышать именно от вас подробности операции по освобождению дуче. Возможно, я узнаю нечто, что пригодится мне в моей деятельности.

Скорцени, уже слегка охмелевший, удовлетворенно хмыкнул, вынул из нагрудного кармана кителя часы, открыл крышку, взглянул на циферблат, затем убрал часы обратно.

– Ну что же, двадцать минут у меня для тебя еще есть. Пожалуй, поделюсь своим опытом.

8

Из докладной записки Управления контрразведки СМЕРШ Центрального фронта B.C. Абакумову об агентурно-оперативной работе органов СМЕРШ фронта за июль 1943 г.

13 августа 1943 г., Совершенно секретно

Агентурно-оперативная работа органов СМЕРШ, входящих в состав Центрального фронта, в июле месяце в отличие от июня месяца в основном проходила в боевой обстановке, в связи с чем и была направлена главным образом на своевременное выявление и пресечение практической вражеской деятельности со стороны подучетного и враждебного элемента, с учетом обеспечения в частях фронта стойкости в оборонительных и затем наступательных боях. […]

Активность и работоспособность агентурного аппарата в июле месяце характеризуется также фактами массового проявления героизма в боях со стороны нашей агентуры, инициативными и смелыми действиями по предотвращению измены Родине, сдачи в плен, трусости, паникерства и бегства с поля боя.

27 июля с. г. противник предпринял контратаку на участке стрелковой дивизии, где начальником отдела СМЕРШ подполковник Михайлов. Во время боя командир взвода ст. лейтенант Михайлов струсил, выскочил из окопа и бросился бежать в тыл. За ним пытались бежать и другие бойцы. Осведомитель «Автомат», увидев бегство командира и замешательство во взводе, огнем из своего пулемета заставил Михайлова вернуться во взвод и руководить боем. Порядок был наведен, и Михайлов взводом руководил до конца боя, отбив успешно атаку противника. 15 июля с. г. группа военнослужащих стрелковой дивизии, где начальником отдела СМЕРШ майор Рябцев, в количестве 5 человек – Кочеров, Лацков и др., в начале боя пыталась перейти к немцам. Осведомитель «Симонов» заметил их бегство, оповестил по цепи бойцов и командиров, по изменникам открыли огонь, и все 5 были убиты.

25 июля с. г. пытались изменить Родине красноармейцы штрафной роты стрелковой дивизии, где начальником отдела СМЕРШ майор Моисеенок, – Немченко и Клейменов. Заметив их подозрительное поведение, резидент «Жук» и осведомители «Ляхов» и «Майский» установили наблюдение за ними, одновременно сообщили командиру роты. Перед вечером Немченко и Клейменов из окопов вышли в рожь, чтобы пробраться к противнику. «Жук» и «Ляхов» окликнули их, после чего они по ржи бросились бежать к противнику. «Жук» и «Ляхов» из автоматов расстреляли изменников. При наступлении роты трупы их были найдены и опознаны.

17 июля с. г. командир взвода дивизии, где начальником отдела СМЕРШ майор Данилов, мл. лейтенант Апарин в бою проявил трусость, бежал с поля боя и увлек за собой 10 человек бойцов. Группа бойцов в количестве 12 человек осталась без командира. Находившийся среди этой группы осведомитель «Ваня» объявил себя командиром взвода и повел группу в наступление, выполнив поставленную перед взводом задачу. Вечером того же дня «Ваня» связался с оперуполномоченным и сообщил об Апарине, который на следующий день был направлен в штрафное подразделение.

15 июля с. г. командир пулеметного взвода мл. лейтенант Кузнецов в бою проявил трусость – побежал с поля боя, увлекая с собой весь взвод. Осведомитель «Беспалько», выскочив впереди бегущих, под угрозой расстрела остановил Кузнецова, а потом всех бойцов, вернул их на огневой рубеж и лично повел взвод в атаку.

27 июля с. г. группа бойцов указанной выше дивизии ночью была послана забросать гранатами окопы противника. В 15–20 м от противника красноармеец Чикин струсил, закричал и бросился бежать, сея панику. С[екретный осведомитель] застрелил паникера, паника в группе была прекращена.

Отмечены случаи, когда наша агентура в борьбе с противником шла на самопожертвование и героически умирала.

Осведомитель «Токарев», красноармеец истребительного дивизиона (нач. отдела СМЕРШ майор Колесников), подбил немецкую самоходную пушку «Фердинанд», когда приближалась вторая такая пушка, у «Токарева» вышла из строя противотанковая пушка. «Токарев», схватив противотанковые гранаты, бросился под гусеницы «Фердинанда» и, взорвав ее, погиб смертью храбрых. […]

Наряду с разработкой и реализацией оперативных учетов органами контрразведки СМЕРШ фронта в июле месяце была проведена соответствующая работа по борьбе с воинскими преступлениями.

За указанное время арестовано трусов и паникеров, бежавших с поля боя, 30 человек; выявлено и разоблачено членовредителей 118 человек; задержано и арестовано дезертиров 146 человек.

По сравнению с июнем месяцем в отчетном месяце, т. е. в период боевых действий частей, значительно увеличилось членовредительство. Если в июне месяце выявлено и разоблачено членовредителей 32 человека, то в июле месяце число арестованных членовредителей возросло до 118 человек.

В то же время сократилось дезертирство. Если в июне месяце дезертировало из частей 239 человек, то в июле месяце число дезертировавших из частей сократилось до 200 человек. […]

В результате провала летнего наступления немецкой армии и успешного контрнаступления нашей армии часть военнослужащих, состоящих на оперативном учете, особенно по окраске «измена Родине» и «антисоветский элемент», проявляли героизм и преданность в боях за Родину. Например:

Фигурант дела по окраске «измена Родине» Чечен, 1917 г. р., уроженец Московской обл., рабочий, б/п, в Красной Армии с 1938 г., рядовой танковой бригады, где начальником отдела СМЕРШ танкового корпуса майор Дорфман, ранее проявлял изменнические намерения.

Так, в мае месяце, выражая недовольство питанием, среди красноармейцев высказался: «…Хлеба не хватает, да с такой баландой, которую нам дают, можно сдаться в плен».

Затем, узнав, что его хотят перевести служить в мотострелковый батальон, Чечен заявил: «…Если так получится, то я руки кверху и к немцам – чай пить».

В конце июня месяца Чечен, высказывая недовольство службой в Красной Армии, говорил: «…Служу в Красной Армии уже шестой год, и надоела мне эта служба. Пусть служит другой. Немцы сильнее нас, а союзники наши не заинтересованы, чтобы СССР победил, поэтому надеяться на них нечего, а сами мы не в силах окончательно его разбить».

Находясь на передовой линии фронта и участвуя в оборонительных июльских боях, во время налета авиации противника наши минометчики спрятались в щели. В это время командир роты приказал открыть огонь из минометов по наступающему противнику. Чечен начал кричать минометчикам: «…Вы куда прячетесь в щели, надо выполнять приказ командира! Открывай огонь по приближающимся немцам!»

Своим геройским поведением Чечен увлек минометчиков вылезти из щелей и открыть минометный огонь по противнику.

В отделе контрразведки СМЕРШ, где начальником отдела капитан Шумилин, состоял на учете как ранее проживавший на оккупированной немцами территории рядовой мотострелкового батальона Найденов, [он] в бою за с. Горелое, при отражении контратаки противника, замаскировавшись в укрытии, из противотанкового ружья подбил два немецких танка, за что командованием представлен к правительственной награде – ордену Ленина.

Состоящий на учете по окраске «антисоветский элемент» рядовой артдивизиона Лагуткин (армия, где начальником отдела СМЕРШ полковник Маковлев) во время боя, когда был убит наводчик орудия, заменил последнего и сам лично подбил три немецких танка, за что представлен к правительственной награде – ордену Отечественной войны 2-й степени.

Проходящий по связям, разрабатываемым по окраске «измена Родине», сержант воздушно-десантной дивизии (нач. отдела СМЕРШ майор Данилов) Рожков, 1910 г. р., уроженец Орджоникидзевского края, б/п, ранее судимый, за период боев показал себя исключительно стойким в борьбе с фашистами.

Рожков спас жизнь зам. командира батальона по политчасти Винокурову; в рукопашной схватке убил 7 немцев и из автомата расстрелял еще 30 солдат противника. В то же время спас жизнь танковому экипажу, находившемуся в горящем танке на поле боя.

Рожков командованием представлен к званию Героя Советского Союза.

Состоящий на учете рядовой той же дивизии Гунольд, 1923 г.р., уроженец Челябинской обл., б/п, русский (отец немец), до начала боевых действий с противником высказывал антисоветские настроения. Во время боя Гунольд, выполняя обязанности ездового, под ураганным огнем противника, рискуя своей жизнью, своевременно доставлял боеприпасы на передовую линию, в то же время вынес с поля боя 34 человека раненых, что не входило в его обязанности. Гунольд командованием представлен к правительственной награде – ордену Ленина.

Дела оперативных учетов на военнослужащих, проявивших преданность в боях за Родину, пересматриваем на предмет их прекращения.

Путем усиления заградительной службы как за боевыми порядками, так и в тылу частей в отчетном периоде задержано 4501 чел., из них:

арестовано – 145 чел.,

передано в прокуратуры – 70 чел.,

передано в органы H КГБ – 276 чел.,

направлено в спецлагеря – 11 чел.,

направлено в части – 3303 чел.

Из указанного числа органами контрразведки СМЕРШ только одной армии, где начальником Отдела полковник Пименов, задержано:

старост – 35 чел.,

полицейских – 59 чел.,

служивших в немецкой армии – 34 чел.,

бывших в плену – 87 чел.,

подлежащих призыву в КА – 777 чел.

Из них арестовано и разоблачено 4 агента немецкой жандармерии. […]

Начальник Управления контрразведки СМЕРШ Центрального фронта

генерал-майор А. Вадис.

9

Конец октября 1943 года.

Начальнику Главного управления контрразведки СМЕРШ генералу Абакумову докладывал полковник Семенов. Абакумов сидел за своим столом и курил, стряхивая пепел в фарфоровую пепельницу.

– Виктор Семенович, спешу доложить, что операция «Кремлевский механик» благополучно завершена. Оба заброшенных к нам диверсанта, Макаров и Козлов, он же капитан Лукашенко, задержаны и доставлены в Москву.

Абакумов положил недокуренную папиросу в пепельницу, вышел из-за стола и крепко, двумя руками пожал руку полковнику.

– Поздравляю, Николай Алексеевич! Готовь дырочку для очередной награды.

– Есть готовить дырочку, – смеясь, вытягивается в струнку Семенов.

– А теперь садитесь и коротко доложите обо всем.

Семенов присел на предложенный стул, а сам Абакумов вернулся на свое место и попытался раскурить оставленную в пепельнице папиросу. Наконец, ему это удалось.

– Наш план сработал полностью, – начал свой доклад полковник Семенов. – И расчет на бывшего заключенного Макарова оправдал себя. Капитан Лукашенко, по легенде – Козлов Владимир Степанович, проведший три года в заключении, но в 1940 году оправданный и выпущенный на свободу с правом восстановления воинского звания и возвращения на службу в Красную Армию, сблизился с Макаровым, прошедшим такие же испытания, что и наш «легендарный» Козлов. При благоприятном стечении обстоятельств им удалось бежать через линию фронта и перейти на сторону немцев. Они тут же предложили немцам свои услуги по организации физической ликвидации товарища Сталина. При этом Козлов утверждал, что хорошо знаком с механиком кремлевского гаража, который и может помочь в осуществлении покушения. Проверить это ни практически, ни теоретически невозможно, и немцам пришлось все принимать на веру. В общем, маховик завертелся. Была изготовлена специальная взрывчатка, внешне напоминающая комок глины (здесь немцам нужно отдать должное, Виктор Семенович. Такой взрывчатки до сих пор нет ни у кого!), которую псевдомеханик должен был прикрепить к автомобилю Верховного. В этот комок глины вмонтировано управляемое по радио взрывное устройство, а передатчик мог распространять ультракороткие волны на расстояние до семи километров. На большом транспортном самолете, на борту которого находился советский милицейский автомобиль, наших диверсантов доставили в окрестности Москвы. Под видом патруля они должны были проникнуть в центр столицы, но не успели. Едва достигнув первого КПП, они были задержаны нашими сотрудниками.

Да, немцы действительно на несколько десятилетий опередили взрывников-террористов: ведь взрывчатка, внешне напоминающая комок глины, это и есть современный пластит. Воистину: захочешь уничтожить врага, придумаешь что угодно.

– Прекрасно! – прихлопнул ладонью по столу Абакумов. – Подготовьте бумаги для доклада Верховному.

– Есть! Разрешите идти, товарищ генерал?

– Идите! – кивает Абакумов и тут же что-то начинает записывать на лежавшем перед ним листе бумаги.

10

Всего через два часа после доклада полковника Семенова Абакумову в самом центре Европы, в Берлине, практически о том же самом докладывал Шелленбергу оберштурмбаннфюрер СС Грейфе. Вернее, самое плохое он оставил напоследок, а перед этим сообщил шефу новости о последних событиях.

– У вас все, Грейфе?

– Практически да, бригаденфюрер.

– Что значит практически?

– Есть одна неприятная новость, бригаденфюрер.

– Неужели очередной провал? – поморщился Шелленберг.

– Увы! Операция «Кремлевский механик».

Грейфе положил на стол перед Шелленбергом какой-то документ. Тот, не читая, выжидающе смотрит на Грейфе.

– После того как самолет с нашими агентами Козловым и Макаровым благополучно приземлился на советской территории, от них никаких сведений не поступало, хотя у них есть коротковолновый передатчик.

Шелленберг стал внимательно изучать положенный Грейфе документ, затем откинулся на спинку кресла, прикрыв на секунду глаза, после чего вновь открыл их и посмотрел в никуда.

– Лично я не верю, что эти люди пытались предпринять попытку покушения на Сталина. Скорее всего, они были схвачены на месте приземления или сами добровольно явились в НКВД.

– Мы с самого начала шли здесь на риск, – начал оправдываться Грейфе.

– Да, да! Жаль только потраченных сил и средств. – Тут Шелленберг словно просыпается от забытья, берет себя в руки и жестко смотрит на Грейфе. – Но запомните, оберштурмбаннфюрер: идея покушения на Сталина крепко засела в мозгу у Гиммлера, и он не отодвинет ее на задний план никогда. Нужно готовить очередных агентов. Но более достойных и более серьезных. И приложить для этого больше усилий!

– Кажется, у меня есть одна кандидатура, бригаденфюрер, – вытягивается в струнку Грейфе. – Мне нужна по крайней мере одна неделя, и я готов буду доложить вам о новом плане.

Шелленберг внимательно посмотрел на Грейфе, затем одобрительно кивнул.

– Я пока вам доверяю, Генрих. Пока! Идите, работайте. Неделя у вас есть.

11

Если быть исторически справедливыми, то идея о покушении на Сталина пришла в голову не только рейхсфюреру СС Генриху Гиммлеру, но и министру иностранных дел фашистской Германии Иоахиму фон Риббентропу. Капитуляция немецкой армии под Сталинградом, поражение африканской армии в Тунисе, высадка союзных войск в Сицилии, падение Муссолини и его арест, капитуляция Италии и, наконец, вторжение во Францию – все это повергло Гитлера и его ближайшее окружение в растерянность, близкую к шоку. И вот летом 1944 года Риббентроп срочно вызвал в свою летнюю резиденцию в австрийском замке Фушель Вальтера Шелленберга.

Шелленберг ехал в Фушель в мрачном настроении и весьма уставшим. Так на него подействовала беседа с Гиммлером, находившимся в своем спецпоезде, стоявшем недалеко от Берхтесгадена, рядом с оборудованным в скале убежищем Гитлера. В эти дни Шелленберг принимал дела абвера и был слишком переутомлен. А тут этот звонок министра иностранных дел.

Шелленберг ничего не слышал о Риббентропе в течение нескольких месяцев и был почти уверен, что тот вынашивает очередной план, который решит все проблемы и поможет выиграть войну одним ударом.

Вот, наконец, впереди показался роскошный средневековый замок, окруженный огромным парком. Риббентроп также не питал к Шелленбергу теплых чувств, как то и полагалось родовитому барону к выскочке из эпохи капитализма (отец Шелленберга владел фабрикой роялей). Тем не менее в отличие от прежних встреч он принял Шелленберга весьма приветливо, поинтересовался, как идет работа, и подчеркнул, насколько важным для него стало управление, которым руководил Шелленберг. А бригаденфюрер все силился при этом понять, к чему это Риббентроп поет такие дифирамбы.

Наконец, Риббентроп резко переменил тему и попросил Шелленберга рассказать о положении в Соединенных Штатах и, особенно, о шансах Рузвельта вновь получить большинство голосов на выборах.

– Помогите мне, Шелленберг, организовать переброску на подводной лодке спецагентов для работы в США среди населения немецкой национальности, а я, со своей стороны, приложу все свои силы, чтобы провести большую кампанию по радио, рассчитанную на различные национальные меньшинства, проживающие в Америке, чтобы настроить их против избрания Рузвельта.

– Господин Риббентроп, но мне непонятно, почему меньшинства должны иметь какие-то особые причины, чтобы воспрепятствовать избранию Рузвельта?

Риббентроп удивленно посмотрел на Шелленберга:

– А у них нет никаких особых причин. Для нас важно найти связь с ними, используя радиовещательные станции Европы. Причины найдутся позднее.

Теперь уже Шелленберг был весьма удивлен подобным посылом министра иностранных дел. После некоторого раздумья он ответил:

– Реализовать вашу идею, господин министр, будет технически трудно, особо имея в виду те важные задачи, которые возложены на наш подводный флот. Так что вряд ли нам удастся использовать подводные лодки для проведения такой операции.

И тут Шелленберг вдруг вспомнил свой давнишний разговор с Риббентропом и не смог удержаться, чтобы не добавить:

– Вы немного опоздали, господин министр. Ведь горстка опытных агентов не может сделать всего.

Это задело Риббентропа.

– Мой дорогой Шелленберг, – в тоне его явно звучала обида, – это не оправдание. Вы должны признать, что я сделал все возможное, чтобы поддержать секретную службу и помочь ей.

Ну, уж это слишком! Все было как раз наоборот. Шелленберг хотел было это высказать вслух, но сдержался и лишь молча повернулся и направился к выходу. Но тут Риббентроп встал из-за стола и, подойдя к Шелленбергу, с очень серьезным видом потянул его в угол.

– Одну минуточку, Шелленберг. Мне нужно поговорить с вами об очень важном деле. Необходима строжайшая секретность. Никто, кроме фюрера, Бормана и Гиммлера, об этом не знает, – остановив на Шелленберге пристальный взгляд, он продолжил: – Нужно убрать Сталина.

Бригаденфюрер опешил от такого поворота и лишь кивнул головой. Между тем Риббентроп продолжал развивать свою мысль:

– Поймите вы, Шелленберг, весь режим в России держится на способностях и искусстве одного человека, и этим человеком является Сталин.

Он повернулся и направился к окну.

– В личной беседе с фюрером я сказал, что готов пожертвовать собой ради Германии. Будет организована конференция, в работе которой примет участие Сталин. На этой конференции я должен убить его.

– Один? – спросил Шелленберг.

Риббентроп резко повернулся к нему.

– Фюрер сказал, что одному этого не сделать. Он просил назвать человека, который сможет помочь мне, – Риббентроп пристально посмотрел на шефа германской контрразведки и добавил: – Я назвал вас.

Они некоторое время молча смотрели друг на друга. Затем Риббентроп снова заговорил:

– Фюрер приказал мне обсудить этот вопрос с вами с глазу на глаз и выразил уверенность, что вы найдете практический способ выполнения этого плана. Теперь вы понимаете, – закончил Риббентроп, – зачем я вас вызвал?

В этот момент лицо Шелленберга исказилось в ужасе, он был совершенно расстроен и озадачен, пытаясь найти способ, как выкрутиться из этой ситуации. Тем временем Риббентроп начал объяснять ему детали своего плана, который заранее уже продумал.

– Я, конечно, понимаю, что на конференции будет очень строгая охрана, и вряд ли получится пронести в зал заседаний гранату или револьвер. Однако я слышал, что ваша техническая группа изготовляет револьверы, по форме ничем не отличающиеся от вечной ручки. Из такого револьвера можно стрелять крупнокалиберными пулями на расстоянии шести-семи метров. Мы, конечно, могли бы пронести такой револьвер или что-нибудь в том же духе в зал, и тогда все, что от нас потребовалось бы, это иметь твердую руку.

Все время, пока Риббентроп говорил, Шелленберг наблюдал за ним, сначала с настороженностью, затем с внутренней улыбкой. Этот пятидесятилетний политик говорил с таким увлечением, что напоминал мальчишку, пересказывающего содержание впервые в жизни прочитанного детектива. Но Шелленбергу стало ясно, что перед ним стоит настоящий фанатик, и единственное, что он хотел сейчас услышать от шефа контрразведки – это его согласие поучаствовать в покушении на Сталина. Он считал, что план Риббентропа – целиком и полностью результат его нервного и умственного переутомления. Однако обстановка была неподходящей, чтобы возражать, и, кроме того, Шелленберг понимал, что каждое сказанное им слово сейчас же будет передано Гитлеру. Наконец ему показалось, что он нашел выход из тупика, в котором оказался.

Дождавшись, когда Риббентроп выговорится, Шелленберг ответил:

– Господин министр, нужно, чтобы вы прежде создали необходимые условия для осуществления плана, и прежде всего добились согласия Сталина участвовать в работе конференции. Если вам это удастся, я буду готов поддержать вас словом и делом.

– Я еще подумаю над планом, – сказал Риббентроп. – Поговорю с фюрером.

Неизвестно, поговорил ли Риббентроп с Гитлером, но больше о своем плане он Шелленбергу не напоминал. Зато через некоторое время об этом же заговорил с ним Гиммлер. После обсуждений с Гитлером Гиммлер предложил свой план, очень напоминавший план Риббентропа. В соответствии с ним технические специалисты РСХА изготовили мину для убийства Сталина. Мина размером с кулак имела вид кома грязи. Она должна была быть прикреплена к машине Сталина. Мина имела запал, управляющийся с помощью коротковолнового передатчика, и была настолько мощной, что когда при испытании ее взорвали, то от машины почти ничего не осталось.

12

Три дня спустя. Берлин.

У подъезда трехэтажного дома остановилось два «Опеля» и один «Хорьх». Из первых выскочили вооруженные автоматами эсэсовцы. Двое стали осматривать окрестности, двое сразу исчезли в подъезде. Через некоторое время один из эсэсовцев, вошедших в подъезд, вышел на улицу и утвердительно кивнул унтерштурмфюреру СС. Младший лейтенант с большим шрамом над правой бровью направился к «Хорьху» и открыл заднюю дверцу со стороны водителя.

– Все чисто, господин оберштурмбаннфюрер.

Тут же из машины показалась сначала голова, а затем и все тело Генриха Грейфе.

– Проводите меня на второй этаж, унтерштурмфюрер.

– Слушаюсь, господин оберштурмбаннфюрер.

Грейфе, а за ним младший лейтенант скрылись в подъезде. Там, у двери, словно сделанные из камня, стояли, не шелохнувшись, два рядовых эсэсовца. Грейфе поднялся на второй этаж, остановился у обитой темно-коричневой кожей двери и кивнул сопровождавшему. Унтерштурмфюрер дотронулся пальцем до кнопки звонка. Вскоре за дверью послышались шаги, и женский голос спросил:

– Кто там?

– Откройте, фрау Бобрик! – попросил унтерштурмфюрер.

Щелкнул замок, дверь приоткрылась, и Грейфе увидел удивленное лицо Лидии Бобрик.

– Удивлены, фрау Бобрик? – спросил Грейфе, улыбаясь.

Бобрик открыла дверь настежь и пропустила в квартиру обоих офицеров.

– Еще как!

– Таврин дома?

– Лида, кто там? – не выходя из комнаты, спросил Таврин.

– Вот, пожалуй, и ответ, – снова улыбнулся Грейфе, взглянув на младшего лейтенанта и кивнув.

Тот моментально осмотрел ванную, туалет и спальню. В этот момент из своей комнаты выглянул Таврин, столкнувшись лицом к лицу с молодым эсэсовцем. Затем Таврин повернул голову в сторону Грейфе и непроизвольно вытянулся.

– Господин оберштурмбаннфюрер? – искренне удивился Таврин. – Какая честь для нас!

Грейфе снял свой черный кожаный плащ, отдал его Бобрик, направился к Таврину, похлопал его по плечу, прошел в комнату и сел в единственное кресло у небольшого камина, вытянув ноги. Таврин стоял на прежнем месте как вкопанный. Это был видный мужчина, выше среднего роста, широкоплечий, с благородными привлекательными чертами, с большим лоснящимся лбом, розовощекий. Такие нравятся женщинам.

– Извините, что без предупреждения и что нагрянул к вам, а не вызвал к себе. Проходите, Таврин, берите стул и присаживайтесь напротив. У нас с вами будет долгий разговор.

Таврин взял стул, придвинутый вплотную к столу. Сел. Грейфе достал из портсигара сигарету, помял ее в руках. Унтерштурмфюрер тут же достал из внутреннего кармана кителя зажигалку и подошел к Грейфе. Тот несколько раз всосал в себя воздух, прежде чем сигарета задымилась.

– Фрау Бобрик, – поднял глаза на женщину Грейфе, – я попрошу вас заварить нам с господином Тавриным кофе. Унтерштурмфюрер поможет вам накрыть на стол.

Бобрик ушла на кухню, а младший лейтенант привез из спальни маленький столик на колесиках, затем тоже пошел на кухню и вернулся оттуда с вазой, в которой лежали конфеты, а также с сахарницей и набором кофейных ложечек. Все это время Грейфе молча сидел в кресле, скрывая свое лицо в табачном дыму, и не сводил глаз с Таврина. Тот чувствовал, что его изучают, и еле справлялся с тем, чтобы скрыть нервную дрожь, барабанившую по всему телу.

* * *

Все это время в своей маленькой, оборудованной прослушивающими устройствами комнатке сидел круглолицый, губастый лейтенант Вилли и, раскачиваясь на стуле, закинув ногу на ногу, в надетых наушниках записывал все, что происходило на квартире у Таврина.

* * *

Вот появилась и Лидия Бобрик, неся на подносе кофейник с дымящимся кофе и чашками. Поставив поднос на столик, она расставила чашки и налила в них кофе.

– Какой запах, Таврин, а? – Грейфе с наслаждением вдыхал кофейный аромат. – Уверяю вас, нынче не каждая немецкая семья может позволить себе такой кофе. Всё больше пьют суррогат. Вы цените заботу фюрера о вас?

Таврин порывается встать, но Грейфе жестом останавливает его.

– Так точно, господин оберштурмбаннфюрер! В большевистской России я тоже не пил такого кофе.

Грейфе улыбнулся и, последний раз затянувшись сигаретой, положил ее на край пепельницы. Придвинул к себе чашечку и положил в нее три ложки сахара.

– Ну, что же вы сидите, Таврин. Угощайтесь и не робейте. Вы же хозяин в этом доме, а я всего лишь ваш гость.

Грейфе сделал очень маленький глоток, поставил чашку на столик и вновь потянулся к сигарете. Таврин стал размешивать сахар в своей чашке.

– Ну, вот и хорошо. А теперь я вас попрошу, унтерштурмфюрер, проводите фрау Бобрик за дверь и оставьте нас наедине с господином Тавриным.

Унтерштурмфюрер щелкнул каблуками и повернулся к Лидии Бобрик. Та уже надевала легкое пальто и поправляла у зеркала прическу.

– Пойдемте, унтерштурмфюрер, – закончив прихорашиваться, сказала Бобрик.

Едва за ними закрылась дверь, лейтенант Вилли перестал качаться и стал усиливать звук для записи.

– Я не стал вызывать вас к себе, господин Таврин, предполагая, что в домашней обстановке вы будете чувствовать себя более раскованно. – Грейфе снова взял в руки чашку с кофе.

Таврин благодарственно кивнул и отхлебнул немного кофе.

– А у меня к вам очень серьезный и длительный разговор. От его результата будет зависеть дальнейшая ваша судьба. Вы готовы к разговору?

– Вполне, господин оберштурмбаннфюрер, – кивнул Таврин. – Тем более что у меня уже есть опыт двухчасовой беседы со штурмбаннфюрером СС Скорцени.

– Да, да, штурмбаннфюрер Скорцени доложил мне о разговоре с вами, – улыбнулся Грейфе. – Он остался вами доволен. И именно поэтому я сейчас и беседую с вами.

Грейфе несколько минут помолчал, докуривая сигарету и вновь прячась в клубах табачного дыма. Затем устроился в кресле поудобнее и закинул ногу на ногу.

– Вы начали сотрудничество с нами с маленькой лжи, Таврин. Во-первых, вы сказали на первом же допросе в Особом отделе, что вы – сын полковника царской армии, а затем тут же, что вы – капитан Красной Армии. У не особо подкованных армейских особистов это прошло, но когда дошло до органов разведки, за это зацепились, ибо данные несколько противоречили друг другу. Зачем вы солгали тогда?

– Я боялся, господин оберштурмбаннфюрер, – настороженно ответил Таврин.

– Боялись?

– Да, боялся. Боялся, что мне иначе не поверят, что я по собственной инициативе перешел на вашу сторону и предложил свои услуги доблестной германской армии. На самом деле я сын богатого крестьянина, раскулаченного большевиками и расстрелянного ими без суда и следствия. Свою ненависть к режиму я доказывал уже тем, что воровал у государства крупные суммы денег, которыми расплачивался за проведенные по моей инициативе другими людьми диверсии. Я трижды был судим и трижды бежал из лагерей. Поэтому у меня масса причин быть недовольным Сталиным и созданным им строем. К тому же я не понаслышке знаю о страданиях простых советских граждан, которые в отличие от меня вообще ни в чем не провинились перед советской властью.

– На допросах в СД вы выдавали себя еще и за инженера-геолога, который стоял у истоков строительства Магнитогорского мартеновского завода и разведывал запасы горы Магнитной.

– Это правда, господин Грейфе, – даже не моргнув глазом, ответил Таврин. – Как и то, что до этого я работал в объединении «Урал-Золото».

– В таком случае, подробно опишите мне, пожалуйста, мартеновский завод. Вот вам лист бумаги. – Грейфе вынул из своего портфеля сложенный вдвое лист бумаги формата А-3 и развернул его. – Сделайте его эскиз, а также изобразите разрез горы Магнитной.

Таврин опешил от такого задания. Он никак не мог подумать, что Грейфе может что-то соображать в металлургии. Он взял карандаш и в задумчивости завис над листом. В это время Грейфе встал, несколько раз прошел по комнате взад-вперед, подошел к окну, из-за полузакрытых штор стал смотреть на улицу. Наконец снова повернулся к Таврину и, увидев, что тот что-то рисует и пишет, подошел к столу и сел. Прошло еще минут десять, Грейфе успел выкурить сигарету. Таврин выдохнул и, поворачивая лист к эсэсовцу, произнес:

– Вот!

Грейфе внимательно разглядывал эскиз, затем поднял голову и спросил:

– А где же рудодробильная фабрика?

Таврин побледнел. Он и понятия не имел, что там есть такая, но быстро взял себя в руки:

– Нет такой фабрики на Магнитогорском заводе, господин обер…

Но Грейфе даже не дал ему договорить, махнул рукой и посмотрел на него в упор.

– Зачем вы мне врете, Таврин?

Здесь Таврин счел за лучшее промолчать, опустив глаза.

– Ваше настоящее имя?

– Шило. Петр Иванович Шило.

– И все-таки, Петр Иванович Шило, вас не беспокоит то, что вы стали сотрудничать с врагами России, оккупировавшими ее и превратившими русский народ в своих рабов?

– Быть рабами коварного кавказца, не имеющего даже малейшего понятия о культуре и этике, гораздо хуже, чем работать, пусть и под плеткой, цивилизованного и интеллигентного немецкого хозяина, – хмыкнул Таврин. – Я это испытал на собственной шкуре, работая с вами уже два года. И поверьте мне, господин оберштурмбаннфюрер, русского мужика, склонного к безалаберности, частенько нужно стегать плеткой. Он, кстати, на это и не обижается. Русские любят сильного правителя…

Разговор продолжался еще некоторое время и полностью удовлетворил Грейфе. Под конец он велел унтерштурмфюреру, охранявшему входную дверь, позвать Лидию Бобрик, и, едва та вернулась, Грейфе, стоя в коридоре довольно торжественным голосом сообщил:

– А теперь, господа, хочу вас обрадовать. Германское командование решило поощрить вас обоих полуторамесячным отпуском.

Он помолчал, желая оценить эффект, произведенный на присутствующих, а те и в самом деле не знали, как себя вести. Молча несколько раз переглянулись, улыбнулись друг другу и благодарно посмотрели на подполковника.

– Да, да, вы славно поработали, но впереди вас ждут еще более славные дела. Потому вам нужно хорошо отдохнуть и набраться побольше сил. Вот вам, как говорят у вас в России, отпускные.

Грейфе вынул из внутреннего кармана кителя две пачки рейхсмарок, вручил их Таврину, тут же воздел руку в нацистском приветствии и вышел.

13

Два дня спустя Генрих Грейфе снова был в кабинете Шелленберга.

– Бригаденфюрер, я нашел человека, способного убить Сталина.

Шелленберг поднимает глаза на Грейфе и внимательно изучает его.

– Русский?

– Так точно! Вернее, украинец. Он сотрудничает с нами почти полтора года. Прошел курс подготовки в школе у Канариса, затем у Отто Крауса, откуда переведен в замок Фриденталь. Отто Скорцени о нем очень высокого мнения. Докладывал о нем лично фюреру. Главный аргумент Скорцени – уж если он столько лет смог водить за нос НКВД, то, значит, он и в самом деле чего-то стоит. Впрочем, такого же мнения о нем и все, кто с ним работал прежде. Но, конечно же, для такого серьезного задания он еще не готов.

– Его имя?

– Таврин, он же Шило Петр Иванович, 1909 года рождения, сын зажиточного крестьянина, расстрелянного большевиками. Вот его личное дело, бригаденфюрер.

Грейфе кладет на стол перед Шелленбергом пухлую папку с личным делом Таврина. Шелленберг листает дело, затем несколько отодвигает от себя папку.

– Это требует тщательного изучения. Но я всецело доверяю вашему выбору, Грейфе. Я сообщу Скорцени о вашем выборе, пусть он займется Тавриным еще более тщательно. А вы готовьте план операции для доклада рейхсфюреру.

14

Декабрь 1943 года. Берлин, кабинет начальника VI Управления РСХА Вальтера Шелленберга. На совещании присутствуют кроме самого Шелленберга Генрих Грейфе и оберштурмбаннфюрер СС Отто Скорцени.

– Я и присутствующий здесь оберштурмбаннфюрер Скорцени несколько раз общались с Тавриным с глазу на глаз и пришли к выводу, что Таврин – это как раз тот человек, который нам нужен для проведения операции в России, – уверенно докладывал Грейфе. – С его помощью мы совершим возмездие, о котором беспрестанно во всех своих выступлениях говорит фюрер.

– Да, да, возмездие. Хорошее название, – задумчиво произнес Шелленберг. – А что, господа, если нам присвоить нашей операции именно такое имя – «Возмездие»?

– Операция «Возмездие». Звучит очень хорошо, – согласился Грейфе.

– Согласен, – поддержал название и Скорцени.

– Ну, вот и хорошо. Однако, господа, здесь нужно продумать все до мелочей. И самое главное – исполнитель. Ручаетесь ли вы, что Таврин годится для роли убийцы Сталина? Не исчезнет ли он с нашего горизонта, едва пересечет линию фронта?

Шелленберг переводил вопросительный взгляд с Грейфе на Скорцени и наоборот в ожидании ответа.

– Не думаю, – покачал головой Грейфе. – Слишком большая ненависть у него к большевистскому режиму.

– Группенфюрер, моя школа во Фридентале с ее первоклассными специалистами-психологами и новейшими техническими достижениями из любого коммуниста может сделать фанатичного приверженца идей национал-социализма и преданного фюреру солдата. – Скорцени постукивал ребром ладони по краю стола. – К тому же у Таврина есть немалые амбиции и хорошее тщеславие, что опять же умело использовалось моими психологами. Даю голову на отсечение – Таврин готов, по крайней мере, психологически, к выполнению операции «Возмездие».

Скорцени буквально несколько дней назад снова общался с Тавриным, которому популярно и пространно изложил свой взгляд на то, какими личными качествами должен обладать человек, посвятивший себя террору. Он пытался вдолбить в его голову свой давно выработанный принцип: «Если хочешь остаться живым, надо действовать решительно и смело и не бояться смерти, так как малейшее колебание и тем более трусость могут все погубить». Скорцени, и сам опытный психолог, по поведению Таврина понял, что тот воспринял эту истину.

– Поберегите свою голову, Скорцени, – съязвил Шелленберг. – Она еще пригодится фюреру для не менее важных дел.

Скорцени согласно кивнул и замолчал. Шрамы на его щеках побагровели, и он стал поглаживать их большим пальцем левой руки.

– Разумеется, обучение Таврина еще не закончено, – продолжал Грейфе. – Если мы утверждаем его в исполнители операции, с ним должны еще будут поработать наши изобретатели оружия. Ведь для покушения на Сталина обычный набор вооружения не годится, в этом мы могли уже не раз убедиться.

– В кандидатуре Таврина вы меня убедили, но, согласитесь, такую операцию в одиночку не совершить. Ему необходим помощник и, – Шелленберг сделал паузу, переводя взгляд с Грейфе на Скорцени, – наш глаз и ухо там, в Москве. И этим глазом и ухом должен стать особо проверенный и доверенный человек. Более того, это должен быть не только глаз и ухо Управления имперской безопасности, но и голос самого Таврина. Есть такой у вас?

Грейфе со Скорцени молчали. Молчал, ожидая ответа, и Шелленберг.

– На данный момент, бригаденфюрер, я не готов ответить на ваш вопрос, – признался Грейфе.

Но Шелленберг не слышал да и не слушал Грейфе, по-кошачьи улыбаясь.

– Зато такой человек есть у меня. И это говорит о пробеле в вашей подготовке. Вы даже не подумали о том, что Таврину нужна связь с нами, а нам, соответственно, нужна связь с Тавриным. Так вот, господа, глазом, ухом, голосом Таврина в операции «Возмездие» будет… Лидия Бобрик. Личное дело агента Бобрик у вас есть. Какие будут возражения?

– Никаких, бригаденфюрер, – согласился с шефом Грейфе. – Кандидатура Бобрик хороша еще и тем, что она в 1940 году окончила Винницкий медицинский институт. Это на всякий случай.

– Да! Очень хорошо! Тогда перейдем к самому главному на данном этапе: утверждению схемы операции. Кто будет докладывать?

– Разрешите, бригаденфюрер? – с готовностью ответил Скорцени.

– Давайте, Отто.

– Мы перебрасываем Таврина по воздуху в одну из ближайших к Москве областей. Он любыми способами пробирается в советскую столицу и, устроившись там на жительство, разведывает местонахождение и маршруты поездок Сталина, изучает пропускную систему на торжественных заседаниях и Красной площади, проникает туда и в удобный момент совершает террористический акт.

Шелленберг встает со своего места, прохаживается в задумчивости по кабинету. Грейфе и Скорцени сидят, уткнувшись в свои бумаги.

Шелленберг через несколько минут снова садится на свое место.

– Согласен! Разрабатывайте легенду для Таврина и Бобрик, работайте над деталями плана, который должен лежать у меня на столе не позднее чем через две недели. После утверждения плана Кальтенбруннером мы все вместе будем докладывать о нем рейхсфюреру. Идите работать, господа.

15

Люксовый номер в одной из берлинских гостиниц давно служил местом встреч Шелленберга со своими агентами и осведомителями. Об этом знали лишь очень немногие, что позволяло молодому любимцу Гитлера и Гиммлера чувствовать себя здесь в полной безопасности и иногда позволять себе вольности.

Сейчас он сидел в одиночестве в кресле за небольшим столиком. Негромко играло радио: сначала звучала музыка (что-то из Вагнера), затем началась трансляция выступления на одном из заседаний Йозефа Геббельса. На столике фрукты, легкая закуска, приборы и фужеры на две персоны. Шелленберг наливает себе немного вина, выпивает, отламывает от ветки виноградинку, кладет в рот, смакуя. Смотрит на часы и недовольно качает головой.

Наконец, дверь открылась, и на пороге появилась в элегантном черном вечернем платье Лидия Бобрик. Два дня назад она сделала себе новую укладку волос и выглядела свежо и необычно. Шелленберг поначалу залюбовался ею, словно увидел впервые, но тут же взял себя в руки.

– Позволяете себе неслыханную дерзость, фрау, опаздывая, – выражая неудовольствие на своем лице, строго произнес Шелленберг. – Я ведь вызвал вас не на свидание, а на важную встречу. Важную прежде всего для вас, фрау Лида.

– Я прошу прощения. Был сигнал воздушной тревоги, в городе возникла паника, и трамваи остановились. Пришлось идти пешком.

– Допустим, вы меня убедили в вашей невиновности.

Он поднимается и, улыбаясь, подходит к Бобрик, берет ее руку в свои, подносит к губам и целует.

– У вас сегодня новый запах. Вы решили сменить не только прическу, но и духи?

– Это Таврин подарил мне флакон «Шанель № 5», – смутилась Бобрик. – Решила попробовать.

– И прелестно! Впрочем, вам идут любые духи. В вашем присутствии я всегда чувствую себя каким-то робким мальчишкой. А сегодня это нежелательно.

Бобрик смущенно улыбается. Шелленберг, не выпуская ее руку из своей, подводит даму к креслу, помогает сесть. Разливает в фужеры вино, садится сам напротив.

– Угощайтесь, фрау Лида. У нас впереди долгий и важный разговор, а на пустой желудок и всухомятку ни один разговор не склеится.

Некоторое время они заняты вином и закусками. Геббельс по радио все продолжал свое выступление. Наконец Шелленберг глянул на часы, откинулся на спинку стула, закинул ногу на ногу и закурил сигару. Выпустив дым изо рта, он разогнал его рукой и посмотрел на Бобрик.

– Фрау Лида, Таврин, кроме того, что дарит вам духи, других предложений не делает?

– То есть, что вы имеете в виду? – не совсем поняла вопрос Бобрик.

– Ну, например, не предлагал ли он вам руку и сердце? – улыбнулся Шелленберг.

– Была бы другая ситуация, возможно, и предложил бы, – серьезно ответила Бобрик.

– Жаль, жаль, а я уж хотел было напроситься шафером на вашу свадьбу… Вы считаете, что он любит вас?

– Мне кажется, да, и совершенно искренне.

– А вы его?

– Разрешите мне не отвечать на этот вопрос, господин Шелленберг.

– Значит, вы его тоже любите. В таком случае, вы ставите под угрозу всю вашу дальнейшую карьеру. Вы понимаете это? Вам поручили следить за Тавриным, а не влюбляться в него.

Бобрик склонила голову и виновато забормотала еле слышно:

– Я старалась, как могла. Но сердцу не прикажешь. Я виновата и готова понести наказание.

– Готовы? – Шелленберг посмотрел на Бобрик в упор.

– Готова! – женщина выдержала его взгляд.

– Ну что ж, наказание для вас мы уже придумали. Принято решение забросить Таврина в тыл к русским. И не просто в тыл, а в Москву. И не просто забросить, но и поручить ему очень ответственное задание… Соображайте, фрау Лида. То, что я вам сейчас говорю, знают только руководители РСХА и вы. Даже сам Таврин пока еще не поставлен в известность. Это первое мое для вас наказание.

– Скорее, проверка.

– Можно истолковать и так, если хотите. Так вот, цель моей нынешней встречи с вами состоит в следующем: вы – ключевое звено операции. Вы должны установить за поведением и действиями Таврина в советском тылу неусыпный контроль. Ваша главная задача – добиться во что бы то ни стало решительных действий Таврина по выполнению задания. При его малодушии, трусости, умышленной задержке в выполнении задания вы должны реагировать не столько словом, сколько силой оружия. В случае прямого предательства Таврина я категорически вам приказываю убрать его.

Их взгляды снова встретились. Пауза длилась почти целую вечность, но ни один мускул не дрогнул на лице женщины. По радио снова зазвучала маршевая музыка.

– Я поняла приказ, господин Шелленберг.

– Надеюсь, фрау Лида, вы понимаете, что я сегодня сказал вам слишком много, рискуя и собственной карьерой.

– Меня же проверяли ваши спецорганы. Я доказала свою преданность Германии и тому делу, которому сейчас служу.

– Именно поэтому я с вами и откровенничаю.

– Но, простите, господин Шелленберг, в каком качестве вы хотите меня отправить в тыл? Не в качестве же просто жены Таврина?

– Логичный вопрос. И об этом я уже подумал. Вы отправитесь в качестве радистки…

– Но я же не умею…

– Не перебивайте меня, фрау Лида, – поморщился Шелленберг. – Мы отправим вас на курсы радистов. Наши асы за два месяца натаскают вас.

Шелленберг потушил сигару о дно пепельницы, встал, подошел к Бобрик, взяв ее за руку, помог подняться. Обнял ее за талию и посмотрел в глаза.

– Остальные инструкции вы получите после официального утверждения плана операции.

– Я могу быть свободна? – Бобрик попыталась освободиться из его объятий.

– Пока еще нет, – тихо, заискивающе произнес Шелленберг.

Он поцеловал сначала ее руку, потом шею, лицо, и, наконец, губы их слились в поцелуе.

* * *

Бобрик направили на курсы радистов. К ней приставили одного из лучших специалистов по этой части в «Цеппелине». Звали его Михель. За 16 дней из нее сделали радистку. На экзамене стали проверять, как она может держать связь. За два часа до отбытия Бобрик с Тавриным в Ригу на аэродром устроили ей связь с Берлином. Связаться-то она связалась и даже телеграммой обменялась, но когда пришла очередь принимать ответную, смогла принять только половину. Ее вдруг обуял какой-то страх, руки совершенно не повиновались. Но, абсолютно не смущаясь этим, Краус приказал радистам ответить Берлину за нее, а ей в утешение произнес:

– Вы настоящий радист, фрау Лида. Главное, не волнуйтесь.

16

Шелленберг не зря спрашивал Бобрик об ухаживаниях Таврина. Ему нужна была полная гарантия успеха операции. А для этого необходимо было крепче связать судьбы двух своих агентов. И в данном случае Вальтер Шелленберг прислушался к идее Генриха Грейфе поженить Таврина с Бобрик. Оставалось дело за малым – уговорить пойти на этот шаг самих агентов.

– Ваша идея, вы и действуйте, – словно давая отмашку Грейфе, произнес Шелленберг.

Задача для Грейфе была в общем-то нетрудной. В последние месяцы взаимопонимание у него с Тавриным было абсолютным, они оба прониклись друг к другу доверием, и любое слово Грейфе Таврин воспринимал как приказ.

– Господин Таврин, для успеха нашего общего дела необходима еще одна формальность, – Грейфе смотрел снизу вверх на стоявшего перед его столом Таврина. Тот молчал, ожидая продолжения сказанного, и Грейфе не стал держать очень большую паузу.

– С разрешения бригаденфюрера в ближайшие дни в Берлине состоится свадьба.

– Судя по вашим словам, господин подполковник, я получил на нее приглашение?

– Более чем приглашение.

– Тогда я не совсем понимаю.

Грейфе улыбнулся, поднялся, обошел вокруг стола, остановился рядом с Тавриным и дружески похлопал его по плечу.

– Это будет ваша свадьба, господин Таврин.

– Моя?

– Так точно! Ваша свадьба с фрейлейн Лидой. И шафером на вашей свадьбе согласился быть лично бригаденфюрер СС Вальтер Шелленберг.

– Вы не шутите, господин подполковник?

– А разве я похож на шутника?

Таврин не ответил, но поймал глаза Грейфе и долго, не мигая, смотрел в них. Немец выдержал взгляд, а затем вернулся на свое место, сел в кресло и улыбнулся.

– Но прежде чем вы займетесь предсвадебными хлопотами, господин Таврин, нам с вами предстоит инструктаж по поводу вашего поведения в Москве. Садитесь и слушайте.

Грейфе сделал жест рукой, приглашая Таврина сесть на указанный стул у приставного столика. Таврин слегка его выдвинул и сел, положив руки на колени и посмотрев на своего шефа.

– Вы с фрейлейн Лидой включаетесь в операцию «Цеппелин». Ваш позывной отныне и до конца операции – триста пятидесятый. Запомнили?

– Так точно!

Операция «Цеппелин» – целиком и полностью плод ума Вальтера Шелленберга и Отто Скорцени. Они непосредственно руководили ее подготовкой и проведением с самого начала, с 15 февраля 1942 года, когда Гиммлер подписал приказ, согласно которому от «Цеппелина» требовалось работать, во-первых, над снижением морально-политического единства СССР, во-вторых, над ослаблением экономических возможностей Советского Союза путем диверсий, саботажа, террора и других средств. Отделения и вербовочные пункты «Цеппелина» существовали во многих лагерях для советских военнопленных, которые с момента начала операции становились основной базой пристального изучения контингента, способного, по мнению гитлеровского командования, послужить мощным источником агентурных резервов. «Цеппелин» тесно взаимодействовал с абвером, главным штабом командования немецкой армии и имперским министерством по делам оккупированных восточных областей. Подрывные акции осуществляли четыре зондеркоманды, укомплектованные опытными кадрами. К их формированию было привлечено несколько учебных центров «Цеппелина», где будущие шпионы и диверсанты, готовившиеся для засылки в СССР, проходили специальную подготовку и соответствующую тренировку. Эти центры размещались в польском местечке Яблонна (под Варшавой), в Евпатории и Осипенко (в Крыму), в местечке Освитц (близ Бреславля-Вроцлава), а также под Псковом, недалеко от деревни Пички, где и проходил обучение Таврин.

Между тем Грейфе продолжал:

– Далее. Проникнуть в Москву по «смершевским» документам вам будет несложно, но в самом городе ими пользоваться будет опасно. Вы должны будете изготовить новые. Всеми необходимыми печатями, штампами и бланками вы будете снабжены. Там вы будете офицером Красной Армии, находящимся в отпуске после ранения. Когда же вы попадете в Москву и обустроитесь там (а для этого вам нужно подыскать частную квартиру и постараться прописаться там), вам в самое короткое время следует начать налаживать контакты с кремлевскими работниками. На первых порах пробраться в Кремль вам поможет еще один наш проверенный агент.

– Как я его… – начал было Таврин, но Грейфе довольно жестко осек его.

– Не перебивайте, Таврин! Просто слушайте. Вопросы можете задавать потом, в конце инструктажа. Так вот! Этот агент сам на вас выйдет. Но помните – это будет только один раз. Далее вы будете действовать самостоятельно. Вам необходимо заводить знакомства со стенографистками, поварихами, телефонистками, машинистками, медицинскими сестрами, которые работают в Кремле и которые, соответственно, могут знать о всех кремлевских распорядках, о местах, обычно посещаемых советскими руководителями, о маршрутах и порядке передвижения правительственных машин по городу, о предполагаемых торжественных заседаниях. Ухаживайте за ними, делайте им дорогие подарки, водите в рестораны, вступайте в интимную связь, наконец. – Грейфе немного помолчал, изучая реакцию Таврина.

Тот был немного удивлен последними словами, Грейфе опытным глазом тут же это заметил и улыбнулся.

– Да, да, Таврин. Женщины всегда и везде, в любых обстоятельствах остаются женщинами. Особенно сейчас, когда идет война и практически все мужчины на фронте. Природа же требует своего. И в этом смысле русская женщина ничем не отличается от немецкой. И вот еще что. – Грейфе выдвинул нижний ящик своего стола, достал и поставил на стол небольшой пузырек с какой-то бесцветной жидкостью. – Возьмите вот это. Вам дадут несколько таких пузырьков, и вам следует по возможности чаще использовать их перед тем, как предложить даме лечь с вами в постель.

– Что это?

– Это специальный препарат, который, при его подмешивании в вино, водку или даже в обыкновенный чай, возбуждающе действует на женщину. Абсолютно безвреден для ее здоровья. Как им лучше пользоваться, вас проинструктирует наш доктор, а в качестве подопытного кролика можете использовать фрау Лиду, – засмеялся Грейфе. – Только одна просьба: делайте это так, чтобы она ни о чем не догадывалась.

Таврин оценил по достоинству немецкое изобретение, разглядывая пузырек со всех сторон, затем хотел было откупорить его, но вовремя спохватился: а вдруг это какое-нибудь летучее вещество? Он поднял вопросительный взгляд на Грейфе, но тот утвердительно кивнул:

– Открывайте, не бойтесь, Таврин. Жидкость никуда не денется, если, конечно, вы не собираетесь ее выпить.

Он захохотал. Таврин хмыкнул, открыл пузырек, заглянул в горлышко сверху, затем поднес к носу и сразу же немного отвел руку в сторону.

– Да, да, к сожалению, жидкость имеет слегка неприятный запах, но спиртное или чай отобьют запах небольшой порции.

При этом почему-то Грейфе не объяснил Таврину, каким образом он сможет определить, где работает та или иная женщина – в Кремле или где-то в другом месте. А возможно, по наивности своей, эсэсовцу казалось, что все советские женщины, гуляющие по Красной площади, уже априори работают в Кремле стенографистками, поварихами, телефонистками, машинистками, медицинскими сестрами…

Таврин снова закрыл пузырек, сунул его в карман брюк и посмотрел на подполковника. Грейфе продолжил инструктаж:

– И последнее на сегодня. Слушайте внимательно, Таврин. Мы предусмотрели все варианты, включая и ваш возможный провал. Об этом будете знать только вы один, Таврин. Только вы, вы меня поняли? – Грейфе внимательно следил за Тавриным.

Тот встал, вытянулся в струнку:

– Так точно, господин оберштурмбаннфюрер.

– В случае вашего ареста советской разведкой вы должны будете применить условный сигнал. Принцип шифровки данного сигнала заключается в следующем: берется слово, в котором имеются две одинаковые буквы рядом, например «русский», «коммуна» и тому подобные. Для подачи сигнала нам о работе под диктовку вы должны будете внести в текст радиограммы два слова, начинающиеся с этих букв, например: «сильный снегопад», «милая мама» – и вставить их в определенное место радиограммы. В какое, вам позже укажет штурмбаннфюрер Скорцени. Вы все поняли, Таврин?

– Так точно, господин оберштурмбаннфюрер.

– Тогда на сегодня вы свободны. Идите и готовьтесь к свадьбе.

Таврин встал, вытянулся в струнку, выкинул руку вперед и выкрикнул:

– Хайль Гитлер!

Между тем свою порцию наставлений от Грейфе получила и Лидия Бобрик, вскоре ставшая Шиловой – по изначальной фамилии мужа, – которая была отряжена с Тавриным в качестве радистки.

– Запомните, фрау Лида, ваш шифровальный лозунг – «Привет от дамы». Но в случае вашего провала и ареста советской разведкой, то есть если вы будете работать под контролем, то в конце радиограммы вы будете ставить подпись «Л.Ш.», а при самостоятельной работе – «Л.П.». Вы меня поняли, фрау Лида?

– Да, господин оберштурмбаннфюрер.

17

Декабрь 1943 года. Замок Фриденталь, совершенно секретные курсы особого назначения «Ораниенбург».

Отто Скорцени сопровождает Генриха Грейфе, который прибыл для контроля над подготовкой Таврина к операции «Возмездие», вошедшей уже в ту стадию, когда дорабатываются последние детали и формируется окончательный план.

Начал свою контрольную проверку Грейфе с концлагеря Заксенхаузен. Именно здесь с лета 1943 года нацисты устроили центр печатания фальшивых денег, которыми снабжали всех диверсантов, забрасываемых в разные страны Европы и, разумеется, в Советский Союз.

В Германии вообще изготовление фальшивых банкнот разных стран было поставлено на широкую ногу. Причем этим лично занимался президент гитлеровского Рейхсбанка Ялмар Шахт, который, еще во время Первой мировой войны, будучи простым банковским экспертом, скупил в Бельгии на фальшивые деньги крупные партии товаров. К тому же ловкое введение в оборот достаточно большого количества фальшивых банкнот того или иного государства расшатывало его экономику, подрывало международный авторитет, способствовало тому, что среди населения возникали антиправительственные настроения, – словом, этому государству наносился тяжелейший ущерб. Поставив на широкую ногу изготовление фальшивых денег других государств, Гитлер и Гиммлер намеревались усилить финансирование нацистских агентов и возглавлявшейся ими «пятой колонны» в различных странах.

Эсэсовский центр по изготовлению фальшивых денег и документов возглавлял оберштурмбаннфюрер СС Бернхард Крюгер, человек с уголовным прошлым, руководивший в VI управлении РСХА группой «Технические вспомогательные средства». В Берлине, в здании на Дельбрюкштрассе, где обосновалась группа Крюгера, грудами лежали образцы – документы из всех стран мира: паспорта убитых евреев, красноармейские книжки, удостоверения личности британских и американских солдат, итальянские отпускные удостоверения, южноафриканские выписки о рождении, свидетельства о благонадежности, выданные японской полицией, пропуска в вашингтонский Пентагон…

Это была самая крупная в истории человечества акция по изготовлению фальшивых денег. Она началась еще в 1940 году под кодовым наименованием «Операция «Андреас». Первоначально СД сконцентрировала свои усилия на подделке фунтов стерлингов, которые можно было сравнительно легко обменивать на подлинные в нейтральных странах и в британских колониях. Фунтом стерлингов можно было оперировать в Европе, Африке, Америке и Австралии.

Однако потребовалось больше двух с половиной лет, прежде чем эсэсовские фальшивомонетчики смогли печатать поразительно похожие на настоящие банкноты достоинством в пять, десять, двадцать, пятьдесят, а потом даже в пятьсот и тысячу фунтов стерлингов. При этом эсэсовцам приходилось шаг за шагом решать целый узел проблем. Бумага, на которой печатались фальшивые деньги, должна была точно соответствовать по фактуре оригиналу, надо было добиться, чтобы клише и печать не отличались от него ни рисунком, ни цветовыми оттенками, чтобы номера серий, хотя и заранее рассчитанные, более или менее совпадали с подлинными, а даты выпуска и подписи в максимальной мере соответствовали настоящим. И наконец, требовалось создать широко разветвленную, охватывающую добрую дюжину государств, законспирированную во всех своих звеньях организацию по распространению фальшивых банкнот. Серийное производство осуществлялось под строго секретным кодовым наименованием «Операция «Бернхард» (по имени Крюгера).

Скорцени был знаком с конторой Крюгера и раньше, поскольку она снабжала агентов СД подложными документами. Но лишь перейдя на службу в Главное управление имперской безопасности, лично познакомился с начальником эсэсовского центра по их изготовлению. Однако, даже несмотря на особое положение гауптштурмфюрера, заглянуть в крюгеровское святая святых Скорцени разрешили только после того, как с него взяли подписку о хранении тайны. Летом 1943 года здесь уже каждый месяц упаковывали в пачки сотни тысяч поддельных фунтов стерлингов.

С восхищением понаблюдав за работой фальшивомонетчиков, Скорцени спросил:

– Послушай, Бернхард, я в последнее время много своих агентов засылаю в США, а там в ходу, как ты знаешь, доллары. Нельзя ли организовать и их подделку?

– Могу сказать тебе по секрету, Отто: я уже сейчас занят и этим, – с чувством собственного величия произнес Крюгер, правда, тут же тяжело вздохнул: – Но мешает многое, и не в последнюю очередь – усилившиеся налеты англо-американской авиации на Берлин.

И тут Скорцени предложил:

– А пусть граверы, работающие над клише фальшивых денег, а также и все занятые изготовлением подложных документов переберутся вместе со своим сложным оборудованием ко мне во Фриденталь.

Крюгер взглянул на Скорцени и, немного подумав, согласился.

– Спасибо за предложение, Отто. Мне кажется, что Фриденталь – идеальное место для этих целей.

– Я тебе гарантирую изоляцию от внешнего мира, чего трудно добиться здесь, в Берлине. К тому же Фриденталь пока еще не бомбят. Да и сюда можно быстро добраться из Берлина на автомобиле, а деньги могли бы печатать в непосредственной близости – в Заксенхаузене.

Ударили по рукам быстро. И вот уже в концентрационном лагере Заксенхаузен оборудовали ультрасовременными машинами два барака: № 18 и № 19. Обитателей этих бараков наглухо изолировали от всех внешних контактов оградой из колючей проволоки и многочисленной охраной. Здесь подневольно трудились сто тридцать заключенных. Они изготавливали бумагу для поддельных денег, печатали их, потом специально загрязняли свеженькие банкноты так, чтобы те походили на побывавшие в употреблении, и связывали в пачки, предварительно перемешав номера серий. И так изо дня в день. Стоило узнику из этой команды заболеть, его немедленно отправляли в крематорий. Бараки 18 и 19 в то время покидали только ящики с фальшивыми деньгами, лица с особыми удостоверениями или мертвецы.

Не без видимого удовольствия Бернхард Крюгер сопровождал Грейфе со Скорцени по одному из бараков. Понурые, истощенные заключенные разных национальностей исподлобья поглядывали на эсэсовских офицеров, молча, сжав тонкие губы, делали свое фальшивое дело. Кисло пахло химическими растворами, шибая в нос не привыкшему к такому запаху Грейфе. Машины работали почти беззвучно, крася, разрезая и перегоняя в сушилки километры фальшивых купюр. Когда они покинули цех-барак и вернулись в кабинет Крюгера, Грейфе выразил полное удовлетворение подготовкой операции «Возмездие» с этой стороны.

– А что у нас с вооружением? – спросил он у Скорцени.

– С этим тоже полный порядок, Хайнце. Можешь также лично убедиться, проехав в еще одну секретную лабораторию уже в самом замке.

Они вышли за ворота концлагеря, где их ждал серебристый, блестевший в лучах яркого, но не жаркого солнца «Хорьх», который быстро доставил их во двор замка.

Скорцени провел Грейфе по длинному коридору с многочисленными дубовыми, обитыми стальными лентами закрытыми дверями. Наконец, они вошли в одну из них, и оберштурмбаннфюрер сразу ощутил себя будто в некоем музее. Он удивленно взглянул на Скорцени, а тот довольно улыбнулся. Грейфе рассматривал лежавшие на полках и висевшие на стенах образцы оружия иностранных армий. Были здесь и советский автомат ППШ, и американская винтовка М-16. Но взгляд оберштурмбаннфюрера остановился на неизвестной ему модели револьвера с некоей насадкой на стволе. Грейфе повернул голову в сторону Скорцени, и тот с живостью стал объяснять:

– Английская штучка, Хайнце. Револьвер калибра 7,75 с глушителем. Грубо и примитивно сработанный, но простой и безотказный в употреблении.

– Откуда он у вас?

– О, это интересная история, Генрих. Мне стало известно через моих людей, что английские агенты используют в спецоперациях пистолеты с глушителями. Но к нам, вы же знаете, Генрих, даже в качестве трофеев такие образцы не попадали. Я долго думал, как бы заполучить их. И тут меня осенило: а что, если «затребовать» глушитель прямо у англичан? Наш голландский филиал предпринял попытку реализации этой идеи. На имя перевербованного агента по кличке «Сокровище» оружие было доставлено по воздуху из Великобритании и с благодарностью принято нами! Меньше чем через 2 недели я уже держал в руках эту штучку.

– Вы у нас известный шутник, Отто. Видимо, за это вас и ценит фюрер.

– Ну, это одно из моих достоинств, не буду скрывать, – хмыкнул Скорцени.

Грейфе сделал пару шагов и остановился у еще одного не известного ему образца.

– А это что за штучка? Тоже английская?

– Это пистолет системы «Веблей-Скотт». – Скорцени взял оружие в руки и стал вертеть его в разные стороны. – Особенность его конструкции в том, что во время выстрела отпирание ствола происходит после его короткого отхода назад с одновременным снижением. Возвратная пружина двуперая, V-образная, расположена в рукоятке под правой щечкой. Ее усилие на затвор передается через рычаг. Курок смонтирован на подвижной детали. Другими словами, в умелых руках пистолет этой конструкции являлся мощным и надежным оружием.

Грейфе взял пистолет из рук Скорцени и взвел курок, заглядывая в ствол.

– Пистолет снаряжен специальными отравленными разрывными пулями, – продолжил свои пояснения Скорцени.

Грейфе вопросительно взглянул на него, и Скорцени явно увидел на его лице догадку.

– Вы совершенно правы, Хайнце. Этот образец приготовлен для Таврина и уже им опробован. Если хотя бы одна такая пуля вонзится в тело Сталина, его уже никто не спасет.

– Хорошо. А что с другими образцами для Таврина?

– Пожалуйте сюда, Хайнце. – Они остановились у двери, почти не выделявшейся на стене прямо за стеллажом с оружием.

Скорцени нажал на кнопку в стене, дверь открылась, и они оказались в особо секретной комнате-лаборатории, где корпели над созданием оружия несколько человек (мужчин и женщин) в белых халатах. К Скорцени тут же подошел руководитель группы, также в халате, пожилой, седой с большой лысиной и морщинистым лицом, невысокий худой человек.

– Познакомьтесь, Хайнце. Наш лучший специалист-оружейщик Рудольф Майер, – представил старика Скорцени. – Он слегка странноват, но пусть это вас не удивляет.

Майер склоняет голову в приветствии. Грейфе в ответ слегка кивает.

– Руди, передаю оберштурмбаннфюрера в твои руки. На все, что его будет интересовать, он должен получить исчерпывающие ответы.

– Слушаюсь, господин майор, – голос у Майера был еще твердый, но уже со старческой хрипотцой. – Итак, господин подполковник, с чего начнем?

– Естественно, с самого начала, господин Майер, – Грейфе с любопытством осматривал лабораторию. – Меня волнует вопрос полной безотказности того оружия, которым вы намереваетесь снабдить нашего агента.

– Насчет этого не извольте сомневаться. Ни один пистолет или автомат, вышедший из стен этой лаборатории, не допустил еще ни одной осечки.

– Надеюсь, не допустит и в дальнейшем, иначе вашей дальнейшей судьбе я не позавидую.

Майер грустно улыбнулся и скосил глаза на Скорцени.

– А моей судьбе уже давно никто не завидует, господин подполковник. Я ведь еврей, а кто позавидует еврею в нынешней Германии?

Грейфе удивленно смотрит на Скорцени, тот пожимает плечами.

– Что поделаешь, Генрих, если среди немцев не хватает таких светлых голов, как у этого старого еврея. Я его отыскал в Заксенхаузене. Только и надеюсь на то, что ищеек Мюллера или Кальтенбруннера сюда просто не пустят мои мордовороты.

– Хорошо, Майер! – сделал ударение на фамилии Грейфе. – Я бы хотел посмотреть на то оружие, какое вы рекомендуете нашему агенту.

– Пожалуйста, прошу за мной.

Они вошли в оружейную комнату, где на столах, подставках, стене стояло, лежало, висело разнообразное оружие.

Майер остановился у одного из стендов и нежно провел руками по лежавшим на нем пистолетам.

– Вот, господа, несколько пистолетов различных систем и калибров, в том числе восьмизарядный «Скотт», который я бы рекомендовал в первую очередь.

Офицеры берут каждый пистолет в руки и с любопытством рассматривают его со всех сторон, собирают и разбирают восьмизарядный «Скотт». Наконец, отходят от стенда, проходят дальше, и Грейфе обращает внимание на стоящий на столике у стены небольшой кожаный портфель. Майер тут же перехватывает взгляд Грейфе.

– Это не просто портфель, господин подполковник. Внутри него вмонтировано очень мощное взрывное устройство, управляемое на расстоянии с помощью радиосигнала определенной частоты, которую будет знать только владелец портфеля. Рядышком, обратите внимание, господа, лежит магнитная мина, также радиоуправляемая.

Офицеры продолжают не без интереса рассматривать оружие, в том числе и холодное – кинжалы, кастеты, стилеты.

– Это все хорошо! – произнес Грейфе. – Но хотелось бы увидеть какую-нибудь изюминку, способную не только поразить воображение русских, но и так поразить самого Сталина, чтобы части его тела разлетелись в разные стороны на много-много метров, чтобы даже собрать их потом было невозможно.

Скорцени вопросительно посмотрел на Майера, тот левой рукой почесал затылок и хитро улыбнулся.

– Есть, господа, у меня такая изюминка, но… Она не прошла еще всех испытаний. Мне же господин Скорцени сказал, что время еще есть.

– Показывайте! – приказал Грейфе.

– Тогда прошу за мной.

Майер подошел к закрытой металлической двери в оружейной комнате, полез в карман, достал связку ключей, подобрал нужный, открыл дверь и жестом руки пригласил гостей следовать за ним.

Комната была крохотная. На большом металлическом столе лежала какая-то непонятная металлическая трубка, больше похожая на авторучку, нежели на какое-то оружие. Майер остановился около нее и молчал, следя за реакцией офицеров. Те удивленно всматривались в эту трубку, затем переглянулись, пожимая плечами, наконец, устремили взгляды на Майера.

– Руди, старый жид, мы пришли сюда не твои загадки разгадывать. – Скорцени уже начала нервировать эта постоянная таинственность на лице Майера. – У нас нет лишнего времени, чтобы посвящать его беседам с тобой. Объясни, что это такое.

Майер удовлетворенно потирает руки и хихикает.

– Значит, я добился того, чего хотел. Если даже вы, люди искушенные и подготовленные, ничего не поняли, куда уж понять русским. Так вот, это такое миниатюрное реактивное оружие, я бы сказал, ручной гранатомет, который я назвал панцеркнакке.

– Прогрызающий броню! – задумчиво произнес Грейфе. – Уже интересно. Продолжайте, Майер.

– Да, так вот! Эта небольшая металлическая трубка, – Майер берет ее в руки, – с помощью кожаного футляра, – он открывает лежащий рядом чемоданчик с необходимыми аксессуарами, – легко помещается в рукаве френча, шинели или даже обыкновенного плаща, – демонстрирует это на себе. – В трубку вкладывается кумулятивная бронебойно-фугасная граната с электрическим запалом. Стрельба производится с руки нажатием специальной кнопки, соединенной проводом с электрической батареей, спрятанной в кармане одежды, электроимпульс идет от батарейки карманного фонаря. Такой снаряд пробивает броневую плиту толщиной более сорока миллиметров на расстоянии в триста метров… Мне осталось совсем немного для окончательной доводки панцеркнакке.

Офицеры завороженно осматривали несколько минут необычное оружие. Оба недоверчиво качали головой. Сорок миллиметров! Для Грейфе не было секретом, что максимальная броня автомобиля, на котором ездит Сталин, равнялась тридцати миллиметрам. А здесь на целых десять миллиметров больше. Значит, если все удастся, Сталину живым из своего бронеавтомобиля не выйти!

– Сколько вам нужно времени для доводки? – поинтересовался Грейфе.

– Три-четыре недели, господин подполковник.

– Работайте. Когда будут испытания панцеркнакке, я приеду лично.

– Старый еврей Майер слов на ветер никогда не бросает.

– Заткнись, Руди! – крикнул Скорцени. – Иначе твой язык когда-нибудь обезглавит твое тело.

Майер покорно склонил голову. Грейфе со Скорцени вышли из лаборатории и вернулись в кабинет Скорцени.

– А что с самим Тавриным? – спросил Грейфе.

– Готовится. Я думаю, через полгода он будет полностью готов к операции «Возмездие». Это что касается овладения оружием. Что же касается его самого…

– Что случилось, Отто?

– Видите ли, Генрих, согласно легенде, Таврин в бою на границе с Польшей был тяжело ранен. Мы настойчиво предлагали ему сделать специальную хирургическую операцию с тем, чтобы одну ногу сделать короче другой.

– Ну и?

– Эта русская свинья наотрез отказалась.

– Что же делать? Неужели нельзя сделать это без его воли?

– Можно, конечно, но тогда как бы он на нас не обозлился и не завалил операцию. Но мы нашли другой выход. Мы поместим его на три недели в одну из лучших клиник Берлина, где лучшие хирурги с помощью скальпеля искусными шрамами имитируют тяжелое осколочное ранение в область живота и левого бедра и подкрепим эти шрамы и рубцы справками «советских госпиталей».

– Ну что ж, Отто. Я вполне удовлетворен увиденным и услышанным. Готовлю доклад руководству.

18

Чувствуя приближение заброски в тыл, Таврин начал капризничать и проявлять упрямство. Из-за этого в середине декабря 1943 года его подготовка к заброске к русским несколько застопорилась. Для более гарантированного успеха занимавшийся им теперь вплотную и непосредственно начальник главной команды «Цеппелин-Норд» майор Отто Краус предложил Таврину сделать хирургическую операцию для того, чтобы перебросить его под видом инвалида.

– Что за операцию вы имеете в виду? – насторожился Таврин.

– Вам прооперируют ногу с тем, чтобы вы стали хромым.

– Ни в коем случае я на это не соглашусь, – тут же, не раздумывая, набычился Таврин. – Ноги мне еще могут пригодиться в ходе выполнения задания.

– Да поймите вы, Таврин! Наша немецкая медицина достигла таких успехов, что эту операцию вам сделают без нанесения вреда вашему здоровью. Более того, наш главный хирург готов дать гарантию, что после войны вам сделают еще одну операцию, в результате которой нога снова станет нормальной.

– Я сказал, что на это не соглашусь! Вплоть до отказа от задания, – заупрямился Таврин.

– Ну, отказаться от задания после того, сколько на вас потратили сил и ресурсов, вам никто уже не позволит, – тяжело вздохнул Краус.

Он на несколько минут задумался, сидя на стуле и покачиваясь взад-вперед. При этом взгляд его остановился на Таврине.

– Хорошо! – наконец произнес майор, перестав качаться. – В таком случае вам сделают другую операцию, чтобы оставить на вашем теле следы ранений.

– Неужели нельзя обойтись вовсе без операции?

– Нельзя! – начал терять терпение Краус. – Без хирургического вмешательства вам не обойтись. Для вашего же блага! Ради вашей же безопасности! Разговор закончен. Когда назначат день операции, за вами пришлют машину.

– Погодите, господин майор, – Таврин остановил уже выходившего из комнаты Крауса, тот повернул голову, но не более того.

– А что я скажу Лидии о подобных изменениях на моем теле?

– Вопрос уместный, – кивнул Краус и повернулся к Таврину всем телом. – Вы сообщите фрау Бобрик, что уезжаете в командировку на фронт. По возвращении же из госпиталя домой скажете ей, что были ранены.

Таврина продержали в Рижском военном госпитале четырнадцать дней. Ему под наркозом сделали большую рану на правой части живота и две небольшие раны на руках. Через две недели на теле у него остались следы, схожие с зарубцевавшимися ранами. Их-то он и показал жене, оправдывая перед ней свое отсутствие.

Однако после этого он отказался прыгать с парашютом.

– А что, если он не откроется или я застряну в кроне деревьев? – капризничал Таврин. – Или мы с Лидой окажемся в разных квадратах?

Крауса такое поведение все больше раздражало, но путей к отступлению не оставалось уже не только у Таврина, но и у него самого. Таврин это тоже прекрасно понимал, потому и позволял себе подобные вольности.

– Хорошо, я придумаю какой-нибудь более подходящий для вас вариант.

Посоветовавшись с Отто Скорцени, они совместными усилиями придумали вариант с мотоциклом, тем более что был готов очередной образец тяжелого десантного четырехмоторного самолета «Арадо-332», который осталось только испытать в полете.

– Ну, самолет с мотоциклом – это совсем другое дело, – после небольшой паузы произнес Таврин. – Но только если вы гарантируете, что самолет сможет сесть.

– Это мы вам гарантируем, – почти крикнул Краус.

Напоследок Таврина снабдили целым списком адресов, паролей и явок с агентами в Москве. Отдельно подсуетился даже сотрудник гестапо, бывший военный летчик Красной Армии Тенников, давший Таврину адрес своей жены, проживавшей в Москве. Просил сообщить, что жив и находится у немцев. Знал бы он, что привет от мужа Тенниковой передаст на допросе один из сотрудников НКВД.

19

Начало января 1944 года. Рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер проводит очередное совещание.

За длинным столом для заседаний сидят: сам Гиммлер (во главе стола), начальник Главного управления имперской безопасности обергруппенфюрер СС Эрнст Кальтенбруннер, начальник VI Управления, бригаденфюрер СС Вальтер Шелленберг и его подчиненные Генрих Грейфе и Отто Скорцени.

– Господа! – начал Гиммлер. – Все вы знаете, что положение на фронтах, как на Западном, так и особенно на Восточном, для нашей армии пока не самое лучшее. Необходима небольшая передышка для того, чтобы наши доблестные войска пришли в себя, перегруппировались и начали новое наступление. Как это, к примеру, происходит сейчас в Арденнах. Но наступление только на Западном фронте фюрера не устраивает. Он ежедневно требует, чтобы были предприняты наступательные действия и на Востоке. Необходимо положить конец русским победам. А для этого нам нужен один, хотя бы один маленький успех в логове врага – в Москве. Кальтенбруннер и Шелленберг постоянно докладывают мне о готовящейся операции «Возмездие». Но мне хочется знать, когда же все-таки я доложу фюреру о том, что операция «Возмездие» началась? Что вы на это скажете, Шелленберг? На бумаге у вас все получается здорово.

– Рейхсфюрер! Операция «Возмездие» вступила в решающую фазу подготовки. Но для того чтобы завершить эту фазу, нам необходимо получить ваше согласие, – Шелленберг замолчал и вопросительно посмотрел на рейхсфюрера.

– Я вас слушаю, Шелленберг. Я очень внимательно вас слушаю.

Шелленберг обвел взглядом всех присутствующих, раскрыл лежавшую перед ним кожаную папку со свастикой и поднял глаза на Гиммлера. Тот молча кивнул.

Шелленберг начал докладывать, иногда опуская глаза, чтобы прочитать необходимые данные.

– Итак, рейхсфюрер. Для проведения операции «Возмездие» нами определены два агента – русские военнопленные, прошедшие основательную подготовку в школах и курсах германских спецорганов, как абвера, так и СС. Это – Петр Таврин и Лидия Бобрик, личные дела которых у вас имеются.

Гиммлер утвердительно кивнул и начал вертеть на пальце левой руки перстень со змеиной головой, что говорило о его волнении.

– Наши специалисты разработали специальное оружие для покушения на Сталина, не имеющее аналогов в мире, – продолжал Шелленберг. – Сейчас готовятся образцы различных советских документов, штампов, печатей на все случаи жизни – всевозможные служебные удостоверения, паспорта, трудовые книжки, командировочные предписания, отпускные билеты, денежные и продовольственные аттестаты, шоферские права, дипломы вузов и техникумов. Всего в количестве более пятисот. Это необходимо для того, чтобы Таврин имел возможность снабжать необходимыми документами своих помощников. Кроме того, готовятся образцы трофейного обмундирования и предметов фронтового обихода. Таврину шьют общевойсковую форму майора Красной Армии, к которой будут прикреплены Золотая Звезда Героя Советского Союза и высшие боевые ордена русских.

– Не боитесь переусердствовать с наградами? – поднял голову Гиммлер.

– Никак нет, рейхсфюрер! Ордена самые настоящие, подлинные. Они принадлежали взятому нами в плен и погибшему в Заксенхаузене русскому генералу Шепетову.

Гиммлер кивает и начинает грызть ноготь большого пальца.

– К тому же для документального прикрытия этих наград наши специалисты сфабриковали орденские книжки и даже специально отпечатали в единственном экземпляре номера газет «Правда» и «Известия», где в списках награжденных Указом Президиума Верховного Совета СССР значится сначала капитан, а затем и майор Таврин. Там же помещены и его фотографии.

Гиммлер перестал грызть ноготь и удовлетворенно кивнул головой, снял пенсне и начал протирать линзы.

– Надежные документы приготовлены и для его напарницы, радистки Лидии Бобрик. Она по документам теперь – Лидия Шилова, младший лейтенант административной службы, секретарь Особого отдела дивизии. Она будет снабжена портативным радиопередатчиком и соответствующими шифровальными блокнотами.

– Почему Особого отдела? – удивленно спросил Гиммлер, надевая пенсне на переносицу.

– Чтобы свести к минимуму неизбежные расспросы и проверки Таврина на советской территории, мы определили ему должность заместителя начальника отдела контрразведки СМЕРШ 39-й армии 1-го Прибалтийского фронта. Таким образом, мы выдадим обоим (и Таврину, и Шиловой) командировочные предписания о том, что они следуют по срочному вызову в Москву, в Главное управление контрразведки СМЕРШ Наркомата обороны. Для беспрепятственного же проезда из района приземления в Москву Таврин получит особый конверт со всеми внешними атрибутами пакета государственной важности, якобы исходящий из штаба 1-го Прибалтийского фронта. Но и это еще не все. Самые лучшие наши граверы в срочном порядке изготавливают для Таврина более ста двадцати печатей и штампов военных, партийных, государственных учреждений, ручные прессы с объемными штемпелями Московской экспедиции, полевой почты и даже… факсимиле Председателя Президиума Верховного Совета СССР. Прошу вашего разрешения, рейхсфюрер, выдать Таврину для успешного проведения операции из запасников рейха пятьсот тысяч рублей.

Шелленберг замолчал и посмотрел на Гиммлера. Тот что-то помечал на листе бумаги, лежавшем перед ним на столе.

– Хорошо, я распоряжусь, – ответил Гиммлер, перестав писать и немного подумав. – А как вы собираетесь доставить диверсантов в тыл к русским?

– Я дал задание изготовить специальный четырехмоторный бомбардировщик типа «Арадо-332», – взял слово Кальтенбруннер. – Он имеет самое современное навигационное оборудование, хорошо вооружен для борьбы с истребителями и может совершить посадку на весьма ограниченной по размерам площадке.

– В салоне будет установлен мощный мотоцикл с коляской советского производства М-72, способный везти приличный груз со скоростью сто двадцать километров в час, – поддержал своего непосредственного шефа Шелленберг. – В самолет должен быть вмонтирован специальный трап, по которому Таврин с Шиловой могут съехать на землю после приземления самолета. Приземление планируется где-то в лесах Смоленской или Калининской областей. Для точного определения места посадки мы направим специальный десант. А для большей безопасности полета необходим очень опытный летный экипаж.

Гиммлер снова что-то пишет, а потом поднимает голову, единым взглядом охватывая всех присутствующих.

– Хорошо, я переговорю с Герингом. Он даст лучших летчиков люфтваффе. А как Таврину удастся пробраться в Кремль? Документов простого смершевца для этого явно недостаточно.

– Так точно, рейхсфюрер, недостаточно, – согласился Шелленберг. – Но мы предусмотрели и это. По ведомству Гелена проходит агент 438, внедренный в секретариат Государственного Комитета Обороны. Агент проверенный. Он-то и должен достать для Таврина гостевой билет на торжественное заседание 7 ноября 1944 года. Там Таврин должен незаметно оставить портфель со взрывным устройством и взорвать его по радиосигналу после того, как сам покинет зал заседания.

– Когда планируется начало операции?

– В сентябре.

– Ну что ж, господа. С нами бог и фюрер! Действуйте!

На подготовку Таврина и в целом операции «Возмездие» ведомство Гиммлера истратило около двух миллионов марок, огромную по тем временам сумму (например, строительство одного танка «Тигр» обходилось в сто тысяч марок). И, разумеется, здесь уже действовал принцип: пан или пропал. Слишком мало времени оставалось у гитлеровцев, чтобы готовить нового человека и новую операцию.

Глава четвертая

1

Руководитель «Цеппелин-Норд» майор СС Отто Краус ввел среди своих подопечных довольно странную практику, непонятную для многих профессиональных разведчиков – так называемые товарищеские ужины («камрадабенд»). Странную и непонятную потому, что эсэсовец, во-первых, позволял себе на этих посиделках неслыханную болтливость, рассказывая о планах своего руководства в Берлине и обсуждая самые серьезные операции, готовившиеся в Рижской школе, и даже позволяя русским открытым текстом критиковать руководство «Цеппелина» и даже армейскую верхушку вермахта, а во-вторых, сводил лицом к лицу многих будущих диверсантов-русских, готовившихся в самое ближайшее время к заброске в разные места Советского Союза. С чем это было связано – до сих пор непонятно. И была ли это собственная инициатива Крауса или приказ из Берлина (Грейфе или даже самого Шелленберга) – навсегда останется под завесой тайны.

Как бы то ни было, но в нескольких подобных камрадабендах принимал участие и Петр Таврин. Краус вообще относился к нему весьма доброжелательно, учитывая особое внимание, которое уделялось этому курсанту-диверсанту в Берлине.

Вот и на этот раз после нескольких тостов в ресторане разгорелась жаркая дискуссия. Особенно разошелся редактор выходившей в оккупированной Риге русскоязычной газеты «Новое слово». Это был сухощавый очкарик лет сорока из Москвы, в свое время осужденный за антисоветскую деятельность, но сумевший бежать из тюрьмы и перебраться к немцам.

Его еще два месяца назад должны были забросить в одну из деревень Вологодской области, где русскими агентами «Цеппелина» во главе с неким Гордеем Семеновым заранее было все приготовлено для организации и запуска подпольной типографии. Тридцать два тюка с необходимыми частями к станкам и типографскими шрифтами и бумагой были приспособлены к грузовым парашютам. Филистинский и должен был наладить выпуск этой антисоветской газеты в вологодской глуши, однако заброска срывалась из-за нехватки транспортных самолетов.

– Ну, как же так можно, господин штурмбаннфюрер, – возмущался Филистинский. – Как же можно? Столько времени потратили на то, чтобы подготовить все для переброски, на мою подготовку, и все это срывается из-за того, что у вермахта не хватает каких-то самолетов. Я не могу в это поверить.

– И тем не менее это так! – ответил Краус. – Мы, наверное, даже больше, чем вы лично, Филистинский, заинтересованы в том, чтобы операция началась. Но у нас сейчас и в самом деле не хватает грузовых самолетов. Вы же знаете, что у нас на Восточном фронте временные неудачи. И не только ваша группа задерживается. Вот, и выброска господина Таврина дважды откладывалась.

Таврин кивнул, налегая на баварские колбаски.

– Меня должны были выбросить из Минска, но вот, перевели сюда, – сказал он.

Между тем Краус продолжал:

– Если сейчас не хватает транспортных самолетов, то, видимо, скоро не хватит людей для выброски.

Тут уже все сидящие за столом переглянулись и затем дружно посмотрели на майора.

– Это почему же? – спросил Филистинский.

– Скажу вам по секрету, – произнес Краус, – что германская разведка намерена изменить свою тактику. Если до последнего времени выбрасывались мелкие группы по 3–4 человека, которые в лучшем случае могли повредить рельсы и на некоторое время вывести из строя какой-нибудь железнодорожный перегон. Такая тактика, как мы убедились, не оправдывает себя. Мы теперь намечаем выброску крупных групп для диверсионных целей. Такая многочисленная группа в областном или районном центре сумеет перебить местное руководство и совершить крупную диверсию.

Филистинский, Таврин и еще несколько агентов даже жевать перестали от такого откровения Крауса.

– И что, скоро такие группы будут созданы? – поинтересовался Таврин.

– А они уже созданы. И командиры трех таких групп находятся среди вас, господа.

Все вновь устремили удивленные взгляды на майора, а тот как ни в чем не бывало продолжал:

– Вот, господа, познакомьтесь. Прошу любить и жаловать. Георгий Кравец, – Краус жестом указал на сидевшего почти рядом с Тавриным человека, тот в ответ чуть приподнялся со своего места. – Господин Кравец – сын генерала царской армии, бывший летчик гражданского воздушного флота СССР. В 1933 году перелетел на самолете в Латвию. После этого длительное время проживал в Германии. С начала войны активно используется нами в разведывательных органах на Восточном фронте. Его группа, численностью более ста человек, подготавливается к выброске с задачей совершения крупных диверсионных актов в оборонной промышленности города Молотова на Урале.

Имя Молотова с 1940 по 1957 год носил город Пермь.

– Рядом с господином Кравецом сидит лихой казак Кин, руководитель второй группы, а напротив него – бывший преподаватель истории ленинградского института Рудченко, который перешел к нам из ленинградского ополчения. Эти три группы будут переброшены в районы Волги и Камы с целью проведения диверсий, взрыва мостов через эти реки с тем, чтобы парализовать хотя бы на некоторое время связь Европейской России с азиатской частью, где сейчас сосредоточена вся промышленность большевиков. Наконец, командир самой крупной группы в составе более двухсот человек, бывший капитан Красной Армии Мартыновский. Его группа будет заброшена в район Астрахани. Господа, обратите внимание – господин Мартынович награжден тремя Железными крестами за активную борьбу с русскими партизанами. Действия диверсионных групп должны осуществляться под видом вооруженных формирований Красной Армии. Общее же руководство этими группами будет осуществлять бывший полковник Красной Армии Леман, из фольксдойче, живший до войны в Поволжье и отлично знающий эти места.

Лемана лично знал и Таврин – в Зандбергском лагере, когда там находился Таврин, он возглавлял «особую команду» германских разведчиков.

– Но, в таком случае, господин Краус, я выбиваюсь из вашей новой тактики, – заговорил Таврин. – Не поэтому ли и моя переброска задерживается?

– О, нет, господин Таврин! – успокоил его Краус. – С вами совсем другая история и задание совсем другого рода. Если все сложится, то, возможно, именно вы, а не все остальные, здесь присутствующие, сыграете самую значительную и замечательную роль в этой войне.

– Ну что же, тогда я предлагаю тост за общий успех нашего дела! – Таврин поднял бокал, наполненный шампанским.

– Отличный тост! – кивнул Краус.

– Хайль Гитлер! – выкрикнуло все застолье.

Домой Таврин вернулся после этого ужина в весьма скверном настроении. Его расстроили слова Крауса, и он стал уже подумывать о том, что по отношению к нему изменилась политика «Цеппелина». Шилова сразу же заметила состояние мужа и, помогая ему снять туфли, поинтересовалась:

– Что с тобой, Петя?

– От этих немцев не знаешь, чего дождешься раньше – самолета или пули, – со злостью выпалил он.

2

Июнь 1944 года. Окраина Берлина, кабаре-кафе фрау Зайферт.

Звучит веселая музыка. На сцене танцует кордебалет. Небольшой, но уютный зал забит до отказа. Фрау Зайферт сидит за столом перед сценой. Рядом с ней тот самый подполковник люфтваффе Гельмут Эмиль Фирус в изрядном подпитии. Он смотрит на хозяйку кабаре сквозь богемское стекло бокала.

– Знали бы вы, милая фрау Зайферт, как я сейчас завидую вам и всем этим веселящимся воякам, заполонившим ваше кафе.

– Полноте, подполковник! Кому вы завидуете? Майорам, капитанам да юным лейтенантикам, которые как следует даже пороха еще не понюхали? Они и каблука вашего сапога не достойны. Кто вы – получивший лично из рук Германа Геринга Рыцарский крест с дубовыми листьями! И кто они – видевшие подобную награду разве что на вашей груди во время торжественных маршей.

– Ах, фрау Зайферт! И где же, в таком случае, высшая справедливость на свете? Я, кавалер Рыцарского креста, должен лететь с особо важным заданием на Восточный фронт, рискуя собственной жизнью, а они, как вы их метко назвали, не нюхавшие пороху лейтенантики, остаются в Берлине и отводят душу в вашем великолепном заведеньице.

Подполковник поднял наполненный до краев бокал и, махнув от отчаяния рукой, залпом выпил до дна, только крякнув в конце.

– Ну, не расстраивайтесь, подполковник. Зато наверняка после возвращения с такого важного задания вы станете полковником, а рейхсмаршал с удовольствием прицепит на вашу грудь еще одну награду.

Подполковник светлеет лицом и улыбается, берет руку хозяйки кафе, сначала целует ее, затем прижимает к своей груди и начинает говорить заплетающимся языком:

– Как приятно иметь рядом с собой такую очаровательную поклонницу, – снова целует руку фрау Зайферт. – Я хочу выпить с вами за вас, моя дорогая фрау Зайферт.

Фрау щелкает пальцем. Тотчас же к ее столику скорым шагом подошел официант и начал наполнять оба бокала вином, затем унес пустые тарелки и удалился. Фрау Зайферт подняла свой бокал.

– А я хочу выпить за ваше счастливое возвращение с Восточного фронта, Гельмут. Кстати, задание действительно очень опасное?

– Да пустое! Нужно наших диверсантов закинуть в тыл к русским. Прозит!

– Ваше здоровье!

Они чокаются, и подполковник снова залпом выпивает вино, а фрау Зайферт едва пригубила свой бокал. В этот момент кордебалет закончил свой танец, но остался на сцене. Тут же вышли на сцену две певички и конферансье, в руках у которого микрофон. Конферансье постоял немного, дожидаясь конца аплодисментов, после чего подошел к краю сцены.

– Дамы и господа, минуточку внимания!

Зал тут же затих в тревожном ожидании. Подполковник люфтваффе, заклевавший было носом, тут же встрепенулся и повернулся лицом к сцене.

– У меня есть для вас очень важное сообщение, – конферансье был настоящим профессионалом и умел, где надо, держать паузу.

Тишина в зале стала еще более тревожной.

– Сегодня у нашей очаровательной хозяйки большой праздник – день рождения. Фрау Зайферт, я прошу вас выйти на сцену. Артисты нашего кабаре приготовили для вас небольшой сюрприз.

Зал тут же облегченно вздохнул и разразился бурными аплодисментами и здравицами в адрес фрау Зайферт. Не ожидавшая этого фрау Зайферт поднялась, прижав руки к груди, и стала кланяться во все стороны. Затем, учащенно дыша от возбуждения, она поднялась на сцену в сопровождении державшего ее под руку спустившегося в зал конферансье. Но не успел конферансье произнести ни одного слова, как из зала на сцену выскочил губастый и круглолицый лейтенант СС Вилли, держа в руках красивую коробку, перевязанную алой лентой. Он вырвал из рук конферансье микрофон.

– Дамы и господа! Я чувствовал, что сегодня у фрау Зайферт необычный день, и прихватил с собой по такому поводу вот этот роскошный набор французских духов, – Вилли поднял над головой коробку, – который и хочу вручить хозяйке кабаре от имени всех ее гостей и посетителей этого уютного заведения.

Из зала и со сцены послышались аплодисменты и крики «Браво!». Под этот шум Вилли вручил фрау Зайферт подарок и тут же жарко облобызал ее. Фрау Зайферт была тронута до слез. Началось веселье, не свойственное такому суровому времени.

* * *

Только глубокой ночью разошлись последние посетители. Хозяйка уже начала нервничать. Даже отправила по домам барменов и уборщиц, не дав тем завершить все свои дела.

– Завтра, завтра приберете! Я хочу остаться одна.

Наконец, все ушли. Фрау Зайферт прошлась по помещению, убедилась, что оно пустует, заперла двери кафе, погасила лишние лампы, прошла в свою спальню, плотно закрыла и эту дверь. Взяла лежавшую на ночном столике коробку с французскими духами (подарок лейтенанта Вилли) и осторожно вскрыла острым ножом боковую стенку коробки. Под розовым шелком нашла узкую полоску бумаги, густо исписанную колонками цифр. В левом углу – маленький значок: сведения исключительной важности, подлежат срочной передаче в центр.

Кукушка на часах прокуковала три раза. Через небольшой люк фрау ловко спустилась по лесенке в подземный бункер и, настроившись на известную ей волну, стала передавать шифрограмму:

«Центру. Срочно! VI отделом РСХА подготовлена группа, цель которой – ликвидировать Верховного. Группа состоит из двух человек. Заброска будет осуществлена воздушным путем. Район – северо-западные области. Срок – первая половина сентября. Фрау».

3

Утром следующего дня в Москве Абакумовым было срочно созвано совещание в Главном управлении военной контрразведки СМЕРШ, на котором также присутствовали начальник Главного управления Наркомата обороны Голиков, Ильичев и Меркулов.

– Как видим, товарищи, эта радиограмма самая серьезная из всех тех, которые поступали по нашим каналам до сих пор, – резюмировал Абакумов. – Поэтому я и хотел посоветоваться с вами о дальнейших наших действиях. Не каждый день агенты докладывают о подготовке к покушению на товарища Сталина.

– Агент проверенный? Можно доверять этим сведениям? – поинтересовался Голиков.

– Я, Филипп Иванович, в отличие от тебя привык доверять своим агентам и их донесениям. Особенно таким агентам, как Фрау.

Абакумов довольно прозрачно намекнул на недоверчивость бывшего начальника Главного разведывательного управления, прошляпившего начало военных действий со стороны Германии, несмотря на несколько источников информации (в том числе и Рихарда Зорге), указывавших точную дату нападения Германии на Советский Союз. Голиков покраснел и готов был вспыхнуть, но Меркулов положил свою ладонь на сжавшуюся в кулак его руку.

– Товарищи! Товарищи! – примирительно произнес Меркулов. – Не время сейчас выяснять отношения и доказывать, чьи агенты лучше работают и кому можно больше доверять. Работать надо! Слава богу, у нас есть еще целых два месяца.

– Да, но заброска такого десанта не совершается в один день. Наверняка пробный десант будет сброшен заранее, – возразил Ильичев.

– По крайней мере, одна из групп должна будет определить точный район выброски основного десанта, – уточнил Абакумов.

– Если этого уже не произошло.

– В любом случае, товарищи, нам необходимо действовать очень быстро, – Меркулов задумчиво откинулся на спинку кресла, разминая между пальцами карандаш. – Нужно разработать контроперацию под названием, скажем, «Перехват».

– Название очень точное! – согласно кивнул головой Абакумов.

– И разработать ее нужно очень детально, вплоть до распределения патронов и ношения орденов. Сколько потребуется времени твоим специалистам, Виктор Семенович, для подготовки операции?

Абакумов ненадолго задумался.

– С учетом того, что я попробую запросить подробности об операции немцев через другие источники, мне понадобится три дня.

– Я подключу свою агентуру, – заверил Ильичев.

– Очень хорошо! И моя служба не останется вне игры. Но все нити данной операции должны находиться в одних руках, – подытожил Меркулов.

– Поскольку первая информация пришла через СМЕРШ, думаю, и весь ход операции должен находиться под личным контролем Виктора Семеновича, – предложил начальник ГРУ.

– Поддерживаю, – согласился Меркулов.

– Ну что ж, товарищи, тогда за работу, – первым поднялся со своего места Абакумов. – Времени у нас действительно очень мало. И помните, операция у меня на личном контроле.

4

Конец июля 1944 года. В вечернем небе недалеко от Смоленска послышался рокот самолета. На одном из наблюдательных пунктов ПВО дежурные прильнули к биноклям.

– Кажись, не наш, – произнес первый.

– Да, судя по шуму мотора, точно не наш, – согласился второй.

– Гляди, гляди! Парашютисты! Командуй зенитчикам, а я на доклад.

Первый дежурный быстро спустился по лестнице с возвышения НП и убежал. Второй дежурный снял трубку полевого телефона, покрутил ручку и закричал в трубку.

– Гвоздика, Гвоздика, я – Роза! В небе враг! Огонь.

В это время в небе раскрылись пять парашютов, самолет резко развернулся, взмыл вверх и ушел в обратном направлении. Выстрелы зенитчиков цели не достигли.

Зато приземлившиеся парашютисты (смершевцы их называли «паршами») все до единого оказались в руках смершевцев. На допросах они особо упираться не стали и выложили все, что им было известно. Они признались, что прибыли с целью встретить другой самолет – это были так называемые аэродромщики. Кто на нем должен прилететь, понятия не имеют. Контрразведчики поняли, что может пожаловать важная птица, и предложили радисту группы передавать в разведцентр ту информацию, которую ему дадут. Началась радиоигра. Радист сообщал: все зер гут, подготовка к приему самолета идет по плану.

Не заметив подвоха, берлинский разведцентр дал добро на вылет супругов Тавриных. Правда, свои коррективы внесли погода и его величество случай.

5

Два дня спустя. Кабинет Абакумова.

Виктор Семенович стоит у висящей на стене большой карты, рассматривает ее, делает на ней несколько пометок красным карандашом. Раздается звонок телефона. Абакумов еще несколько секунд стоит в задумчивости, не отрываясь от карты, затем подходит к столу, бросает на разложенные на столе бумаги карандаш и снимает трубку.

– Абакумов у аппарата!

– Товарищ генерал-майор, докладывает подполковник Смирнов.

Да, это был тот самый особист, а затем смершевец Смирнов, выросший в чине до подполковника.

– Смирнов? – возбужденно прокричал Абакумов. – Ты же должен быть сейчас в Смоленске.

– Именно из Смоленска я сейчас и звоню, товарищ генерал.

– Что у тебя там, докладывай.

– Товарищ генерал, операция «Перехват» началась. Мы захватили в плен пятерых парашютистов, которые должны были найти площадку для посадки самолета, обеспечить высадку пассажиров и выгрузку груза и возвратиться в Германию. Мы взяли десантников через два дня, и они дали уже первые показания.

– Молодец, Иван Петрович! – Абакумов не скрывал в своем голосе радостных ноток. – Немедленно вылетай в Москву ко мне на доклад.

– Есть, товарищ генерал!

– Ну что же, первый тайм остался за нами, – положив трубку, сам с собой заговорил глава СМЕРШа. – Главное теперь, не нарушать правила в своей штрафной.

Он снова взял со стола красный карандаш, опять подошел к карте и поставил крестик где-то в районе Смоленска.

6

Первая половина августа 1944 года. Берлин.

Кабинет рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера. Он, пожалуй, больше других был шокирован покушением на Гитлера: ведь он постоянно убеждал фюрера в том, что вся Германия опутана сетями его информаторов и он в курсе разговоров даже домохозяек на кухне, поскольку одна из беседующих обязательно является его секретным сотрудником. И вдруг, как гром среди ясного неба, это покушение, зародыш которого находился в самом Генеральном штабе.

Гиммлер сидит за столом и в волнении кусает ноготь большого пальца левой руки. Перед ним сидит Вальтер Шелленберг, опустив голову и скрестив руки на груди. Оба какое-то время молчат.

Наконец Гиммлер прерывает молчание:

– Это ужасное покушение 20 июля повергло меня в шок. Как можно поднять руку на фюрера?

– К счастью, его защитил всевышний.

– Перестаньте говорить глупости, Шелленберг. – Гиммлер перестает кусать ноготь. – Вы же знаете, ни в какого бога фюрер не верит, а верит только в свое предначертание. Защищать же его должен был не всевышний, а ваше ведомство, Вальтер. Ваше и Канариса. Но адмирал вляпался в дерьмо по самые уши из-за этого дурака, полковника Ханзена. Фюрер уже подписал приказ об объединении разведывательных служб и передаче этой объединенной службы под ваше начало. Не пойму, почему фюрер вас так любит, Шелленберг?

Гиммлер едва заметно улыбнулся и посмотрел на подчиненного, Шелленберг скромно опустил глаза и положил руки на стол.

– Кроме того, у меня на столе лежит приказ об аресте Канариса. Руководство следствием по делу 20 июля возложено на Кальтенбруннера. Ваш приятель Мюллер готов был хоть сегодня ехать выполнять этот приказ. Но мне удалось убедить его переложить эту печальную работу на вас. Вам ведь все равно нужно принимать дела по абверу. Так пусть их сдаст сам Канарис и лично вам. Я ведь знаю вашу взаимную с ним приязнь.

Чувствовалось, что Гиммлер немного обескуражен тем, что Гитлер поручил расследовать покушение не ему лично, а Кальтенбруннеру с Мюллером. Да и Шелленбергу это было не совсем понятно – неужели фюрер подозревает даже рейхсфюрера? Бригаденфюрер порывался что-то сказать, но Гиммлер жестом руки остановил его:

– Знаю, знаю, Шелленберг. И для Мюллера это не является секретом, и для вашего шефа Кальтенбруннера. Но я рекомендую вам вести себя с Канарисом более непреклонно. Не давайте себя усыпить! А то когда вы вместе, можно подумать, что вы закадычные друзья. Или отец с сыном. С ним нельзя иметь дело в лайковых перчатках. Это ничего не даст. Канарис – фаталист. И в отношении с ним полезна только твердость. Впрочем, с ним по-другому уже никто беседовать и не будет. Методы гестапо и его шефа Мюллера, увы, известны всем. Но еще жестче, Вальтер, следует вести себя с его последователями – шайкой болтливых интеллигентов. Они считают вежливое обращение признаком слабости. А вам со многими из них придется теперь работать, Шелленберг. Вы меня понимаете?

– Да, рейхсфюрер.

– Ну что ж, тогда идите. И жду вас у себя после того, как вы арестуете Канариса и примете все его дела. Отвезите его в Фюрстенберг и не возвращайтесь с ним в Берлин, пока все не будет выяснено.

– Слушаюсь, рейхсфюрер.

7

Шелленберг был в весьма расстроенных чувствах. Его дружеские отношения с Канарисом начальство решило использовать на свой лад. Он думал, как бы ему выкрутиться из этой ситуации и переложить обязанность ареста на кого-нибудь другого. Но 23 июля последовал звонок от шефа гестапо Мюллера. В те дни Мюллер вместе с Кальтенбруннером занимались расследованием покушения на Гитлера, совершенного 20 июля 1944 года, и в связи с этим руководили операцией по взятию под стражу заподозренных лиц, в число коих попал и адмирал Канарис. В типичной для него манере шеф гестапо резким голосом произнес:

– Безотлагательно отправляйтесь на квартиру Канариса, сообщите ему, что он арестован, и тотчас же доставьте его в Фюрстенберг. Объясните адмиралу, что он будет находиться в Фюрстенберге до тех пор, пока все не выяснится.

Выслушав монолог Мюллера, Шелленберг довольно жестко ответил:

– Я протестую, группенфюрер! Я не намерен брать на себя роль чиновника-исполнителя, и если вы будете настаивать, я обращусь по этому поводу к Гиммлеру.

– Не забывайте, – парировал Мюллер, – что не рейхсфюрер, а Кальтенбруннер и я получили приказ фюрера расследовать заговор. За неподчинение вам придется жестоко поплатиться.

Шелленбергу сразу все стало ясно, и, поразмыслив немного, он решил подчиниться.

В тот же день Шелленберг вышел из машины у дома шефа абвера адмирала Канариса, что стоял в одном из районов Берлина – Шлахтензее.

Шелленберг поднялся на крыльцо, постучал. Дверь отворил сам адмирал. Увидев, кто пришел, Канарис тут же все понял и печально улыбнулся, пожимая руку Вальтеру, как его с первых минут знакомства стал называть адмирал. В гостиной находились барон Каульбарс и родственник Канариса Эрвин Дельбрюк. В углу у камина, на коврике лежала такса, любимая собака Канариса. Он вообще любил животных, единственных живых существ, не способных к предательству. Пропустив в комнату неожиданного гостя, адмирал повернулся к друзьям, прискорбно разведя руками.

– Господа, я бы хотел остаться наедине с господином Шелленбергом.

Каульбарс и Дельбрюк встали, молча поклонились Шелленбергу и вышли, плотно прикрыв за собой дверь.

Канарис говорил совершенно спокойным голосом. Он понимал, что для него уже все кончено. И свой конец он решил принять, как и подобает настоящему офицеру – не опуская глаз и не отворачивая лица.

– Я почему-то предчувствовал, что это будете именно вы. Прежде всего, скажите, нашли ли они какие-либо письменные документы у этого болвана Ханзена?

Канарис действительно был рад появлению Вальтера Шелленберга, к которому он питал какие-то особые чувства. Может быть, духовного родства.

– Да, нашли записную книжку, в которой, в частности, был список имен тех, кого собирались убить. – Шелленберг чувствовал себя неловко, хотя оба (и он, и Канарис) понимали, что от бригаденфюрера в данном случае ничего не зависит. – Однако там ничего не говорилось ни о вас, ни о вашем участии.

– Эти типы из генерального штаба обойтись не могут без писанины.

– Господин адмирал, мне прискорбно сообщать, но я вынужден сделать это. Фюрером подписан приказ о вашем аресте и об объединении моего ведомства с вашим. Я должен принять у вас дела именно сегодня и препроводить вас в Фюрстенберг.

– Очень жаль, мой юный друг, что нам приходится прощаться в такой обстановке, – вздыхает Канарис. – Однако, – он встает и прохаживается по комнате, – мы это преодолеем. Обещайте мне честно, что в течение ближайших трех дней вы обеспечите мне возможность побеседовать с Гиммлером лично. Все прочие – Кальтенбруннер и Мюллер – это просто грязные палачи, жаждущие моей крови.

– Я обещаю вам, адмирал, сделать все, что вы просите, – Шелленберг поднялся и вытянулся в струнку. – За годы нашего знакомства…

– Нашей дружбы, Вальтер!

– Хорошо, нашей дружбы, вы ни разу не смогли усомниться в верности моего слова.

Канарис согласно кивнул и хотел что-то произнести в ответ, но Шелленберг жестом остановил его.

– А теперь, если господину адмиралу угодно завершить какие-либо приготовления, прошу считать меня в его распоряжении. Я буду ожидать в этой комнате час, а за это время вы можете делать все, что вам угодно. Я в докладе напишу, что вы пошли в спальню переодеться.

Канарис внимательно посмотрел в глаза Шелленбергу, грустно улыбнулся и покачал головой.

– Нет, дорогой Шелленберг, бегство для меня исключено. Самоубийством кончать я тоже не собираюсь. Я уверен в своей правоте и доверяю обещанию, которое вы мне дали.

Адмирал присел в кресло, к нему подбежала такса и, встав на задние ноги, поставив передние на колени хозяину, лизнула того в лицо. Канарис едва не прослезился и стал гладить собаку.

– Шелленберг, всегда памятуйте о доброте животных. Возьмем, например, мою собаку. Она ведет себя скромно и никогда меня не предаст, чего я не могу сказать о людях. Ну, иди на место.

Канарис ласково оттолкнул собаку и встал. Комок подкатил к горлу Шелленберга. Чувства к животным были у Канариса искренними. Помимо собаки, у адмирала была еще и любимая лошадь, на которой он любил кататься в особо трудные или решающие минуты, чтобы успокоиться и принять какое-то решение.

– Хочу с вами посоветоваться, Шелленберг, стоит ли мне надеть форму и награды?

– Думаю, что так будет лучше, – немного подумав, согласился Шелленберг.

– Ну, вот и хорошо. Мне нужно полчаса, чтобы побриться, переодеться и уложить вещи.

Шелленберг поднялся, подошел к таксе, наклонился к ней и стал ее гладить, а та лизать руку бригаденфюрера. Шелленберг повернул голову к Канарису.

– Я подожду вас здесь, адмирал.

– Вот дьяволы, они и вас в это дело втянут, – приговаривал Канарис, поднимаясь вверх по лестнице на второй этаж. – Будьте настороже! Мне давно известно, что они охотятся за вами. Когда я буду беседовать с Гиммлером, я расскажу и о вашем положении.

Канарис исчез в своей спальне.

Спустя некоторое время он появился вновь, обнял Шелленберга со слезами на глазах.

– Ну, теперь пошли.

Они выехали из гаража в открытой машине Шелленберга. Дорога проходила по красивой сельской местности Мекленбурга. Начинало смеркаться. Ехали практически молча, думая каждый о своем. Впереди наконец замаячили первые строения городка Фюрстенберг, где размещалась школа пограничной охраны. Канарис решился прервать молчание.

– Мне хорошо известно, Вальтер, что вы не участвовали в моем смещении. И я надеюсь, что судьба к вам окажется более благосклонной, чем ко мне, и вам никогда не придется оказаться в положении преследуемого, в какое попал я.

Шелленберг промолчал и остановился у самого здания школы. К автомобилю подошел начальник школы, бригаденфюрер СС Трюмлер, крайне несимпатичный внешне человек, с бульдогоподобной формой лица. Представившись, он затем молча провел прибывших в переднюю, где Шелленберг и Канарис сняли свои плащи и фуражки.

– Желаете ли вы поужинать вместе? – Трюмлер переводил взгляд с Канариса на Шелленберга.

Шелленберг замялся, но Канарис взял его под руку и просительно заглянул в его глаза.

– Побудьте со мной, мой юный друг, хотя бы еще немного.

– Хорошо, адмирал. Распорядитесь тогда, бригаденфюрер.

Трюмлер отступил на шаг в сторону и рукой указал направление движения.

– Тогда прошу вас, господа.

Их провели в столовую, где уже сидело до двадцати генералов и высших офицеров, заканчивавших ужин. Все они находились под домашним арестом в связи с заговором против Гитлера. Увидев вошедших, заканчивавшие ужин арестанты стали дружески приветствовать Шелленберга и особенно Канариса. Поздоровавшись со всеми, они подошли к маленькому столику в углу, куда им тут же принесли ужин. Немного утолив голод, Шелленберг посмотрел на мгновенно осунувшегося и постаревшего адмирала.

– Не хотите ли вы, Канарис, чтобы я прямо отсюда позвонил Гиммлеру? – спросил Шелленберг.

– Сделайте одолжение, Шелленберг, – Канарис несколько раз кивнул головой, продолжая есть.

Шелленберг поднялся и прошел в кабинет начальника школы.

– Господин Трюмлер, позвольте мне от вас позвонить рейхсфюреру.

– Конечно, бригаденфюрер. Телефон в вашем распоряжении.

Шелленберг подошел к столу, снял трубку, набрал нужный номер. На другом конце телефонной линии трубку снял адъютант Гиммлера.

– Алло! Это Шелленберг. Могу я срочно переговорить с рейхсфюрером?

– К сожалению, нет, бригаденфюрер, – ответил адъютант. – Рейхсфюрер срочно выехал в ставку фюрера.

Шелленберг повесил трубку, постоял несколько секунд. Увидев вопросительный взгляд Трюмлера, развел руками.

– Уехал в ставку фюрера.

Едва только заметив возвращавшегося Шелленберга, Канарис уже по его виду все понял.

– Я надеюсь, Шелленберг, в Берлине вам будет легче встретиться и поговорить с Гиммлером. – Канарис разливал вино в бокалы.

– И я надеюсь на это, адмирал, – Шелленберг поднимает свой бокал.

Канарис выпивает вино и вытирает рот салфеткой. На глазах его выступают слезы.

– Вы моя единственная надежда. Но не смею вас больше задерживать. Прощайте, мой юный друг.

Они встали, крепко пожали друг другу руки и обнялись.

Сразу же по возвращении в Берлин Шелленберг послал Мюллеру телеграмму: «Я выполнил приказ, отданный Вами сегодня. Подробности Вы узнаете от рейхсфюрера СС».

Гиммлер не зря опасался главы абвера. В сейфе одного из служебных кабинетов Канариса во время обысков были найдены две курьерские сумки с компрометирующими документами. Тем не менее адмирала казнили не сразу – поначалу его отправили в концлагерь Флоссенбург в Баварии. И лишь в апреле сорок пятого Гитлер отдал приказ о казни Канариса.

8

Рижский портной и фрау Зайферт вкупе с губастым Вилли сделали свое дело – о заброске в тыл советских войск диверсанта Таврина стало известно в Москве заранее. Правда, точные координаты отсутствовали. Но этот факт мог лишь удлинить поиски, но не отменить их.

На его розыски в разные районы Смоленской и Могилевской области Белоруссии отправились несколько групп смершевцев, переодетых кто в милицейскую, кто в обычную армейскую форму.

Старшим одной из опергрупп СМЕРШ был назначен капитан Леонид Иванов. Группа действовала в прифронтовой полосе 5-й ударной армии 1-го Белорусского фронта. В тот день Иванов вместе с начальником контрразведки СМЕРШ 5-й ударной армии полковником Карпенко и старшиной водителем ехали на «Виллисе» по безлюдной и мрачной лесной дороге в направлении Ковеля в штаб армии. Ехали уже довольно долго, в машине было жарко, и, как назло, всем троим дружно захотелось пить.

– Ты смотри повнимательнее, старшина, – попросил водителя капитан. – Может, где речку или дом лесника увидишь.

Того, впрочем, и предупреждать не надо было: он и так уже давно вертел головой во все стороны. К общей радости, вскоре увидели неподалеку добротный и прочный дом, прилепившийся у самых комлей гигантских стволов. Машина остановилась метрах в пятидесяти от дома в кустарнике.

– Старшина, мы с капитаном пойдем в дом, а ты не спи, – инструктировал водителя полковник. – Магазин в автомате полон?

– Так точно, товарищ полковник!

– Молодец! Слушай приказ! В случае стрельбы или при других каких подозрительных обстоятельствах немедленно проникай в помещение и действуй по обстановке.

– Слушаюсь, товарищ полковник.

Дом был крепкий, бревна сруба подобраны одно к одному. Хозяин явно умел строить. Небольшие оконца были занавешены вышитыми вручную занавесками. Полковник с капитаном, прежде чем войти, постучали в дверь кулаками, тут же вошли в сени. Иванов крикнул:

– Хозяин дома?

– Пшепрошам! – послышался ответ на польском языке.

Они вошли в большую полутемную горницу. За дощатым, хорошо отесанным самодельным столом сидел мрачного вида бородатый лесник с недобрым взглядом.

– Здравствуйте!

– Здоровэньки булы, – кивнул лесник, ответив теперь уже по-украински, недоверчиво рассматривая вошедших офицеров.

– Нельзя ли, хозяин, у вас воды попросить? – произнес капитан как можно мягче.

Полковник при этом водил опытным взглядом по комнате, пытаясь понять, что же за человек перед ними – свой или враг.

– За водой мэни трэба пшез хвылен выйти аус хаус, – на странной помеси русского, украинского польского и немецкого языков ответил лесник.

– Ну что же, мы подождем здесь, если позволите, – сказал Иванов.

Едва за лесником закрылась дверь, офицеры переглянулись.

– Весьма странный тип, не находите, товарищ полковник?

– Да, и весьма подозрительный, – кивнул Карпенко, подходя к одному из окон, и осторожно выглянул наружу.

Но лесник тоже был не лыком шит – он тоже понимал, что за ним могут следить. Потому старался не попасться на глаза. Впрочем, уже через несколько минут вернулся, держа в руках ведро воды, но следом за ним быстро и решительно вошли два здоровенных, заросших мужика в грязных тулупах и без лишних слов навели на смершевцев винтовки.

– Лечь на пол! – резко и коротко бросил один из них, видимо, старший.

Уж насколько смершевцы были тертыми калачами, но такой оборотистости от бородатого хозяина даже они не ожидали. Разумеется, пришлось подчиниться и лечь на земляной пол. Теперь главное – потянуть время, чтобы оставшийся в машине старшина сообразил, что с ними что-то случилось. И, глянув на лежавшего рядом полковника, капитан Иванов заговорил:

– Хлопцы, мы же вместе с вами воюем за Украину, за ее освобождение. Я был на защите Одессы от первого до последнего дня, а совсем недавно освобождал ее.

Он глянул снизу вверх на стоявших над ними бородатых мужиков, пытаясь понять, слушают они его или нет. По их виду понял, что все-таки слушают, потому продолжил:

– Кстати, мой начальник, что лежит рядом, тоже украинец, и носит украинскую фамилию Карпенко. А вы знаете, что проклятые мамалыжники-румыны отняли часть украинской территории, назвав ее Транснистрия?

Иванов снова замолчал. В это время бородачи нерешительно переглядывались друг с другом. Наконец, снова заговорил старший:

– Мы люды зовсим малэньки. Отведем вас у лис, а там нехай начальство разбирается, шо з вамы робыть.

В это время старшина, остававшийся у машины, спрятавшись в кустах, внимательно следил за домом лесника и за его окрестностями. И прекрасно видел, как лесник сначала вышел из дому, а затем вернулся туда, но уже не один, а с двумя вооруженными мужиками. Он понял, что свои попали в беду. Некоторое время он осматривался вокруг – не остался ли еще кто из лесных людей снаружи. Кажется, больше никого поблизости не было. И тогда, сняв с предохранителя свой ППШ, он короткими перебежками добежал до дома, резким ударом ноги открыл дверь и вбежал в горницу. Пару секунд ему хватило, чтобы оценить обстановку: его командиры лежали на полу, два заросших мужика держали их под прицелами своих винтовок, а третий, лесник, стоит рядом. Эффект неожиданности сработал в полной мере. Бородачи даже не успели сообразить, что произошло, как тут же рухнули на пол, сраженные автоматной очередью старшины.

Смершевцы быстро вскочили на ноги, вытащили пистолеты из кобуры и, едва успев вытереть выступивший пот, выскочили из зловещей хаты и, отбежав на приличное расстояние, залегли по разные ее стороны. Некоторое время все трое внимательно наблюдали за прилегающим лесом. К их счастью, все было тихо.

– Ну, старшина, готовь дырочку на гимнастерке, – похлопал его по плечу Карпенко.

– Я ж не за награду, товарищ полковник. Разве ж я мог допустить, чтобы вас постреляли всякие лесовики.

– Молодец, молодец, – улыбнулся полковник.

Капитан также дружески пожал старшине руку.

– Ты вот что, старшина, мы с капитаном вернемся в хату, обыскать ее надо, а ты опять тут покарауль.

– Слушаюсь, товарищ полковник, – выпрямился старшина, поправив автомат и приложившись кончиками пальцев к пилотке.

Карпенко с Ивановым вернулись в дом. И не пожалели! Обыскав убитых и саму горницу, нашли немало интересного именно по своей части: инструкции – как нападать на отдельных красноармейцев, как нарушать линии связи, минировать здания и технику, строить схроны и тому подобное. Кроме того, нашли также несколько красноармейских книжек и справок. Видимо, кто-то был не столь удачлив, как они, при встрече с бандитами.

Прибыв в штаб армии, Карпенко с Ивановым тут же доложили командующему, генералу Берзарину, о случившемся.

– К сожалению, товарищи, подобный случай уже не первый.

Берзарин вызвал к себе шифровальщика.

– Подготовь шифротелеграмму во все части армии о повышении бдительности, исполнении охраны спящих бойцов, о повышении внимания при задержании подозрительных личностей.

– Есть! – козырнул лейтенант.

– А вы, товарищ Карпенко, подготовьте представление за моей подписью о награждении вашего водителя медалью «За отвагу».

На следующий день капитан Иванов со своей опергруппой смершевцев продолжил поиски места возможной высадки Таврина.

9

Сентябрь 1944 года. В небе над Смоленщиной.

Плотный слой тяжелых, мрачных облаков укрывал все небо. Где-то далеко гремел гром. Изредка сверкала молния, сполохи которой пугали двух пассажиров, сидевших в салоне. Они скорее настороженно, чем испуганно переглядывались, успокаивая друг друга. Удерживая курс строго на восток, в вечерних сумерках, разрезая тучи, летел тяжелый четырехмоторный самолет «Арадо-332» – новейшая модель германского самолетостроения, созданная по специальному заказу Главного управления имперской безопасности (РСХА). Гордость люфтваффе. Хвост самолета украшен нацистской символикой. За штурвалом один из самых опытных германских летчиков-«ночников», подполковник люфтваффе Гельмут Эмиль Фирус, еще в 1941 году удостоенный Рыцарского креста с дубовыми листьями из рук самого рейхсмаршала Германа Геринга. Тот самый поклонник фрау Зайферт. Под стать командиру и бортмеханик. Немудрено – задание государственной важности и крайне рискованное: сесть в глубоком советском тылу, под самой Москвой, оставить «груз» и до рассвета вернуться на свою базу. Для посадки в непригодном для обычных самолетов месте «Арадо-332» снабдили специальными гусеницами из каучука.

В салоне, напоминающем своими размерами железнодорожный товарный вагон, всего два человека, закрепленный расчалками мотоцикл с коляской, окрашенный в защитные цвета, и несколько длинных металлических опломбированных ящиков с надписью: «Вскрыть после приземления». Один из пассажиров – Таврин Петр Иванович, заместитель начальника отдела контрразведки СМЕРШ 39-й армии 1-го Прибалтийского фронта. Рядом с ним – его сослуживица, младший лейтенант административной службы, секретарь отдела СМЕРШ 2-й мотострелковой дивизии той же армии Лидия Яковлевна Шилова.

Таврин посмотрел на часы и поправил шлем на голове.

– Сколько уже летим? – спросила у него Шилова.

– Третий час.

– И сколько еще лететь?

– Не знаю. Должно быть, уже скоро. Командир обещал за двадцать минут до посадки предупредить нас. Да не волнуйся ты, Лида. Все будет хорошо. – Таврин обнял женщину за плечи и слегка потормошил ее, успокаивая.

В это время в салоне появляется командир экипажа.

– Приготовьтесь, майор. Через пять минут машина пойдет на снижение. Проверьте свое снаряжение.

– На какой высоте мы летим? – полюбопытствовала Шилова.

– Две тысячи пятьсот метров, фрау.

Командир подошел к мотоциклу, убедился в надежности его закрепления, козырнул пассажирам и направился в кабину.

Таврин и Шилова стали проверять свою амуницию и парашюты.

– Все нормально, Лида?

– Да.

И тут Таврин как-то странно оглянулся вокруг, как будто кто-то мог сидеть за их спинами, упиравшимися в борт самолета, затем глянул в сторону кабины пилота и оценил расстояние до сидевших по бортам стрелков. И только после этого склонился почти к самому уху Шиловой и довольно громко, дабы перекрыть стоявший в салоне гул четырех моторов, зашептал.

– Знаешь, Лида, что я подумал, – он выдержал маленькую паузу, пытаясь понять, слышно ли ей, но по ее реакции понял, что она внимательно слушает. Тогда он продолжил: – Если наша посадка совершится успешно, я тебе предлагаю плюнуть на этих фрицев, как и на советы. У нас есть мотоцикл, пятьсот тысяч рублей, целая куча разных бланков и печатей. Советский Союз огромный. Мы вполне можем затеряться на его необъятных просторах, сделать себе новые паспорта и жить припеваючи. А?

– А как же обязательства перед Германией?

Она в упор посмотрела на него, проверяя, не шутит ли он, не провоцирует ли ее? Увы, система подготовки диверсантов была такова, что даже два любящих человека не вполне могли доверять друг другу. Но его лицо было вполне серьезно, а в глазах стояла такая печаль, что у Шиловой отлегло от сердца – это не проверка и не провокация.

– С тобой, Петя, я согласна на все.

Наконец он улыбнулся и, прижавшись к ее щеке губами, поцеловал.

– Спасибо, родная.

Моторы заработали на самых малых оборотах. Машина медленно, но уверенно пошла на снижение.

Неожиданно с земли дружно ударили крупнокалиберные зенитки с какого-то хорошо замаскированного объекта.

Пули, словно горох о стену, забарабанили по корпусу самолета. Задымился один из моторов. Командир экипажа стремится удержать машину в равновесии, но высоту она все-таки теряет слишком быстро.

– Нужно садиться, командир! – хрипловатым голосом произнес бортмеханик. – Обшивка пробита.

– Да, придется. И чем скорее, тем лучше. Но, черт побери, откуда здесь русские зенитки? Где мы летим?

– Над станцией Кубинка, командир, – водя рукой по карте, ответил штурман Тидт.

– Понятно! Разворачиваюсь в сторону Смоленска.

Однако лететь им оставалось считаные минуты. Таврин глянул на циферблат ручных часов – было около часу ночи. А Шилова в это время смотрела в окно иллюминатора – внизу, как ей показалось, был ровный луг. Перед посадкой самолет сделал несколько кругов и начал снижаться. Но пилот, видимо, не рассчитал площади посадки, да и место было выбрано неудачно. Казавшийся сверху ровным, луг на самом деле был весь в глубоких канавах, поросших высокой травой. Когда самолет приземлился и побежал, то экипаж с пассажирами несколько раз подбросило вверх, потом что-то затрещало. «Наверное, полопались колеса», – промелькнуло в голове у Шиловой. Она вцепилась в Таврина, закрыв глаза. Он также обнял ее, готовясь к самому худшему, и они оба опустились на пол. Но нет, самолет бежал. На его пути стояли ели, он их поломал и продолжал катиться дальше. Летчик дал полный газ, намереваясь снова взлететь, но было поздно – впереди, совсем рядом мрачнел лес. Тут же раздался сильный треск ломающихся деревьев, скрежет металла, посыпались стекла, и машина остановилась. И – тишина. Время, казалось, остановилось. Экипаж и пассажиры оцепенели – не взорвался бы топливный бак. Но нет, бак выскочил раньше и отлетел в сторону, это всех и спасло.

Мгновения казались часами. Первым пришел в себя командир экипажа Фирус, скомандовавший:

– Прыгай! Скорее выбирайтесь из машины!

Страх подгонял. Все восьмеро мигом выбрались наружу, отбежали метров на двадцать и плюхнулись в какую-то яму с никогда не замерзающей болотной жижей. Лежат, ждут взрыва. Но взрыва нет. Возможно, свою роль сыграл пошедший дождь.

Летчики недоуменно переглядывались друг с другом, затем устремляли взгляд на самолет. Все было тихо. Настолько тихо, что даже слышен противный стук дятла по стволу дерева. А где-то вдалеке кукушка отсчитывала то ли годы, то ли дни, а то ли часы…

– Вилли, проверь! – наконец скомандовал подполковник.

– Да, командир.

Браун короткими перебежками приблизился к самолету. Выждал еще несколько секунд, поднялся и подошел поближе. Внимательно осмотрел машину, кивнул головой и повернулся к лежавшим на земле офицерам.

– Все в порядке, господа! – закричал он и замахал руками. – Мы вне опасности. Машина серьезно повреждена, но пожара нет – бак отскочил в сторону.

Все встали, начали отряхиваться. В этот момент где-то вдалеке раздалась автоматная очередь. Все снова присели.

– Русские! – после небольшой паузы произнес подполковник. – Срочно уносим отсюда ноги!

– Э, нет, господин воздушный ас! – Таврин в последний момент успел схватить летчика за рукав плаща. – Сначала ты мне поможешь вытащить мотоцикл.

Летчики в некотором замешательстве несколько мгновений решают, как им быть. Затем командир кивает и бежит к самолету, бросая на ходу:

– Вперед! За мной!

Оба пилота со штурманом и сам Таврин быстро выкатили из салона по специальному трапу мотоцикл и сбросили на землю металлические ящики. Затем Таврин подтолкнул к мотоциклу Шилову, при этом они понимающе переглянулись, в коляску летчики быстро загрузили ящики и через пару минут Таврин на полной скорости, не разбирая дороги, умчался прочь. Летчики скрылись в противоположном направлении, в другую сторону от дороги. Дождь усиливался.

Впрочем, пешим летчикам повезло меньше, нежели беглецам на мотоцикле.

Служба наблюдения системы ПВО тут же после зенитных атак сообщила об обстрелянном в районе Можайска и развернувшемся в сторону Смоленска немецком самолете, туда срочно было направлено несколько оперативных групп смершевцев из НКВД, переодетых в милицейскую форму. Одна из групп прибыла в район большого села Карманово. Смершевцы подробно расспрашивали местных жителей и о самолете, и о незнакомцах. Некоторые видели или слышали, как в районе между деревнями Завражье и Яковлево ночью приземлился, а утром якобы улетел какой-то самолет. Через некоторое время начальнику Гжатского райотдела НКВД поступило очередное сообщение о том, что неизвестный самолет приземлился в районе деревни Яковлево, а от самолета на рассвете выехали на мотоциклете в направлении поселка Карманово мужчина и женщина. Утром того же дня из Гжатска доложили о происшедшем в Вяземский горотдел НКВД. Немедленно в готовность были приведены все наличные силы НКВД и НКГБ.

Спустя всего два часа оперативно-разыскной отряд смершевцев во главе со старшим лейтенантом вышел на ту самую поляну, где сел подбитый самолет. Это было и в самом деле между деревнями Завражье и Яковлево. Солдаты обыскали весь самолет, прочесали окрестности. Никого и ничего не нашли. Старший лейтенант отметил на своем планшете место, где они сейчас находятся, и подошел к радисту-ефрейтору.

– Передавай в штаб.

– Уже, товарищ старший лейтенант. На связи подполковник Смирнов.

– Товарищ подполковник, это старший лейтенант Чантурия.

– Что там у тебя, Арсен? – спрашивал Смирнов.

– Мы нашли самолет, товарищ подполковник! Но пустой. Ни груза, ни трупов, ни живых – никого.

– Ну, тогда слушай мою команду: «Перехват – время «Ч»!»

– Есть, товарищ подполковник! – Старший лейтенант вытянулся по стойке «смирно» и тут же повернулся к бойцам. – Слушай мою команду! Всем переодеться! Начинается операция «Перехват».

Смершевцы быстро сняли свою форму и надели потрепанную форму солдат-пехотинцев. В такую же форму облачились и офицеры. Они пошли по окрестным деревням. Опрашивали местных жителей, не видели ли те каких-то подозрительных или незнакомых людей? По крупицам, по деталям собирали информацию, но на главный вопрос (были ли диверсанты?) никто ответить так и не смог. Отчаявшись, Чантурия решил зайти в последний дом и после этого покинуть деревню. Но именно здесь оперативникам и повезло.

В этом доме жила учительница Алмазова. Она-то и подтвердила, что видела двух военных – мужчину и женщину, которые ехали на мотоцикле в сторону Карманова. Это был успех. Все приметы, которые сообщила учительница, были взяты на заметку.

– Как они были одеты? – спросил Чантурия.

– Мужчина – в кожаное пальто с погонами майора, а женщина, миловидная такая, в шинели с погонами младшего лейтенанта.

– Ясно! Спасибо, товарищ Алмазова.

Старший лейтенант тут же скомандовал радисту, и тот вызвал Смирнова.

Преследование Таврина началось.

Тем временем для поисков экипажа немецкого самолета немедленно были сформированы и выброшены в район поисков три оперативные группы Гжатского райотдела НКВД (10 человек), Вяземского горотдела НКВД (20 человек) и Кармановского райотдела НКВД с членами истребительного батальона (30 человек). Из ОКР СМЕРШ МВО прибыла группа красноармейцев в составе 80 человек. У самолета была выставлена охрана из солдат 7-го полка службы воздушного наблюдения.

В ходе прочесывания леса в семи километрах от места падения самолета были обнаружены следы и место отдыха экипажа (обертка от шоколада, окурки сигарет и т. п.). Двигаясь по предполагаемому маршруту, командир группы установил засаду на мосту через реку Березуйка около деревни Лукьяньково Зубцовского района и выставил несколько секретных постов. 9 сентября в 22 часа немцы вышли из леса на дорогу к деревне и цепочкой по одному вошли на мост. После того как немцы прошли мост, старший опергруппы дал команду:

– Стой! Руки вверх! Хенде хох!

Однако опытные асы люфтваффе просто так сдаваться не собирались. Они мгновенно спрыгнули с дороги и залегли под откосом, приготовив оружие к бою. Старший опергруппы дал несколько предупредительных выстрелов из автомата, снова выкрикнув:

– Хенде хох! Сдавайтесь!

В ответ в сторону русских раздались выстрелы. Завязался бой, продолжавшийся до четырех часов утра. Сопротивляющиеся были зажаты в кольцо подоспевшей второй группой. В ходе перестрелки был убит бортмеханик Вилли Браун, три человека задержаны и обезоружены: радист Герхард Хоберехт и два стрелка – Еуген Хеттерих и Кергард Шнайдер. Двоим, командиру экипажа Гельмуту Фирусу и штурману Герхарду Тидту, под покровом ночи удалось скрыться. Впрочем, ненадолго. Два месяца немцы бродили по бескрайним лесам и болотам Полесья, пока не были схвачены, арестованы и также доставлены в Москву.

По решению Особого совещания при НКВД от августа 1945 года экипаж самолета был приговорен к высшей мере наказания.

10

5 сентября 1944 года. Ранний рассвет.

Едва немного отъехав от самолета, Таврин выбросил в кусты лежавшую сверху радиостанцию.

– Ты чего? – удивилась Шилова.

– Тяжелая, а дороги нет и темно.

Не было и карты местности, поскольку посадка оказалась неожиданной и преждевременной. Проехав еще некоторое расстояние, мотоцикл уперся в овраг. Сдав назад и обогнув его, Таврин заметил впереди деревню и поехал в этом направлении. К их счастью, в деревне они встретили спешившую куда-то в столь ранний час девочку. За ней из окна крайней избы наблюдала ее мать, учительница Алмазова.

– Девочка, где дорога на Ржев?

– Ехайте туда, – махнула она рукой в том же восточном направлении, куда и сама шла, а потом спросила:

– Дяденька майор, а не подвезете меня до соседней деревни? Оттуда и дорога на Ржев идет.

– Садись!

Девочка села на заднее сиденье, обхватив руками Таврина. До соседней деревни домчались быстро, высадили девочку, и Таврин тут же нажал на газ. Тут его окликнул какой-то мужчина:

– Эй, вы кто?

– Мы свои! – на ходу ответил Таврин.

Они выехали на проселочную дорогу на границе Смоленской и Калининской областей. Дождь практически прекратился. Мотоцикл Таврина на предельной скорости несся вперед. Таврин оглянулся на Шилову, одной рукой держась за ручку коляски, а другой кутаясь в плащ.

– Потерпи, Лида. Нам бы только оторваться, отъехать подальше от этого места.

Впереди за поворотом показались дома.

– Вон еще какая-то деревня, – радостно произнес Таврин. – Сейчас определим свое местонахождение, и ищи ветра в поле!

Он весело засмеялся, но в сердце у Шиловой что-то екнуло.

– Как бы не нарваться на засаду, – тревожно произнесла она.

– Не бойся, прорвемся. С нашими-то документами!

Откуда было знать Таврину (если об этом не знала даже немецкая разведка), что советское командование, едва узнав о готовящейся диверсии, целью которой является Сталин, тут же издало приказ об изменении ношения орденов – Звезду Героя Советского Союза отныне следовало носить на левой стороне груди, а не на правой, как было прежде – и изменении документов. Да и сама погода была против Таврина с Шиловой.

11

6 часов утра. Районный центр Смоленской области, городок Карманово.

В своем кабинете, положив голову на стол, подложив руки, дремлет начальник Кармановского райотдела НКВД, старший лейтенант Петр Евгеньевич Ветров. Раздается телефонный звонок. Ветров вздрагивает и рукой пытается нащупать телефонную трубку. Звонок повторяется. Ветров, наконец, поднимает голову, снимает трубку и прикладывает ее к уху.

– Старший лейтенант Ветров на проводе.

– Спишь, что ли, лейтенант? – раздался в трубке сердитый голос. – Это подполковник Смирнов.

У Ветрова мгновенно сон ушел напрочь.

– Никак нет, товарищ подполковник!

– Я сейчас из Гжатска выезжаю к тебе. Вражеский самолет совершил посадку неподалеку от Карманова. Предполагается, что в нем находятся немецкие диверсанты. Срочно организуйте поиск! Принять меры для задержания всех подозрительных лиц.

– Есть, товарищ подполковник!

Положив трубку и надев фуражку, Ветров выскочил в приемную. Там дремал за своим столом молоденький старшина.

– Лебедев, подъем! – Ветров стукнул того по плечу. – Немедленно поднимай всех наших и собирай у здания райотдела. Быстро!

– Есть, товарищ старший лейтенант! – сонным голосом, но довольно бодро ответил лейтенант.

Ветров вышел на крыльцо, достал из кармана мятую пачку папирос «Беломорканал», закурил. Через десять минут у здания райотдела собрался весь состав райотдела в количестве пяти человек милиционеров, кто с автоматом, кто с карабином через плечо. Все ежились от утренней прохлады и украдкой позевывали в кулак.

– Товарищи, – заговорил Ветров, – неподалеку от нашего города совершил посадку немецкий самолет с диверсантами на борту. Мною получен приказ сделать все от нас зависящее, чтобы этих самых диверсантов задержать.

– А куда они подались, диверсанты эти? – спросил один из милиционеров.

– Мы с тобой для чего здесь служим, Шишкин? Откуда в Москве могут знать, куда поехали диверсанты, высадившиеся в Карманове?

– Да он бы не возражал, товарищ Ветров, если бы москвичи и задержали этих фрицев, – хмыкнул Лебедев.

– Разговорчики! Не на балагане здесь.

– Я думаю, товарищ старший лейтенант, в сторону Ржева нам нужно идти. Оттудова до Москвы ближе всего, – предположил второй милиционер, лет тридцати, по фамилии Шендрик.

– Это дело, Шендрик. Вот и я также…

В этот момент вдалеке показался мотоцикл. Все замолчали и повернулись в сторону дороги. Мотоцикл несся на большой скорости в направлении райотдела НКВД.

– Лебедев, к дороге, – крикнул Федосеев, потянувшись за пистолетом в кобуре.

Однако Лебедев не успел сделать и пару шагов, как мотоцикл промчался мимо. Зато все заметили, что за рулем сидел майор в армейской плащ-палатке и рядом с ним молодая женщина-лейтенант.

– Эта ж дорога только до соснового бора и тянется, а там конец, – произнес Лебедев.

– Значит, сейчас развернется и подъедет к нам. Все по местам, товарищи, – скомандовал Ветров.

Милиционеры едва успели разойтись (кто в пикеты у дороги, кто остался около здания райотдела, кто вошел внутрь), как снова показался пятнистый мотоцикл М-72, возвращавшийся обратно. Ветров в сопровождении двух рядовых милиционеров подошел к краю дороги, подал сигнал остановиться. Таврин, подъехав к ним, затормозил и, держа руки на руле, обратился к Ветрову.

– Товарищи, подскажите, как проехать в Ржев. Заплутали мы маленько.

– Старший лейтенант Ветров, начальник Кармановского райотдела НКВД, – Ветров приложил руку к козырьку фуражки. – Прошу предъявить ваши документы, товарищ майор.

– В чем дело, старший лейтенант? – сердито спросил Таврин.

Ветров опытным глазом осмотрел мотоцикл и решил играть ва-банк.

– Извините, товарищ майор, нам сообщили, что в окрестных лесах сел немецкий самолет с диверсантами. Нами получен приказ проверять документы у всех проезжающих.

– Вот оно что! – Таврин, как ни странно, тут же взял себя в руки и спокойно подал милиционеру документы. – Ну, тогда, товарищи, вам нужно быть более бдительными.

«Таврин Петр Иванович, заместитель начальника отдела контрразведки СМЕРШ 39-й армии 1-го Прибалтийского фронта», – прочитал милиционер удостоверение, не без интереса всматриваясь в документ.

– Ого, майор из СМЕРШ!

Таврин самодовольно хмыкает.

– Мы спешим в Москву, лейтенант, с особо срочными и важными пакетами.

– Откуда едете?

– Из-под Гжатска. Всю ночь едем, лейтенант. Не задерживай.

Ветров еще раз осматривает Таврина и Шилову, затем снова проверяет документы. На первый взгляд все документы в порядке, есть даже удостоверение за № 1284 от 5/IX 44 г. со штампом начальника п. п. 26224, что он командируется в г. Москву, Главное управление НКО СМЕРШ, и телеграмма Главного управления КРО СМЕРШ НКО СССР № 01024, и такого же содержания командировочное предписание на имя Таврина. И все-таки интуиция еще никогда не обманывала немолодого уже старшего лейтенанта. Ведь от Гжатска до Карманова почти двести километров, всю ночь лил дождь, а оба мотоциклиста сухие, да и мотоцикл больше покрыт пылью, чем грязью. Он понял, что это именно та самая залетная птичка, немецкий диверсант. Но его смущали смершевские документы Таврина. Если вдруг ошибка, потом ведь не отмоешься. Здесь нужно действовать наверняка.

– Извините, товарищ майор. Я вас надолго не задержу, нужно поставить штамп, что вы проехали через наш НП.

– Какой еще штамп? – возмутился майор. – Это еще что такое? Делать вам тут в тылу нечего!

– Отметку, что вы выехали из нашей зоны. Приказ не мною придуман. Уж извините – такой порядок. Да и на следующем посту вас все равно задержат, ежели без отметки. Так что, товарищ майор, пройдемте со мной. А заодно, может, и посоветуете нам, как разыскать диверсантов.

Последний довод прозвучал убедительно, и Таврин, ворча сквозь зубы, нехотя последовал за ним. Но при этом расстегнул плащ-палатку, ту самую, рижского покроя, выпячивая Звезду Героя Советского Союза на правой стороне кителя, пять других орденов и две медали.

– Шендрик, проверь документы у товарища лейтенанта, – скомандовал Ветров и слегка кивнул головой на Шилову. – Там тоже нужно поставить штамп.

Таврин оглянулся назад и посмотрел на свою напарницу. Та явно начинала нервничать. Ее нужно было успокоить, и Таврин негромко, спокойно произнес:

– Товарищ лейтенант, оставайтесь в мотоцикле и никого к особо секретному грузу не подпускайте!

– Слушаюсь, товарищ майор, – ответила Шилова, одновременно протягивая документы милиционеру.

Таврин в сопровождении караульных вслед за Ветровым вошел в дом. Там было довольно жарко, и Таврин, желая ослепить милиционеров блеском наград, тут же снял плащ-палатку. Старшина Лебедев даже присвистнул. Таврин лишь ухмыльнулся. Но Ветров, едва взглянул на него, тут же все окончательно понял. Подошел к столу, выдвинул один из ящиков, достал оттуда какой-то штампик и шлепнул его на командировочное предписание, но возвращать документы не торопился.

– Нельзя ли побыстрее, старший лейтенант? – Таврин стал явно нервничать. – Я не имею права опаздывать. Я везу очень секретные документы, и нужно прибыть в Москву точно в срок.

Ветров нарочито медленно подошел к Таврину, протянул ему документы и отдал честь.

– Извините, товарищ майор, все в порядке. Но я бы хотел задать несколько вопросов вашей спутнице-лейтенанту.

Таврин взял документы, положил их в нагрудный карман и пожал плечами.

– Пожалуйста!

Таврин вышел, а Ветров подошел к окну и открыл его.

– Шендрик! Сопроводи ко мне товарища лейтенанта.

Шендрик повернулся к Шиловой.

– Товарищ лейтенант, вас просит начальник.

– Я не могу оставить груз. Вы же слышали приказ майора.

– Никуда ваш груз не денется. Он под охраной милиции. К тому же вон и товарищ майор уже возвращается.

Шилова спустилась на землю, посмотрела на Таврина, но тот был совершенно спокоен.

– Все в порядке, Лидия Яковлевна. Необходимые формальности.

В это время Ветров подошел почти вплотную к Лебедеву и заговорил громким шепотом:

– Это они, Коля.

– Откуда знаете? – так же тихо спросил Лебедев.

– Ну, во-первых, он же сказал, что ехали всю ночь. Но всю ночь у нас лил дождь, а они даже не промокли.

– И то верно! Как же я не догадался.

– А во-вторых, ты видел, на какой стороне у него ордена? Полтора месяца назад был приказ о новом порядке ношения наград, а немцы, видать, этого не знали.

Лебедев кивает головой и чешет затылок. На крыльце послышались шаги Шиловой и Шендрика.

– Вот что, Коля, – зашептал Ветров. – Предупреди ребят. Но только чтоб тихо. Главное, не спугнуть прежде времени.

– Понял, Петр Евгеньевич.

Вошла Шилова. Лебедев, пропустив ее, тут же вышел из кабинета.

– Проходите, товарищ лейтенант. У меня к вам всего пару вопросов.

Ветров достал из планшета карту местности, развернул ее и разложил на столе.

– Покажите, пожалуйста, по каким дорогам вы ехали от дислокации своего штаба до Карманова.

Шилова на секунду замерла, растерявшись, но тут же взяла себя в руки.

– Я не могу вам раскрыть маршрут нашего передвижения.

– Почему?

– Это военная тайна!

Ветров задумчиво смотрит на Шилову и делает несколько шагов взад-вперед.

– Хорошо, идите.

Шилова быстро вышла, а Ветров подошел к окну и кивнул трем вооруженным ребятам. Те тут же направились в здание райотдела.

– Товарищ майор, вы не могли бы еще раз подняться ко мне, – крикнул Ветров в окно. – У меня к вам последний вопрос.

– Лейтенант, если мы сию минуту не уедем отсюда, я сделаю все, чтобы вы никогда не стали капитаном, – раздраженно произнес Таврин, тем не менее возвращаясь в помещение.

– Всего лишь один маленький вопросик, товарищ майор. – Ветров подошел к столу, на котором по-прежнему лежала карта. – Ваша спутница отказалась сообщить маршрут, по которому вы ехали. Покажите, пожалуйста.

Таврин явно занервничал, косясь на карту.

– И правильно сделала. Я не обязан перед вами отчитываться. Вы забываетесь, старший лейтенант.

Ветров мгновенно расстегнул кобуру, вынул пистолет и навел его на Таврина.

– Руки вверх, сволочь фашистская!

Таврин отступил было на шаг назад, потянулся к кобуре, но сзади уже стояли три милиционера с карабинами на изготовку. В это время на улице старшина Лебедев с Шишкиным обезоружили Шилову и связали ей руки за спиной.

Таврин попытался оказать сопротивление милиционерам.

– Вы с ума сошли, лейтенант! Вы ответите за это!

– Руки вверх или стреляю!

Таврин поднял руки, и тут Ветров заметил в рукаве какое-то странное сооружение. Это был панцеркнакке. Ветров кивнул одному из милиционеров. Тот подошел к Таврину, обыскал его, вытащил из-за пояса три пистолета, затем снял с рукава кожаный ремешок с таинственным оружием. В этот момент ввели и Шилову.

– В камеру их! Мотоцикл обыскать. А я срочно связываюсь со Смоленском. Кажется, мы поймали тех самых птичек.

Ветров уже знал, что где-то неподалеку в поисках этих самых диверсантов рыщет смершевская опергруппа, значит, приедут довольно быстро.

Милиционеры обыскивали мотоцикл. Улов их, жителей небольшого провинциального села, буквально ошарашил: в коляске обнаружили три чемодана. Превозмогая страх – мало ли что в этих чемоданах – старшина Лебедев непослушными руками открыл чемоданы. Кроме личных вещей, принадлежащих майору, там лежали семь пистолетов, портативная рация, панцеркнакке и кожаное пальто к нему, магнитная мина с приспособлением для дистанционного взрыва, более сотни разных штампов, чистые бланки документов. Они даже присвистнули.

– Давай, Шендрик, все аккуратно перечисли и запротоколируй, – приказал Лебедев.

Тем временем Ветров дозвонился до Гжатска своему непосредственному начальнику капитану Иванову.

– Товарищ капитан! Докладывает старший лейтенант Ветров из Карманова. Мною задержаны предположительно разыскиваемые диверсанты. Двое, мужчина и женщина. У мужчины удостоверение майора Смерша 39-й армии и предписание срочно явиться в Москву. Прошу выяснить, так ли это, и дать указание о дальнейших моих действиях.

– Понял тебя, Ветров. Жди!

Капитан Иванов дозвонился до Москвы в Главное управление КРО СМЕРШ. Из Москвы ответили, что никакой Таврин в Главное управление не вызывался и вообще таковой на работе в КРО СМЕРШ 39-й армии не значится…

Оставалось дождаться оперативной группы.

12

Спустя два часа в Карманово прибыли начальник Смоленского управления НКВД полковник Стальнов и подполковник СМЕРШа Смирнов. Они сидели в кабинете у Ветрова, который уступил свой стол Стальнову, а сам вместе со Смирновым устроился напротив на стульях.

Ветров закончил свой доклад о задержании диверсантов и ожидал слов поощрения от прибывших гостей. Впрочем, благодарность не заставила себя ждать.

– Ну, молодцы! – Стальнов был очень доволен. – А что показал обыск?

– Обыскали мы мотоцикл, а там чего только нет. Три чемодана с документами и вещами, радиостанция, сто шестнадцать мастичных печатей, семь пистолетов, два охотничьих ружья центрального боя, пять гранат, одна мина… Товарищ полковник, – Ветров замялся, переминаясь с ноги на ногу.

– Ну, чего, говори.

– Я тут… взял грех на душу… Разрешите один пистолет и сотню патронов к нему оставить себе.

Стальнов переглянулся со Смирновым. Последний не часто пребывал в таком благодушном состоянии, как сегодня, потому и позволил себе снисходительно махнуть рукой и улыбнуться.

– Я ничего не видел и не слышал.

– Я тоже, – засмеялся Стальнов. – Слышишь, Ветров?

– Так точно, слышу, – облегченно выдохнул старший лейтенант. – Разрешите привести задержанных?

– Веди! – кивнул Стальнов.

Ветров вышел за арестованными.

– Да тут все ясно, – уверенно произнес Смирнов. – Это как раз те, кого мы ищем. Я связался со штабом 1-го Прибалтийского и установил, что в списках 39-й армии никакой Таврин не значится.

– Да и я не сомневаюсь, что это диверсанты. Но допросить их нужно.

Старшина Лебедев постучался и ввел в кабинет Таврина. Тот сник, куда-то подевалась его спесь, смотрел на всех исподлобья. Стальнов кивнул Лебедеву, и тот, козырнув, вышел. Смирнов остался сидеть на стуле, а Стальнов встал и несколько раз обошел вокруг Таврина, затем остановился напротив него и оценивающе разглядывал его минуту. И вдруг Смирнов даже привстал, однако тут же снова сел и быстро взял себя в руки: он узнал Таврина.

– Ваша фамилия, имя, отчество? – задал вопрос Стальнов.

– Таврин Петр Иванович.

– Я спрашиваю, как ваша настоящая фамилия, имя, отчество?

– Таврин Петр Иванович, – упрямо твердил диверсант.

– С тобой, сука, здесь не в игрушки играют! – не выдержал Смирнов. – Ты, видать, забыл меня, гражданин Шило?

Таврин вздрогнул и внимательно всмотрелся в Смирнова. Он также узнал его и опустил голову. Ему вдруг стало безразлично все, что с ним произойдет дальше.

– Земля, видишь ли, круглая, – довольный собою, засмеялся Смирнов. – И думать не гадал, что когда-нибудь еще доведется с тобой встретиться. Даже фамилия Таврин не навела меня на мысль, что это можешь быть именно ты.

Он встает, подходит вплотную к Таврину, рассматривает его награды.

– Видишь, как оно вышло. Промахнулись фашисты, не уследили за нашим приказом изменить правила ношения орденов… Звезда Героя у тебя настоящая, судя по всему. Кого убил?

– Я никого не убивал. Меня всем, в том числе и орденами с медалями, обеспечили в Берлине.

Смирнов срывает Звезду Героя с гимнастерки Таврина и смотрит на оборотную сторону.

– Ладно, в Москве товарищи по номеру определят, кому Звезда принадлежит.

– Под чьим крылом вы работали в Германии? – продолжил допрос Стальнов.

– Шелленберга.

Стальнов даже присвистнул и переглянулся со Смирновым.

– Действительно, значит, важная птичка, – заключил Смирнов.

– Какое задание вы получили? – снова спросил Стальнов.

Таврин молчит, глядя в пол.

– Я спрашиваю, какое задание ты получил от Шелленберга? – закричал Стальнов.

– Убить… Сталина, – глотая слюну, с трудом выдавил из себя Таврин.

Минутное замешательство и пауза. Лоб Стальнова покрылся испариной. Он достал из кармана платок и начал утираться. Смирнов побледнел. Таврин понял, что отпираться дальше бесполезно, а так, начав давать показания, он, если и не сохранит свою жизнь и жизнь любимой им женщины, то хоть продлит ее.

– Я хочу сделать заявление, – Таврин языком облизал вмиг пересохшие губы. – Меня забросила в СССР немецкая разведка для выполнения специального задания – совершить покушение на Сталина. Вместе со мной следует моя жена, Лидия Ивановна Шилова, приданная мне в качестве радистки. Я готов дать подробные показания компетентным органам.

Стальнов и Смирнов переглянулись.

– Его и его напарницу следует немедленно отправлять в Москву, – приказал Смирнов.

– Да, да, я сейчас распоряжусь, – как-то растерянно произнес Стальнов. – Лейтенант!

На зов тут же появился Ветров.

– Оформляй диверсантов и – в Москву обоих. Я буду лично сопровождать этих птичек.

– Слушаюсь, товарищ полковник! – повернувшись к Таврину, Ветров скомандовал:

– Вперед!

Ветров с арестованным уходят. Стальнов со Смирновым некоторое время молча сидят и курят. Наконец Смирнов встает, кладет окурок в пепельницу, одергивает китель.

– Пойду собираться тоже. Других дел по горло.

Уходит, не закрыв дверь. Через некоторое время в приемной появляется и Стальнов. Увидев его, встает со своего стула Ветров, передавший Таврина старшине Лебедеву. Стальнов прошел было мимо, махнув рукой, но потом остановился и повернулся лицом к начальнику райотдела. Постоял немного, затем ткнул пальцем в грудь Ветрову:

– Готовь дырку в гимнастерке.

Ветров улыбнулся. Но, впрочем, не начальнику областного управления НКВД было решать, кого награждать, а кого нет. В Москве посчитали, что Ветров и его подчиненные ни при чем. И приказ об их награждении или хотя бы благодарности за поимку и задержание особо опасного диверсанта подписан не был.

Вернувшись в Смоленск, Стальнов приказал отправить в Москву спецсообщение о задержании агентов немецкой разведки Таврина и Шиловой:

«5 сентября с. г. в 6 часов утра начальником Кармановского РО НКВД ст. лейтенантом милиции ВЕТРОВЫМ в пос. Карманово задержаны агенты немецкой разведки:

1. ТАВРИН Петр Иванович

2. ШИЛОВА Лидия Яковлевна.

Задержание произведено при следующих обстоятельствах:

В 1 ч 50 мин. ночи 5 сентября начальнику Гжатского РО НКВД – капитану госбезопасности тов. ИВАНОВУ по телефону с поста службы ВНОС было сообщено, что в направлении гор. Можайска на высоте 2500 метров появился вражеский самолет.

В 3 часа утра с поста по наблюдению за воздухом вторично по телефону было сообщено, что самолет противника после обстрела на ст. Кубинка, Можайск – Уваровка Московской обл., возвращался обратно и стал приземляться с загоревшимся мотором в р-не дер. Яковлево – Завражье, Кармановского р-на, Смоленской обл.

Об этом нач. Гжатского РО НКВД информировал Кармановское РО НКВД и к указанному месту падения самолета направил опергруппу.

В 4 часа утра командир Запрудковской группы охраны порядка тов. АЛМАЗОВ по телефону сообщил, что вражеский самолет приземлился между дер. Завражье и Яковлево. От самолета на мотоцикле немецкой марки выехали мужчина и женщина в форме военнослужащих, которые остановились в дер. Яковлево, спрашивали дорогу на гор. Ржев и интересовались расположением ближайших районных центров. Учительница АЛМАЗОВА, проживающая в дер. Алмазово, указала им дорогу в районный центр Карманово, и они уехали по направлению дер. Самуйлово.

На задержание 2 военнослужащих, выехавших от самолета, начальник Гжатского РО НКВД кроме высланной опергруппы информировал группы охраны порядка при с/советах и сообщил начальнику Кармановского РО НКВД.

Получив сообщение от начальника Гжатского РО НКВД, начальник Кармановского РО – ст. лейтенант милиции т. ВЕТРОВ с группой работников в 5 человек выехали для задержания указанных лиц.

В 2 километрах от пос. Карманово в направлении дер. Самуйлово нач. РО НКВД тов. ВЕТРОВ заметил мотоцикл, движущийся в пос. Карманово, и по приметам определил, что ехавшие на мотоцикле являются теми лицами, которые выехали от приземлившегося самолета, стал на велосипеде преследовать их и настиг в пос. Карманово.

Ехавшие на мотоцикле оказались: мужчина в кожаном летнем пальто, с погонами майора, имел четыре ордена и Золотую Звезду Героя Советского Союза.

Женщина в шинели с погонами младшего лейтенанта.

Остановив мотоцикл и отрекомендовав себя начальником РО НКВД, тов. ВЕТРОВ потребовал документ у ехавшего на мотоцикле майора, который предъявил удостоверение личности на имя ТАВРИНА Петра Ивановича – зам. нач. ОКР СМЕРШ 39-й армии 1-го Прибалтийского фронта.

На предложение тов. ВЕТРОВА следовать в РО НКВД ТАВРИН категорически отказался, мотивируя тем, что ему, как прибывшему по срочному вызову с фронта, каждая минута дорога.

Лишь при помощи прибывших работников РО УНКВД ТАВРИНА удалось доставить в РО НКВД.

В Райотделении НКВД ТАВРИН предъявил удостоверение за № 1284 от 5/1Х-44 г. со штампом начальника п.п. 26224, что он командируется в гор. Москву, Главное Управление НКО СМЕРШ и телеграмму Главного Управления КРО СМЕРШ НКО СССР № 01024 и такого же содержания командировочное удостоверение.

После проверки документов через начальника Гжатского РО НКВД тов. ИВАНОВА была запрошена Москва и установлено, что ТАВРИН в Главное Управление КРО СМЕРШ НКО не вызывался и таковой на работе в КРО СМЕРШ 39-й армии не значится, он был обезоружен и сознался, что переброшен на самолете немецкой разведкой для диверсий и террора.

При личном обыске и в мотоцикле, на котором следовал ТАВРИН, обнаружено 3 чемодана с разными вещами, 4 орденские книжки, 5 орденов, 2 медали, Золотая Звезда Героя Советского Союза и гвардейский значок, ряд документов на имя ТАВРИНА, денег совзнаками 428.400 руб., 116 мастичных печатей, 7 пистолетов, 2 охотничьих ружья центрального боя, 5 гранат, 1 мина и много боепатронов.

Задержанные с вещ. доказательством доставлены в НКВД СССР

П. п. ЗАМ. НАЧ. УПРАВЛЕНИЯ НКВД СМОЛЕНСКОЙ ОБЛ. НАЧАЛЬНИК ОТДЕЛА ББ УНКВД СМОЛЕНСКОЙ ОБЛ. ОПЕРУПОЛНОМОЧЕН. 7 ОТД. ОББ НКВД СССР».

13

В середине сентября Таврина с Шиловой без происшествий доставили в Москву и привезли прямо на Лубянку в ведомство Лаврентия Берии. Допрашивали их поодиночке. Конечно же, допрос такой важной птицы не доверили простым следователям. Ради Таврина в допросном кабинете собрались начальник Отдела НКВД СССР по борьбе с бандитизмом, Комиссар Госбезопасности 3-го ранга Александр Михайлович Леонтьев, заместитель начальника 2-го Управления НКГБ СССР Комиссар Государственной безопасности Леонид Федорович Райхман и начальник Отдела ГУКР СМЕРШ НКО полковник Владимир Яковлевич Барышников, в ведении которого была организация радиоигр с противником. Двое протоколистов сидели за отдельным столом, фиксируя каждый впорос и ответ, записывая каждое слово.

Допрос начал Леонтьев:

– 5 сентября сего года при вашем задержании вы заявили, что являетесь агентом германской разведки. Вы подтверждаете это?

– Да, я действительно являюсь агентом германской разведки.

– Когда и при каких обстоятельствах вы были привлечены к сотрудничеству с германской разведкой?

Таврин понимал, что все его слова проверить будет весьма трудно, да и терять ему уже особо нечего, потому, по принципу Йозефа Геббельса, в большое количество правды он беззастенчиво примешивал немного лжи. Так рассказ получался более красочным.

– 30 мая 1942 года, будучи командиром пулеметной роты 1196-го полка 369-й стрелковой дивизии 30-й армии, действовавшей на Калининском фронте, я был ранен, захвачен немцами в плен, после чего содержался в различных немецких лагерях для военнопленных на оккупированной территории СССР, затем на территории Германии. В июне 1943 года в городе Вене, где я содержался в тюрьме за побег из лагеря для военнопленных, меня вызвали офицеры гестапо Байер и Тельман и предложили сотрудничать с германской разведкой, на что я дал согласие.

– Когда и каким путем вы были переброшены через линию фронта? – поинтересовался Райхман.

– Через линию фронта я был переброшен германской разведкой в ночь с 4 на 5 сентября сего года с рижского аэродрома на 4-моторном транспортном самолете специальной конструкции. Немецкие летчики должны были высадить меня в районе Ржева и возвратиться в Ригу. Но самолет при посадке потерпел аварию и подняться снова в воздух не смог.

– В чем заключается «специальность» конструкции самолета, на котором вас перебросили?

– Этот самолет снабжен каучуковыми гусеницами для приземления на неприспособленных площадках.

– А разве не была заранее подготовлена площадка для посадки самолета, на котором вы были переброшены?

– Насколько мне известно, площадка никем не была подготовлена, и летчики произвели посадку самолета, выбрав площадку по местности.

– Для какой цели вы имели при себе мотоцикл, отобраннный у вас при задержании? – снова спросил Леонтьев.

– Мотоцикл с коляской был дан мне германской разведкой в Риге и доставлен вместе со мной для того, чтобы я имел возможность быстрее удалиться от места посадки самолета и этим избегнуть задержания.

– С какими заданиями вы переброшены германской разведкой через линию фронта?

– Я имел задание германской разведки пробраться в Москву и организовать террористический акт против руководителя советского государства Иосифа Сталина.

– И вы приняли на себя такое задание? – Райхман даже закурил от возмущения.

– Да, принял, – совершенно спокойно ответил Таврин, и всем трем следователям даже показалось, что он улыбнулся.

– Кто вам дал это задание? – спросил Леонтьев.

– Это задание мне было дано начальником восточного отдела СД в Берлине подполковником СС Грейфе.

– Кто персонально должен был совершить террористический акт?

– Совершение террористического акта было поручено мне лично, – Таврин впервые поднял голову и обвел взглядом трех допрашивавших его старших офицеров. – Для этой цели руководителем органа СД в Риге, именуемого главной командой «Цеппелин-Норд», майором Отто Краусом я был снабжен отобранными у меня при задержании пистолетами с комплектом отравленных и разрывных пуль, специальным аппаратом под названием «панцеркнакке» и бронебойно-зажигательными снарядами к нему.

– Что это за аппарат?

– Панцеркнакке состоит из небольшого ствола, который при помощи специального кожаного манжета закрепляется на правой руке. Аппарат портативный и может быть замаскирован в рукаве пальто. В ствол помещается реактивный снаряд, который приводится в действие путем нажатия специальной кнопки, соединенной проводом с электрической батареей, спрятаннной в кармане одежды. Стрельба производится бронебойно-зажигательными снарядами. Перед переброской через линию фронта я тренировался в стрельбе из панцеркнакке, при этом снаряды пробивали бронированные плиты толщиной 45 мм.

– Каким образом вы намеревались использовать это оружие?

– Подготовлявший меня для террора названный мною выше майор СС Краус Отто предупредил меня, что машины, в которых ездят члены советского правительства, бронированы и снабжены специальными непробиваемыми стеклами. Панцеркнакке я должен был применить в том случае, если бы мне представилась возможность совершить террористический акт на улице во время прохождения правительственной машины.

– А для какой цели предназначались отобранные у вас при задержании отравленные и разрывные пули? – поинтересовался Райхман.

– Этими пулями я должен был стрелять из автоматического пистолета в том случае, если бы очутился на близком расстоянии от Иосифа Сталина.

– Расскажите подробно, каким путем вы должны были совершить террористический акт? Какие указания в этой части вы получили от германской разведки?

– Майор Краус поручил мне после высадки с самолета проникнуть в Москву и легализоваться. Для этого я был снабжен несколькими комплектами воинских документов, большим количеством чистых бланков, а также множеством штемпелей и печатей военных учреждений.

– Как вы должны были проникнуть в Москву? – снова спрашивал Леонтьев.

– В Москву я должен был следовать с документами на имя заместителя начальника контрразведки СМЕРШ 39-й армии 1-го Прибалтийского фронта. По прибытии в Москву я должен был этот документ сменить.

– Почему?

– Мне было указано, что документы СМЕРШ абсолютно надежны и что я по ним проникну в Москву, не вызвав никаких подозрений. Но, как объяснил мне Краус, по этому документу находиться длительное время в каком-либо одном месте опасно и что будет значительно надежней, если я по прибытии в Москву изготовлю из имеющихся у меня чистых бланков документ на имя офицера Красной Армии, находящегося в отпуске после ранения. В Москве я должен был подыскать место для жилья на частной квартире и прописаться по этим документам.

– Что вы должны были делать дальше?

– Обосновавшись таким образом в Москве, я должен был, расширяя круг своих знакомых, устанавливать личные отношения с техническими работниками Кремля либо с другими лицами, имеющими отношение к обслуживанию руководителей советского правительства. При этом Краус рекомендовал мне знакомиться с женщинами, в частности, с такой категорией сотрудниц, как стенографистки, машинистки, телефонистки.

– Для какой цели?

– Через таких знакомых я должен был выяснить места пребывания руководителей советского правительства, маршруты движения правительственных машин, а также установить, когда и где должны происходить торжественнные заседания или собрания с участием руководителей советского правительства. Краус предупреждал меня, что такие сведения получить нелегко, и поэтому рекомендовал с нужной мне категорией женщин устанавлинвать интимные отношения. Он даже снабдил меня специальными препаратами, которые при подмешивании в напитки вызывают у женщин сильное половое возбуждение, что я и должен был использовать в интересах порученного мне дела. Независимо от степени близости с людьми, сведения о членах правительства мне поручено было выведать в очень осторожной форме. Для проникновения на торжественные заседания с участием членов правительства я должен был использовать изготовленные немцами на мое имя документы Героя Советского Союза и соответствующие знаки отличия.

– Какие именно?

– Перед переброской через линию фронта германской разведкой мне были даны: Золотая Звезда Героя Советского Союза, орден Ленина, два ордена Красного Знамени, орден Александра Невского, орден Красной Звезды и две медали «За отвагу», орденские книжки к ним, а также специально сфабрикованные вырезки из советских газет с Указами о присвоении мне звания Героя Советского Союза и награждении перечисленными орденами и медалями.

Таврин замолчал, облизывая сухим языком не менее сухие губы. Барышников поднялся, подошел к графину с водой, наполнил его и подал Таврину, тот благодарственно кивнул и залпом, обливаясь, выпил. Отдав стакан, продолжил:

– Должен заметить, что германская разведка своих агентов, забрасываемых в СССР, снабжает фабрикуемыми ею же поддельными орденами, но мне были выданы подлинные. Проникнув на торжественное заседание, я должен был, в зависимости от обстановки, приблизиться к Сталину и стрелять в него отравленными и разрывными пулями. Работниками германской разведки, в частности Грейфе и Краусом, мне было также указано, что, если представится возможность, я должен совершить террористический акт и против других членов советского правительства.

– Против кого именно?

– Против Молотова, Берия и Кагановича. Причем для осуществления террора против них я должен был руководствоваться теми же указаниями, какие мне были даны Грейфе и Краусом в отношении осуществления террористического акта против Сталина.

– Чем вы заслужили столь большое доверие германской разведки? – спросил Барышников.

– Это мне неизвестно.

– Вы говорите неправду, – изобразил на своем лице недовольство Райхман. – Такое большое доверие германской разведки вы могли заслужить только своей активной предательской работой.

– Нет, предательской работой я не занимался. Видимо, Грейфе доверил мне это задание потому, что меня соответствующим образом рекомендовал ему Жиленков.

– Кто такой Жиленков? – удивился Леонтьев, посмотрев на Райхмана.

– Жиленков Георгий Николаевич – бывший секретарь райкома ВКП(б) города Москвы. Во время войны, будучи членом Военного Совета 24-й армии, попал в плен к немцам. В данное время он ведет активную антисоветскую работу по заданию германской разведки.

– Где и когда вы установили связь с Жиленковым?

– С Жиленковым впервые я встретился в июле 1942 года в Лётцинской крепости (Восточная Пруссия), где мы вместе содержались. Жиленков рассказал мне тогда, что, попав в плен, он выдал себя за шофера и работал в немецкой воинской части, но затем был опознан и заключен в Лётцинскую крепость. Уже тогда Жиленков высказывал резкие антисоветские настроения, обрабатывал военнопленных в антисоветском духе и написал антисоветскую клеветническую брошюру под названием «Первый день войны в Кремле». Позже Жиленков вошел в состав так называемого «Русского кабинета».

Генералы НКВД, видимо, во время этого допроса открыли для себя немало нового и интересного.

– Что это за организанция и кто входит в ее состав?

– В состав «Русского кабинета» входят: Власов Андрей Андреевич – бывший генерал Красной Армии, возглавляющий «кабинет»; Жиленков – ближайший помощник Власова; Мачинский – бывший профессор Ленинградского университета, Иванов и Сахаров, белоэмигранты, произведенные немцами в генералы, Благовещенский – бывший генерал Красной Армии, Калмыков – доктор технических наук, Дубин – инженер, работавший до войны в Киевском военном округе. Все эти лица тесно сотрудничают с германской разведкой. «Кабинет» называет себя будущим правительством России.

– Об антисоветской работе изменников Родины Власова и других вы будете подробно допрошены позже, – сказал Леонтьев. – Сейчас ответьте на вопрос: чем помог вам Жиленков зарекомендовать себя перед германской разведкой?

– Это произошло при следующих обстоятельствах. После вербовки меня германской разведкой я в августе 1943 года был переведен из венской тюрьмы в специальный лагерь СД близ города Зандберг и зачислен в «Особую команду».

– Каково назначение «Особой команды»?

– «Особая команда» в Зандбергском лагере СД состояла из агентов германской разведки, намеченных для активной работы на территории СССР. В составе команды было 23 человека. Пробыв некоторое время в Зандберге, я в последних числах августа 1943 года был доставлен в Берлин к подполковнику СС Грейфе. Последний в разговоре со мной расспрашивал о моих биографических данных, выяснял причины, побудившие меня дать согласие на сотрудничество с германской разведкой, после чего рассказал о заданиях, которые мне могут быть даны для работы на территории СССР.

– Что именно вам говорил Грейфе?

– Он мне сказал, что может использовать меня для разведки, диверсии или террора, и предложил подумать, какая отрасль работы меня больше устраивает, заявив, что снова вызовет меня из лагеря в Берлин.

– Вызывал ли вас Грейфе снова в Берлин?

– Да, вызывал. Этому вызову предшествовало одно обстоятельство, которое определило мое дальнейшее поведение при встрече с Грейфе.

– Какое именно обстоятельство, расскажите о нем.

– В первых числах сентября 1943 года в Зандбергский лагерь, где я в то время находился, прибыли Власов и Жиленков для передачи немцам одного из сформированных ими отрядов из русских военнопленных.

– Для какой цели создавались эти отряды?

– Как мне впоследствии объяснил Жиленков, Власов сформировал ряд воинских частей из числа советских военнопленных и белогвардейцев и поставил перед немцами вопрос о выделении ему самостоятельного участка фронта, на котором он мог бы воевать против Красной Армии силами созданных им частей. С этим якобы немцы не согласились и предложили передать сформированные части в распоряжение германского командования – для направления отдельными подразделениями на различные участки фронта.

Таврин замолчал, ожидая следующего вопроса, но Леонтьев сказал:

– Продолжайте ваши показания.

– Выстроив отряд, Власов произнес речь, в которой объявил, что отряд передается в распоряжение германского командования для отправки на Балканы. Затем Жиленков ходил по лагерю и беседовал с военнопленными. Я подошел к нему, и мы разговорились.

– О чем вы говорили?

– Я рассказал ему, что согласился работать на германскую разведку и зачислен в «Особую команду». Жиленков одобрил мое поведение, заявив: «Наконец-то я увидел тебя там, где ты должен быть давно». Затем я сообщил Жиленкову о вызове к Грейфе и сделанном им предложении о работе в пользу германской разведки в советском тылу.

– Как отнесся к этому Жиленков?

– Выслушав меня, он стал в резкой форме высказывать злобу против руководителей советского правительства и доказывать мне, что сейчас самой важной задачей является совершение террористического акта против Сталина, так как, по заявлению Жиленкова, за этим последует развал Советского государства. В конце нашего разговора Жиленков рекомендовал мне принять задание по террору и заявил, что по возвращении в Берлин он примет необходимые меры к ускорению моей переброски в СССР. Тут же он сделал какие-то заметки в своей записной книжке. И действительно, вскоре после отъезда Власова и Жиленкова я снова был вызван к Грейфе.

– Когда это было?

– Насколько я припоминаю, это было 4 или 5 сентября 1943 года.

– О чем в этот раз с вами говорил Грейфе?

– Грейфе интересовался моей жизнью в лагере, а затем спросил, думал ли я над его предложением и какое принял решение?

– Что вы ответили Грейфе?

– Я сказал ему, что готов принять задание по террору.

– Вы и ранее выполняли задания германской разведки по убийству советских людей?

– Нет, в этот раз я впервые принял на себя задание по террору.

– Вы принимали участие в борьбе немцев против партизан и других советских патриотов?

– Нет, я этого не делал. Для этой цели германская разведка меня не использовала.

– Почему же вы тогда по собственной инициативе выбрали для себя задание по террору?

– В данном случае я руководствовался указаниями, которые мне дал Жиленков.

– Какое задание вам дал Грейфе по практическому осуществлению террористического акта?

– Получив от меня согласие принять задание по террору, Грейфе предложил разработать и представить ему в письменном виде конкретный план совершения террористического акта, а также указать, какие средства мне необходимы для этой цели.

– Вы разработали этот план?

– Этот план разработал Жиленков, я его лишь переписал.

– Вы показываете неправду, пытаясь умалить свою роль, – произнес Райхман. – Говорите правду.

– Я говорю правду! Получив от Грейфе задание составить план совершения террористического акта, я был доставлен одним из сотрудников Грейфе в гостиницу, куда меня поселили. В тот же день ко мне приехал Жиленков, которому я рассказал о задании, полученном от Грейфе, а также о трудностях, возникших у меня при попытке написать план совершения террористического акта. Тогда Жиленков предложил мне свою помощь и увез к себе на квартиру. Там он написал этот план, поручив мне переписать его своей рукой и вручить Грейфе.

– Какие мероприятия предусматривались этим планом?

– Большая часть плана была посвящена всякого рода клеветническим выпадам против советского правительства и декларативным утверждениям о необходимости совершения террористического акта против Сталина. Затем было указано, что террористический акт должен быть совершен путем проникновения на какое-либо торжественное заседание. Все это было написано Жиленковым, я лишь дописал о средствах, необходимых для его выполнения.

– Следовательно, вы по своей инициативе потребовали от немцев такие средства, как отравленные разрывные пули и бронебойные снаряды?

– Нет, я этого не требовал. Все это мне дали немцы незадолго перед переброской через линию фронта. В плане я написал лишь о том, что мне необходимо 500 тысяч рублей денег, документы и пистолеты.

– Вы передали Грейфе этот план?

– Да, я переписал весь план совершения террористического акта своей рукой и на следующий день вручил Грейфе. Он одобрил его и направил меня в распоряжение начальника главной команды «Цеппелин-Норд» майора Отто Крауса, под руководством которого я должен был проходить подготовку. Краус в то время постоянно находился в городе Пскове, куда я и прибыл 23 сентября 1943 года.

– В чем заключалась подготовка вас к выполнению задания по террору?

– В Пскове я занимался физической подготовкой и тренировался в стрельбе из оружия. 6 ноября 1943 года я был снова вызван в Берлин.

– Для чего?

– Мне это неизвестно, но полагаю, что Грейфе хотел лично проверить, как идет моя подготовка, так как он в беседах со мной интересовался только этим вопросом и дал мне указание ускорить окончание подготовки. Кроме того, в Берлине я имел беседу с прибывшим туда из Пскова майором Краусом. В этой беседе Краус известил меня о том, что принято решение о моем переводе в Ригу, так как, по его словам, в Пскове много советской агентуры, которая может узнать о подготовке меня к переброске через линию фронта. В соответствии с этим указанием я в Псков не возвратился, а 2 декабря 1943 года выехал из Берлина в Ригу, куда прибыл 5 декабря. 20 января 1944 года, в связи с обстановкой на фронте, в Ригу была переведена из Пскова вся команда «Цеппелин». После прибытия «Цеппелина» в Ригу я продолжал дальнейшую подготовку к переброске через линию фронта.

– В чем заключалась ваша подготовка в Риге?

– Совместно с переводчиком «Цеппелина» лейтенантом Делле я вплоть до моей переброски через линию фронта подготавливал для себя легенду, соответствующие документы и экипировку.

– Вы показали, что прибыли в Ригу по указанию Крауса 5 декабря 1943 года, а возобновили подготовку к заброске через линию фронта лишь 20 января 1944 года, после прибытия команды «Цеппелин». Что вы делали в Риге с 5 декабря 1943 года по 20 января 1944 года.

– Я ничего не делал.

– Почему?

– Мне дали возможность отдохнуть.

– Вы об этом просили немцев?

– Нет, не просил.

– Выше вы показали, что Грейфе в беседе с вами в Берлине в ноябре 1943 года дал указание ускорить окончание вашей подготовки к переброске через линию фронта, теперь вы показываете, что вам была предоставлена возможность отдохнуть с 5 декабря по 20 января. Мы требуем от вас правдивых показаний, что вы делали в этот период в Риге?

– Я показал правду. Грейфе по своей инициативе дал мне возможность отдохнуть. Вообще он проявлял в отношении меня признаки особого внимания. Так, когда я был вызван в Берлин в ноябре 1943 года, для меня по его указанию была куплена хорошая одежда и обувь. Кроме того, по указанию Грейфе, в Берлин была вызвана моя жена Шилова Лидия Яковлевна, которая прожила там со мной 10 дней, затем мы вместе выехали в Ригу.

– Следовательно, задержанная совместно с вами Шилова Лидия Яковлевна является вашей женой?

– Да, с ноября сорок третьего года она является моей женой.

– Какое участие в совершении террористических актов должна была принять Шилова?

– Шилова также является агентом германской разведки и переброшена со мной в помощь мне, но она не посвящена в то, что я имею задание по террору.

– Вы говорите неправду. Агент германской разведки, переброшенный совместно с вами для оказания вам помощи в выполнении задания немцев, не мог не знать об этих заданиях.

– Я говорю правду, – решительно заявил Таврин. – Шилова не знает о заданиях, которые дали мне немцы, я взял ее с собой только как радистку.

– Она разве радистка по специальности? – поинтересовался Барышников.

– Нет, она по специальности бухгалтер, но была подготовлена рижской командой «Цеппелин» в качестве радистки и придана мне.

– Шилова находилась в Риге с 5 декабря 1943 года по 20 января 1944 года? – продолжил допрос Леонтьев.

– Да, это время она также находилась в Риге.

– Выше вы показали, что с 5 декабря по 20 января отдыхали в Риге и никуда из города не выезжали. Допрошенная нами Шилова показала, что вы выезжали из Риги в декабре месяце 1943 года. Более того, она показала, что вы вернулись в Ригу раненым. Куда вы ездили?

– Должен признать, что я скрыл от следствия следующий факт: подготовляя меня к переброске через линию фронта, Краус несколько раз ставил передо мною вопрос о том, что я должен быть выброшен под видом инвалида Отечественной войны. В этой связи Краус требовал от меня, чтобы я согласился на хирургическую операцию, в результате которой стану хромым. Чтобы уговорить меня, он связал меня с немецкими врачами, которые доказывали мне, что после войны мне сделают еще одну операцию, в результате которой нога будет нормальной. Я категорически отказался от этого. Тогда Краус предложил мне хирургическим путем сделать на теле следы ранений. Я и от этого отказывался, но под давлением Крауса все же вынужден был на это согласиться.

– Какая же операция была произведена над вами немцами?

– В рижском военном госпитале мне под наркозом сделали большую рану на правой части живота и две небольшие раны на руках, – Таврин при этом показал все свои шрамы. – Я пролежал в госпитале 14 дней, после чего у меня, в результате операции, на теле образовались следы, схожие с зарубцевавшимися ранами. Для того чтобы скрыть этот факт от Шиловой, я, по указанию Крауса, сообщил ей, что уезжаю в командировку на фронт, а по возвращении из госпиталя домой рассказал, что был ранен. Именно в этой связи я и не мог в декабре месяце сорок третьего года заниматься подготовкой к переброске через линию фронта.

– Медицинским осмотром установлено, что кроме «ранений», о которых вы только что показали, других ранений у вас на теле не имеется, следовательно, ваши показания о том, что вы захвачены в плен немцами, будучи раненным, ложны?

– Да, я должен это признать.

– При каких же обстоятельствах вы в действительности очутились у немцев?

– 30 мая 1942 года, находясь на Калининском фронте и будучи послан в разведку, я изменил Родине и добровольно перешел на сторону немцев.

– Почему вы изменили Родине?

– Должен признать, что я скрыл от следствия еще один факт.

– Какой именно?

– В 1932 году, работая в городе Саратове, я был арестован за растрату 1300 рублей государственных денег. В связи с тем, что меня должны были предать суду, по закону от 7 августа 1932 года, я, боясь строгой ответственности, бежал из тюрьмы, проломав с группой арестованных стену в тюремной бане. В 1934 и 1936 годах я также арестовывался милицией за растраты, но в обоих этих случаях совершал побеги. В 1939 году я по фиктивным справкам получил документы на имя Таврина и под этой фамилией впоследствии был призван в Красную Армию.

Находясь на Калининском фронте, 29 мая 1942 года я был вызван к уполномоченному Особого отдела капитану Васильеву, который интересовался, почему я переменил фамилию Шило на Таврина. Поняв, что Особому отделу стали известны мои преступления, я, боясь ответственности, на следующий день, будучи в разведке, перешел на сторону немцев.

– Непонятно, почему вы, боясь ответственности за совершенные ранее уголовные преступления, решились на новое, тягчайшее преступление – измену Родине?

– Я полагал, что это не станет известно советским властям, а я до конца войны останусь у немцев на положении военнопленного.

– Вас допрашивали немцы о мотивах перехода на их сторону?

– Да, допрашивали. Я не хотел говорить, что совершил уголовное преступление, поэтому сообщил им ложную версию о том, что являюсь сыном полковника царской армии, преследовался органами советской власти, в связи с чем и вынужден был перейти на сторону немцев.

– А об обстоятельствах вашей вербовки германской разведкой вы правду показали?

– Да, я показал правду.

– Продолжайте, – кивнул Леонтьев.

– После того как я перешел на сторону немцев, ко мне отнеслись как к обычному военнопленному, и все, что я показал выше о моем пребывании в лагерях и обстоятельствах вербовки, соответствует действительности.

– Кто вас практически подготавливал на роль террориста, кроме Крауса?

– Практически, кроме Крауса, меня никто не подготавливал, если не считать трех бесед со Скорцени.

– Кто такой Скорцени и для чего вам были организованы встречи с ним?

– Скорцени был известен мне из газет как руководитель и личный участник похищения из Италии Муссолини, после того как он был взят в плен англичанами. В первой беседе со мной в ноябре 1943 года в Берлине Скорцени расспрашивал о моем прошлом, и беседа носила больше характер ознакомления с моей личностью. Цель этого свидания стала для меня ясна несколько позже, после второй встречи со Скорцени.

– Расскажите об этой встрече подробно.

– В январе 1944 года, находясь в Риге, я получил приказ Крауса выехать в Берлин. Сопровождал меня переводчик СД Делле. По прибытии в Берлин я узнал от Делле, что подполковник Грейфе погиб в начале января 1944 года во время автомобильной катастрофы и что вместо него назначен майор СС Хенгельхаупт. Делле мне сообщил, что Хенгельхаупт вызвал меня для личного знакомства, но придется подождать некоторое время, так как он занят и не может меня принять. Через два-три дня мне была организована встреча со Скорцени.

– Где происходила эта встреча?

– Делле привез меня в служебный кабинет Скорцени на Потсдамельштрассе № 28. Кроме Скорцени в кабинете находились еще два неизвестных мне работника СД. В беседе Скорцени объяснял мне, какими личными качествами должен обладать террорист. По ходу разговора он рассказывал о деталях организованного им похищения Муссолини. Скорцени заявил мне, что если я хочу остаться живым, то должен действовать решительно и смело и не бояться смерти, так как малейшее колебание и трусость могут меня погубить. Скорцени рассказал, как во время похищения Муссолини он перепрыгнул через ограду замка, очутился в двух шагах от стоявшего на посту карабинера. «Если бы я тогда хоть на секунду замешкался, – заявил Скорцени, – то погиб бы, но я без колебаний прикончил карабинера и, как видите, выполнил задание и остался жив».

Весь этот разговор сводился к тому, чтобы доказать мне, что осуществление террористических актов в отношении специально охраняемых лиц вполне реально, что для этого требуется только личная храбрость и решительность и что при этом человек, участвующий в операции, может остаться живым и стать таким же героем, каким стал он – Скорцени.

– Вы рассказали только о двух встречах со Скорцени. Когда же состоялась ваша третья встреча с ним?

– Третья встреча со Скорцени состоялась также в январе 1944 года в Берлине.

– О чем вы говорили в этот раз?

– Скорцени в этот раз расспрашивал меня о Москве и пригородах и под конец прямо поставил передо мной вопрос – возможно ли осуществление в СССР такой операции, какую он провел в Италии? Я ответил, что затрудняюсь судить об этом, но, по моему мнению, проведение такой операции в СССР значительно сложнее, чем похищение Муссолини из Италии.

– Почему Скорцени интересовался вашим мнением по этому вопросу?

– У меня создалось впечатление, что Скорцени разрабатывает план похищения кого-то из руководителей советского правительства.

– А что вам достоверно известно о планах германской разведки?

– Мне известно, что главная команда «Цеппелин-Норд» в Риге готовит выброску через линию фронта нескольких групп агентов с задачей совершения крупных диверсионных актов.

– От кого это вам стало известно? – спросил Барышников.

– Об этом мне лично говорил начальник команды «Цеппенлин» Краус Отто.

– Почему Краус посвящал вас в дела, являющиеся служебной тайной?

– Краус относился ко мне с большим доверием, так как видел тот значительный интерес, который проявляло ко мне руководство восточным отделом СД в Берлине, в частности Грейфе, а после него Хенгельхаупт, поэтому, очевидно, он и посвящал меня в свои дела. Должен вместе с тем заметить, что постановка конспирации в команде «Цеппелин» в Риге такова, что подобные факты становились известными многим агентам.

– Каким образом?

– Краус периодически организовывал так называемые «комрадабенд» – товарищеские ужины, на которые приглашалась доверенная агентура, в том числе и я. На этих «ужинах» происходили обсуждения очередных мероприятий «Цеппелина» и намечались конкретные лица для исполнения заданий. Из разговоров за «ужинами», а также и из личных бесед с Краусом мне известно, что на протяжении года моего пребывания в «Цеппелине» было заброшено через линию фронта большое количество агентуры, однако переброска производилась мелкими группами, вследствие чего их работа была малоэффективной. Некоторые группы обосновались в Советском Союзе и поддерживают радиосвязь с немцами, но, как жаловался мне Краус, результаты их работы ничтожны.

На одном из таких «ужинов», незадолго до моей выброски, ряд агентов, подготовленных и уже длительное время ожидавших переброски через линию фронта, выражали недовольство тем, что «Цеппелину» предоставляется мало транспортных средств, в связи с чем задерживается отправка агентуры. Особенно активно по этому поводу высказывался Филистинский.

– Кто такой Филистинский?

– Филистинский – уроженец города Москвы, русский, настоящая фамилия его мне неизвестна, ему 38 лет, в прошлом арестовывался органами советской власти за антисоветскую работу и содержался где-то в лагерях. При каких обстоятельствах попал к немцам – не знаю. Филистинский активно используется германской разведкой. В Риге он являлся редактором газеты «Новое слово», а затем был подготовлен Краусом в качестве редактора подпольной газеты в СССР.

– Такая газета существует?

– Насколько мне известно, такой газеты нет, но в Риге подготовлена к выброске в Вологодскую область типография, упакованная в 32 тюка, приспособленных к грузовым парашютам. Краус намерен установить эту типографию в какой-нибудь глухой деревушке и там печатать подпольную газету. Филистинский должен быть выброшен в то же место для редактирования этой газеты.

– Почему немцы намечают выброску типографии именно в Вологодскую область?

– Мне известно от Крауса, что в Вологодской области действует группа агентов «Цеппелина», поддерживающая систематическую связь с Рижским радиоцентром германской разведки.

– Какие агенты германской разведки находятся на территории Вологодской области и где именно?

– Я знаю, что эту группу возглавляет Семенов Гордей, возможно, это его кличка. Другие участники группы мне лично неизвестны. Знаю, что их всего 6–7 человек, так как видел их перед отправкой в советский тыл.

– Вы не ответили, в каком именно месте Вологодской области работает эта группа и куда должна быть выброшена типография? – повторил вопрос Барышников.

– Это мне неизвестно.

– Выше вы заявили об отсутствии конспирации в работе Крауса, теперь же, когда мы требуем от вас ответа о местах, где находятся агенты германской разведки, вы пытаетесь уклониться от него, ссылаясь на свою неосведомленность, – возмутился Райхман. – Непонятно, когда вы говорите правду и когда лжете.

– Я в обоих случаях показываю правду. Если бы в то время это для меня представляло какой-либо специальный интерес, то я мог узнать об этом от Крауса, но меня это не интересовало.

– Продолжайте ваши показания об известных вам планах германской разведки, – снова заговорил Леонтьев.

– Как я уже показал выше, Филистинский на одном из «ужинов» заметил, что отсутствие необходимых транспортных средств тормозит работу Рижской команды «Цеппелин». На это Краус ответил, что, если сейчас не хватает транспортных самолетов, то, видимо, скоро не хватит людей для выброски. Объясняя это, Краус заявил, что германская разведка намерена изменить свою тактику. До последнего времени, говорил Краус, выбрасывались мелкие группы по 3–4 человека, которые в лучшем случае могли повредить рельсы и на некоторое время вывести из строя какой-нибудь железнодорожный перегон. Такая тактика не оправдывает себя. По словам Крауса, немцы намечают теперь выброску крупных групп для диверсионных целей. Краус доказывал, что многочисленная группа в областном или районном центре сумеет перебить местное руководство и совершить крупную диверсию.

– Какие именно группы подготовлены к выброске?

– Со слов Крауса мне известно, что к выброске подготовлен ряд крупных групп численностью свыше ста человек каждая. Эти группы намечаются к выброске в районах Волги и Камы, с тем чтобы одновременно взорвать мосты через эти реки и отрезать на некоторое время Урал от фронта. Это, по словам Крауса, должно будет немедленно отразиться на боеспособности действующей Красной Армии, хотя бы на короткий период.

– Перечислите известные вам группы германских агентов, подготовленных к выброске в район Волги и Камы.

– Мне известны четыре таких группы. Первая группа во главе с агентом германской разведки Георгием Кравецом подготавливается к выброске с задачей совершения крупных диверсионных актов в оборонной промышленности города Молотова.

– Кто такой Кравец?

– Кравец – русский, сын генерала царской армии, бывший летчик гражданского воздушного флота СССР. В 1933 году изменил Родине, перелетев на самолете в Латвию. После этого длительное время проживал в Германии. С начала войны активно используется немцами в разведывательных органах на Восточном фронте.

– Назовите состав остальных групп.

– Вторая группа в составе свыше ста человек возглавляется «Кином», настоящая фамилия его мне неизвестна. Знаю, что он казак, добровольно перешел на сторону немцев и зарекомендовал себя перед ними многочисленными зверствами над коммунистами и советскими партизанами.

– В какой район должна быть переброшена эта группа?

– Точно мне неизвестно. Знаю лишь, что группа «Кина» также предназначена для выброски в районы Волги и Камы. Третью группу возглавляет Рудченко. Эта группа также насчитывает свыше ста человек. Рудченко до войны являлся преподавателем истории одного из ленинградских институтов. Во время войны он под Ленинградом перешел на сторону немцев и с тех пор активно работает в немецких разведывательных органах. Четвертая группа в составе более двухсот человек возглавляется Мартыновским.

– Что вам известно о Мартыновском?

– Это бывший капитан Красной Армии. Попав в плен к немцам, стал сотрудничать с германской разведкой и вел активную борьбу с советскими партизанами. Германская разведка с большим доверием относится к Мартыновскому, он награжден тремя Железными крестами. Группа Мартыновского готовится к переброске в район Астрахани.

Со слов Крауса мне также известно, что для руководства всеми перечисленными группами после их приземления в районе Волги и Камы туда должен быть переброшен через линию фронта бывший полковник Красной Армии Леман. Лемана я знаю лично, он немец Поволжья, во время войны перешел на сторону немецких войск; в Зандбергском лагере он возглавлял «особую команду» германских разведчиков, о которой я показал выше.

– Какие известные вам группы германских разведчиков подготавливаются для переброски в советский тыл?

– Я назвал все известные мне группы. По ряду фактов я могу сделать вывод, что немцы готовят много таких групп для переброски через линию фронта.

– О каких фактах вы говорите?

– За последнее время в Риге в портняжные мастерские СД доставлено большое количество материала для пошивки красноармейского обмундирования и погон. Судя по количеству этого материала, можно на глаз определить, что он предназначен для пошивки многих сотен комплектов обмундирования военнослужащих Красной Армии. Кроме того, со слов бывшего командира Красной Армии, ныне офицера СС Якушева, занимающегося в рижской команде «Цеппелин» изготовлением фиктивных советских документов, мне известно, что такие документы изготовляются в последнее время в очень большом количестве.

– Каким образом Якушев стал офицером СС?

– Со слов Якушева мне известно, что весной 1944 года, будучи на командной должности на Западном фронте, он добровольно перешел на сторону немцев, после чего был принят на работу в СД.

– Вам предъявляются бумаги, отобранные у вас при личнном обыске. На одной из бумаг записаны фамилии: Якушев, Палкин и Загладин. Кем сделаны эти записи?

– Это писал я в Риге.

– Для чего вы записали эти фамилии и взяли эти бумаги с собой, направляясь через линию фронта с заданиями германской разведки по террору?

– Я записал фамилии Палкина и Загладина в связи с тем, что Якушев дал мне к ним явки, как к участникам антисоветской организации в Красной Армии, именуемой «Союз русских офицеров». По словам Якушева, до перехода на сторону немцев он также являлся участником названной организации.

– Вы должны были использовать эти явки для выполнения заданий германской разведки по террору?

– Нет, Якушев не знал, что я имею задание по террору, во всяком случае, я ему об этом не говорил. Эти явки Якушев мне дал, зная, что я направляюсь с заданием в Москву с тем, чтобы в случае необходимости я обратился за помощью к Палкину и Загладину.

– За помощью в организации террористического акта?

– Нет, – недовольно поморщился Таврин. – Я повторяю, что о терроре мы с Якушевым не говорили.

– Ответьте прямо на вопрос: для чего вам Якушев дал явки к Палкину и Загладину?

– Имена Палкина и Загладина мне стали известны из рассказов Якушева о его антисоветской работе в Красной Армии. Перед моей выброской через линию фронта Якушев просил меня записать их фамилии и связаться с этими лицами в случае необходимости. В частности, Якушев предусматривал необходимость получения содействия от Палкина и Загладина для устройства меня на работу в воинскую часть.

– Расскажите подробно, что говорил вам Якушев о своей антисоветской работе в Красной Армии.

– 6 июня 1944 года я прибыл из Риги в Минск, откуда должна была осуществиться переброска меня на самолете через линию фронта. Якушев, работавший тогда в Минском отделе СД, производил окончательный осмотр правильности оформления моих документов и обмундирования. В связи с тем, что по техническим причинам переброска меня из Минска через линию фронта не состоялась, я вернулся в Ригу, куда вскоре вместе со всей минской командой СД эвакуировался и Якушев, которого Краус определил на должность руководителя группы по изготовлению фиктивных советских документов. В одну из встреч с Якушевым на квартире сотрудника рижской команды «Цеппелин» лейтенанта Делле Якушев подробно рассказал мне о своей антисоветской работе.

– Что именно вам рассказал Якушев?

– Якушев рассказал, что незадолго до начала войны с немцами он был уволен из Северного военно-морского флота за какие-то проступки, но в связи с войной как специалист был возвращен во флот. Там он связался с антисоветской организацией, именовавшейся «Союз русских офицеров», но вскоре обнаружил за собой слежку и, дезертировав из флота, прибыл в Москву. В Москве, по его словам, он установил связь со своим знакомым, также участником организации «Союз русских офицеров», майором Палкиным. Далее, по словам Якушева, Палкин свел его с генерал-майором Загладиным, который, также являясь участником организации, назначил Якушева заместителем командира полка на Западный фронт. Командир этого полка (фамилии его Якушев не назвал), в звании майора, также являлся участником «Союза русских офицеров», и Якушев от Загладина якобы получил к нему явку.

– А что вам рассказал Якушев о своей антисоветской работе в период пребывания его на Западном фронте?

– Якушев рассказал мне, что он связался по антисоветской работе с командиром полка. Осенью 1943 года Якушев был вызван для беседы в Особый отдел, где из разговора с сотрудником он якобы понял, что о «Союзе русских офицеров» что-то стало известно Особому отделу. Якушев рассказал об этом командиру полка, и ими было решено застрелить участника организации старшего лейтенанта интендантской службы, которого они подозревали в связи с Особым отделом. Под предлогом расстрела за невыполнение приказа командира полка этот старший лейтенант был убит Якушевым. За это убийство Якушев и командир полка были арестованы и сидели в смоленской тюрьме. Оба они были приговорены к расстрелу, но Якушеву расстрел был заменен пятнадцатью годами заключения с направлением на фронт в штрафную часть, откуда он и перешел на сторону немцев.

– Кто вам еще давал явки в Москву или другие города СССР?

– Больше никто мне явок не давал. Другие адреса, записанные в моих бумагах, были мне даны работниками команды «Цеппелин» в Риге, бывшими военнослужащими Красной Армии, знавшими о предстоящей переброске меня в Москву.

– Кем именно и для чего вам были даны эти адреса?

– Агент СД, бывший летчик Красной Армии, попавший во время войны в плен к немцам, Тенников дал мне адрес своей жены Тенниковой Антонины Алексеевны, проживающей в Москве на Ленинградском шоссе в авиагородке. Тенников просил меня разыскать его жену, сообщить ей, что он находится у немцев, и в случае нужды поселиться у нее на несколько дней. Якушев мне также дал адрес своей личной знакомой – Рычковой, работающей на железной дороге в качестве ревизора пассажирского движения. Якушев сказал, что она сумеет предоставить мне возможность пожить некоторое время у нее, так как сама она по роду своей работы часто бывает в разъездах. Он сказал мне также, что если Рычкова узнает правду обо мне, то она не выдаст меня.

– Как вы должны были использовать эти адреса?

– Я мог их использовать лишь для того, чтобы на время остановиться на квартире у этих лиц.

– Может быть, Палкина и Загладина Якушев вам также назвал для того, чтобы вы могли остановиться у них на квартире?

– Нет. Как я уже показал, я получил их адреса от Якушева для того, чтобы в случае необходимости использовать этих лиц как участников антисоветской организации.

– Как вы должны были разыскать Палкина и Загладина?

– Якушев объяснил мне, что к Палкину я могу явиться по адресу: Ярославское шоссе, дом № 85, а к Загладину я должен был под видом офицера Красной Армии прийти на службу в Управление кадров НКО.

– При личном обыске у вас также обнаружен адрес Якова Лещева, проживающего в Кировской области. Кто такой Лещев и почему у вас записан его адрес?

– Как я уже показывал выше, 6 июня сего года германская разведка готовила меня к переброске в советский тыл, и, так как я должен был перебрасываться один, без радиста, мне было майором Краусом указано, что связь с Рижским радиоцентром германской разведки я должен буду поддерживать через немецкую агентурную станцию. Для связи с этой станцией мне и был дан тогда адрес Лещева Якова, проживающего в деревне Лещево Кировской области.

– Каким путем вы должны были связаться с Лещевым Яковом? – Барышников здесь явно оживился, ведь радиоигры – это уже его епархия.

– При необходимости передать радиограмму на Рижский радиоцентр германской разведки, я должен был ее текст, написанный тайнописью, переслать в адрес Лещева, в письме, адресованном ему якобы от товарища его сына, находящегося в рядах Красной Армии.

– Лещев лично должен был передавать германской разведке ваши радиограммы?

– Об этом мне Краус ничего не говорил, возможно, что Лещев является только содержателем агентурной радиостанции, а радисты заброшены туда германской разведкой.

– А каким путем вы должны были получать указания германской разведки? – допытывался полковник Барышников

– Я должен был сообщить Лещеву свой адрес, по которому он также тайнописью передавал бы мне указания Крауса.

– При вашей переброске через линию фронта 5 сентября указания майора Крауса об использовании радиостанции в Кировской области оставались в силе?

– Заместитель майора Крауса по связи Грейфе перед переброской меня в СССР указывал, что агентурной радиостанцией в Кировской области я могу пользоваться для связи с немцами в том случае, если почему-либо не смогу с ними связаться посредством приданной мне радиостанции с радисткой Шиловой Лидией. Средствами тайнописи для переписки с Лещевым я был снабжен как при первой переброске меня в советский тыл, 6 июня сего года, так и в этот раз.

– Какие еще явки вы получили от германской разведки? – снова вступил в допрос генерал Леонтьев.

– Других явок мне Краус не давал.

– А какие явки дали вам другие работники германской разведки?

– Другие работники германской разведки мне не давали явок.

– Кто должен был помогать вам в выполнении заданий немцев по террору? – спросил Райхман.

– Совершение террористического акта против Сталина было поручено мне лично. Никаких помощников для этого немецкая разведка мне не дала. Как я уже показал выше, я имел лишь задание устанавливать связи с людьми, от которых я мог бы в осторожной форме узнавать о месте пребывания членов правительства.

– Из всех ваших ответов на вопросы следствия не видно, почему именно вам было поручено совершение террористического акта против главы советского государства?

– Я уже показал выше, что я сам просил Грейфе дать мне задание по террору, как мне рекомендовал это сделать Жиленков. Жиленков говорил мне тогда, что это «великая историческая миссия», которую я должен взять на себя. При этом он обещал мне, что после свержения советской власти я займу видное место в России. Это также сыграло роль в моем решении принять от Грейфе задание по террору.

– Давая вам задание на совершение террористического акта, снабдив вас террористической техникой, германская разведка должна была иметь гарантии, что вы сумеете выполнить это задание. Чем вы убедили германскую разведку в реальности взятого вами на себя обязательства?

– Мой добровольный переход на сторону немцев, а также и то, что после вербовки меня германской разведкой я, находясь в лагере СД, в резкой форме высказывал антисоветские взгляды, было учтено Грейфе, когда он мне поручал совершение террористического акта против Сталина.

– А какие явки вы получили от Жиленкова?

– Жиленков не давал мне явок.

– Вы говорите неправду. Вы переброшены в СССР не только как агент германской разведки, но и как агент так называемого «Русского кабинета», о котором вы показывали. Жиленков должен был снабдить вас соответствующими явками на территории СССР.

– Я говорю правду. Жиленков не давал мне явок.

– Вы ведете себя неискренно. В ходе допроса вы неоднократно были изобличены следствием во лжи. Учтите, что вам придется показать следствию всю правду о вашей предательской работе в пользу германской разведки и полученных вами заданиях по антисоветской работе в СССР.

– Я показал о самом главном. Возможно, я упустил лишь какие-нибудь детали, но я постараюсь восстановить их в памяти и покажу о них дополнительно.

Глава пятая

1

Конец сентября 1944 года. Москва. Ведомство Абакумова – ГУКР СМЕРШ. Генерал Абакумов мог быть доволен работой своего ведомства. Не только поимки шпионов и диверсантов, но и успешные радиоигры с немцами были весомым дополнением к собственно военным успехам советских войск. Война приближалась к концу, но работы у смершевцев меньше не становилось. Вот и сейчас новая операция по перевербовке Таврина и затеваемая им, Абакумовым, игра на самом высшем уровне приятно щекотали нервы.

Размышляя обо всем этом, Абакумов слушал одновременно доклад полковника Барышникова.

– Выяснили, кто такая Шилова? – спросил Абакумов, глядя снизу вверх на Барышникова и делая жест рукой, приглашая полковника садиться.

Тот тут же отодвинул от стола стул и присел, положив перед собой папку с документами.

– Так точно, товарищ генерал. Шилова, она же Бобрик, она же Адамичева Лидия Яковлева, уроженка Черниговской области, в 1940 году окончила Черниговский мединститут. Вывезена в Германию в 1941 году. Добровольно стала сотрудничать с немцами, окончила под Борисовом, а затем под Ригой школу контрразведки в качестве радистки. Утверждает, что Таврин является ее мужем.

– Что показали допросы обоих?

– Оба говорят одно и то же – их готовили целый год для специального задания: убить Верховного. Для этого и был создан целый арсенал оружия и все необходимое для покушения.

– Да, только нашу осведомленность и оперативность предусмотреть не смогли. Выяснили, кому принадлежат награды, с которыми разгуливал Таврин?

– Так точно, Виктор Семенович. Генерал-майору Шепетову Ивану Михайловичу.

– О судьбе Шепетова что-нибудь известно?

– В боях под Харьковом в мае сорок второго был тяжело ранен и попал в плен. С немцами сотрудничать отказался и был отправлен в концлагерь Заксенхаузен, где и погиб.

Абакумов откинулся на спинку кресла, прикрыл глаза, нащупал на столе пачку папирос, достал одну, закурил.

– Каким образом Таврин должен был совершить покушение на Сталина? – отогнав от себя облако дыма, снова спросил Абакумов.

– Он должен был попасть в Кремль на торжественное заседание, посвященное годовщине Октября, оставить в зале портфель с радиоуправляемым взрывным устройством, незаметно покинуть зал и взорвать бомбу.

– А как он должен был попасть в Кремль?

– Таврин утверждает, что ему должен был вручить билет на заседание немецкий агент, внедренный в ГКО.

Абакумов тушит окурок о дно пепельницы, машет руками, разгоняя дым, и удивленно-настороженно смотрит на Барышникова.

– Имя агента?

– Таврин говорит, что не знает ни его имени, ни фамилии, ни даже должности.

– Плохо допрашивали, значит.

– Никак нет, товарищ генерал. Пытали. И я склонен верить Таврину. Слишком уж серьезное задание поручили ему немцы, чтобы ему раскрывать еще и имена своих агентов. Как говорится, береженого Бог бережет. Ему и без того дали слишком много явок здесь, в Москве и Подмосковье.

Полковник Барышников был прав. Хоть Шелленберг и поставил на карту очень многое, забросив в тыл к русским с таким заданием диверсантов, но все карты Таврину раскрывать не стал. Имя Владимира Минишкия, одного из самых высокопоставленных немецких информаторов, так и осталось тайной до конца войны. А по ее окончании Минишкий благополучно перебрался за океан, в США, где и прожил остаток жизни.

– На когда намечена встреча Таврина с агентом? – Абакумов глянул на часы.

– Накануне торжественного заседания, 5 ноября.

– Вы пробовали перевербовать Таврина?

– Да!

– Ну и?..

– Пока безрезультатно, товарищ генерал! Боится. Говорит, что бесполезно, его все равно расстреляют. Слишком уж много насолил он нам… А вот Адамичева оказалась более покладистой и согласилась поиграть с немцами в радиоигру.

– Без Таврина у нас ничего не получится. Немцы тоже не дураки. Наверняка и этот случай предусмотрели.

Абакумов встал, стал прохаживаться по кабинету, заложив руки за спину.

– Хорошо, я сам, лично, допрошу Таврина и поговорю с ним. Может быть, моя генеральская форма и мое генеральское слово сделают его более покладистым. Ладно, идите, полковник. Мне нужно срочно увидеться с Лаврентием Павловичем.

2

Середина октября 1944 года. Москва. Квартира в одном из домов в центре столицы, которую ведомство Берии и сам нарком использовали для интимных встреч.

Берия сидит, полуразвалившись в кресле, и платком протирает очки. Перед ним на журнальном столике стоят вазы с разными фруктами и несколько бутылок грузинского вина. Напротив, в таком же кресле сидит Абакумов.

– Дэньги принес?

– Так точно, Лаврентий Павлович. – Абакумов открывает портфель и выкладывает на стол пачки рублей в банковской упаковке, конфискованные при задержании Таврина. – Все чисто, Лаврентий Павлович. Протокол изъятия переписали. Вместо пятисот тысяч Таврину якобы на проведение операции выдали триста тысяч. Остальные двести тысяч – перед вами.

Берия наклоняется вперед, берет по очереди каждую пачку, рассматривает со всех сторон, считает. Что-то бормочет себе под нос, смотрит на Абакумова. Затем берет три упаковки и бросает ему на край стола.

– Это тэбэ за удачно провэденную операцию.

Смеется. Вслед за ним, убирая свою долю назад, в портфель, смеется и Абакумов. Он хоть и был сейчас едва ли не вровень с Берией, но по-прежнему побаивался наркома.

– Да, за поимку такого важного диверсанта тэбя наградят. Сам видел на столе у Верховного прыказ.

– Спасибо за хорошую весть, Лаврентий Павлович, но я хотел бы уточнить – наградят только меня или других участников операции «Перехват» тоже?

– Толка тэбя, Виктор. – Берия разливал вино в бокалы. – Ордэн Кутузова первой стэпени. Как за апэрацыю фронтового масштаба, а? Вот за это давай випьем.

Берия поднимает свой бокал и ждет, пока то же самое не сделает Абакумов. Они слегка чокаются и пьют.

– Кстати, тэбя нэ удивляет это наше место встречи? – Берия, вытирая рот салфеткой, в упор смотрит на Абакумова.

Абакумов отрывает от ветки виноградинку, кладет в рот и какое-то время смакует ее.

– Честно говоря, удивляет, Лаврентий Павлович.

– Это хорошо, что удывляет, – усмехается Берия, берет в одну руку нож, в другую яблоко и начинает обрезать кожуру. – Есть у мэня адын план, о котором пока должны знать толка два человека. И оба они находятся здесь. Понятно я объясняю?

– Вполне, Лаврентий Павлович. – Абакумов побледнел. – Вы же знаете, я хранить тайны умею.

Берия отрезает кусочек от яблока и кладет в рот, тщательно пережевывая.

– Знаю, знаю. Я болтунов нэ люблю. Как учит наш дорогой вождь: болтун – находка для шпиона, а?

– Совершенно верно, – смеется Абакумов. – Разрешите, Лаврентий Павлович, я налью вам вина?

– Почему толка мне? Себе тоже наливай.

Абакумов разливает вино, и оба опустошают бокалы, на сей раз не чокаясь.

– Ти знаешь, Виктор, авантюра германских спецслужб, подготовивших покушение на Гитлера 20 июля, навела меня на одну мисл. Но повода нэ было.

Абакумов начал обо всем догадываться, и холодный пот прошиб его лоб. Он достал платок и начал вытирать лицо. Берия, поглощенный поеданием яблока, казалось, не замечал этого, продолжая говорить.

– А тут и повод появился. Фашисты, оказивается, нэ дураки: они вместе со своим фюрером хотели одновременно покончить и с нашим, а! Ха-ха-ха!

Берия залился хохотом, прерывавшимся то всхрапами, то всхлипами.

Абакумов замер, глядя в лицо наркома. «Проверяет или провоцирует?» – В висках у главного смершевца начало покалывать.

Берия успокаивается и подозрительно смотрит на Абакумова.

– Слушай, Абакумов, ты чего нэ смеешься. Разве нэ смешно?

– Я вас не совсем понимаю, Лаврентий Павлович.

– А, слушай, все ты понимаешь. Просто боишься. А? Ну, сознайся, боишься или нэт? Ну!

– Боюсь, Лаврентий Павлович, вы правы.

– А! А кого болше боишься: мэня или его? – Берия поднимает вверх указательный палец.

– Обоих! – после секундной паузы ответил Абакумов.

Берия снова захохотал, хлопнув собеседника по коленке, и на сей раз Абакумов не стал сдерживаться, присоединившись к Берии.

– Вот этим ты мне и нравишься, Виктор, – сквозь смех произнес Берия. – Из любой ситуации викрутишься.

Впрочем, Берия тут же берет себя в руки и дальше говорит совершенно серьезно, отложив на блюдце огрызок яблока.

– Так вот, у мэня есть адын план. Кроме тэбя я думаю посвятить в него еще Меркулова… Я хочу, чтоби этот ваш, ну, как его… диверсант этот…

– Таврин.

– Да, так вот хочу, чтоби он закончил то дело, за каким его послали к нам немцы.

В комнате воцарилась мертвая тишина. Даже ни одна муха не летала.

– То есть вы хотите… – дрожащим голосом начал Абакумов, но его тут же перебил Берия.

– Уже мы хотим, товарищ Абакумов, – нарком делает ударение на слове «мы». – Да, мы хотим, чтоби Таврин убил Сталина. Для этого его нужно пэрэвэрбовать и заставить работать на нас. Нужно вернуть ему весь тот арсенал, которым снабдили его немцы, нужно устроить радиоигру с Берлином, нужно достать ему билет в Кремль на торжественное заседание. Ти мэня понял, Виктор?

– Оч-чень хорошо понял, товарищ Берия.

Берия разливает вино в бокалы.

– Вот за взаимопонимание давай и випьем.

Чокаются и пьют.

3

Но Виктор Семенович Абакумов был себе на уме. Берия Берией, но Сталин – не Гитлер. У него трюк со взрывчаткой не пройдет, особенно после покушения на фашистского фюрера. И потом, если немцы готовили Таврина целый год, то и русским не следует спешить. Куда лучше пока поработать с Тавриным в качестве радиоприманки. Тем более что радистка, Шилова-Адамичева, уже согласилась. Дело оставалось за малым – убедить в этом Таврина. У Абакумова даже название радиоигры родилось – «Семейка». Но для начала радиоигры нужно было получить согласие и наркома НКВД. И Абакумов поделился идеей радиоигры с Берией. Тот махнул рукой:

– Как ви объясните немцам, почему Таврин долго не виходил на связь?

– Мы этот вопрос уже продумали, Лаврентий Павлович. Согласно нашему плану, следует в первой телеграмме правдиво описать обстоятельства аварии самолета и указать на то, что агент не смог воспользоваться мотоциклом и был вынужден, захватив с собой радистку, пробираться пешком.

– Допустим? – подумав, согласился Берия. – А какова вообще цель этой вашей радиоигры?

– Цель игры заключается в вызове на нашу сторону германской агентуры и ее последующем аресте, а также получении явок к другим агентам германской разведки в СССР.

Берия вертел в руках карандаш, порою что-то рисуя на листе бумаги, лежавшем перед ним. Наконец поднял взгляд своих тяжелых черных глаз на Абакумова, словно изучая его. Наконец, кивнул:

– Согласен! Даю санкцию.

Абакумов лично допросил Шилову. Она полностью отрицала свою причастность к заданию по совершению террористического акта против Сталина.

– Я – радистка, а не террористка. Что же касается задания, которое должен выполнить Таврин, меня о том не ставили в известность.

– Допустим, – кивнул Абакумов.

В самом деле, радистку не обязательно посвящать во все нюансы операции.

– Но вы признаете, что изменили Родине и должны за это ответить по всей строгости советского закона?

– Я не жалею о том, что прилетела. Если нужно будет умереть, умру, но зато буду знать, где умерла и за что. Прошу только об одном – предоставить мне возможность разделить судьбу с мужем, какова бы она ни была. Я верю в то, что с момента вступления на родную землю он ничего бы не сделал против Родины.

– Отлично! В таком случае, могу вам сказать, что ваш муж, Таврин, уже согласился сотрудничать с нами, – Абакумов блефовал, но понимал, что Шиловой проверить его слова будет невозможно, а если она согласится на сотрудничество, то будет гораздо легче убедить в том и самого Таврина.

– У меня нет другого выхода, – пожала плечами, вздохнув, Шилова.

* * *

В одиночной тюремной камере в Лефортово на нарах лежал, накрывшись по самые уши одеялом, Таврин. Он давно не брился, оброс щетиной. Со следами побоев на лице и черными кругами под глазами.

Металлическая дверь камеры со скрипом открылась. Первым, со связкой ключей в руках, в камере появился дежурный надзиратель.

– Арестованный Таврин, встать!

Таврин с трудом поднимает голову, поворачивается к надзирателю, видит за его спиной высокого стройного человека, с зачесанными назад черными волосами в генеральской форме. Арестант откидывает одеяло и нехотя поднимается.

– Вы свободны! – обратился Абакумов (а это был именно он) к надзирателю.

– Слушаюсь, товарищ генерал… Но если что – я за дверью.

Абакумов бросил сердитый взгляд на надзирателя, тот тут же вышел за дверь, плотно притворив ее. Абакумов подошел к стоявшему под небольшим зарешеченным окном табурету, сел и несколько мгновений внимательно смотрел на оставшегося сидеть на нарах Таврина.

– Что, не нравлюсь? – хмуро произнес Таврин. – Ваши следователи-садисты постарались.

– А вы злой, оказывается. Неужели в гестапо следователи мягче по отношению к предателям?

– Не знаю, Бог миловал от общения с гестаповцами. Хватило допросов в контрразведке и абвере.

– Хорошо, я дам команду следователям быть с вами немного повежливее.

Таврин презрительно хмыкает.

– Большое вам за это спасибо. Заранее.

– Зря иронизируете. Я не шучу. Правда, и от вас при этом потребуется выполнение неких условий, – Абакумов достал из кармана пачку папирос, вынул одну и начал разминать ее между пальцами.

– Смотря каких!

– Серьезных, но вполне реальных. Но прежде чем я назову эти условия, я хотел бы представиться. Я – начальник Главного управления контрразведки СМЕРШ, генерал-лейтенант Абакумов.

– А-а! Коллега, – усмехается Таврин. – Точнее, самый главный начальник майора Таврина.

Абакумов некоторое время молчит, соображая, о чем речь. Наконец понимает и согласно кивает головой.

– В некотором роде. Рад, что вам даже в тюрьме не изменяет чувство юмора. Так вот, я вам гарантирую жизнь в обмен на сотрудничество с нами.

– А моей жене? – после маленькой паузы спросил Таврин.

– Вы имеете в виду Адамичеву-Шилову?

– Да!

– Но она же радистка. Без нее радиоигра в любом случае не состоится. Кстати, Адамичева уже дала согласие.

– Я вам не верю!

– В конце нашей с вами беседы я приглашу ее сюда.

– Допустим. Но какие гарантии вы мне можете дать, что не уберете нас сразу после того, как в нас исчезнет необходимость?

– Послушайте, Таврин, неужели вам мало моего генеральского слова?

Таврин смеется. Абакумов удивленно смотрит на него.

– Почему вы смеетесь?

– Я хоть еще и относительно молод, но уже достаточно умен, чтобы не верить на слово коммунистам, тем более служащим в НКВД.

– Чем же они вас так обидели, что вы их так ненавидите? Между прочим, миллионы советских людей сплотились вокруг партии и разгромили ваших бывших хозяев-фашистов в пух и прах. Неужели немецкий кусок вам, украинцу, показался слаще, чем наш, советский?

– Не буду говорить о миллионах, сплотившихся под знаменем коммунизма, не видел. Но неужели вы думаете, генерал, что миллионы таких же русских, украинцев и людей других национальностей продались немцам за кусок хлеба? Вы удивляетесь, почему я так ненавижу вас? Не буду о себе. Скажите мне, почему советское правительство продало их? Почему оно продало миллионы пленных? Я сам сидел в концлагере и видел военнопленных разных национальностей, и обо всех них заботились их правительства. Они получали через Красный Крест посылки и письма из дому, одни только русские не получали ничего. Я видел, как американские пленные, негры, делились с русскими печеньем и шоколадом. Почему же советское правительство, которое они считали своим, не прислало им хотя бы черствых сухарей? Разве они не воевали? Не защищали ваше правительство? Не сражались за Родину? Коли Сталин отказался знать нас, то и мы не желаем иметь с ним ничего общего.

– Но-но, ты, подонок! – Абакумов побагровел. – Выбирай выражения.

– А зачем мне выбирать выражения? Я вам нужен, не так ли? А в таком случае, кто вам еще скажет ТАКУЮ правду, как не человек, находящийся в моем положении. А не нравится такая правда – расстреляйте меня. Я ведь понимаю, что всем вашим гарантиям и генеральскому слову вашему – грош цена.

– Не забывайтесь, Таврин! – снова повысил голос Абакумов.

Он встал, прошелся по камере. Остановился напротив Таврина.

– Впрочем, я скажу вам откровенно, что не собирался осуществлять никаких терактов ни против Сталина, ни против кого другого. – Таврин расслабился и снова лег. – Мне просто хотелось вернуться в Россию и куда-нибудь ото всех спрятаться.

Абакумов удивленно посмотрел на Таврина, пытаясь определить, правду тот говорит или нет. Но в не очень светлой камере это было сделать затруднительно. И, немного помолчав, Абакумов произнес:

– И все же я жду вашего решения.

– А черт с вами! Хоть полгода, хоть год еще пожить, подышать свежим воздухом, видеть любимую женщину. – Таврин поднял голову и посмотрел на Абакумова. – Мне бы хотелось, чтобы моя жена была рядом со мной. Только при таком условии я согласен работать на вас.

– Разумеется! – удовлетворенно произнес Абакумов и тут же заверил: – И жить, естественно, вы будете не в тюремной камере.

Абакумов вызвал к себе полковника Барышникова.

– Вы определили, Владимир Яковлевич, руководителя для радиоигры «Семейка»?

– Так точно, товарищ генерал. Это старший оперуполномоченный 3-го отдела ГУКР СМЕРШ майор Григоренко.

– Охарактеризуйте его коротко.

Барышников тут же открыл папку с личным делом майора и стал зачитывать Абакумову:

– Григорий Федорович Григоренко родился 18 августа 1918 года в городе Зенькове Полтавской области в семье совслужащих. Окончив школу, поступил на учебу на физико-математический факультет Полтавского педагогического института им. В. Г. Короленко. Окончив его в 1939 году, Григоренко получил приглашение на работу в органы, где начал службу помощником оперативного уполномоченного Особого отдела в Конотопе. В 1940 году Григория Федоровича призвали на военную службу. В том же году он стал помощником оперуполномоченного Особого отдела НКВД 151-й стрелковой дивизии Харьковского военного округа. С началом войны товарищ Григоренко участвует в боевых действиях как оперуполномоченный особого отдела НКВД 4-й воздушной бригады Харьковского военного округа, но уже в августе 1941-го тяжело ранен. После госпиталя его направляют в Особый отдел саперной бригады Сталинградского фронта.

В 1942 году он окончил курсы при Высшей школе НКВД по подготовке руководящего состава и был направлен в контрразведывательное управление НКВД, в отдел по противодействию разведывательно-диверсионной деятельности германских спецслужб. Его включили в группу оперативных работников подразделения центрального аппарата с задачей организации радиоигр против германской разведки с использованием захваченной в плен агентуры. В задачи группы входило проникновение в гитлеровские спецслужбы, получение сведений о готовящихся подрывных акциях против СССР и принятие мер по их локализации, введение германского командования в заблуждение путем продвижения дезинформации в отношении намерений советской стороны.

В 1943 году капитан Григоренко был переведен в 3-й отдел Главного управления контрразведки СМЕРШ НКО СССР. До истории с Тавриным Григоренко уже участвовал в операции «Загадка».

– Ну что же, кандидатура вполне подходящая, – согласился Абакумов. – Подготовьте указ о назначении майора Григоренко…

– Уже, Виктор Семенович. – Барышников вынул из той же папки отпечатанный на машинке документ и положил его на стол перед генералом.

Абакумов хмыкнул, подписывая приказ.

– А если бы я не утвердил Григоренко?

– Но вы же утвердили, товарищ генерал. И еще одно… Можно высказать предложение, Виктор Семенович?

– Валяйте, полковник.

– Мы с майором тут подумали… А что, если нам называть «игру» «Туман»?

– «Туман»? – Абакумов начал барабанить пальцами по столу. Ну, если нам удастся напустить туману в нутро «Цеппелина», то, пожалуй, оно и верно.

– Спасибо, товарищ генерал. Разрешите идти?

– Идите!

И туману смершевцы действительно напустили хорошего, ибо до самого конца войны немцы так и не поняли, что Таврина с Шиловой перевербовали и заставили вести двойную игру.

4

Одновременно с получением санкции на проведение операции «Туман» была активизирована вся система розыска смершевцами забрасываемых в советский тыл немецких диверсантов. К работе были также подключены управления НКВД и НКГБ по Московской области.

Вся же «игра» с «Цеппелином» проходила в тесном взаимодействии между соответствующими подразделениями НКВД, НКГБ и СМЕРШа. Тексты радиограмм в «Цеппелин» готовились начальником 3-го отдела ГУКР СМЕРШ Барышниковым и утверждались лично начальником ГУКР СМЕРШ Абакумовым или его заместителем – генерал-лейтенантом Бабичем. Кроме того, радиограммы «Цеппелину» согласовывались с начальником 2-го Управления НКГБ СССР Федотовым и начальником Главного управления по борьбе с бандитизмом НКВД СССР Леонтьевым.

Что касается Таврина с Шиловой, то их поначалу держали под стражей во Внутренней тюрьме, а вместо фамилий им присвоили номера «35» и «22» соответственно.

Первый выход в эфир состоялся 27 сентября 1944 года. Начиная с этого дня и вплоть до 15 октября радиостанция неоднократно выходила в эфир. Однако связь с «Цеппелином» умышленно не устанавливали. 15 октября вновь вышли в эфир, слышимость была два балла, но создавали видимость, что Центр услышать было невозможно.

В тот же день ничего не подозревавший и довольный Эрих Хенгельхаупт, заменивший погибшего в автокатастрофе Грейфе, явился в кабинет Шелленберга.

– Бригаденфюрер, есть первая радиограмма от Таврина и Шиловой.

– Секретных кодов нет?

– Нет, все чисто. Вы в чем-то сомневаетесь?

– Береженого Бог бережет. Во-первых, самолет был сбит русскими и сел совершенно в другом месте. Во-вторых, прошло уже четыре недели после высадки.

– Но может быть, именно поэтому они и молчали четыре недели? Ведь они добирались до Москвы совершенно по другому маршруту.

– Может быть, может быть. – Шелленберг задумчиво постукивал кончиком карандаша по крышке стола. – Ведь мне тоже хочется верить в нашу удачу, Хенгельхаупт, и, поверьте мне, не меньше, чем вам.

Наконец, 19 октября в Центр радировали вслепую: «Вызывайте дольше и отчетливее. Лида плохо разбирает. Вас слышим редко, почему нерегулярно работаете. Привлеките радиста, который ее тренировал. Примите все меры, чтобы связаться…» Наконец, 21 октября берлинский радиоцентр дал квитанцию – подтверждение о приеме радиограммы «Были очень обрадованы получить от вас ответ. Вашу телеграмму 230 групп не получили. Повторите, сообщите подробно о вашем положении. Привет». В последующие дни продолжали создавать видимость помех в радиоэфире и невозможности принять радиограммы Центра. 25 октября 1944 года Берлин прислал запрос: «Прошу сообщить, где остались самолет и его экипаж. Михель».

В ответном сеансе радиосвязи на следующий день немцам ушло сообщение: «Нахожусь в пригороде Москвы, поселок Ленино, улица Кирпичная, 26. Сообщите, получили ли мое дополнение о высадке. Еще раз прошу, чтобы со мной работал опытный радист. Передавайте медленно. Привет всем. Л.П.»

В последовавшей от германской разведки радиограмме говорилось: «Вашей задачей является прочно обосноваться в Москве и подготовить проведение поставленной вам задачи. Кроме того, сообщать о положении в Москве и Кремле».

25 октября Барышников вызвал к себе майора Григоренко.

– Как твои подопечные, Григорий? Не капризничают?

– Никак нет, товарищ полковник. Работают по моей команде.

– Коды, пароли, шифры все тебе доложили? Не подставят нас?

– Клянутся, что все секретные коды и пароли они нам предоставили, – сказал Григоренко.

– Ну что же, Гриша! Генерал приказал начать игру.

– Есть начать! Разрешите идти?

– Идите! И держите меня в полном курсе.

Григоренко зашел в радиолабораторию, там уже сидела Лидия Адамичева-Бобрик-Шилова, настраиваясь на передачу. Рядом с радисткой, настроенная на ту же волну, находилась женщина-дублер в звании младшего лейтенанта. Григоренко посмотрел на часы, затем на радистку.

– Вы готовы, Лидия Яковлевна?

– Да.

– Ну что ж, время вашего выхода в эфир, – Григоренко положил перед ней лист с текстом шифрограммы.

Шилова надела наушники и приготовилась к передаче. В это время Григоренко положил ей руку на плечо. Радистка повернула к нему голову и сняла наушники.

– И смотрите без глупостей, Адамичева. Помните, что речь идет о жизни или смерти. Вашей и вашего мужа Таврина-Шило.

– Я не маленькая девочка, которой нужно постоянно напоминать о ее плохом поступке, – обиделась радистка.

Снова надела наушники и начала передавать шифрограмму:

«Центру. Прибыли благополучно, начали работу. Привет от дамы».

«Привет от дамы» – это пароль Лидии Шиловой. Таким образом, в этот день началась радиоигра СМЕРШа с фашистской организацией «Цеппелин-Руссланд-Норд».

И из «Цеппелина», наконец, получили ответ. Григоренко даже улыбнулся и облегченно выдохнул. Тут же перед Шиловой оказался новый текст радиограммы. Теперь уже от лица Таврина. Шилова взялась за ручку передатчика.

«Очень рад, что наконец появилась надежда. Думал, со связью уже ничего не получится. Лида совсем измучилась. Нахожусь в пригороде Москвы, поселок Ленино, Кирпичная ул, 26… Сообщите, получили ли мое донесение о высадке – телеграмма 230 групп. Еще раз прошу, чтобы с Лидой работал опытный радист. Передавайте медленно. С нетерпением жду ваших сообщений. Привет всем. Л.П.».

«Л.П.» – именно так должна была подписываться Шилова в том случае, если она работала самостоятельно. Пароль «Л.Ш.» никогда не использовался ею в этой радиоигре.

29 октября пришло сразу две радиограммы: «Прошу сообщить точно, где остался самолет и его экипаж…» и «Не давайте ваши телеграммы больше чем 50 групп. Повторяйте каждые имена и числа два раза. Работаю с вами сам. Мы еще сработаемся. Привет… Михель».

Михель – это тот человек, который и обучал тогда еще Лидию Бобрик в рижской школе «Цеппелина» всем премудростям радиста.

В ответ из Москвы повторно сообщили подробную радиограмму из 280 групп: «В первой телеграмме сообщал, что при посадке самолет врезался в деревья, потерпел аварию, только случайно все остались живы. Летчики оказались малоопытными и растерянными. Кроме того, что не сумели посадить машину, место для посадки почему-то выбрали около деревни. Вскоре после аварии в нашу сторону побежали люди. Я вынужден был действовать быстро и решительно. С трудом вытащил мотоцикл и с Лидой немедленно отъехал от этого места, экипаж ушел на запад. Из-за плохой дороги мотоцикл отказал, его и все лишнее имущество пришлось уничтожить и двигаться лесом. С трудом добрались до Ржева, где жили 12 дней. Пытались с вами связаться. 28 сентября прибыл в Москву, сейчас живу в пригороде по сообщенному вам адресу. Пока все благополучно, изучаю возможности работы. Сообщите, где семья Лиды. Л.П.»

2 ноября Центр радировал в ответ: «Повторите ваш адрес в телеграмме № 3. Привет. Михель». Через три дня, 5 ноября, немцам радировали: «Обстановка изменилась, многих людей нет. Имеющиеся люди не могут обеспечить получение пригласительного билета. Пригласительные билеты (на) торжественное заседание 6 ноября высылает Кремль по организациям специального формата с указанием фамилии. Вопрос (о) демонстрации 7 ноября неизвестен. Л.П.»

5

6 ноября 1944 года. Ранний вечер. Москва, Красная площадь. Все дышало праздником. Даже погода была на редкость хороша.

На Красной площади завершались работы к завтрашнему военному параду. Практически были возведены трибуны, установлены все плакаты, транспаранты и флаги. Множество плотно сбитых людей в штатском и форме с синими погонами сотрудников НКВД курсировали по площади в разных направлениях, проверяя каждый сантиметр – нет ли где мин, каких-нибудь других взрывных устройств и все ли сделано, что нужно, в целях обеспечения безопасности советских лидеров, которые должны завтра подняться на трибуну мавзолея.

Здесь, со стороны улицы Куйбышева, появляется крепко сложенный мужчина, одетый в форму капитана НКВД. Он неспешно идет к центру площади. К нему тотчас же бегом направляются двое офицеров НКВД, оба старшие лейтенанты. В нескольких метрах от капитана они останавливаются и берут под козырек. Капитан улыбается и сам подходит к ним, расстегнув шинель и достав из нагрудного кармана кителя удостоверение.

– Все в порядке, товарищи. Прислан с Лубянки на усиление в предпраздничный день.

Один из старших лейтенантов очень внимательно осматривает удостоверение, наконец, возвращает его, отдавая честь.

– Извините, товарищ капитан. Обычные меры предосторожности.

– Я же сказал, все в порядке. Как у вас здесь?

– Все тихо и спокойно. Пока, во всяком случае, – ответил второй старший лейтенант.

Он тоже отдал честь, и оба уходят на старое место. Капитан смотрит им вслед и улыбается.

– Вот именно – пока! – негромко произнес он им вдогонку.

Неспешным шагом капитан прогуливается по Красной площади, осматривает здание ГУМа, Покровский собор, памятник Минину и Пожарскому. Наконец, подходит к Лобному месту. Пару раз обходит его вокруг, поглаживая холодный камень, помнивший прикосновения многих и многих исторических личностей и обычных людей, государственных преступников и обыкновенных татей за те столетия, которые пролетели над Россией. Под ногами поскрипывает первый снег. Пар вырывается изо рта. Останавливается. Внимательно осматривается, убеждаясь, что за ним никто не следит. И быстро взбирается на парапет Лобного места и прыгает внутрь. Опирается спиной о парапет и улыбается. Смотрит на часы, затем расстегивает шинель и вынимает из-за пояса два пистолета, взводит курки, проверяя их исправность. Засовывает оба пистолета в карманы шинели, застегивается и поднимает голову вверх, глядя на звезды. На минуту прикрывает глаза, затем резко открывает, отталкивается от стены и, присев на корточки, осторожно выглядывает. На площади все по-прежнему было спокойно, только иногда раздавались какие-то команды да перекрикивались охранники.

Капитан снова посмотрел на часы и поправил шапку на голове.

– Пора бы уж, – недовольно пробормотал он.

Буквально через несколько минут открылись ворота Спасской башни. Один из находившихся неподалеку охранников в штатском передал другому:

– Внимание! Показалась машина Микояна.

Капитан вздрогнул. Вынул из карманов шинели пистолеты, снял их с предохранителя и стал ждать, подсчитывая в уме время и расправляя начавшие отекать ноги. В тот самый момент, когда, по его подсчетам, машина с народным комиссаром и членом Государственного Комитета Обороны Анастасом Микояном приблизилась на самое близкое расстояние от Лобного места, капитан вскочил на ноги и с залихватским выкриком стал палить с двух рук по машине. Автомобиль был бронированным, и никто внутри не пострадал. Водитель, быстро сориентировавшись, свернул вправо – на Васильевский спуск. Между тем к Лобному месту уже подоспела целая группа охранников во главе с обоими старшими лейтенантами. Завязалась перестрелка. Капитан оказался отличным стрелком, в отличие от охранников. Всего несколько минут – и оба старших лейтенанта, а также еще один штатский свалились замертво на холодную, покрытую снегом брусчатку. Пришлось пустить в ход гранаты. Но только вторая смертельно ранила капитана. Пока чекисты добирались до него, он уже умер.

* * *

В этот же день, 6 ноября, разведцентр в Берлине, подтвердив получение шифровки от Таврина – Шиловой, радировал: «Сообщите о положении в Кремле и об отношении Сталина к Тимошенко. Такого рода информация нужна постоянно».

Спустя три дня Таврин, с помощью Шиловой, ответил: «Торжественное заседание состоялось в Кремле. Попасть туда не удалось. Демонстрации и парада не было. Положение в Кремле пока прояснить не имею возможности. Тимошенко перед праздником в числе многих маршалов награжден орденом. Других сведений нет».

6

Поздней ночью 6 ноября после получения информации о покушении на Микояна разъяренный Берия нервно и быстро вышагивал по своему кабинету. За столом, понурив голову, сидели бледные, поигрывавшие желваками Меркулов и Абакумов.

– Как могли эти сволочи прозевать такого дывэрсанта? Всех арестовать, допросить и расстрэлять, как бешеных собак. И это в самый решающий момэнт. Тэпэр я просто винужден усилить охрану Кобы и ни адын лишний человек в Кремл уже нэ пройдет.

Берия остановился напротив сидящих подчиненных.

– Ти, Меркулов, лично возглавишь следствие. Я бэру его под свой контрол. Каждый дэн будешь мне докладывать.

– Слушаюсь, товарищ Берия.

– А ти, Абакумов, давай отбой Таврину. Будем ждать другого подходящего момэнта.

– Понял, Лаврентий Павлович.

– Мне это все напоминает события двухлетней давности, – произнес Меркулов. – Опять, как и с Дмитриевым, совпадают время – 6 ноября, и место – Лобное место на Красной площади.

– Вот и виясни, есть ли здесь какая-то связь, – рявкнул Берия.

7

Между тем советская радиоигра «Туман» вкупе с немецкой операцией «Возмездие» продолжались. И в обеих главную роль играл один человек – Петр Таврин. 13 ноября он сообщил в Центр «оперативные» данные: «Торжественное заседание состоялось в Кремле. Попасть не удалось. Демонстрации и народа не было». Из «Цеппелина» в ответ продолжали слать шифровки с требованием повторно сообщить обстоятельства и место крушения самолета….

Тогда майор Григоренко решил несколько усложнить правила своей игры. Понимая, что в абвере и СД работали тоже далеко не идиоты и Таврина могли и должны были проверять, Григоренко решил, что главной целью должно было стать создание видимости успешной работы Таврина, чтобы убедить немцев отказаться от попыток создания, подготовки и отправки дублирующей группы террористов с подобным заданием, о котором в Москве могли бы и не знать. Кроме этого, Григоренко предложил попытаться убедить Берлин переподчинить Таврину других агентов.

23 ноября немцам радировали: «Работать в Москве оказалось гораздо труднее, чем я думал, приходится начинать все заново, подыскиваю людей. Хочу устроиться работать. Сообщите ваше мнение, прошу ответить, что с семьей Лиды. Привет. Л.П.» Ответ пришел следующий: «Вблизи вас работают друзья. Хотите для взаимной поддержки быть сведены вместе?» Подобное предложение вызвало опасения, что немцы готовятся проверить, не работает ли Таврин под колпаком НКВД, и тогда поступили хитро. Таврин ответил: «Вам виднее. Если это поможет ускорению моего задания, я согласен».

Следующую радиограмму отправили 27 ноября: «Все телеграммы уничтожены. Содержание непонятых вами групп восстановить не могу. В телеграмме № 4 после слов «из-за плохой дороги» сообщал, что мотоцикл пришлось уничтожить. После чего прибыли во Ржев, откуда пытались с вами связаться. Л.П.»

7 декабря пришло задание из «Цеппелина»: «Вашей задачей является прочно обосноваться в Москве и подготовить проведение поставленной вам задачи. Кроме того, сообщать о положении в Москве и Кремле». В тот же день в Центр направили тщательно подготовленную шифровку: «Точного места посадки не знаю. После аварии на другой день к вечеру вышли к деревне Баранцево, 20 км южнее станции Княжьи Горы, на железной дороге Ржев – Москва. От деревни Баранцево место посадки по моим расчетам не более 30 км на юг. Л.П.»

13 декабря из Берлина были получены сразу две радиограммы. Первая касалась, в частности, ответа на вопрос Таврина о родных Лидии Шиловой: «Родственники находятся в безопасности, здоровы и работают. Что слышно об основании комитета Власова, сумеете ли вы наладить отношения с комитетом «Свободная Германия» под руководством Зайдлица?» И вторая, с запоздалым предостережением: «Почему у вас нет возможности получать сведения из Кремля, что слышно про Сталина? Предупреждаю, что ваш зажигательный аппарат радиомины к концу ноября будет непригоден для пользования».

Узнав о последнем, Барышников, а за ним и Абакумов выдохнули с облегчением. Все-таки, когда мина разряжена, даже если она находится в надежном месте, на сердце спокойнее.

Между тем майор Григоренко подготовил ответы на вопросы из Берлина, и 23 декабря Шилова отправила в «Цеппелин» три короткие шифровки: «О Власове и Русской освободительной армии здесь знают, влияние разное, среди отдельных военных положительное, об основании комитета Власова пока ничего не слышно»; «Комитет «Свободная Германия» активно действует, сужу (по) сообщениям печати, ищу возможности наладить отношения»; «Сведений о Кремле не имею из-за отсутствия нужных людей, продолжаю искать».

8

Конец декабря 1944 года.

По заснеженной, пустынной в этот час московской улице гуляют Таврин с Шиловой. Одно из очень редких мгновений, когда им обоим одновременно разрешили выйти на улицу вне их места заточения. Но, конечно же, совсем одних их оставить не могли. На небольшом расстоянии от них – человек в штатском. Следит за ними. На небе – солнце, и легкие снежинки, кружащие в воздухе, переливаются всеми цветами радуги.

Таврин вдыхает воздух полной грудью и любуется окрестностями.

– Как искрится снег! Как в сказке.

– Ты бы все-таки поостерегся, Петя. Воздух морозный, как бы воспаление легких не подхватить.

– А плевать! Для меня это, может быть, и лучший вариант.

– Что ты, бог с тобой. Нам еще жить и жить.

Таврин поворачивается к Шиловой, обнимает ее за талию.

– Неужели тебе нравится такая жизнь, Лида? Мы с тобой погулять вышли, а за нами, вон, топтуны из берлоги вылезли. – Он кивает в сторону человека в штатском.

Шилова глянула в ту же сторону. Наблюдатель, почувствовав, что на него смотрят, повернулся к ним боком, достал из кармана тулупа пачку папирос, закурил. Таврин с Шиловой остановились возле большого дерева.

– Я искренне ненавижу большевиков, а судьба распорядилась так, что мне приходится на них работать.

– Но где же выход, Петя? Я ведь тоже работаю на них. И на немцев. Я тоже запуталась.

– Не верю я коммунякам. Используют они нас, пока идет война, а потом расстреляют. Эх, кабы знать заранее, что так все повернется, бежал бы куда-нибудь в Америку или в Австралию. Я ведь не глупый человек, устроился бы как-нибудь.

– Да, но тогда мы бы с тобой никогда не встретились, – грустно улыбнулась Шилова.

Они прижимаются друг к другу и целуются.

– Жалко мне тебя, Лида, ой как жалко. Я готов собой пожертвовать, лишь бы тебя каким-то образом вытащить из этого замкнутого круга.

– И все-таки мне кажется, что они должны выполнить свое обещание сохранить нам жизнь в обмен на сотрудничество с ними.

– Ты наивна, как дитя. Это же большая политика и большая война. Здесь можно обещать все, что угодно, чтобы перетянуть на свою сторону врага.

Вдруг Шилова как-то странно посмотрела на Таврина и заговорила нерешительно, дрожащим голосом:

– Петя, я хочу тебе сказать…

– Что? Что случилось? – встревожился Таврин.

– Я… б-была беременна…

– Что значит – была? – нервно спросил Таврин.

– Помнишь, на прошлой неделе я день отсутствовала, а потом еще два дня плохо себя чувствовала?

– Ну да, мне сказали, что у тебя вдруг резко подскочило давление, и необходимо было для обследования положить тебя на день в больницу.

– Да, меня действительно на день положили в больницу, но для того, чтобы сделать аборт.

– И ты согласилась?

– А у меня никто согласия и не спрашивал.

Таврин в бешенстве стучит кулаком по росшему рядом дереву.

– О, сволочи! Не-на-ви-жу!

– Успокойся, Петя, – Шилова гладит его по руке, успокаивая. – Ничего не поделаешь. Значит, не судьба.

Они обнимаются, и на глазах у обоих появляются слезы.

9

Январь 1945 года. Окраина Берлина.

Ставший уже оберлейтенантом СС губастый Вилли ехал на своем «Мерседесе» в кабаре-кафе фрау Зайферт. У него было срочное сообщение в Москву, которое он, как всегда, спрятал в коробке дорогих французских духов. В небе кружились мелкие снежинки. Было довольно морозно. Однако в одном квартале от кабаре его остановил эсэсовский патруль. Вилли затормозил и, опустив стекло на дверце, стал ждать в тревожном предчувствии. Через полминуты к машине подошло двое патрульных – штурмфюрер и обершарфюрер СС. У обоих – автоматы на изготовку.

– В чем дело, штурмфюрер? – Вилли выглянул в окошко. – Мне нужно срочно проехать.

– Извините, оберштурмфюрер, – козырнул лейтенант, – квартал оцеплен. У нас приказ никого не пропускать и проверять документы абсолютно у всех.

– Пожалуйста!

Он достает из кармана и протягивает штурмфюреру документы. У Вилли появилось какое-то недоброе предчувствие. В это время обершарфюрер сквозь стекло заглядывает в салон. Штурмфюрер проверил документы и вернул их Вилли.

– Все в порядке, господин оберштурмфюрер. Извините. Можете ехать, но квартал вам придется объезжать. Или подождать, пока снимут оцепление.

Вилли берет документы и кладет их обратно в карман.

– А что все-таки случилось, штурмфюрер?

– Видите ли, гестапо, наконец, удалось запеленговать радиопередатчик, за которым охотились уже два с половиной года. Удалось вычислить и «русскую пианистку».

Вилли вздрогнул, но тут же взял себя в руки.

– Как? Неужели радистом оказалась… женщина?

– Представьте себе! – радостно произнес штурмфюрер. – И не просто женщина, а хозяйка известного в здешних местах кабаре фрау Зайферт.

– Какой ужас! – Вилли побледнел.

– Извините, оберштурмфюрер, нам нужно идти. Вон там приближается еще одна машина.

Патрульные махнули рукой в нацистском приветствии и удалились. Вилли некоторое время сидел в машине, приходя в себя после такого известия. Затем повернул ключ зажигания. Мотор заработал, но Вилли тут же заглушил его снова. Открыл дверцу и вышел из машины. Постоял несколько секунд и направился в сторону кабаре. Зайдя за угол ближайшего дома, наткнулся еще на один эсэсовский патруль, стоявший к нему спиной. Решил дальше не идти – здание кабаре и выход из него просматривались и отсюда.

Стоял долго, минут десять. Успел выкурить за это время две сигареты. Наконец из здания кабаре на улицу, в сопровождении эсэсовцев, вышла фрау Зайферт в серой кроликовой шубке и такой же шапке. Вилли сразу узнал ее. Фрау Зайферт подвели к тюремной машине, помогли подняться и тут же закрыли за ней дверь. Следом вывели еще одну работницу кабаре и, кажется, конферансье. Этих посадили в ту же машину, захлопнули дверь. Машина тут же тронулась с места и в сопровождении двух легковых автомобилей скрылась из виду. Раздалась команда, и все, стоявшие в оцеплении, бегом направились к ожидавшему их крытому грузовику. Последними уехали два майора, возглавлявшие операцию и опечатавшие кабаре.

Вилли подождал еще некоторое время, бросил окурок на асфальт, придавил его каблуком сапога и вернулся к своей машине. Сел за руль. Громко выдохнул. Не глядя, потянулся к пассажирскому месту, где прямо на сиденье лежала коробка с парфюмерией. Безжалостно разодрал ее, достал зашифрованную записку, бросил коробку снова на сиденье. Взял зажигалку, поджег записку и положил ее в пепельницу, вмонтированную в дверцу. Дождался, пока бумага догорела, затем снова взял коробку с духами, вышел из машины, нашел урну и бросил в нее дорогой сувенир. Осмотрелся вокруг – улица была пустынной. Сел в машину и тронулся в путь.

10

Наступил последний год войны. Задачи радиоигры с немцами (и не только той, что получила весьма говорящее название – «Туман», но и многих других) все более покрывались тем самым туманом. Однако же, пока не прогремел последний выстрел, пока не капитулировал последний вражеский солдат, игру следовало продолжать. Абакумов на этом настаивал, Барышников был того же мнения.

Почти через месяц, 19 января 1945 года, состоялся следующитй сеанс связи Таврина с «Цеппелином». Таврин передал текст, подготовленный специалистами 3-го отдела Смерша во главе с майором Григоренко: «Выезжал (на) Урал (по) личному вопросу и искал Надю, которая в начале войны эвакуировалась в Свердловск. Безуспешно: мобилизовали в армию. Об отъезде хотел предупредить вас, но Лида не могла связаться. Л.П.»

Но Берлин мало интересовали личные дела агента. «Цеппелин» пел свою песню, на сей раз из трех коротких куплетов-радиограмм: «Зажигательный аппарат радиомины уничтожить. По выполнении доложить. Вблизи от вас работают друзья. Хотите ли для взаимной поддержки быть сведены вместе?»; «Газетные сообщения о комитете «Свободная Германия» здесь известны, передавать не нужно. Важно установить связь и сообщить о месте жительства членов, насколько они свободны»; «Сообщите, соответствует ли курс новых печатных чешских денежных знаков: 5,5 чешской кроны одному рублю. Повторяю 5,5 кроны равны одному рублю».

– Как ты думаешь, Григорий, если Таврин быстро согласится на соединение с другой группой диверсантов, не вызовет ли это подозрение у немцев? – прочитав расшифровку радиограмм, Барышников поднял глаза на Григоренко.

– Думаю, вызовет, товарищ полковник.

– Вот и я о том же думаю. Но и не меньшее подозрение может вызвать прямой отказ. Кроме того, возможно, что члены этой группы «друзей» являются участниками другой нашей же «игры» – «Загадка». А?

– Согласен, – после небольшой паузы кивнул Григоренко. – А что, если оставить все на усмотрение самих немцев?

– По-моему, это будет самое разумное решение. Готовь ответ, Григорий.

– Есть готовить ответ.

27 января в Центр были направлены следующие радиограммы: «Зажигательный аппарат радиомины уничтожен. Относительно друзей, в зависимости от вашего решения. Если это поможет ускорению выполнения моего задания, я согласен. Но чтобы люди были вами проверены, и я их лично знал и им бы доверял»; «Ваша телеграмма № 3 плохо расшифровывается и мне непонятна. О чешских кронах здесь ничего не слышно. Сообщите яснее, что я должен узнать о них», «Грайфе. Ваш радист быстро передает, не соблюдает пауз между группами, Лиде принимать тяжело. Прошу указать радисту на необходимость отчетливой работы».

Ответа из Берлина не последовало. То ли у немцев возникли какие-то сомнения по поводу Таврина, то ли им было не до него. И тогда Григоренко решил, что Таврину следует обратиться напрямую к Краусу. И 31 января в Берлин ушла радиограмма: «Краус. В час тяжелых испытаний заверяю в преданности делу. Что бы ни случилось, буду добиваться выполнения поставленных мне задач и жить надеждой победы. Прошу передать приветы и лучшие пожелания всем друзьям по борьбе. Петр».

Наконец, из Центра получили ответ, но несколько странный: «Нумерацию ваших телеграмм начинайте каждый месяц с нового номера. Сокращения, употребляемые при сброске груза: сегодня сброски нет – 416; сегодня сброска – 445». В СМЕРШе так и не смогли решить этот ребус, и потому 7 февраля Шилова радировала: «Последняя ваша радиограмма непонятна. О какой сброске идет речь? Если это касается друзей, которых вы имели в виду, то прошу вначале сообщить, кто они и знаю ли я их лично». Из Центра в тот же день пришли две шифровки: «Петр и Лида, сердечные приветы. Во всяком случае мы победим. Может быть, победа ближе, чем мы думаем. Помогайте и не забывайте вашу клятву. Краус»; «Слушайте радиостанцию «Комитета освобождения народов России» на волне 1339 метров в 12.45, 14.00, 10.15, 19.05, 22.15 и 01.45 по моск. времени. Слушать можете только на радиоприемник, но не на вашу рацию».

Таврин поймал на себе удивленный взгляд Григоренко.

– Это явный привет от Жоры Жиленкова, – усмехнулся Таврин. – Точнее, генерала Жиленкова.

– Понятно!

Русская освободительная армия генерала Власова в то время, наконец, получила от Гитлера карт-бланш и начала боевые действия на Западном фронте, шествуя по Чехословакии. Возможно, именно с этим и был связан запрос по поводу курса чешской кроны.

Следующий сеанс связи состоялся 13 февраля. В «Цеппелин» была отправлена шифровка: «Благодарим за приветы. Преданности делу не сомневайтесь. Сделаю все, что в моих силах. Петр. Слушать станцию «Комитета освобождения» не могу из-за отсутствия приемника, который был вынужден бросить в пути».

Ответная радиограмма получена 15 февраля, Центр сообщал: «Непонятная вам телеграмма содержит условные обозначения, чтобы скорее известить вас в случае сброски груза». Вероятно, в «Цеппелине» планировали сброс новых спецсредств для осуществления теракта взамен пришедшего в негодность взрывателя к радиомине.

Вновь вышли в эфир 5 марта и сообщили, что выходить на связь будут только для передачи особо важных сообщений, так как питание батарей на исходе, а приобрести новые нет возможности. В тот же день из «Цеппелина» пришел ответ: «Сообщите, где вы находитесь и как Лида устроилась. Какое внутриполитическое положение…» Из-за помех в эфире окончание радиограммы получить не удалось. Видимо, это поняли и в «Цеппелине, поэтому 9 марта пришла повторная шифровка из Центра: «Сообщите, где вы находитесь и как Лида устроилась. Какое внутриполитическое положение и шансы для проработки ваших планов. Привет от Нины. Краус». В ответ в «Цеппелин» передали сообщение: «Для лучшей маскировки телеграмм меняйте ключевые группы. Первая ключевая остается на старом месте, как вторая группа в телеграмме. Вторая образуется путем сложения первой ключевой с последней гру…» Но и в этот раз из-за сильных помех Центр пропал в эфире, и, как оказалось, теперь уже навсегда. В марте – апреле 1945-го радиоточка неоднократно пыталась установить связь, но «Цеппелин» в эфире больше не появлялся.

11

Март 1945 года. Москва.

«Эмка» остановилась у давно известного Таврину и Шиловой дома. Их снова привезли на конспиративную квартиру, откуда они и вели свою радиоигру с немцами. Таврин, Шилова и сопровождавший их оперативник поднялись на второй этаж, открыли дверь. Сняли пальто в прихожей и сразу прошли в комнату, где стоял радиопередатчик. Оперативник посмотрел на часы.

– У вас ровно десять минут, чтобы настроить передатчик и подготовиться.

Шилова кивнула и молча подошла к передатчику, надела наушники, начала настраиваться на нужную волну. Таврин сел рядом и стал помогать.

Оперативник снова посмотрел на часы.

– Пора!

Таврин положил себе на колено листок бумаги, тронул Шилову за плечо.

– Передавай, Лида. «Центру от триста пятидесятого. Работаю по плану. Быстрее не получается. Охрана Кремля усилена. Познакомился с женщиной-врачом. Имеет знакомства в кремлевской больнице. Обрабатываю».

Таврин не так часто выходил на связь с Центром. Но это-то как раз не вызывало никаких подозрений, ибо еще перед началом операции «Возмездие» такая периодичность была специально оговорена из-за сложности предстоящего задания. Потому правдоподобной выглядела и просьба Таврина прислать замену батарей питания к рации и о невозможности достать их в Москве. Это можно было сделать только с помощью разведцентра. В ответ немцы благодарили агентов за службу и предлагали объединиться с другой группой, находившейся в советском тылу. Естественно, эту группу вскоре обезвредили…

12

Тот же день. Берлин.

Эрих Хенгельхаупт входит в кабинет Шелленберга. Тот сидит за столом уже прилично пьяный. На столе стоит одна пустая и еще одна начатая бутылка французского коньяка и порезанная на мелкие кусочки колбаса-салями. Увидев такую картину, Хенгельхаупт в недоумении останавливается, собираясь уйти, но его замечает Шелленберг.

– А, Эрих! Проходите. Вы пришли составить мне компанию?

– Нет, бригаденфюрер! – поморщился Хенгельхаупт. – Я пришел сообщить вам, что получена новая шифровка от Таврина.

– Вы серьезно, Хенгельхаупт? – Шелленберг отмахивается рукой. – Кому это сейчас интересно? Вы что, не знаете, что вчера расстреляли адмирала Канариса?

– Я слышал об этом.

– И я не уверен, что завтра не придут за мной, а послезавтра за вами, Хенгельхаупт, – Шелленберг засмеялся.

Хенгельхаупта сначала покоробило от этих слов, затем он неодобрительно покачал головой.

– Вы пьяны, бригаденфюрер, и несете всякую ахинею.

– Да, я выпил! – перестал смеяться Шелленберг. – Все летит в тартарары! Третья империя перед крахом! Фюрер сошел с ума, а вы ко мне с какими-то шифрограммами.

– Бригаденфюрер! Будем считать, что я к вам не заходил и ничего не слышал. А то как бы нам с вами за такие беседы не угодить в лапы к нашему другу Мюллеру.

– Мюллер – говно и трус! И мне кажется, работает на русских. А впрочем, вы правы, мой друг. Я слишком много перебрал и слишком много болтаю.

Шелленберг наполнил бокал коньяком и выпил залпом, затем взял рукой кружок салями и положил на язык, смакуя. Хенгельхаупт постоял еще несколько секунд и вышел.

Он вернулся в разведцентр к передатчику и велел радисту сообщить Таврину о том, что фюрер благодарит его за службу, а также то, что в ближайшее время на Таврина выйдет агент абвера и снабдит их свежими батареями.

Хенгельхаупт был из тех немецких педантов, которые не прекратят свою работу даже в том случае, если им сообщат, что через минуту весь мир полетит в тартарары.

13

Наступил апрель 1945 года. Весна брала свое даже в холодной России. К тому же чувствовалось близкое дыхание победы. Советская армия была на подступах к Берлину.

Полковник Барышников тоже четко знал свое дело. Победа его касалась ровно настолько, насколько она касалась всех прочих людей, уставших от тягот войны. Задачи вести радиоигры с немцами ему никто не отменял, но в последнее время он все меньше видел в них смысла. Измученный подобными мыслями, он и пришел к Абакумову.

– Что у тебя, Володя?

– Я о Таврине и Шиловой, Виктор Семенович.

– Я слушаю.

– Они регулярно выходят в эфир, но в последний месяц обратная связь была только одна.

– Немудрено! Бои идут уже на ближних подступах к Берлину, и немцам не до своих агентов. Свои бы задницы спасти.

– А нам-то что с ними делать?

– Пусть пока выходят на связь, – после небольшой паузы ответил Абакумов. – Они еще нам пригодятся для вычисления заброшенных к нам в тыл немецких агентов. К тому же, возможно, после победы на конспиративную квартиру Таврина и Шиловой может выйти кто-либо из оставшихся в живых бывших сотрудников немецкой разведки. Но наблюдение усилить… А еще лучше, перевести их в тюрьму.

– Есть, товарищ генерал. Разрешите идти?

– Если у вас все, идите.

Последнее сообщение Таврина ушло в центр, датированное 9 апреля 1945 года. Оно, уже вполне естественно, осталось без ответа: до великой Победы оставался ровно месяц.

После окончания операции всех ее участников представили к правительственным наградам, а Григоренко отныне считался настоящим асом радиоигр. Сам Григорий Федорович рассматривал эту операцию как пример противостояния двух интеллектов двух сильнейших спецслужб, советской и германской, где первая продемонстрировала свое полное превосходство. Всего контрразведчик провел 183 радиоигры.

14

Дальнейшая судьба Петра Ивановича Шило (он же Таврин) и Лидии Яковлевны Адамичевой (она же Бобрик, она же Шилова) такова: они в течение семи лет участвовали в радиоигре с Западом. Принесли много пользы смершевцам. Так, благодаря Таврину на территории Советского Союза были раскрыты многочисленные группы диверсантов. Все время ждали крупных гостей из Германии, но так и не дождались. В 1948 году дело сдали в архив. Таврин понял, что вскоре в «архив» сдадут и их. Он написал покаянное письмо, в котором осознавал полностью свою вину перед родиной, но просил учесть, что в последние годы он и его жена принесли и еще могут принести немало пользы Советскому Союзу. В самом конце письма он просил о снисхождении.

16 августа 1951 года Шило-Таврину П.И. было предъявлено обвинение в совершенных им преступлениях. Дело было передано в суд.

– Вам предъявлено обвинение по ст. 58-1 пункт «б» и 58-8 УК РСФСР в том, что, являясь военнослужащим Советской Армии, вы изменили Родине и добровольно перешли к немцам, где были завербованы германской разведкой и в ночь на 5 сентября 1944 года переброшены на самолете в тыл Советской Армии со специальным заданием по центральному террору. Содержание обвинения вам понятно? – спросил судья.

– Да, содержание обвинения мне понятно, – опустив плечи и голову, ответил Таврин.

– Вы признаете себя виновным?

– Признаю себя виновным только по ст. 58-1 п. «б», т. е. в том, что я, являясь командиром роты 1196-го стрелкового полка 359-й стрелковой дивизии 30-й армии Калининского фронта, 30 мая 1942 года в районе города Ржева добровольно перешел на сторону немцев, чем изменил Родине, – Таврин снова поднял голову. – По статье 58-8 виновным себя не признаю, так как я никогда не был намерен выполнять задание немцев по центральному террору.

Однако в феврале 1952 года на закрытом судебном заседании Военной коллегии Верховного суда СССР без участия государственного обвинения и защиты обвиняемых Петра Шило и его жену Лидию Адамичеву приговорили к высшей мере наказания.

Шило-Таврин был расстрелян 28 марта 1952 года, его жена Лидия Шилова – 2 апреля того же года.

Эпилог

Заключение ГВП по делу Шило (Таврина) Петра Ивановича и Шиловой (Адамчик) Лидии Яковлевны.

Шило (Таврин) признан виновным в том, что он, состоя на службе в действующей Красной Армии, во время боя в мае 1942 года в районе гор. Ржева изменил Родине – добровольно перешел на сторону немецко-фашистских войск.

Находясь в плену у немцев, он в августе 1942 года был завербован в антисоветскую организацию – «Русскую трудовую народную партию», а в июне 1943 года в гор. Вене завербован сотрудником гестапо в качестве агента германской разведки.

В начале сентября 1943 года, будучи доставленным в Берлин в Главное управление гестапо, от руководящих работников германского разведывательного органа Грейфе и Хельгенхаупта получил задание и инструктаж на совершение террористических актов в отношении руководителей ВКП(б) и Советского Правительства.

С сентября 1943 года по сентябрь 1944 года, находясь при германском разведывательном органе «Цеппелин» (Норд) в гор. Пскове, а затем в гор. Риге, под руководством начальника этого органа Крауса Отто проходил специальную подготовку как агент-террорист, для чего систематически тренировался в стрельбе из разных видов ручного оружия.

Приняв задание германских органов на совершение террористических актов в отношении руководителей ВКП(б) и Советского Правительства, в июне 1944 года самолетом был направлен для переброски в советский тыл, но вследствие того, что в полете немецкий самолет был поврежден огнем советских войск, вынужден возвратиться.

Затем, после новой подготовки, будучи снабженным германскими разведорганами пистолетами в количестве 7 штук и большим количеством патронов к ним, в том числе с разрывными и отравленными ядом пулями, минами, специальным бронебойным оружием, так называемым «панцеркнакке», для стрельбы по автомашинам членов Советского Правительства, радиоприемником и радиопередатчиком, а также большим количеством чистых бланков советских паспортов, партийных билетов членов ВКП(б), штампов и печатей различных советских учреждений, большой суммой денег, орденами и медалями, включая Золотую Звезду Героя Советского Союза, с подложными документами на имя Шило (Таврина), являющегося якобы Героем Советского Союза и заместителем начальника контрразведки СМЕРШ 39-й армии, в ночь с 4 на 5 сентября 1944 года вместе с радисткой-шпионкой Шиловой (Адамчик) Лидией на специальном самолете был переброшен через линию фронта.

При ночной посадке в Кармановском районе Смоленской области немецкий самолет потерпел аварию, и Шило (Таврин), воспользовавшись имевшимся в самолете мотоциклом, вместе с Шиловой (Адамчик) направились в сторону Москвы, но вскоре в пути следования в одном из населенных пунктов были задержаны – Шило (Таврин) в форме майора, а Шилова (Адамчик) в форме лейтенанта Советской Армии. При задержании у них было изъято перечисленное выше оружие, подложные документы, печати, бланки и 428 500 рублей советских денег.

Шилова (Адамчик) признана виновной в том, что она, проживая на оккупированной немецко-фашистскими войсками советской территории в гор. Пскове, изменила Родине и работала в германском разведоргане «Цеппелин» в качестве машинистки, а затем вступила в сожительство с агентом гестапо Шило (Тавриным), по рекомендации которого в августе 1944 года была завербована в качестве агента германской разведки, о чем дала соответствующую подписку.

После кратковременного обучения на курсах агентов-радистов при германском разведоргане «Цеппелин» она по заданию гестапо в ночь на 5 сентября 1944 года совместно с агентом-террористом Шило (Тавриным) на самолете была переброшена через линию фронта с целью совершения террористических актов против руководителей ВКП(б) и Советского Правительства, но при обстоятельствах, указанных выше, вместе с Шило (Тавриным) была задержана в Кармановском районе Смоленской области.

(из приговора, т. 2, л.д. 417–419)

Уголовное дело проверено без обращения, в порядке исполнения Закона Российской Федерации от 18 октября 1991 года «О реабилитации жертв политических репрессий».

На предварительном следствии и в суде Шило (Таврин) виновным себя в измене Родине в форме перехода на сторону врага и приготовлении к террористической деятельности признал, однако заявил, что осуществлять террористические акты против руководителей ВКП(б) и Советского Правительства не намеревался.

(т. 1, л.д. 399–404; т. 2, л.д. 403–410, 413, 414, 415, 416)

Шилова (Адамчик), признав себя виновной в измене Родине, отрицала свою причастность к заданию по совершению террористических актов против руководителей ВКП(б) и Советского Правительства.

(т. 2, л.д. 87–90, 117–122; т. 2, л.д. 404, 411–413, 414, 416)

Кроме того, их виновность в измене Родине и приготовлении к террористической деятельности подтверждается показаниями свидетелей Жиленкова Г. Н. (т. 2, л.д. 247–254, 415), Авдеева Н. М. (т. 2, л.д. 236–239), Джона А. К. (т. 2, л.д. 226–227) и Корнеевой Р.А. (т. 2, л.д. 208–211, 413), протоколом задержания (т. 1, л.д.7, 18–22), вещественными доказательствами (т.2, л.д. 320–329) и другими собранными по делу доказательствами.

Таким образом, анализируя материалы уголовного дела в их совокупности, следует признать, что военнослужащий Красной Армии Шило (Таврин), добровольно сдавшись немцам в плен, проводил враждебные действия против СССР, а именно: добровольно согласился работать на германскую разведку и с террористическим заданием был направлен в Москву, чем совершил измену Родине, то есть действия в ущерб военной мощи СССР, его государственной независимости и неприкосновенности его территории, как то: переход на сторону врага, а также приготовительные действия к совершению террористических актов против руководителей ВКП(б) и Советского Правительства, за что законно и обоснованно осужден по ст. ст. 58–16 и 19-58-8 УК РСФСР.

В свою очередь, советская гражданка Шилова (Адамчик), добровольно согласившись работать на германскую разведку и убыв вместе с Шило (Тавриным) для выполнения террористического задания в Москву в качестве радистки, совершила преступления, предусмотренные ст. ст. 58-1 а и 19-58-8 УК РСФСР, за что также осуждена законно и обоснованно.

С учетом изложенного, в соответствии с п. «а» ст. 4 и ч. 3 ст. 8 Закона Российской Федерации от 18 октября 1991 года «О реабилитации жертв политических репрессий» Шило (он же Таврин) Петр Иванович и Шилова (она же Адамчик) Лидия Яковлевна реабилитации не подлежат.

Старший военный прокурор 4-го отдела 7-го управления ГВП полковник юстиции В.В. Яковлев.

* * *

В мае 2002 года Главная Военная прокуратура еще раз провела надзорное производство по делу № Н-21098 в отношении П. И. Шило (он же Таврин) и Л. Я. Шиловой. В реабилитации обоим и на сей раз было отказано.

Content

Виктор Юнак
СМЕРШ идет по следу. Спасти Сталина!

Глава первая

1

2

3

4

5

6

7

8

Глава вторая

1

2

3

4

5

6

7

8

Глава третья

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

Глава четвертая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

Глава пятая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

Эпилог