Долгий Вольф Гитманович

Только всем миром

1

Сообщение о том, что на обочине Северного шоссе, где-то за чертой города, обнаружен неопознанный труп мужчины, поступило в управление в 13 часов 03 минуты. В 13.15 следственно-оперативная группа выехала на место происшествия, пока что, правда, еще не в полном составе: по пути предстояло прихватить следователя областной прокуратуры Еланцева и майора Исаева, заместителя начальника отдела внутренних дел того района, на территории которого был обнаружен труп.

Подполковник милиции Чекалин (генерал назначил его руководить группой) был рад, что оба будут рядом — Еланцев и Исаев. Так уж складывалось, что в последнее время по самым трудным делам Чекалин работал с ними. У каждого из них тьма-тьмущая всяческих достоинств (личных, профессиональных, каких там еще?), но главное — умеют работать. В эти два слова Чекалин вкладывал все: и невероятную их работоспособность, и то, что «от бога»… сыщицкий, скажем, талант, или цепкий и, как принято добавлять в подобных случаях, живой ум, или сверхъестественная, прямо на грани с ясновидением, интуиция, или…

Да полно, прервал себя Чекалин, к чему все эти «или», когда есть на свете такое замечательное слово — н ю х! Ну а если прибавить ко всему прочему, что понимают они друг друга, все трое, буквально с полуслова — и впрямь оставалось только радоваться тому, что генерал включил в оперативную группу Исаева и (успел, значит, в считанные минуты связаться с областным прокурором, согласовать с ним кандидатуру) следователя Еланцева. «Мозговой центр» (как, с легкой руки судмедэксперта Саши Левина, стали с некоторых пор заглазно величать их тройку) будет, таким образом, в полном составе. Между прочим, в таком решении генерала вот что еще просматривалось: стало быть, генерал не исключал того, что дело предстоит наисложнейшее…

Чекалин был довольно грузен, но даже и его едва не скинуло с сиденья на повороте. Что-что, а закладывать эти крутые виражи Николай Иванович, шофер милицейского «рафика», был великий мастер! Чекалин оглянулся: как товарищи, целы, невредимы? Слава аллаху, пока что обошлось без жертв…

Саша Левин, судмедэксперт, тоже был включен в оперативную группу, он сидел сейчас на своем обычном месте, сзади, и в обычной своей позе: на коленях потертый кожаный саквояжик, неизменный докторский атрибут времен, пожалуй, Чехова еще (не иначе, подумал Чекалин, у Сашки в роду все сплошь врачи были, от прадеда какого-нибудь, поди, саквояжик, надо бы спросить), а спина понурая, взгляд скорбный, нездешний, но не исключено, что и просто сосредоточенный; Чекалин давно уже заметил, что и поза эта, и взгляд этот особый бывают у Саши Левина лишь тогда, когда приходится удостоверять факт смерти, а так, в обыденных, так сказать, обстоятельствах — развеселый малый и потрепаться горазд острым своим языком, один этот «мозговой центр» чего стоит…

Сворачивать в переулок, где располагался райотдел милиции, не пришлось: Исаев уже караулил машину на углу Главного проспекта. Его осанистая фигура воистину за версту была видна. Исаев был в штатском, но то, что он из милиции, знали, кажется, все в городе, от мала до велика. Объяснялось это просто: вот уже лет пятнадцать, как Исаев ведет телевизионный журнал «Моя милиция», Чекалин зарекся ходить с ним по улицам: прохожие оглядываются, а иные, преимущественно девицы, так и заглядываются на него, как на заезжую какую кинозвезду. На телеэкране Исаев, надо отдать ему должное, держится с завидной свободой и непринужденностью, говорит весьма дельно, но и с юмором, когда нужно, отменно поставленный баритон просто-та- ки завораживает своей бархатистостью, и внешность наипривлекательнейшая — как тут не плениться душ- кой-майором из милиции, как не запечатлеть навеки его образцово-показательный облик в своем сердце! Исаев, что отрадно, к этим постоянным подтруниваниям над своей популярностью относился спокойно, без малейших взбрыков самолюбия, иной раз и сам подбавлял масла в огонь: так, «душку-майора» сам же он, как помнится Чекалину, и припечатал к себе однажды. Известность, обыкновенно, меняет людей чаще всего отнюдь не в лучшую сторону. Володя Исаев являл собою приятное исключение: «медные трубы» ничуть не изменили его. Каким был работягой, умевшим тянуть за двоих, за троих, не чураясь при том самой черновой работы, таким и оставался.

«Рафик» приостановился на мгновение, Исаев с ходу плюхнулся на сиденье. Обернулся к Чекалину:

— Сейчас за Еланцевым?

— А ты почем знаешь?

— Сыщицкий нюх, как любит говаривать один мой знакомый…

Павел Петрович Еланцев, которого через минуту- другую подхватили у областной прокуратуры, в известной мере был противоположностью Исаева: неулыбчивый, не очень склонный к шуткам. На вид суховат, временами кажется человеком даже жестким. Но Чекалин хорошо знал, какая у него добрая душа, как он отзывчив на чужую беду. Просто Еланцев всегда нацелен на дело, отсюда и сосредоточенность. Вот и сейчас, едва сел рядом с Чекалиным, тотчас вопрос о деле:

— Что известно, Анатолий Васильевич?

— Неопознанный труп мужчины.

На место прибыли в 13.35 — это Чекалин зафиксировал автоматически, понадобится для протокола.

От поста ГАИ надо было пройти по загородному шоссе 120 метров. Здесь, метрах в шести вправо от полотна дороги, в поле, и находилось тело мужчины; руки его плетьми лежали вдоль туловища. В глазах обеих женщин, приглашенных в качестве понятых, застыл ужас.

Судмедэксперт склонился над трупом, осторожно, точно остерегаясь причинить боль, тронул пальцами запястье. Распрямившись сказал:

— Пульса нет, ясно выраженное трупное окоченение. — И отошел в сторону.

Это означало, что теперь в дело должны вступить эксперты-криминалисты. Федотов и Серегин быстро извлекли из своих специальных чемоданов фотоаппарату

ру. Федотов взглянул на солнце, подошел к Чекалину и Еланцеву — они стояли рядом:

— Надо бы сперва следами заняться.

Он был прав. Еще когда от дороги шли, Чекалин отметил нечеткий след волочения по земле и, пожалуй, еще более вялые, как бы размытые, очертания следов ног. Под солнцем ледяная тонкая корочка, покуда еще хранившая отпечатки подошв, с минуты на минуту могла исчезнуть.

— Да, мешкать не стоит, — сказал Еланцев.

— Вы, Федор Федорович, — предложил Чекалин, — поработайте с дорожкой следов, а Серегин тем временем пусть фиксирует труп.

Когда Серегин сделал первые свои снимки, Левин перевернул бездыханное тело на спину. Чекалин принудил себя взглянуть на лицо: чернявый, нос прямой, ямочка на подбородке, лет 35–38…

Тут-то, в это вот самое мгновение, Чекалин и почувствовал, что в нем явственно что-то напряглось внутри — там где-то около сердца. Словно бы струна какая натянулась… Мелькнуло мимолетно: так и всегда бывает, всегда, ничего нового, пора б уж привыкнуть. Но сам понимал: это было неправдой, к этому не только привыкнуть, но даже и осмыслить, понять до конца невозможно. Удивительное дело, непостижимое: ведь пока получал и обдумывал задание, прикидывая, как получше к нему подступиться, пока ехали сюда, уже зная, что именно ждет их здесь, и даже пока только со спины видел труп — ничего ведь такого и в помине не было, — деловые, сугубо профессиональные соображения, а как увидел лицо — всё. С этого-то мгновения к профессиональному долгу прибавилась личная его причастность к раскрытию преступления, кровная, что ли, заинтересованность в этом. Знал заранее, по опыту своему знал: покуда это не произойдет — нет, не будет ему, Чекалину, покоя…

Серегин, меняя светофильтры, тем временем перешел от обзорной съемки к угловой. Чекалин в это время машинально формулировал про себя то, что немного позднее войдет в протокол: мужчина среднего роста, правильного телосложения; труп лежит параллельно шоссе, головой в сторону поста ГАИ. Попутно отметил мысленно, что на трупе нет пальто и пиджака, хотя эти сведения заведомо не попадут в протокол, там фиксируется лишь то, что наличествует на месте осмотра; деталь тем не менее существенная: нынешней ночью мороз до десяти градусов доходил, даже и сейчас ниже ноля, едва ли кто решится по собственной-то воле так вот, налегке, выйти из дому… Светло-серый пуловер пропитан чем-то темным, вероятно кровью; спереди и сзади имеются отверстия, как бы от ножа. Правый карман брюк полувывернут, в нем (Чекалин сам достал из кармана и вместе с понятыми сосчитал) разменная монета на сумму 11 копеек: пять двушек и копейка. Больше ничего в карманах: ни денег, ни документов.

Продолжая наружный осмотр, судмедэксперт обнажил туловище мертвого мужчины. На спине — справа, в средней части — отчетливо были видны четыре раны, по два на полсантиметра каждая, с относительно ровными краями, такие же раны — три — были и на груди, в области сердца; Чекалин не сомневался — раны ножевые. Орудий преступления, несмотря на все усилия оперативной группы, обнаружить не удалось…

Что это было? Убийство с целью ограбления? Пьяная драка? Месть? Чекалин понимал: вообще-то вопросы немного преждевременные, а потому праздные; пока что лишь одно можно предположить с известной долей вероятности — убийство; тем не менее, таково уж должно быть, извечное свойство мозга, что, столкнувшись с загадкой, человек не может не стремиться разгадать ее. С профессиональной точки зрения штука, конечно, довольно коварная: порой так и тянет пойти на поводу первой же версии. Но и шарахаться от подобных предположений тоже не резон, особенно если иметь трезвую голову и, как это ни соблазнительно, не устремлять оперативно-розыскные действия лишь по одному руслу. Хочешь не хочешь, а поначалу план следствия вбирает в себя не обязательно только самоочевидные версии преступления. Совсем неплохо, подумал Чекалин, сказано у кого-то из великих (пожалуй, математик Пуанкаре, а? Нет, нет, Менделеев, точно!), примерно так сказано: лучше держаться такой гипотезы, которая со временем может оказаться неверной, чем никакой — иначе как сдвинешься с места?

Если повернуть эту мысль к нашим делам, прикинул Чекалин, то лучше потрудиться над разработкой версии, которая окажется впоследствии неверной, нежели упустить ту единственную, которая приведет к истине… Итак — что бы это могло быть? Ограбление? Хулиганская драка? Месть? Ничто другое в голову пока не приходило. Впрочем, и немудрено: слишком уж мало известно, слишком. Задачку с таким количеством неизвестных, поди, ни один математик не возьмется решать. Среди многого неизвестного, до чего предстоит дознаться, первое из первых — кто этот убитый человек? Когда это станет известно — многое и другое откроется. Тут важно как можно скорее установить личность жертвы…

Вот уж поистине — скорее не бывает!.. Чекалина окликнул вдруг Николай Иванович, шофер милицейского «рафика»:

— Анатолий Васильевич, тут вас спрашивают.

Чекалин вышел к шоссе. Рядом с «рафиком» стояло такси. И вот водитель этого такси, показав в сторону убитого, неожиданно и говорит:

— Я знаю, кто это! Щербанев, Витя Щербанев, наш брат-таксист!

— Пойдемте, — сказал Чекалин. — Посмотрите вблизи.

Пока шли к трупу, таксист все говорил неумолчно:

— Во дела! Нет, скажите, — опять таксера уложили! Хоть работу бросай!

— Вглядитесь повнимательней, — сказал Чекалин.

— Да, Щербанев, — подтвердил таксист. — Да не сомневайтесь, я его хорошо знаю! С год назад напарником моим был! Моя фамилия? Пожалуйста. Егоров Владимир. Машина «17–84». О чем речь, в любой момент к вашим услугам! Меня по рации легко вызвать…

Егоров был без пальто, только в пиджаке. Возможно, Чекалин и не обратил бы на это внимания, если бы не пронзительный ледяной ветер, от которого таксист зябко поеживался.

— Почему без пальто? — спросил Чекалин, заранее зная, каков будет ответ.

— А на кой оно мне? Я ведь целый день в тачке своей, а в салоне тепло — что тебе баня!.. Как приезжаю в парк — пальто на крючок, в свой шкафик, до конца смены… — Судя по всему, шофера несколько озадачил вопрос Чекалина, такой далекий от этого распростертого на снегу мертвого тела. Может быть, поэтому он с излишней даже многословностью довел свою мысль до упора: — В пальто, когда распаришься, больше шансов простудиться, проверено!

Да, подумал Чекалин, Щербаневу, когда он был жив, тоже пальто было ни к чему; может, и без пиджака обходился. Засек в памяти: проверить в таксопарке шкафик Щербанева…

— На какой машине работал Щербанев? — прежде чем отпустить таксиста, спросил еще Чекалин.

— Точно не скажу. Могу и ошибиться. Но по-моему, «47–47». Легкий номер. А вот мы сейчас спросим! — Егоров взмахом руки остановил проезжавшее мимо такси. — Валера, выйди на момент, разговор есть. Не помнишь, Витьки Щербанева машины какой номер?

— «47–47». А что случилось?

Чекалин и Валеру этого (Сякин фамилия) провел к трупу — для опознания.

— Знаком ли вам этот человек?

— Щербанев! — ни секунды не раздумывая, сказал Сякин. — Кто это его? — спросил вдруг, но тут же, верно, сообразив, что сморозил глупость, махнул рукой. — Простите, вырвалось!

2

Осмотр места происшествия и составление протокола закончили в 15 часов. Судмедэксперт Левин сопровождал мертвое тело в морг, там будет вскрытие, которое даст ответ на вопросы, какова причина смерти, имеют ли ножевые раны прижизненное происхождение. Следователя прокуратуры Еланцева ждали на каком-то важном заседании, за ним специально прислали машину. Чекалин, Исаев и эксперты-криминалисты возвращались в управление на своем «рафике» — спасибо Николаю Ивановичу, шоферу, догадался прогреть салон, а то на этом чертовом мартовском ветерке промерзли насквозь, зуб на зуб не попадает.

В управлении — неожиданность. Оказывается, чуть дальше того места, где они только что работали, еще метрах в четырехстах, находилась в кювете машина — та самая, номер «47–47». Что делать? Вернулись в «рафик». поехали назад — на этот раз вместе с сотрудником ГАИ.

Майора Фирсова из дорожной службы Чекалин знал как человека тихого и немногословного. Сейчас все было иначе. Вне себя от негодования, он на чем свет стоит чихвостил своих незадачливых коллег.

— Нет, Анатолий Васильевич, ты только вообрази, — втолковывал он Чекалину, пока «рафик» мчался по городу, — десять часов стоит себе аварийная машина — никто и в ус не дует! Добро б неизвестно было — так нет же, в шесть утра еще поступил сигнал!

На всякий случай Чекалин решил уточнить:

— А куда поступил сигнал? И от кого? Если, конечно, в курсе дела…

— В курсе, как не в курсе! Машину обнаружил прапорщик из военной инспекции — доставил пассажира на пост ГАИ, сообщил об аварии. И что же, ты думаешь, происходит дальше? Дежурный поста — Силков фамилия этого деятеля — от-пус-ка-ет пассажира, удовлетворившись объяснением, что водитель отправился в свое хозяйство сообщить о случившемся, раздобыть машину для буксировки. Дальше — не лучше. В восемь ноль- ноль, сменяясь, Силков передает своему сменщику, что за аварийной машиной приедут из таксопарка. Тот обеспечивает охрану (хорошо так-то хоть!) — на том и успокаивается!..

— Позволь, — заинтересовался Исаев, — а вы, по линии ГАИ, разве не должны фиксировать аварии? Я имею в виду — акт составлять о повреждениях и прочем…

— Должны, как не должны! Но с таксистами, честно говоря, случай несколько особый. Это у частников в ремонт не примут, если нет нашего заключения. А таксопарку что, сами ремонтируют. Так что, если нет человеческих жертв, им наши акты ни к чему. — Помолчал. — Нам, между прочим, тоже. Лишнюю работу делать — кому охота!

— Хорошо устроились, ребята! — голосом Аркадия Райкина прошамкал Исаев.

— Главное, чтоб человеческих жертв не было, — повторил давешнюю свою мысль майор Фирсов, как бы отводя возможный упрек. И обернулся к молчавшему Чекалину: — Ты согласен со мной?

Чекалин усмехнулся в душе: только в этом ты, Фирсов, и прав — насчет жертв, чтобы их не было… А что

касается всего другого — тут все не так. Как можно всерьез говорить о какой-то там «лишней» работе? И стоит ли так-то уж удивляться в связи с этим, что дежурный поста ГАИ (Силков, надо запомнить) тоже счел для себя необязательным проявить не оперативность даже — элементарную добросовестность? Он, чертов Силков этот, тоже, видать, не любитель «лишней» работы…

— Большущая просьба, Фирсов, — сказал Чекалин, — дай по рации команду, чтоб часам к девятнадцати Силков явился ко мне, а заодно и прапорщик из ВАИ.

Фирсов взял в руки микрофон, нажал в рации кнопку вызова, сказал:

— Соедините с семнадцатым. Каюмов? Фирсов говорит…

Исаев придвинулся к Чекалину.

— Странная публика на этом посту ГАИ, не находишь? Я не о Силкове. Вообще. Два часа у них под носом работали на осмотре трупа… Почему не дали знать о машине?

— Не связали одно с другим, бывает.

— Бывает, верно. А просто так, на всякий случай?..

— Хорошо хоть охрану догадались выставить! — буркнул Чекалин.

— Все в порядке, Анатолий Васильевич, — вложив микрофон в гнездо на рации, сообщил Фирсов. — Оба к девятнадцати будут у тебя.

«Рафик» приостановился.

— Приехали, — сказал шофер Николай Иванович.

Так уж все складывалось в этот день, что пост

ГАИ — эдакий наисовременнейший скворечник из стекла и бетона на выезде из города — стал некой точкой отсчета. Тело Щербанева находилось в 120 метрах от него, такси же было найдено в полукилометре. Не на дороге, впрочем: под откосом, крутизна которого, прикинул Чекалин, достигала примерно тридцати градусов.

Патрульный инспектор ГАИ, расположившийся неподалеку со своим мотоциклом, отрапортовал Фирсову, спросил у него, какие будут дальнейшие распоряжения.

— Будем производить осмотр транспортного средства, — сказал Фирсов. — Вместе вот с товарищами из угрозыска. Анатолий Васильевич, начнем с наружного осмотра, не возражаешь?

— Да, конечно, — кивнул Чекалин. — Только немного погодя. Пусть сперва эксперты следы поищут, пока мы не натоптали. — Повернулся к Федотову с Серегиным, они держали в руках свои следственные чемоданы с хитрой криминалистической техникой. — В первую очередь отпечатки ног, мальчики. В салоне, когда приступим к нему, пальцы, пальцы и пальцы…

Эксперты сразу же и занялись обработкой следов. Снег здесь стаял, и на глинистом грунте, в основном с левой стороны машины, виднелись отчетливые оттиски разнокалиберной обуви: две пары из них оставили широкие солдатские сапоги — одни, если на глаз, сорок второго, а другие, пожалуй, сорок пятого размера, — но больше всего было следов модельных туфель из тех, что, на радость пижонам, делают на особо высоком каблуке. Если предположить, что сапоги принадлежат патрулю ВАИ — водителю и прапорщику, то, по этой логике, главный интерес должны были представлять следы туфель: обладатель их, скорей всего, и был тем человеком, который находился в машине. Следы, оставленные модельными туфлями, к тому же напоминали следы, обнаруженные около трупа… Эксперты (для них, по счастью, все следы — главные) с одинаковой тщательностью заливали жидким гипсом лунки, оставленные всеми без исключения подошвами. Гипс каменел на глазах, по этим отпечаткам легко теперь будет установить особенности обуви.

Высота откоса была приличная — метров восемь. Снег, оставшийся еще на склоне, яснее ясного говорил о том, что машина, пока летела вниз, перевернулась боком через крышу, каким-то образом успев в последний момент вновь стать на колеса. Деформированная крыша салона и погнутый капот двигателя подтверждали правильность догадки. Право, не позавидуешь тем (нет, поправил себя Чекалин, вернее всего — тому), кто был в машине. Нужно очень крепко держаться за руль, чтобы при таком перекувырке не разбить себе голову. Видать, не разбил, если ни прапорщик из ВАИ, ни злополучный Силков ничего такого не узрели… Чекалин все больше утверждался в мысли, что человек, находившийся в момент аварии в машине, и есть убийца. Рисовалась такая, примерно, картина: освободившись от трупа, убийца устремился подальше от города, но машину повело на гололеде — вот и приземлился под откосом.

Двери открылись с трудом. Чекалин только заглянул внутрь машины, предоставив экспертам детально исследовать салон. Но и этого беглого взгляда было достаточно, чтобы увидеть главное — правое переднее сиденье, рядом с водительским, залито кровью, темная густая лужа и под сиденьем, на полу. На кресле шофера пятна лишь местами. Мимолетно отметив, что куда логичнее все выглядело бы, если бы было наоборот: как- никак не пассажир убит, а водитель. Лишь на секунду отвлекшись на эту мысль, Чекалин напомнил экспертам:

— Пальцы, ребята! На руле, на ручнике, на переключателе передач — любою ценой пальцы!

Следователь райотдела милиции при помощи работников ГАИ тем временем фиксировал свое, громко произнося каждую фразу для понятых:

— Деформированы переднее левое крыло, крыша салона, капот двигателя, бампер, нижний фартук… Разбиты стекло левой фары, правый указатель поворота и стекло передней правой двери… Под задними колесами автомашины имеются углубления в десять сантиметров, выброс почвы назад, что свидетельствует о том, что машина буксовала. Под левым задним колесом лежит свернутый пиджак…

Чудо из чудес! После такой аварии машина оказалась на ходу, и если бы не забуксовала — глядишь, и след ее давно бы простыл… Чекалину не терпелось повнимательнее разглядеть пиджак. Что принадлежит он бедняге Щербаневу, тут и сомнений нет; пуловер на нем был легкий, паутинистый, не мог Щербанев без пиджака быть, никак не мог, пусть и в отменно отоплива- емой «Волге». В пиджаке много чего интересного может обнаружиться — кошелек с деньгами, к примеру, водительские права, путевой лист, записка какая- нибудь, мало ли; отсутствие денег и документов тоже, положим, даст немалый материал для раздумий. Но и при этом, как ни уверен был Чекалин, что владелец пиджака не кто иной, как убитый таксист, он вовсе не исключал тем не менее, что убийца мог сдернуть пиджачок со своих плеч, не пожалел, пожертвовал им ради того, чтобы опять выбраться на дорогу. Если так — тем больший интерес для розыска и следствия представляет собою этот невзрачный форменный, многократно свернутый и брошенный под левое заднее колесо мужской пиджак…

— Анатолий Васильевич! — подозвал Чекалина эксперт Федотов. — Есть пальцы! На баранке. По-моему, двух типов.

— Двух? — переспросил Чекалин. — Что ж, все верно. По крайней мере, двое держались за руль.

— Особенно хорошо читается, взгляните, вот этот след. Хоть в. пособие по криминалистике вставляй! — Федотов присыпал и впрямь до удивления отчетливый, выпуклый даже, рельефный (Чекалин подумал: палец-то, поди, в крови был, в крови!) след алюминиевым порошком, приложил к нему дактилоскопическую пленку, снял отпечаток.

Теперь можно было уже пиджаком вплотную заняться. Раз-два — взяли, раз-два — взяли, — так, враскачку, и стронули машину с места. Пиджак, прямо сказать, был в плачевном состоянии: весь в глине, разодранный — правда, не настолько, чтобы можно было не заметить четыре, строго по форме ножа, дыры сзади. Так что, хотя документов в пиджаке не было (ни денег, ни другого чего), эти страшные отверстия вернее любого документа удостоверяли принадлежность пиджака. Лишь одно непонятно было — почему пиджак, сам по себе, разумеется, не имевший в глазах преступника ценности, да еще с пустыми карманами, оказался здесь? В момент убийства (или — если быть совсем уж точным — в момент нанесения ножевых ран) пиджак был на Щербаневе, это бесспорно, но затем убийца, избавляясь от трупа, почему-то счел нужным оставить пиджак у себя, — странно! Ведь не мог же он предугадать, что через несколько минут машина свалится под откос и забуксует, не для того же, в конце концов, загодя снял с мертвеца пиджак, чтобы потом было что бросить под колесо?..

Оказалось, Исаев думал о том же.

— На кой ему пиджак-то сдался? — сказал он вслух.

— Может, не хотел терять времени — рыться в карманах? Оставил на потом? — Чекалин и сам не больно верил этому своему предположению, но — нужно же хоть от чего-нибудь отталкиваться!

И точно: Исаев мгновенно отыскал уязвимое место:

— Позволь, а раздевать покойника — на это не нужно время? Уж не говорю о том, что все в крови… процедура крайне, я думаю, неприятная.

— Да, неувязка какая-то, — согласился Чекалин, но про себя подумал, что, может, эта несомненная неувязка и является как раз чем-то определяющим в психологическом облике преступника. Если не особо вдаваться в дебри психоанализа, а только то взять, что на поверхности, и то улов немалый: окажись на месте убийцы матерый какой преступник — едва ли стал бы возиться с пиджаком, из страха хотя бы испачкаться в крови. Да и рядом с постом ГАИ только по неопытности можно избавляться от трупа. Стало быть, не исключено, что для убийцы это — первое такого рода преступление; да, сказал себе Чекалин, такой поворот дела тоже надобно иметь в виду.

Для розыска преступника еще одна деталька могла иметь решающее значение. В машине были обнаружены два папиросных окурка, оба от «Беломора», оба с характерным прикусом бумажного мундштука. Конечно, курить, и притом именно «Беломор», мог и водитель такси (все это, понятное дело, в свой срок будет установлено). Возможно также, что обе эти папиросы выкурил кто-либо из пассажиров (хотя, по совести, это маловероятно, чтобы за сравнительно короткий рейс в городе кто-нибудь успел кряду выкурить две папиросы). Но не менее вероятно и то, что характерный прикус мундштука принадлежит именно убийце. Эксперты с величайшим тщанием уложили окурки в коробочку: как знать, может быть, этим окуркам суждено будет стать одним из весомых вещественных доказательств… Спустя несколько минут Чекалин почти не сомневался уже, что окурки имеют прямое отношение к убийце: в грязи, около машины, валялась, затоптанная уже, пустая пачка от папирос «Беломер» — надорванная и смятая. Случайность? Нет, Чекалин не верил в такого рода совпадения. К тому же мало кто теперь курит папиросы, на тысячу один, пожалуй…

Осмотр машины и всего того, что лаконично именуется местом происшествия, закончился уже затемно: в марте темнеет рано. В управление Чекалин приехал в начале восьмого вечера. У кабинета его уже ждали два человека — армейский прапорщик, не иначе, тот самый, из ВАИ, и незнакомый старшина милиции.

— Силков? — спросил у него Чекалин.

— Так точно, прибыл по распоряжению майора Фирсова! — вскочив с места, громко отрапортовал тот.

— Хорошо, подождите, я пока с прапорщиком побеседую.

3

Прапорщик (звали его Ильин) был огромен, где-то под метр девяносто и в плечах, как говаривали в старину, косая сажень. Чекалин, едва глянул на него, тотчас вспомнил об отпечатках сапог около такси: если кому и могут принадлежать сапоги сорок пятого размера, так разве что такому вот богатырю. Но об этом потом, решил Чекалин, главное, не забыть, вернуться.

Чекалин придвинул прапорщику пачку сигарет:

— Курите.

— Спасибо, не балуюсь.

— Бросили?

— Нет, не начинал.

Чекалин улыбнулся в душе: получалось, что, предлагая прапорщику закурить, он как бы исподволь выведывал, не курит ли тот папиросы «Беломор»; папиросники обычно отказываются от сигарет, слишком слабые они для них. Но нет, правда же, он и в мыслях не имел ничего такого. Просто самому до смерти курнуть захотелось, ну и предложил прапорщику — из вежливости… Однако ж — так или иначе — круг лиц, которым могли принадлежать окурки «Беломора», сократился, пусть хоть на одного человека…

Чекалин попросил прапорщика Ильина подробно и последовательно, по возможности не упуская ни малейшей подробности, рассказать обо всем, что связано с обнаруженным под откосом такси и находившимся в машине пассажиром. Добросовестность, с которой Ильин отнесся к этой просьбе, может быть, несколько даже чрезмерной была, но Чекалин не перебивал его, не торопил: по крайней мере, была гарантия, что прапорщик нужное не упустит.

— Я так считаю — случайно заметил я ту машину. Даже не то что заметил — так, почудилось вроде. Дело, значит, так было: выехали за черту города, я хотел до дорожной развязки проскочить, но тут посмотрел я на часы — шесть часов или около того. Нет, думаю, надо назад поворачивать, а то Михеич (это я так рядового Михеева, водителя «газика», про себя называю) останется без завтрака, так и протопает до обеда голодный. Поехали в часть, говорю ему, разворачивайся. Ну, Михеич мой сбавил ход, иначе никак, снежный накат, что каток твой, при повороте начнет с края на край бросать. Сбавил, значит, он ход и давай к обочине прижиматься, чтоб для разворота больше места иметь, на снежный наст даже въехал. Тут мне и почудилось что-то серенькое внизу, под откосом.

— Что — фары осветили машину? — уточнил Чекалин.

— Нет. Такси внизу, мы наверху — как фарами достанешь? Свет от фар, я так понимаю, поверху шел, а от него, от света этого, блик какой-то или отсвет, что ли. Ну и мелькнуло что-то в глазах. А тут еще — след от машины увидел в снежном насте. Чудной след — прямехонько вниз! Стоп, говорю Михеичу, что-то не так тут, включай фару-искатель. Вышел я из газика, получше разглядел все. Точно — машина внизу. Эй, крикнул вниз, есть там кто живой? Еще и Михеичу велел: посигналь, мол. Ну это я так, для порядка. И в голове не было, что там есть кто-то. И вдруг слышу — голос оттуда, снизу: «Алле, кто там?» Я в ответ: «У тебя там что, авария?» А он: «Да что-то вроде того». Спустился я с откоса — по-лыжиому, елочкой. Рядом с машиной — парень. Волосы светлые, без шапки. Спрашиваю: «Не замерз?» Отвечает: «Малость есть».

Опять говорю: «Как тебя, мужик, угораздило?» — «Да вот, — отвечает, — с дружком, таксист он, катались». — «А где он?» — спрашиваю. «В таксопарк, — говорит, — пошел, с начальством договариваться». Я, помню, пошутил еще: «А тебя заложником, что ли, оставил?» Смеется: «Да, нет, покараулить пока попросил». Я ему: «В сосульку, друг, превратишься». А он: «Это, — говорит, — запросто». И еще: «Может, до автобуса добросишь меня?» — «А что, — говорю, — давай, не жалко». Я его решил на пост ГАИ доставить. Вообще-то не обязан, машина гражданская, но мы с этим не считаёмсй, помогаем друг дружке. А мне парень этот немного чудным показался. Нет, так вроде ничего такого, ну, может, запашок перегарный, — только вот в глазах что- то, страх не страх, но вроде чего-то ждет; напряжение в глазах — вот1 Правда, и замерз он, судя по всему, здорово, как окаменел весь. Ну, привожу я его на пост ГАИ…

Чекалин все ждал, когда прапорщик о Михеиче, водителе своем, заговорит: для чего тот вниз спускался. Вмятины-то, следы около такси от двух ведь пар армейских сапог остались, от двух! Притом разных размеров!.. Ну, а если не Михеич оставил следы — значит, кто-то еще побывал около машины; новое тогда, первостепенной при том важности, обстоятельство… Да, хочешь не хочешь, а придется прервать прапорщика, уточнить эту деталь.

— Одну минуточку, Ильин. Вы один спустились вниз или вместе с водителем?

— Один. Не хотелось «газик» без пригляда оставлять. Да и для страховки — мало ли что! — ему лучше было наверху остаться. Верно?

— Все верно, Ильин. Но я вот почему задал свой вопрос. Внизу, около такси, отчетливо видны отпечатки двух пар солдатских сапог. Одни — огромные, вероятно, ваши, примерно сорок пятый размер. Другие — сорок первый — сорок второй размер. Вот я и подумал — не его ли, не Михеича ли вашего, сапоги?

— Конечно, его! — сказал неожиданно прапорщик. — Чьи же еще!

— Но ведь вы сказали…

— Так вы ж спросили — один я спускался или вместе с ним. Спускался я один, а он в это время наверху был. А потом, когда мы с тем парнем наверх поднялись, я послал туда Михеича…

Чекалин был недоволен собой. Вот что значит неточно поставить вопрос! Если бы по-человечески спросил: спускался ли и водитель к такси? — не пришлось бы меж трех сосен блуждать. Что досаднее всего — могло и так ведь получиться, что вообще уплыла бы столь необходимая информация…

— Зачем? — спросил Чекалин. — Михеича послали зачем?

Парень этот сказал, что перчатки в машине оставил. Я поостерегся его от себя отпускать, вдруг, подумал, бежать вздумает. Вот и послал Михеича.

— Он нашел перчатки?

— Да. На сиденье водителя, сказал, лежали.

— Простите, я перебил, — сказал Чекалин. — Значит, привезли вы парня на пост ГАИ… Кстати, по дороге он говорил что-нибудь?

— Нет. Да там и ехать было — всего ничего, метров пятьсот. Хотя нет, вспомнил: попросил закурить.

Я-то некурящий, а Михеич удружил ему. Спички у парня свои были…

— А что Михеич курит — сигареты, папиросы?

— Без понятия. По-моему, сигареты. Сейчас, по-моему, все сигареты курят, — нет?

— Пост ГАИ, — сказал Чекалин. — Как там было все? Кто дежурил?

— Старшина дежурил. Тот, что в коридоре сейчас сидит. Силков фамилия, давно знаем друг друга. Вот, говорю, Силков, авария у тебя под носом, такси под откосом; смешно так получилось, стихами вроде. Он показал на парня, спрашивает: а это кто, водитель? Нет, отвечаю, назвался пассажиром. Ладно, говорит, разберемся, подожди, не видишь, занят? Там, в стекляшке у него, правда, какой-то мужчина был, нарушитель, я так понимаю. Силков ему что-то насчет соблюдения правил втолковывал, все просечку сделать грозился. Послушал я с минуту — надоела мне эта самодеятельность. Мне водителя рядового Михеева к завтраку, понимаешь, доставить надо, а он, Силков, ерундой тут занимается, начальника из себя корчит! Наклонился к нему, говорю на ухо: обрати, Силков, внимание — пассажир «под банкой», водитель, говорит, дружок его, тоже, поди, пьян, выясни, что к чему, задержи парня. А Силков отвечает: не пассажира наказывать надо, а водителя. В таксопарк, говоришь, пошел? Никуда не денется, вернется! Тут я его и прижучу! И к парню: как фамилия шофера, дружка твоего? Силантьев, отвечает. Ну, добро, говорит Силков, некогда мне сейчас с тобой вожжаться, поважнее дела есть, мотай-ка ты отсюда подобру- поздорову!.. Парень повернулся и, знай себе, пошел. Прямо к троллейбусной остановке.

— Я попрошу вас описать парня.

— Светлые волосы, я уже говорил. Очень белый, прямо в глаза бросается. Темная куртка на нем нейлоновая.

— Черная?

— Нет, наверное, темно-коричневая. Шарф тоже темный. Без головного убора. Худощавый, высокий.

— Выше вас, ниже?

Прапорщик даже фыркнул:

— Ну — выше! По плечо мне, метр восемьдесят примерно.

— Как причесан?

— Шевелюра вверх зачесана, чуть вбок. Цвет глаз? Нет, не обратил внимания. Да, вот что бросилось! Кожа на лице — чистая, гладкая, белая, прямо прозрачная, любая девица позавидует. Симпатичный? Да, располагающая внешность.

— Какие-нибудь особые приметы? Шрам, бородавка, усы…

— Н-нет…

— Примерный возраст?

— Года двадцать два — двадцать три.

— Случись увидеть его — узнаете?

Задумался на минутку:

— Да, конечно.

— Просьба к вам. Сапоги на вас — вы и утром в них были?

— Да.

— Очень хорошо. Зайдите, пожалуйста, к нашим криминалистам — я сейчас позвоню им. Они сняли отпечатки — там, у машины. Пусть сличат с вашими сапогами. — Чекалин набрал номер телефона экспертов. — Федотов, через пару минут к вам заглянет один товарищ, Ильин его фамилия… — Положил трубку. — Еще вот что. Михеич ваш тоже очень нужен. Сможете завтра, до обеда, обеспечить его явку?

— Можно хоть сейчас. Он внизу в машине сидит! Позвать?

Как ни хотелось Чекалину поскорее расспросить Михеича, каким это, интересно, куревом угостил он того парня, не «Беломором» ли, случайно, но все же этот разговор, скорей всего, перенес бы на другое время, на завтра, скажем. Потому как сейчас в первую очередь надлежит побеседовать со старшиной Силковым. Ах,

Силков, Силков… Подумать только: работник милиции, имевший возможность задержать предполагаемого преступника, не только не сделал этого, но даже и документы не попытался проверить, да что там документы — фамилию хоть для проформы бы удосужился спросить!.. Но это так — реплика в сторону. Чекалин вовсе не намерен читать морали Силкову. В беседе с Силковым его одно интересует сейчас: выудить из него как можно больше сведений о доставленном к нему на пост парне; как ни оплошал Силков, была все же надежда на цепкий глаз профессионала, к тому же, в отличие от прапорщика, видел Силков парня в помещении, при ярком свете…

— Скажите, Ильин, — спросил вдруг Чекалин, — когда вы заметили, что на том парне темная куртка, вернее, темно-коричневая?

— Что темная, — ответил, чуть помедлив, прапорщик, — я сразу понял, как вниз, под откос, спустился. А потом, когда на пост ГАИ пришли, тут я. и заметил, что коричневая. — Помолчал, явно вспоминая что-то. — Нет, я неверно говорю. Тогда я не обратил на цвет куртки внимания. Это я уж потом, когда вы давеча спрашивали, вспомнил. Представил себе его при свете, как он стоял у стены, под плакатом с правилами дорожного движения, — и вспомнил. Да, темно-коричневая, точно…

Чекалин так и думал: все дело в ярком свете. У Силкова, стало быть, было то преимущество перед прапорщиком, что он сразу увидел пария хорошо освещенным. В таких случаях именно первый взгляд оставляет наиболее точное впечатление. Так что, если повезет, Силков много чего полезного может поведать. Да, окончательно решил Чекалин, сперва Силковым следует заняться; сейчас же, не откладывая. Но в это время зазвонил телефон. Майор Фирсов из ГАИ.

— Анатолий Васильевич, как там Силков мой, прибыл к тебе?

— Все в порядке, спасибо, — сказал Чекалин. — Сидит в коридоре. Как раз пригласить его хотел.

— А если мы оба с ним потолкуем? — попросил Фирсов. — Это не очень помешает твоим делам?

Чекалин подумал: вероятно, оно и лучше, если Фирсов рядом будет. Неизбежно разговор коснется того, почему Силков столь преступно пренебрег своими служёб- ными обязанностями, а это уже по епархии Фирсова, пусть он и разбирается.

— Нет, все нормально, — сказал Чекалин. — Ты свое выяснишь, я — свое.

— Спасибо, очень ты мне удружил! — с неожиданной пылкостью воскликнул Фирсов. — Выезжаю, так что буду через десяток минут.

Когда Чекалин положил трубку, прапорщик сказал:

— Я могу позвать рядового Михеева, если нужно.

— Нет, — сказал Чекалин, — позвать не получится, слишком мало у меня сейчас времени. Пусть он с вами зайдет к криминалистам, если, конечно, не переменил обувь… Да, вот еще: если он курит папиросы — сразу возвращайтесь, сообщите мне.

4

С первой же минуты разговора стало ясно: старшина Силков ушел в глухую защиту. Есть такая стойка у боксеров: перчатки и плотно прижатые к животу локти не позволяют противнику достать наиболее уязвимые места — лицо и «солнечное сплетение».

Глупость, конечно, никакая это не защита, тактика, которую избрал Силков. Разве что в своем только воображении кажется он сам себе неуязвим?.. Псевдоза- щитный тон этот придавал разговору крайне неприятный характер, превращал его в перебранку. Стоило майору Фирсову попросить его рассказать, подробно и по порядку, как было дело нынче утром, когда прапорщик из ВАИ сообщил об аварии такси, как Силков тотчас парировал:

— Какое дело? Не было, товарищ майор, никакого дела!

Фирсов, бедняга, даже побелел от ярости; тем не менее терпеливо разъяснил старшине, что под «делом» в данном случае он разумеет сам факт: какого рода сообщение сделал прапорщик, кого и для какой цели привел он на пост ГАИ.

Силков почему-то прореагировал только на часть вопроса: «для какой цели?» Весьма распространенная манера сворачивать разговор в сторону!

— А я почем знаю — для какой цели? Что я, старик Хоттабыч — чужие мысли читать!

— Вот что, Силков, — оправившись от этой беспардонной наглости, тяжело проговорил Фирсов. — Извольте отвечать на заданные мною вопросы.

— Хорошо, — кивнул Силков, — я скажу. Я так скажу: он, прапорщик этот, валит с больной головы на здоровую! Сам же, понимаешь, пришел не вовремя — и сам же бочку на меня катит!..

— Как это не вовремя?

— А так, очень просто! Занят я был!

— Чем это?

— Важным делом!

— Нельзя ли поподробней?

Чекалин восхищался долготерпением Фирсова. Не то что разговаривать с Силковым — смотреть на него и то было невыносимо. Можно представить себе, каких усилий стоило Фирсову сохранять этот вежливый тон…

— Поподробней? Почему нельзя, можно! Я как раз нарушителя задержал. Ну и фиксировал его данные, чтобы потом, значит, просечку в талоне сделать.

— Что за нарушение?

— Превысил скорость! У поста полагается идти на сорока километрах, а он… Да это он и сам признал, что на сорока пяти шел!

Фирсов дал себе немножко воли, присвистнул иронически:

— Да, крупный нарушитель!

— А что — спускать? — озлился Силков. — Если каждому прощать — вообще на голове скоро ходить станут! А в правилах, между прочим, не указано, за какое превышение наказывать нужно…. Я так пони* маю — любое нарушение должно быть пресечено! Что, разве не так, товарищ майор?!

О, усмехнулся в душе Чекалин, он еще и демагог, этот старшина Силков! Фирсов — точно услышал его мысли.

— Просьба к вам покорнейшая, Силков, — сказал он. — Прекратите, пожалуйста, свою копеечную демагогию. Вы прекрасно понимаете, что нарушение нарушению — рознь. Впрочем, речь сейчас не об этом. Вы, Силков, почему-то старательно обходите мои вопросы. Напомню вам, что нас интересует любая мелочь, начиная с того момента, как прапорщик переступил порог поста ГАИ. — Повторил: — Лю-ба-я ме-лочь…

— Вот я и говорю, — оживился, словно бы подхлестнутый, Силков. — Сижу, значит, с нарушителем отношения выясняю. А тут, откуда ни возьмись, прапорщик. Авария, говорит, неподалеку, с такси, мол, что-то. А рядом с ним мужик какой-то, вместе пришли. Спрашиваю: это кто — водитель, что ль? Мысль, значит, у меня такая, что это он водителя с той аварии прихватил с собой. А он: нет, говорит, пассажир это. Раз не водитель, так нечего и мешать. Говорю прапорщику: не видишь, занят? И опять, значит, нарушителя утюжу. А прапорщик все не отстает. Наклонился, зудит на ухо: задержи да задержи пассажира, дескать, он «под мухой» — значит, и водитель тоже, дружки они… За что, я говорю, пассажира наказывать, пусть хоть и «под мухой» он. Наказывать, говорю, водителя надо. Где он, кстати, спрашиваю. В таксопарк, говорят, пошел, за подмогой.

— Кто сказал насчет таксопарка? — спросил Фирсов.

Силков задумался.

— Вот этого точно не скажу. Вроде прапорщик сказал… Ну я и подумал: в таксопарк — так оно и должно быть. Они, таксисты, всегда втихаря следы свои заметают, норовят без нас обойтись. Спросил у того пассажира: как зовут дружка твоего? Говорит, Силантьев. Я черканул фамилию на бумажку, для памяти, значит, и говорю: никуда твой Силантьев не денется, все равно за машиной вернется, тут я его и прихвачу. А ты, говорю ему, пассажиру, значит, ты иди, не интересно мне с тобой время тратить, поважнее дела есть. Они и ушли — сперва пассажир, потом и прапорщик…

— Ну и как — пришел Силантьев? — спросил Фирсов.

— На моем дежурстве — нет, не пришел. Так я ведь скоро дежурство свое сдал, часа через полтора.

Чекалин почувствовал, что настал его черед задавать вопросы.

— Вы уверены, что фамилия водителя — Силантьев?

— Ну этот же, дружок его, сказал, что — Силантьев! Я так и записал.

— А соврать дружок не мог?

— А какой смысл ему обманывать? Все равно ведь придет шофер за машиной.

— А если не придет?

— Так ведь у машины номер есть. В пять минут можно узнать, кто в эту смену на ней был. А что — не Силантьев?

— Нет, не Силантьев. Щербанев.

— Вот и верь после этого людям! — не без пафоса воскликнул Силков.

— А как фамилия пассажира — не поинтересовались?

— К чему? Мне шофер нужен был.

— С каких это пор, — вмешался Фирсов, — нам свидетели стали не нужны? Свидетели, я имею в виду, происшествия.

— Это да, — подумавши, согласился Силков, — это я маху дал. Надо было фамилию спросить. А еще лучше — документ проверить. Хотя, по правде, мало кто сейчас с документами ходит…

— Как выглядел пассажир? — задал Чекалин главный свой вопрос.

Силков пожал плечами:

— Человек как человек.

— Приметы.

— Обыкновенный человек.

Чекалин начинал выходить из себя:

— Возраст!

— Да не старый. Ближе к молодому.

— Тридцать лет? Двадцать? Сорок?

— Откуда мне знать! — с долькой некоторого возмущения даже сказал Силков. — Я, может, всего разок и посмотрел на него. Я ж говорю — все это не вовремя было. Когда я делом занят был.

— Попробуйте все-таки представитеь себе, как все было, — совсем уже спокойно попросил Чекалин. — Вспомните, кто где находился. Света ведь достаточно было?

— Света? Света хватало! — Помолчал. — Лет двадцать пять ему… Высокий довольно. Не толстый. Одет? Что-то темное на нем. Шапка? Нет, не знаю. Вроде без шапки был. Блондин.

— По фотографии смогли бы узнать?

— Н-нет… — выдавил из себя Силков. И снова ушел в защиту: — Без надобности мне было запоминать его. Мое дело — с нарушителями бороться. За день столько их перебывает — все на одно лицо делаются… — Нормальное человеческое любопытство все- таки взяло верх: — А что — пассажир этот и был шофером?

— Нет, — сказал Чекалин. — Пассажир скорей всего был убийцей шофера. Но в любом случае в момент аварии именно он был за рулем такси. Может быть, это поможет вам получше припомнить все?

Какова должна быть реакция человека, узнавшего, что совершено убийство и что он, окажись поприметливей, мог бы — так совпали, допустим, обстоятельства — помочь наибыстрейшим образом найти убийцу? Как бы ни разнились друг от друга люди, можно не сомневаться, что подавляющее большинство испытало бы недовольство собой, острое сожаление, что из-за своей невнимательности не может помочь следствию. Не таков Силков был! Неизвестно, что там у него внутри шевелилось, может, даже и раскаяние, шут его знает, но в таком случае он очень уж тщательно, и не без успеха, скрывал свои чувства, — наружно Силков был невозмутим и, как прежде, непробиваем. На лице — выражение безусловной правоты.

— А что, — в своей манере поспешил он оправдаться, — у него на лбу написано было, что он убийца? Знал бы заранее, так уж, конечно, все запомнил бы! Как это говорится — соломку подослал бы…

У Чекалина не было больше ни малейшего желания продолжать разговор. Дело ведь не в том, что Силков из-за дурацкой, как показалось было, амбиции что-то там скрывает. Нечего ему скрывать, вот в чем беда! Ничего-то он, к сожалению, не увидел, ничего не запомнил. К большому сожалению. Чекалин крепко, признаться, рассчитывал на него. Ну что ж, говорил себе Чекалин, с подобными вещами приходится мириться. Да и то сказать: если бы не такие вот осечки, вероятно, не было бы на земле занятия легче и проще, чем работа в уголовном розыске…

— У меня больше нет вопросов к старшине, — сказал Чекалин.

Отправив Силкова, сам Фирсов еще задержался ненадолго.

— Встречал ты второго такого деятеля? Ему говорят, что авария, — он даже не спросил, есть ли жертвы! Ему, видите ли, нарушителя надо доутюжить! — Другим тоном прибавил: — А преступника он, похоже, и правда не запомнил.

— Похоже. И что самое смешное — он кругом прав. Нарушитель превысил скорость? Превысил. Нужно его за это наказать? Нужно. Важное дело? Важное. Не вовремя явился со своей вестью прапорщик? Ясное дело, не вовремя. Ну и так далее. А уж преступника возможного запомнить — это он и действительно не обязан. Вот тебе образчик, как можно, ни на йоту не отступая от инструкции много бед натворить…

— Да нет, — сказал Фирсов. — В данном случае он как раз крепко напортачил. Не имел он права отпускать того парня… как свидетеля хотя бы. Потом вся его реакция на аварию — преступная небрежность. Такому не место в органах. Я буду настаивать на его увольнении!

Чекалин понимал: Фирсову надо было дать выход своим так долго сдерживаемым чувствам, поэтому не перебивал. Но мысли его уже далеки были и от незадачливого старшины, и даже от Фирсова. Он набрасывал в уме план дальнейших розыскных действий — своих и всей оперативной группы. Неотложное, самое неотложное хотя бы… Пригласить художника и со слов прапорщика (возможно, и другие очевидцы появятся) составить композиционный портрет возможного убийцы, широко распространив затем фотокопию рисунка в городе. На основе свидетельских показаний подготовить ориентировку на предполагаемого преступника. Установить водителя троллейбуса, на котором разыскиваемый уехал от поста ГАИ, а также пассажиров, которые запомнили, на какой остановке он сошел. Провести беседы с водителями такси, которые работали минувшей ночью и могли видеть преступника на машине номер «47–47»…

5

Оставшись один, Чекалин позвонил экспертам-кри- миналистам.

— Федотов, вы еще здесь? Хорошо. Ребята из ВАИ заглядывали к вам?

— Да, — ответил Федотов. — И слепки с их сапог уже готовы. Я как раз собирался звонить — слепки идентичны следам от сапог, оставленным около машины. Следы же от туфель совпадают со следами обуви в дорожке следов около трупа. Теперь насчет отпечатков пальцев. Как я и предполагал, они двух типов. Одни отпечатки принадлежат убитому водителю такси: полное совпадение большого и безымянного пальцев правой руки. Отпечатки, принадлежащие другому лицу, в картотеке не значатся.

В том, как Федотов доложил обо всем этом, был, конечно, высший экспертный шик: никаких эмоций, ни одного лишнего слова, точно речь о незначащих пустяках, о сущей безделице. Вероятно, и отвечать полагалось так же: сугубо по-деловому, четко, коротко. Но Чекалин решил нарушить неписаные эти правила: не костяшки ведь на бухгалтерских счетах перекидываем — живое дело!

— Черт возьми, — ничуть не сдерживаясь, воскликнул он, — а мы не так уж мало, Федор Федорович, знаем об этом мерзавце! Теперь бы его самого заполучить только…

— У нас еще имеются окурки «Беломора», — напомнил Федотов.

Он, конечно, неспроста упомянул об окурках. Этим он, не изменяя своей лапидарной манере, как бы хотел подчеркнуть, что, когда убийца будет найден, для нас, при таком-то количестве «следов» разного рода, совсем не трудно будет припереть его к стенке. Несомненно, этим своим словно бы мимоходным замечанием он подбадривал Чекалина, что одновременно с несомненностью служило и косвенным признанием им особых сложностей в распутывании дела. Кому-кому, а уж Федотову в этом смысле можно верить: всякое на своем криминалистическом веку видывал.

Не успел положить трубку на аппарат — стук в дверь.

— Входите!

Судмедэксперт Саша Левин:

— Я из морга. Смерть наступила от одного из трех ударов ножом в грудь. Полагаю, что удар прямо в сердце был первым.

— А что это за странные удары в спину? — спросил Чекалин.

— Более чем странные, — согласился с ним Левин. — Они были нанесены по мертвому телу.

— Даже так? Ты не прикидывал, Саша, каков может быть психологический облик человека, совершающего подобное?

— Я вас понимаю, Анатолий Васильевич. Предполагаете серьезные психические отклонения? Скажем, психопат с садистскими наклонностями?

— Что-нибудь вроде этого.

— Не исключено, разумеется. Но мне сдается, что психика у него в норме.

— Тогда что же?

— Скорей всего, чрезмерности идут от неопытности преступника, я хочу сказать — от крайней его неумелости. Порезы, в большинстве своем, незначительные, мелкие… какие-то истерические, что ли. Как если бы человек этот был в смятении, почти в беспамятстве.

Левин явно клонил к тому, что убийство совершено новичком. Что ж, мысль эта была не новая для Чекалина. Но что-то все же мешало ему согласиться с этим логически вроде бы безупречным выводом. Видимо, тут все дело в том, что логика (это Чекалин усвоил чуть не с первых своих шагов в угрозыске) отнюдь не обязательный спутник уголовно наказуемого деяния; тут многое происходит как раз вопреки логике. Так что есть смысл покопаться в противоположном, так сказать, направлении: не было ли в поступках убийцы чего-либо, что, наоборот, выдавало бы преступную опытность этого человека?

Сразу додумать эту мысль Чекалин не успел, однако. Он продолжил ее чуть позже — у генерала.

Генерал позвонил сам, минуя секретаря. Чекалин знал: так он поступает в тех случаях, когда хочет дать понять, что звонит как бы не по службе, а конфиденциально.

— Анатолий Васильевич, не шибко занят? А то зашел бы…

— Да, Сергей, Лукич. Если позволите, я прямо сейчас поднимусь к вам.

— Жду.

Саша Левин пошел к двери:

— Мавр сделал свое дело — Мавр удаляется.

— Погоди, мавр. Нет ли на трупе каких-нибудь следов, которые могли возникнуть во время борьбы, при активной, скажем, самообороне?

— Буде такое обнаружилось бы…

— Да, конечно, — сказал Чекалин.

— Исчезаю…

Приемная генерала располагалась этажом выше.

— Садись, Анатолий Васильевич. Как прошел день?

Рассказ обо всем мало-мальски заслуживающем внимания занял от силы десять минут. Заново прокручивая вслух события дня, Чекалин лишний раз удостоверился в том, что психологический портрет преступника вовсе не столь очевиден, как может показаться с первого взгляда. Видимо, этой мыслью и был окрашен весь его рассказ, потому что генерал прежде всего отметил:

— Как-то очень неэкономно он вел себя, этот блондин… гм, уж не в желтом ли ботинке? Сколько, говоришь, в общей сложности ножевых ударов? Семь?.. Да и пиджак этот с трупа… Новичок?

— Не все сходится, Сергей Лукич. С одной стороны, такая-то уж образцово-показательная беспомощность…

— А с другой?

— Ну вот хотя бы. Смотрите, как находчиво он врал про водителя такси. Как хладнокровно вел себя на посту ГАИ. С какой молниеносностью придумал фамилию шофера. Тут, если угодно, определенная выучка просматривается.

— Все равно, — задумчиво проговорил генерал. — Кроме, может быть, одного. Инстинкт самосохранения малость недооцениваешь. В экстремальной ситуации распоследний дурак умным делается. — Прибавил после паузы: — Что не отменяет, разумеется, твоих соображений. Послушай, — чуть подался вперед, — а вдруг все еще проще? Представь себе на одну минутку, что этот блондин — вообще понятия не имеет о случившемся.

— Как же он попал тогда в машину?

— Ну, это не проблема. Проголосовал на дороге. Тот, кто за рулем был, подобрал его.

— Зачем?

— Мало ли. По доброте душевной. Или, скажем, подкалымить захотел. Попутно.

— От места, где находился труп, до места аварии примерно четыреста метров. Надо же, — слегка поиронизировал Чекалин, — именно в этом промежутке блондин и оставил машину…

— В этом нет ничего не возможного. Бывают и почище совпадения.

— А вас не смущает, Сергей Лукич, что машина следовала из города, а не наоборот?

Генерал упорно гнул свою линию:

— Нет. Ничуть не смущает. Загородные рейсы самые выгодные. Ну, а кроме того, не исключено, что машина шла на дорожную развязку, чтобы вернуться в город.

— Вы не забыли, что блондин в разговоре с прапорщиком назвал шофера дружком? — напомнил Чекалин.

— Ну еще бы не дружок, — поулыбался генерал. — Вместе полкилометра проехали… У пьяного — все дружки, а каждый второй так и вовсе брат.

— Значит, посторонний человек взялся покараулить аварийную машину…

— Почему бы нет? Вместе попали в беду — отчего бы не порадеть почти что родному человечку? Да и вообще, Чекалин, на свете, учти, еще не перевелись отзывчивые люди… Логично?

— Вполне. Меня в связи с этим только вот что интересует: каким образом водитель ухитрился не оставить следов своей обуви на грунте? Испарился, что ли?

— Мда, — помялся генерал. — Это — вопрос.

— Можно еще один?

— Нет чтобы поддаться начальству!..

— Фамилия шофера… Достоверно ль, чтобы случайный пассажир знал ее? Я не могу представить себе ситуации, при которой явный убийца стал бы во всеуслышание объявлять свою фамилию.

— И чтобы посторонний человек, — в тон Чекалину подхватил генерал, — так вот, с ходу, без малейшей на то нужды запомнил эту фамилию… — Сразу, без паузы, перешел на деловой тон: — Думаю, ты прав: надо искать этого блондина. Именно он — ключ к разгадке.

Резко зазвонил один из телефонов. Генерал снял трубку с белого аппарата, стоявшего на столике несколько в стороне.

— Да, Николай Николаевич, — сразу сказал он, — добрый вечер. Нет, не ушел еще, как видите. Нет, я доволен. Преступник? Нет, еще не обнаружен. Чем же доволен? Тем, что следственно-оперативная группа на верном пути… — Некоторое время молча слушал. — Нет, Николай Николаевич, этого, к сожалению, я обещать не могу. Почему? Да потому, что это несерьезно было бы с моей стороны. Спасибо за внимание к нам. Не премину, почту своим долгом… — Положил трубку на рычаг, всем корпусом повернулся к Чекалину: — Эти звонки, учти, тебя не касаются. Тут моя забота. Лично я, даю слово, теребить тебя не буду. Одно требование: в двадцать один час — доклад о сделанном за сутки.

6

В райотделе внутренних дел, несмотря на поздний час, царило оживление. Люди толкались в коридоре, в приемной, в кабинете Исаева, где — вот уж кого Чекалин не ожидал сейчас встретить! — был также и Еланцев.

Собственно, уже одно присутствие здесь Еланцева в более чем неурочное это время говорило Чекалину — еще до того, как успел вникнуть в происходящее, — одно это говорило, что сейчас происходит нечто очень важное для розыска и следствия. Еланцев был своего рода порукой этому.

Взаимоотношения между следователями прокуратуры и сотрудниками уголовного розыска исчерпывающе регламентированы. По закону дело угрозыска, коротко говоря, выявить следы преступления, представить необходимые доказательства, найти преступника; дело следствия — изобличить виновного, доказать его виновность. Вот почему для суда имеют силу лишь документы и доказательства, оформленные следователем прокуратуры (речь, понятно, о делах соответствующей подследственности). Есть следователи, которые всерьез приступают к делу только после того, как преступник усилиями угрозыска предстанет пред их ясны очи, а до той поры проявляют себя не слишком-то активно. Но лучшие следователи поступают не так. Они стараются войти в дело как можно раньше, что называется, с первых шагов, и им не кажется, что они зря теряют время… даже если какая-то часть проделанной работы впоследствии окажется ненужной, не имеющей отношения к делу. Еланцев никогда не чурался черновой работы, но именно у него почти и не было «проколов», чаще всего он попадал в самую точку. Как правило, он появлялся как раз тогда, когда ему следовало появиться. Иногда — от обилия таких совпадений — даже так начинало казаться, что, дескать, стоит ему объявиться в угрозыске, как тут же самое важное и начинает происходить… Но это так, в шутку, скорее. А если всерьез — просто еще один аргумент в пользу древней как мир истины, что на ловца и зверь бежит.

Ладно, как бы там ни было, а сейчас Еланцев, как, впрочем, и сам Чекалин, оба они подоспели очень даже вовремя. Люди, находившиеся в райотделе, были таксисты. Те, что в ночь убийства работали на линии. Мало того, как оказалось, все они (тут надобно отдать должное сотрудникам райотдела — весьма оперативно развернулись!) по прихотливой игре случая были очевидцами наезда машины «47–47» на другое такси (госномер «23–38»), за рулем которого был водитель Соловьев. Произошло это дорожно-транспортное происшествие в начале первого ночи. Машину «47–47» в этот момент вел не Щербанев, а, по предварительным данным, какой-то молодой парень.

Еланцев приготовил бланки протокола допроса свидетелей. Первым пригласили в кабинет Исаева водителя Соловьева, чья машина пострадала от наезда. Допрос, так условились, вел Еланцев; Чекалин и Исаев, разумеется, тоже могли задавать вопросы — если понадобится.

Соловьеву было 37 лет, таксистом работает девятый год. По своему почину для чего-то добавил, что — отличник соревнования, а фотография его вот уже второй квартал находится на Доске почета. По существу же дела Соловьев показал, что сильный удар в левый борт машины он ощутил в тот момент, когда остановился у тротуара, чтобы взять пассажирку. Было это на привокзальной площади. Время? Ноль часов пятнадцать минут. Это — точно? Точнее быть не может: в момент удара машинально взглянул на вокзальные часы. А дальше? Что было дальше?

— Дальше, значит, было так. Хотел выйти из машины. Нет, не тут-то было. Заклинило дверь! Мою, водительскую. Вылез через правую дверь. Выскакиваю! Вижу: наша же таксопарковая машина — «47–47», чуть впереди. Водитель ее рядом стоит. Я к нему: ты что, ёксель-моксель, слеподырый? Или с пьяных глаз? Надо же — прямехонько своей правой фарой мне в дверь саданул!

— А он что? — спросил Еланцев.

— Молчит, чего! Что в его положении скажешь? Тут набежали ребята-таксисты. Слышу, кто-то спрашивает его: ты что, с нового набора? Ага, говорит, с нового. Я ему: давай права. Сейчас, отвечает. И в свою машину. Выносит права, я их в карман себе (техталон вернул, конечно, на кой он мне!), сунул права в карман, вот в этот, нагрудный, и соображаю, что дальше делать. Ясное дело, с линии надо сходить: аварийная машина. Через дверь пассажира влез назад в машину, завел, все вроде в порядке. Включаю первую передачу, а она не включается. Повело, значит, сцепление от удара. Ну, попросил Арсеньева, бывший напарник мой, — он тоже тут был — отбуксировал меня в парк.

— Опишите, пожалуйста, человека, который, как вы считаете, был за рулем машины «47–47».

— Высокий парень. Лет двадцати. Красивый, я бы сказал. Не худой, не толстый — все в меру. Волосы? Светлые. Нет, без головного убора он был, точно. Темная куртка. Наверно, нейлоновая. Шарф? Не заметил. Что меня удивило — в правой руке снятые перчатки. Я еще подумал: во пижон, водить не умеет, а туда же, перчатки.

— Если встретите его — узнаете?

— Еще бы. На всю жизнь запомнил!

— В права, которые он отдал вам, не заглянули?

— Нет. Вроде ни к чему показалось.

— Может, случайно, фамилию спросили, имя?

— Нет. Если бы я сомневался — тогда б…

— Не показалось ли вам что-нибудь в его поведении странным, подозрительным?

— Н-нет.

— Был он спокоен, взволнован? Суетился, заискивал? Что говорил?

— Все больше молчал. Только то и сказал, что — новенький. И права молча мне отдал, не пререкался.

— Это вас не удивило: что без пререканий? Вроде так и надо.

— Нет, не удивило. А что? Я бы тоже слова поперек не сказал. Виноват — на права, получай. Такой порядок, чего ж на рожон лезть?

— Какой порядок? — поинтересовался Чекалин; в общем-то ничего худого он не имел в виду, единственно был движим искренним желанием уточнить непонятное. Но этот такой простой, к тому же и сугубо попутный вопрос отчего-то угнетающе вдруг подействовал на Соловьева.

— Вопрос понял, — хмуро откликнулся он.

И, наперекор логике (понял вопрос — так отвечай, чего ж проще?), сразу замкнулся, от недавней бойкой словоохотливости- ни следа. Чекалин уже и пожалел, что так некстати нарушил плавное течение допроса. Тем более что и секундной этой паузы было достаточно, чтобы догадаться, чем вызвано замешательство. Сам того не желая, своим опрометчиво вырвавшимся замечанием Соловьев невольно выдал тот прочно установившийся в таксопарке скверный порядок, при котором водители такси в случае дорожно-транспортного происшествия стараются всеми правдами и неправдами обходиться без ГАИ. Второй раз уж нынче Чекалин сталкивается с этой проблемой…

— Вопрос понял! — как бы перешагнув незримый порог, решительно повторил теперь Соловьев. — В суматохе я как-то забыл про ГАИ. Так что тут, конечно, я виноват…

Ну еще бы не виноват, усмехнулся в душе Чекалин. Разве мог «отличник соревнования» Соловьев (не для такого ли, кстати, случая и аттестовал себя так Соловьев давеча?) бросить тень на свою «фирму» — лучше уж собою на минутку пожертвовать. Однако заострять на этом вопрос Чекалин сейчас не стал.

— Я так понял из вашего рассказа, — вновь взял допрос в свои руки Еланцев, — что водительские права он вынес вам из машины. Где они там находились, не заметили?

— Понятие не имею. Как-то не задумался даже. Да, вы спрашивали, я тогда не ответил, отвлекся. Он спокойно вел себя, очень спокойно. Не суетился, не лебезил. Я бы даже сказал — с достоинством вел себя.

— Вы, вероятно, знаете уже, — сказал Еланцев, — что Щербанев, водитель такси «47–47», убит.

— Да. Иначе зачем бы мне здесь быть?

— Скажите, вам не приходило в голову, что этот парень, блондин, возможно, убийца Щербанева?

— Конечно, приходило.

— Моя мысль вот какая, — сказал Еланцев. — В момент аварии вы еще не знали, что совершено убийство.

— Понятия не имел.

— Но теперь, спустя время, уже зная, кем, быть может, является Блондин, — можете ли вы и теперь утверждать, что в его поведении не было ничего подозрительного, странного, что могло бы привлечь к себе внимание? Подумайте, не спешите с ответом. Это очень важно.

Соловьев думал довольно долго, со всей добросовестностью, на какую, видимо, был способен. Тем убедительнее прозвучал его ответ:

— Нет, он вел себя совершенно естественно. Он, парень этот, сделал одну вещь. Если б не это, я, может, чего и заподозрил бы. Понимаете, он не только права мне отдал — еще водку, две бутылки.

— Ну? — явно не понял его мысль Еланцев.

— Так мог поступить только таксист. Я хочу сказать — случайный человек, не таксист, так не поступил бы. Поэтому у меня и в мыслях не ворохнулось, что тут что-то не так. Я вижу, вы меня не понимаете?

— Признаться, не очень, — сказал Еланцев. — Какая, простите, связь между водкой и таксистом?

— Таксисты, когда работают поздно вечером или ночью, частенько возят с собой водку.

— Зачем?

Соловьев пожал плечами, после паузы объяснил нехотя:

— Зачем! Для продажи, ясно же… Магазины уже не торгуют водкой. В рестораны не пробьешься, да после ноля и они на замке. Ну, стало быть, одна у выпивох надежда — на таксистов. — Принужденно рассмеялся: — Двойные деньги — и все дела!

— То есть вы хотите сказать, — педантично подвел черту Еланцев, — что Блондин повел себя в данном эпизоде так, как мог бы повести себя лишь бывалый таксист.

— Да, бывалый.

— Вот видите. А он был новичком. Как увязать одно с другим?

— Да очень просто. — Соловьев заговорил даже с какой-то горячностью: — Новичок не новичок — это сейчас можно на весах качать. Особенно когда уже знаешь, что к чему. А тогда для меня главное было — хоть на личность и незнаком, а свой брат-таксист.

— Что ж, логично, — согласился с ним наконец Еланцев. И тотчас принялся исследовать новый, ранее не фигурировавший в деле факт, — с водкой. — Откуда, по вашему мнению, у него могли бы взяться эти две бутылки? Свои?..

— Точно я, конечно, не знаю. Но мне кажется, в машине они были. У Щербанева, значит.

— Где обычно держат водку?

— Обычно? — Соловьев неожиданно усмехнулся: — Я вам не скажу за всю Одессу, вся Одесса слишком велика… — Прибавил жестко, с некоторым вызовом: — Лично я, если интересно, держу в хозяйственной сумке под своим сиденьем! — И не отвел глаз, спокойно выдержал пристальный удивленный взгляд Еланцева.

Ай да Соловьев, недурен мужик, себя ведь, шоферюга-«отличник», не пожалел ради истины! Чекалин с живым интересом, даже и симпатией, смотрел на него. Право, не хотелось сейчас стыдить да совестить его…

Итак, возникло новое обстоятельство — водка. Две бутылки, которые Блондин отдал Соловьеву: для задабривания ли пострадавшего, как аванс, что ли, в счет компенсации за нанесенный ущерб, или же просто как дань определенной традиции, шут его знает. Вслух об этом не говорили даже после того, как Соловьев покинул уже кабинет, но Чекалин почти не сомневался, что не у него одного заняла свое место мысль о том, чья это водка — убитого Щербанева или, напротив, того, кто убил его; наверняка Еланцев и Исаев тоже отложили это у себя в сознании. Хотя и неизвестно, имеет ли этот факт значение для следствия, возможно, просто сторонний пустяк, копейки не стоит, но ведь в равной степени не исключено, что именно водка (скажем, стремление Блондина любой ценой завладеть ею) сыграла свою зловещую роль в случившемся. Чекалин надеялся, что таксисты (их предстояло допросить сейчас) помогут разобраться во всем этом.

7

Исаев, на правах хозяина кабинета, вызывал из приемной одного таксиста за другим. Всего их было шесть, включая Соловьева. Подумать лишь: шесть очевидцев — пусть не самого преступления (такое вообще едва ли возможно было бы в данном случае), пусть очевидцы только аварии, последовавшей, видимо, вскоре после убийства, но и это «только» поистине дорогого стоило: шесть человек, которые видели подозреваемого в убийстве, разговаривали с ним, и не мимолетно видели, а на протяжении, по крайней мере, четверти часа. Право, Чекалину трудно было припомнить другой такой случай, когда везло бы так неправдоподобно. Удивительно было даже вспомнить сейчас, как ярился он какой-нибудь час назад на гаишника Силкова, видевшего Блондина, но умудрившегося ничего не разглядеть. А тут — нежданно-негаданно — вон сколько свидетелей разом!

У юристов в ходу присловье: «Лжет, как свидетель». Чекалину всегда претила эта лихая формула, хотя в основе ее лежала вроде бы и верная посылка. Да, действительно: каждый видит по-своему. Можно даже прибавить: каждый и помнит по-своему. Ну и что с того? Разве это вранье? Не вернее ли здесь говорить об ограниченности человеческого восприятия? Или — еще точнее — об особенности, индивидуальности восприятия? Тут все дело в том (уж это-то истина несомненна), что один человек, как бы ни старался, едва ли в состоянии верно воссоздать всю картину происходившего на его глазах. Но если несколько очевидцев свидетельствуют об одном и том же — тут уже появляется реальная возможность приблизиться к истинной картине.

Строго говоря, таксисты рассказывали все же не об одном и том же. Они не одновременно съехались к месту, где столкнулись машины, — откуда быть совершенно схожим показаниям? Но это, пожалуй, и хорошо было — довольно четко прослеживалось развитие событий… Официальный протокол допроса вел, разумеется, Еланцев, — такова уж следовательская планида. Чекалин же в это время делал для памяти пометки у себя в блокноте, отмечая, главным образом, новые подробности…

— …Можно сказать, на моих глазах все и случилось! Иду на своей «лайбе» встречным курсом. Вдруг слышу: на другой стороне — бах-тарарах! Ну, понятное дело, прижимаюсь к тротуару, по тормозам — к ним бегу через дорогу. Век такого чуда не видел! «47–47» следом ведь за Соловьевым шла, следом. Ну ладно бы в бампер ему врезалась, в багажник — обычное дело. Но чтобы левую переднюю дверцу достать… Специально если стараться — и то не получится. А у этого — у Блондина, значит, — очень даже хорошо вышло! Когда я подбежал, оба рядом уже стоят — Соловьев и Блондин. Понятное дело, разговаривают крупно.

— Я вас попрошу, свидетель Зуйков, пожалуйста, поподробнее, — попросил Еланцев. — Кто говорил, что говорил.

— Ну что в таких случаях говорят! Соловьев криком кричит: ослеп, что ли, или зенки залил? А тот, Блондин, молчит. Стоит белый как мел — и молчит. Мне даже немного жалко его стало. Эх ты, говорю ему, небось первый день выехал? Кивает головой: первый, мол, точно. Мне понравилось тогда, как он ведет себя. Культурно. Другой бы кто — хоть и виноват, а все равно орал бы, что не он правила нарушил…

— Внешность Блондина. Может, что-нибудь особенное бросилось в глаза?

— Нет.

— Опознать сумеете?

— Это — да! Хоть днем, хоть ночью!

— Поздний час ведь был.

— Вы что — вокзальную площадь не знаете? Светло, как днем. Крептоновые, что ли, лампы…

— …У нас, таксистов, так: у кого что случится — все равно как собственная твоя беда. Без разницы. Потому и остановился. Да разве я только? Ни один не проскочил, кто там был. Так? Братство, как, доложу вам, на фронте.

— Об аварийщике, свидетель Путко, что скажете?

— Подлец он распоследний — вот что я скажу!

— Пожалуйста, опишите его. Рост, внешность, одежда.

— Моего роста. 180 сантиметров, чуть больше, чуть меньше. Волосы белые. И сам — белолицый. Худой. Нет, худощавый, так правильней. На подбородке ямочка.

— Красивый?

— Шут их, нынешних, знает. Не понимаю ни шиша в ихней красоте — что у хлопцев, что у девчат. По мне, так мозгляк он, сморчок — больше никто.

— Расскажите, Путко, что вы увидели на месте аварии?

— Ну что! Аварию, значит, и увидел. Перво-наперво удивился: как это догоняючи можно в бок врезаться? Спрашиваю у артиста этого: ты что — с нового набора? Да, кивает головой, с нового.

— Простите, Путко, я хочу уточнить. Вы уверены, что именно вы спросили у него насчет того, не новенький ли он, а не кто-нибудь другой? Водитель Зуйков, например.

— Нет, Зуйкова я вообще не видел там. Но может, просто не заметил. А спросил я — тут вы не сомневайтесь, товарищи.

— И еще. Он кивком подтвердил, что с нового набора? Или — сказал это?

— Одну минутку… Ага, так. И кивнул, и сказал. То и другое, значит.

— Голос. Не привлек ли он чем-нибудь вашего внимания?

— Нет, не усек. Да и то: одно только слово, считай, он и сказал…

— …Соловьев говорит ему… ну, этому… давай, говорит, права. Сейчас, отвечает. И полез к себе в машину. Я еще подумал: ну, салага, нет чтобы при себе документы носить!

— Скажите, свидетель Арсеньев, он дверцу закрыл за собой, когда в машину влез?

— Не обратил внимания.

— Он скоро вышел из машины?

— В том-то и дело, что нет! Тогда я… Стоп! Дверца была не захлопнута, а только прикрыта! Я приоткрыл ее, вижу — там пассажир у него на правом сиденье впереди, так он у него, у пассажира, показалось, за пазухой шарит. Ты что, говорю, совсем от страха опупел? По чужим карманам шаришь? А он: да кореш это мой, в доску пьян! Водка у него должна быть. Я ему, с подковыркой такой: свою, герой, надо иметь! Он вроде как со смешком: добавок не помешает! Ну я и отстал. А в мыслях: хоть и салага, а дело говорит, тут и правда больша-а-я поллитра нужна, чтобы по-мирному ему с Соловьевым разойтись. Когда он вышел, в руках у него права были и две бутылки с водкой. Все это он и отдал Соловьеву. Соловьев отнес водку к себе в машину, потом вернулся, сказал тому парню: завтра с утра чтоб как штык в парке был, подобьем бабки. Потом влез в машину — через правую дверку, левую, видно, заклинило. Движок сразу у него заработал, но Соловьев кричит мне: скорости не включаются, отжимной подшипник, видать, заело. Ну, я его взял на буксир, оттаранил в таксопарк.

— …Я спрашиваю у парня: чего это он, пассажир твой, не шевелится? Посмотри — жив ли? А то, может, черепушку расколол от удара… Не скажу, правда, чтобы очень уж серьезно говорил все это. Так, треп без никакого такого умысла. Знаете, как это бывает? Болтаешь, лишь бы болтать. Если бы действительно что заподозрил — разве бы заговорил об этом вслух. Я почему, товарищи, так подробно на этом останавливаюсь? Чтобы у вас не сложилось превратное представление, будто я с самого начала обо всем догадался. Поэтому когда он сказал мне, тоже с улыбочкой (нет, насчет улыбочки мне могло и показаться), — ерунда, дескать, я его и взял чуть живого, на ногах не стоял, пьянь несчастная, — когда он сказал мне это, я сразу к нему сочувствием проникся. Даже и симпатией, чего греха таить. Подумал еще: славный малый, не жлоб какой. Сказал ему: не дрейфь, парень, дальше таксопарка дело не пойдет. Рублей в сто тебе обойдется, всего и де- лов…

— А в связи с чем, свидетель Данилин, разговор у вас такой был? Насчет того — жив ли пассажир? Какой повод? Вы что, видели пассажира?

— Видел.

— Каким образом?

— Блондин — после того, как Соловьева на буксире поволокли — сел в свою машину, а она не заводится. Тогда я ему говорю: капот открой, я гляну, что там с карбюратором. Жду — не отскакивает крышка капота. Что такое? Ты что, спрашиваю. Молчит. Я так понял — в шоке он, память отшибло. Сунулся внутрь, дернул за крючок. Тут как раз пассажир мне на глаза попался. После этого разговор и зашел о нем. О черепушке и прочем.

— Какие-нибудь особенности Блондина. Что-нибудь такое, что обращало бы на себя внимание.

— Улыбка! Очень обаятельная улыбка. Я бы так сказал — сдержанная улыбка умного человека. Как водится в подобных случаях, немного застенчивая. Я не знаю — понятно ли я изъясняюсь? И — нужно ли вам то, о чем я говорю?

— Нужно, — заверил его Еланцев, — очень нужно. Продолжайте, пожалуйста. Итак, он производит впечатление интеллигентного человека? Вы это хотели сказать?

— Что же, пожалуй. Если под интеллигентностью понимать не просто и не только высокий уровень образованности, как это иногда у нас бывает. Но главное не это. Я, кажется, лишь сейчас нащупал, что здесь главное. Знаете, теперь на многих лицах — я парней имею в виду — эдакий налет не то вульгарности, не то бывалости. Цинизм как первейшая добродетель. Иногда это существо человека, чаще — поза. Так вот у Блондина ничего этого нет. Даже и теперь, в общем-то понимая, что он такое в действительности, я не могу сказать иное…

— А что с машиной было? Почему не заводилась?

— Тяга карбюратора высокочила из гнезда. От удара, я думаю. Ну, втолкнул проволоку в гнездо, затянул болтик потуже — клапаночки сразу и зацокали.

— В котором часу все это произошло?

— Авария? Не знаю. Я позже подъехал.

— Когда?

— После ноля.

— Поточнее бы.

— До половины первого, конечно. Потому как я все время в голове держал — к московскому пассажирскому поспеть бы. Не опоздал. А он в ноль тридцать прибывает…

— …Движения у него какие-то странные были… скованные, что ли. Замедленные как бы. Очень-очень старательные. Такое бывает у крепко пьяного человека, когда он хочет казаться трезвым.

— Вы полагаете, свидетель Вершинин, он был пьяный?

— Не обязательно. Может быть, просто сильно взволнован был.

— Взволнован?..

— А что? Волнение ведь по-разному проявляется. Одни чуть не в истерику впадают. Другие, наоборот, сжимаются, стараются вида не показать.

— Да, возможно, вы правы.

— Все же пьяный, пожалуй…

— С ума сойти — дважды, дважды его могли ведь задержать! — Это Исаев. Это его так долго сдерживаемая эмоциональность прорвалась наконец. — Просто невероятное какое-то везение. Уж не заколдован ли он?

— Можно и по-другому повернуть, — поумерил несколько его пыл Чекалин. — Я бы не сказал, что ему очень уж везло. И впрямь, дважды могли задержать! По меньшей мере, дважды. Часто ли такое случается?

— Да, — в задумчивости заключил Еланцев. — С какого бока тут ни посмотри — загадочная история. Столько, кажется, знаем о нем, закрою глаза — прямо как живого вижу, а что проку? При такой массе сведений мы ведь даже отдаленно не представляем себе ни мотивов преступления, ни того, где оно совершено, ни личности убийцы. Как тут выйдешь на след? Страшно даже представить себе, какой гигантский невод предстоит забросить.

— Прибавь: и с какой, вдобавок, мелкой ячеей! — вклинился в его невеселую тираду Исаев, придав своей безусловно справедливой реплике нескрываемый иронический оттенок. — Знаешь, Павел Петрович, какой девиз я выбрал бы для угрозыска? Глаза страшатся, а руки — делают. В иных случаях, приступая к розыску, мы и вовсе ничего не знаем.

— Стоп, — сказал Чекалин. — Вы еще, друзья, объясните друг дружке, что наказание — неотвратимо, а преступность, как таковая, является наследием проклятого прошлого. Очень плодотворная дискуссия! Приступим к делу… Возможные версии?

— Я тут набросал, — сказал Исаев и протянул листок с отпечатанным на машинке текстом.

Чекалин прочитал эти несколько строк вслух. Все то самое, что и Чекалину давеча приходило на ум. То, что, вероятно, придумал бы любой здравомыслящий человек. Собственно, так всегда и бывает, когда мало что известно: множество версий, среди которых, может быть, нет ни одной истинной. В качестве мотивов преступления у Исаева фигурировали угон машины, ограбление таксиста, драка. Чекалин добавил:

— Еще месть.

— Годится, — согласился Исаев.

Далее следовала разработка возможных субъектов преступления. Тут тоже практически было полное совпадение с тем, что наметил Чекалин: кто-либо из знакомых убитого, хулиганье, психический больной. Метод оперативно-розыскной деятельности, собственно, вытекал из этих наметок: подготовить ориентировку со словесным портретом подозреваемого, изготовить его рисованный композиционный портрет, то и другое широко распространить среди работников милиции и, по мере необходимости, среди населения; установить круг родных и знакомых убитого; проверить лиц, осужденных сего числа на 15 суток за мелкое хулиганство; установить, не было ли случаев побега больных из психиатрической клиники.

Эти и другие такого же рода мероприятия, слов нет, были совершенно необходимы; при всей их элементарности и очевидности именно их неукоснительное выполнение чаще, всего приводит к успеху, но одновременно никак нельзя обойтись и без «конкретики» — всего того, что непосредственно связано с данным делом. Вот почему Чекалин очень порадовался, когда увидел в плане такой пункт: «Выявить таксистов, которые встречали на линии в ночь преступления машину «47–47», составить примерную схему передвижения этой машины по городу». Да, подумал Чекалин, что чрезвычайно важно, ибо, в случае удачи, поможет установить, пусть грубо, район, где совершено убийство. Чекалин предложил еще вписать в план поручение установить, где Блондин сошел с троллейбуса, возможно, он живет где-то поблизости от этого места. Если учесть, что сел он на конечной остановке и в такое время (около 6.30 утра), когда пассажиров немного, не исключено, что кто-нибудь и заметил его — водитель троллейбуса, пассажиры. Допечатав этот пункт на машинке, Исаев сказал, что водителя троллейбуса он поищет сам, а что до пассажиров, то он предлагает ежедневно выделять трехчетырех человек для обследования всех троллейбусов, отходящих от поста ГАИ в промежутке от шести до семи часов утра; наша жизнь посменная — скороее всего, в это время едут одни и те же люди.

— Начать надо завтра же, — сказал Чекалин.

— Я распоряжусь, — пообещал Исаев.

— По домам? — предложил Еланцев.

Чекалин взглянул на часы: было начало второго ночи.

— Да уж пора!

8

Как ни рано пришел Чекалин в райотдел (еще и восьми утра не было), а Исаев уже сидел в кабинете за своим столом. Сразу радостную весть сообщил:

— Все-таки нашел я водителя того троллейбуса! Самохин его фамилия. Так вот, засек он нашего Блондина…

— Наш ли?

— Наш, наш! Очень похожее описание дает: рост, куртка, непокрытая голова. Пассажиров было мало, человек пять, говорит. Отправление от поста ГАИ, кстати, было в 6.35 утра… Человек пять. А этот, говорит, очень уж выделялся. Дрожал как цуцик. Руками плечи даже обхватил. По его, водителя Самохина, понятиям, так можно промерзнуть, только если очень долго быть на холоде. Самохин еще подумал: не из дому ведь парень, где его, дьявола, носило?

— Да, — сказал Чекалин. — Это уже похоже на дело.

— А вот главного — где сошел Блондин, — этого он не заметил.

— Даже приблизительно?

— Нет, тут глухо. Через пару остановок, объясняет, полным-нолна коробочка стала. Не до того, мол, чтобы следить, кто заходит да выходит.

— А что пассажиры? Их удалось выявить?

— Нет. И что странно — ни один из сегодняшних пассажиров вчера не уезжал на троллейбусе в промежутке от шести до семи часов утра.

— Действительно, непонятно. Послушай, Исаев, а как же быть с посменной нашей жизнью? Отменяется?

— Нимало. Я и на завтра выделю людей для проверки троллейбуса. И на послезавтра. До тех пор, пока…

В дверь постучали.

— Можно! — крикнул Исаев.

В кабинет вошел рыхлый пожилой человек, стеснительно сказал:

— Я, собственно, по объявлению… В таксопарке висело… Насчет убийства Щербанева… Мне дежурный сказал — сюда надо…

— Присаживайтесь, — сказал Исаев. — Мы вас слушаем. Только сперва, пожалуйста, назовитесь.

— Да, конечно, — еще более смущаясь, сказал пожилой человек. — Простите… Пономарев Василий Васильевич, водитель такси.

Чекалин с немалым удивлением смотрел на посетителя. Своим поведением, равно как и всем видом, тот словно опровергал укоренившееся в народе мнение, что таксистов, всех до единого, отличает особая пробой- ность натуры. Все, да не все, выходит…

— Вам что-нибудь известно об этом убийстве? — сразу к главному приступил Исаев.

— Я точно не знаю. — Пономарев совсем полинял голосом. — Но со мною вчера странная история была. Я подумал — возможно, она имеет отношение к этому страшному делу…

История была такая. Вчера днем попался Пономареву один пассажир — молодой мужчина лет двадцати пяти. Остановил машину на центральной площади, велел везти его на далекую окраину города. Рейс, что говорить, не из самых желанных — назад порожняком будешь ехать, но Пономарев беспрекословно повез его. Пассажир был крепко пьян и всю дорогу нес всякую чушь. Среди прочего было и вот что: «Счастлив твой бог, шеф! Я тут ночью одного таксера уже пришил — тебе б тоже не жить, если бы кочевряжиться стал, не повез…»

— Знаете, — сказал Пономарев, — всякого за день наслушаешься. Я такие вещи обычно мимо ушей. А тут как узнал, что Щербанева убили, — сам не свой. Чем черт не шутит, может, мой пассажир не просто болтал спьяну…

— В котором часу это было? — спросил Исаев.

— Днем. От двенадцати до часу.

— Не позже?

— Нет. В час с минутами я уже обедал в кафе «Огонек».

Исаев обменялся с Чекалиным вопросительным взглядом. Они явно об одном думали: пьяный пассажир говорил об убийстве раньше, чем об этом стало известно в милиции. Что за этим — просто кабацкий кураж пьяного дурака, пустая выдумка, так затейливо совпавшая с правдой, или же точное знание им того, о чем говорил?

Чекалин спросил:

— Каков он из себя, этот «пришивальщик»?

— Плотный. Физиономия — наглая, бандитская.

— Какое-нибудь оружие видели у него — холодное, огнестрельное?

— Нет.

— Высокий?

— Среднего роста.

— Брюнет, блондин, шатен?

— Темной масти. Пожалуй, это «шатен» называется.

— Простите, Василий Васильевич, — сказал Исаев, — мне все-таки непонятно, с чего это он вдруг стращать вас стал? Может, вы отказывались его везти?

— Нет, ни слова ему поперек не сказал. Да и не стращал он — скорее хвастал.

— Вы помните место, куда его отвезли?

— Да. Липовая аллея, около магазина двухэтажный серый дом. Мне показалось, что он там живет. Шел, как к себе домой.

— Скажите, а как он расплатился с вами? Я имею в виду — не хотел ли улизнуть, не рассчитавшись?

— Нет. Как сказал: «Стоп, шеф!», так сразу и отдал мне трояк.

— Столько накрутило?

— Чуть меньше. Копеек на тридцать.

— Что-нибудь сказал напоследок?

— Нет, — покачал головой таксист. — Захлопнул дверцу и пошагал к дому. — Затем сказал, словно бы извинялся: — Наверно, зря я вас побеспокоил…

— Нет, что вы, — заверил его Исаев. — То, что вы рассказали, может оказаться очень полезным. У вас есть время?

— Я сегодня выходной.

— Вот вам бумага. Запишите, пожалуйста, в приемной свой рассказ. Самый факт: когда и что пассажир сказал вам.

Когда таксист вышел, Чекалин сказал Исаеву:

— Поручи участковому — пусть осторожно разведает.

— Полагаешь, не тот?

— Типичный горлопан. Если б что знал, а уж тем более если бы его рук было дело — можешь не сомневаться, помалкивал бы, тише воды сидел.

— А если поправку на пьяное состояние сделать? Что у трезвого на уме, то у пьяного…

— М-м, сомнительно…

— Послушай, Чекалин, а если бы это Блондин был, — интересно, ты так же спокойно вел бы себя?

— Ловко! Под седьмое ребро!.. Ты прав, старик, в нашем положении ничем пренебрегать нельзя. И уж тем наипаче — упираться лбом в одну-единственную версию. Так что, будь друг…

— Можешь не договаривать! Предложил на свою голову!..

Чекалин, будто ничего такого не заметил, сказал деловито:

— Да, пожалуйста, съезди-ка на Липовую. И Пономарева прихвати, благо у него выходной сегодня.

— Художник вызван на двенадцать, Николаев, — напомнил Исаев и стал надевать пальто.

— Я займусь им, — сказал Чекалин. Тут же спросил бегло: — Пистолет при себе?

— Да, — закрывая за собой дверь, так же без нажима ответил Исаев.

Чекалин был доволен тем, что вызван именно Николаев. Руку этого художника он хорошо знал, не раз приходилось прибегать к его помощи. Чекалина неизменно приводило в изумление, как это Николаеву удается, не зная человека в лицо, достигать столь поразительного сходства. Точно с натуры рисовал! Куда там фотороботу, просто никакого сравнения…

С помощью фоторобота усилиями очевидцев устанавливается, с большим или меньшим приближением, тип лица человека, особенности его внешности: нос, уши, лоб, все прочее — на любой манер, выбирай только. Конечно, и это уже немало. Но и не слишком много. Вся беда в том, что фоторобот не схватывает индивидуальные, только этому лицу присущие черты. Такое, как показал опыт, под силу лишь художнику. Основываясь на фотороботе, но и учитывая одновременно подсказки свидетелей, он превращает усредненное, как бы безличное изображение, в живое и, главное, совершенно определенное лицо. Созданный художником композиционный портрет такого рода немного облегчает поиск преступника. Потому-то, кстати, и Еланцев, верный своему правилу лично участвовать в главнейших розыскных действиях, подъехал как раз к двенадцати.

Чекалин тотчас позвонил дежурному, велел всех/кто явился или явится для составления композиционного портрета, проводить в красный уголок, а когда придет художник, дать знать сюда, в кабинет Исаева. Имелось в виду, что оба они, Чекалин с Еланцевым, будут присутствовать при составлении портрета. Им и в голову не могло прийти, что очень скоро, через несколько минут, их планы круто переменятся, что от этого важного, в их делах, дела их отвлечет дело еще более важное…

9

Когда этот худощавый, средних лет человек, переступив порог кабинета, сказал, что он таксист, ч, то его фамилия Зарубин и что он видел машину «47–47», Чекалин почему-то решил, что речь идет об аварии на привокзальной площади. Собственно, так оно поначалу и вышло: именно об этом с ходу и принялся рае-

Сказывать Зарубин, хотя, как выяснилось в ту же минуту, самой аварии он не видел, приехал уже, так сказать, к шапочному разбору. К сожалению, ничего нового — по сравнению с показаниями остальных шоферов — г- сообщено им не было…

Как вдруг, когда уже казалось, что круг сведений, касающихся машины и происшествия на привокзальной площади, которыми располагал Зарубин, полностью исчерпан им, да чуть ли не в тот самый момент, когда Чекалин собрался было поблагодарить его за помощь и попрощаться с ним, тут-то Зарубин возьми и обмолвись об этом; просто упомянул — вскользь, как о чем-то едва ли заслуживающем внимания, словно заранее извинялся за то, что отнимает время всякими пустяками. Тем не менее это-то сейчас и было главное — оказывается, Зарубин еще до аварии, примерно минут за двадцать, встретил на линии машину «47–47»… страх подумать, но вполне могло и так повернуться, что он так бы и ушел, даже не упомянув о самом главном…

Позвонил дежурный, сообщил, что художник и свидетели уже собрались в красном уголке. Чекалин тут же перезвонил Сычеву, молодому оперативнику, попросил его поруководить составлением композиционного портрета.

— Вы сказали, — напомнил Зарубину Еланцев, — что еще до аварии встречали в городе машину «47–47». Нас интересует все, что касается первой встречи. Когда, где, при каких обстоятельствах?

Зарубин был идеальный свидетель. Едва понял, что именно от него требуется, так сразу же, не дожидаясь наводящих вопросов, стал выкладывать все, что знал, — по счастью, без особого разбора, стараясь не пропустить ни одной мало-мальской подробности, как бы предоставляя своим слушателям возможность самим уж отбирать то, что им нужно.

— Значит, так, — издалека взял разбег Зарубин, — подобрал я пассажирку на Березовой улице. Молодая, интересная. Меха, духи дорогие. Ей на Печорскую надо было. Туда, знаете, наверно, можно через центр, а можно и покороче, через морской порт. И покороче, и без светофоров, без гаишников — можно, значит, поднажать, за дозволенную скорость выйти. А что? Нашему брату прохлаждаться некогда, только скоростенка нас и кормит… Потом-то я пожалел, что эту дорогу выбрал. Там, не доезжая порта, если знаете, переезд железнодорожный есть. Ветка в порт. Так вот: хочешь как лучше, а получается… Шлагбаум, как на грех! На обычной линии как? Пройдет состав — сразу шлагбаум вверх. А здесь, у порта, можно прилично подзагореть, пока маневровый паровоз взад-вперед не накатается. Ну, мука! Но нет, бог на свете, наверное, есть все-таки: и пяти минут не прошло — дорога открыта. Только по радио отбили Кремлевские куранты — ноль-ноль часов ноль-ноль минут — тут аккурат, как будто одного этого дожидался, шлагбаум и задрался колодезным журавлем. Но дело не в том — главное, я не один перед шлагбаумом маялся. Передо мной еще одно такси в мышеловку эту попало. Как раз «47–47»…

— Номер запомнили, — попутно уточнил Чекалин, — потому что — заметный?

— Может, и поэтому. А может, делать больше было нечего. Но вообще у нас, шоферов, привычка такая. Идет, к примеру, навстречу машина. Нормальный человек на водителя посмотрит — лицо там, одежда, а шофер — на номер машины. А что? Номер многое скажет. Частная или государственная. Новая или старая. И так далее. Нет, без цели смотришь на этот номер. Машинально. Хотел бы по-другому, а не можешь. При вычка. А тут тем более: пять минут перед глазами — как не заметить, не запомнить?

— Я отвлек вас, простите, — сказал Чекалин, — Итак, открылся шлагбаум…

— Открылся — мы и поехали. Впереди «47–47», я следом. На той машине пассажиров нет, только водитель. Нет, тут вы не сомневайтесь, товарищи. Я шел за ним впритирку, ближний свет у меня — отлично видно, сколько человек в салоне. Получше, чем днем, пожалуй. Потому что на просвет. До порта метров двести было. Я решил после порта обогнать того водителя, уж больно медленно он телепался; верно, подумал я, пассажира какого проворонить боится. Около автобусного павильона он дал правый сигнал поворота — на остановку, значит. Там какой-то мужчина был. Я обошел «47–47» слева и газанул дальше. На Печорской сошла моя пассажирка. Я поехал к вокзалу. По пути, около парка культуры, подобрал моремана одного, высадил его у ресторана «Сатурн». А на вокзальной площади эту самую сцену увидел: стоит «47–47», а вокруг наши ребята колдуют, машину завести хотят. Я спросил, в чем дело. Мне сказали: наезд был, авария.

— А что, водитель машины «47–47» — знаком вам был? — спросил Еланцев.

— Нет, впервые его видел. Длинный фитиль такой.

— Вас это не удивило — что незнакомый?

— Нет. У нас в парке много новичков.

— Скажите, там, у переезда, кто, по вашему мнению, был за рулем машины? Вернее — мог быть. Не этот ли высокий парень?

— Ну, нет, — ненадолго задумавшись, сказал Зарубин. — За рулем был другой человек. Гораздо ниже того фитиля.

— Скажите, свидетель Зарубин, вам это пришло в голову — ну, то, что за рулем был кто-то невысокий, — тогда, на вокзальной площади, или сейчас?

— Конечно, сейчас. Тогда я ни о чем таком не подозревал ведь!

— Может быть, в этом все дело? — совсем необидно сказал Еланцев. — В том, что сейчас вы «подозреваете», и оттого вам стало казаться, будто за рулем был кто-то пониже того парня?

— Нет, просто теперь, — Зарубин подчеркнул это слово — «теперь», — я постарался получше представить себе, как было дело. За рулем — точно! — сидел невысокий человек.

Вы знали убитого Щербанева? — спросил Еланцев.

— Да. Он был невысокий.

— То есть ваша мысль такова, что у железнодорожного переезда за рулем был Щербанев?

— Ну, наверняка этого я сказать не могу. Я ведь не видел лица водителя. Но им вполне мог быть и Щербанев. Да, кстати, — усмехнулся вдруг Зарубин, — если бы я хотел подыграть вам, то за рулем у меня оказался бы именно что фитиль… Мы ведь считаем, что он убийца.

— Да, пожалуй, вы правы, — сказал Еланцев и сразу перешел к другому: — Сколько времени, учитывая ваш маршрут, вы могли затратить на то, чтобы доехать от порта до вокзала?

— Минут двадцать. Навряд ли больше. Тем более по ночному времени, когда город пустой.

Чекалин прикинул мысленно: верно, минут двадцать; около того,

— Парня этого высокого хорошо запомнили? — спросил он.

— Не так чтобы очень. Ни к чему было. Но узнать смогу.

Еланцев приступил к оформлению протокола. Да, подумал Чекалин, что-что, а уж этот протокол надо записать с предельной тщательностью. Сам Зарубин, видимо, и понятия не имеет, сколь высока цена его показаний. Пока что он ведь единственный из свидетелей, кто хоть немного помог, так сказать, сориентировать убийство Щербанева во времени и пространстве. Если его показания верны (сомневаться же в этом, право, не было оснований), то можно предположить, что преступление совершено в промежутке от ноля часов ровно до двадцати минут первого ночи (даже до четверти первого ночи, ибо Зарубин приехал уже после аварии) на участке от морского порта до железнодорожного вокзала (где-нибудь пять-шесть километров, сказал себе Чекалин, надо будет уточнить на месте). Логичным (или лучше, как говаривают ныне ученые — корректным) будет также предположить, что убийца сел в такси «47–47» на автобусной остановке у порта.

В дверь заглянул Аркаша Сычев, оперативник, в глазах немой вопрос: можно? Чекалин: да, заходи. Аркаша веером раскинул перед ним три рисунка. Три варианта композиционного портрета лица, которого условно нарекли Блондином. На каждом из рисунков парень был чуть другой, но не до такой степени, чтобы не понять, что на всех трех рисунках изображен один и тот же человек.

Чекалин протянул рисунки Зарубину:

— Похож?

— Почему похож? — удивился Зарубин. — Разве это не он?

— Рисунок, — объяснил Чекалин. — Художник сделал со слов свидетелей.

— Потрясающе!

— А где больше похож?

— Может быть, здесь. Нет, везде похож.

— Но ведь рисунки разные.

— Я не понимаю, в чем тут дело. Рисунки и правда отличаются, теперь я вижу, но по любому из них я скажу — он…

10

Преувеличивать значение этой поездки в порт не стоило. На чудеса Чекалин особо не рассчитывал. Весьма сомнительно, чтобы именно площадка перед воротами порта была местом совершения преступления. Если трезво смотреть на вещи, в лучшем случае возможный убийца здесь сел в такси «47–47», не более того. Стало быть, главное (а может быть, и единственное), что предстоит сделать в порту, — выявить людей, которые могли видеть Блондина в районе порта в тот момент, когда он садился в такси, или незадолго перед тем. Попутно Чекалйн собирался набросать план-схему расположения зданий на припортовой площади, чтобы потом, когда появятся свидетели, каждый из них обозначил на плане место, где находился. Про себя Чекалин подумал, что вернее было бы сказать: если появятся свидетели…

Вернулся Исаев с Липовой аллеи. Пистолет ему там не понадобился. Малый, стращавший водителя Пономарева, оказался довольно безобидным субъектом. Сам он на Липовой аллее не жил, здесь обреталась его симпатия, некая хорошо известная местному участковому Леночка, девица смазливая, но нрава не слишком спокойного. У Исаева сложилось твердое убеждение, что к убийству Щербанева малый этот — Саня Буряк — отношения не имеет. И вообще на его достаточно нечистой совести, скорей всего, никакого такого злодейства не числится. Чего ж тогда лаялся да грозился? А это у него, оказывается, такой безотказный прием: если таксист артачится, не хочет его куда везти (по причине ли того, что он, Саня Буряк, лыка не вяжет, или из- за невыгодности рейса), тут Саня, стало быть и начинает нагонять страху, выставляя себя крупным специалистом по «пришиванию» неугодных ему шоферов… В данном же случае он, по пьяному делу, несколько опередил события: настолько-то уж не сомневался, что таксист не захочет его везти, — поди, и не заметил, что тот и словом не возразил, все равно вывалил свои заготовленные впрок угрозы.

— Бич? — спросил Чекалин.

— Типичный! — подтвердил Исаев. — По образу жизни, по миропониманию. Хотя формально — работяга. Матрос на буксирном катере. Сутки работает, трое суток гуляет. В буквальном смысле. Кабаки, карты, ну и Леночка эта самая.

Катер больше всего заинтересовал Чекалина. Буксирная служба как раз располагалась в порту.

— Думаешь, это не он? — сказал Чекалин.

— Уверен, что не он.

— Уж не оттого ли такая уверенность, что он шатен, а не блондин? — с улыбкой спросил Чекалин, чуть не слово в слово повторив то, что недавно говорил сам Исаев.

— Нет, не поэтому, — сказал Исаев, как бы не заметив подковырки. — Кстати, он не шатен, а, скорее, блондин, только не очень светлый… Полное алиби. В те сутки, когда было совершено убийство, он находился на катере, была его вахта. Я заезжал в порт, благо по пути, проверил: точно. Буксир все время в работе был. Никто ни на миг не покидал борта судна. Шпикер катера клятвенно утверждает это. По-видимому, так все и было.

Чекалин рассказал о сведениях, сообщенных водителем Зарубиным.

— Я тебя понимаю, — сказал Исаев. — Предполагаемый убийца сел в такси около порта, а этот оболтус Буряк именно в порту и работает. Хотя я уверен, что он не имеет отношения к нашему делу, я опрошу всех членов команды. На катере так мало людей, что отсутствие, пусть ненадолго, даже одного человека никак не может остаться незамеченным.

— Да, — сказал Чекалин. — Это обязательно надо проверить. — Он придвинул Исаеву фотокопию композиционного портрета: — Так выглядит Блондин. — Поправил себя: — Примерно так.

— Нет, — уверенно сказал Исаев, — ничего общего с Буряком. Просто ни одной похожей черты. Совершенно другой тип лица. Как будто кто-то нарочно задался целью сделать все наоборот.

— И все же, — сказал Чекалин.

— Да: и все же, — согласился с ним Исаев.

В порт поехали вместе.

Оперативная «Волга» мчалась по запорошенным свежим снегом, принарядившимся и потому словно незнакомым улицам. Рассеянно разглядывая проносившиеся мимо дома, Чекалин думал о том, что кому-нибудь со стороны может показаться — эта поездка в порт не очень и нужна. Коли сам считаешь, что, скорее всего, убийство произошло не там, а где-то в другом месте, — чего же, дескать, тратить время на пустые хлопоты? Ну что ж, с точки зрения немедленной практической пользы, может быть, все это верно. Смешно и надеяться на то, что стоит, мол, появиться тебе в этом самом порту, как тут сразу и придет разгадка. Чекалин слишком давно служит в уголовном розыске, чтобы всерьез рассчитывать на подобную удачу.

Но при всем при этом одно он знал непреложно: когда ведешь розыск или расследование, никогда и ни чем нельзя пренебрегать: осмотр же места, так или иначе связанного с преступлением, вполне может навести и на дельную мысль. Да, ничем и никогда нельзя пренебрегать. В особенности теперь… До того, как в поле зрения появился Зарубин, в деле был полный мрак.4 Зарубин локализовал круг поиска, только теперь и появилась та конкретность, которой так не хватало. Только теперь розыскные действия обрели определенность, более или менее точную направленность. Впервые в кромешной тьме появился пусть слабенький, скорее, лишь сам себя освещающий, но все же хоть какой-то огонек. Еще это можно сравнить, наверно, со светом в конце тоннеля, крошечной точкой далеко-далеко впереди. Этого света еще недостаточно, чтобы увидеть даже своды тоннеля, но главное — уже есть цель, там, впереди, и ты хоть знаешь, в каком направлении двигаться, чтобы приблизить к себе призывный свет свободного, не стиснутого скалой пространства. Каждый шаг вперед — это новая информация, все более новая, и так до конца, пока в один прекрасный миг не обнаруживается, что преступление раскрыто. В пор1у предстояло расширить круг информации — в вечной надежде на то, что не вся она окажется никчемной. Как же было пренебречь такой возможностью?

Тут, конечно, еще один резон имелся — в сегодняшнем выезде. Часто бывает так, что самоочевидные, казалось бы, вещи каким-то образом ускользают от внимания. Нужен дополнительный толчок, некое добавочное впечатление, тот обостренный взгляд на привычное, который неизбежно возникает, когда занят раскрытием преступления, сущая подчас пустяковина какая-нибудь нужна, чтобы увидеть дело в нужном свете…

Когда «Волга» от вокзала свернула к двухъярусному мосту, Чекалин словно обрел новое зрение. Он видел то, что он видел; видел пакгаузы, длинными серыми коробками пластавшиеся по обе стороны улицы, потом — сменившие их склады вторчермета, замусоренные дворы строительных контор, желтую махину портового элеватора, плохонькие, барачного типа, строения сетевязальной мастерской, бесконечный забор, огораживающий территорию порта, — автоматически и намертво фиксировал все это с точностью, в которой, пожалуй, мог потягаться с самой чувствительной фотопленкой. Но одновременно — внутренним, что ли, взором, как писали сочинители прошлого века, — видел (впрочем, не вернее ли — осознавал?) то, чего видеть никак не мог. Он увидел то, до чего едва ли додумался бы в тиши служебного кабинета. Он догадался вдруг (хотя, понятно, тут ничего нового не было для него), что на всем пути от вокзала до порта, то есть, по крайней мере, на протяжении шести примерно километров, нет ни одного жилого дома. Такое уж это особенное место — хозяйственная часть города, промышленное его ядро. В данном случае эта особенность имеет поистине решающее значение. Тут и днем-то не встретишь случайного человека: лишь те, кто работает здесь. Что же про ночь говорить? Вряд ли Блондин составляет исключение; стало быть, он должен, непременно должен иметь какое-нибудь отношение к порту…

Около порта улица расширялась, образуя сравнительно большую площадку. В центре ее высилась стела с какой-то замысловатой морской эмблемой. Проходная была чуть в стороне. Из заметных строений — павильончик автобусной остановки, рядом, почти впритык, — газетный киоск и табачный ларек. Ближе к проходной — две будки телефона-автомата, Доска почета, монументальное бетонное сооружение с выцветшими от времени фотографиями. Были здесь еще крошечный, едва ли на десять хилых кустиков, скверик и узаконенная соответствующим дорожным знаком стоянка служебных автомашин.

На площадке было довольно многолюдно. Несколько человек толклись на автобусной остановке, группа моряков расположилась в сквере, кто-то из них выкликивал фамилии по списку. Люди шли к проходной и от проходной — обычная картина, какую можно видеть перед воротами любого предприятия. Чекалин раскрыл свой блокнот и старательно зафиксировал топографию местности.

Потом они с Исаевым пошли к проходной: портовая милиция располагалась сразу за воротами.

…Этого человека Чекалин еще издали заприметил. Что-то до странности знакомое почудилось в его лице. В подобных случаях так и тянет поздороваться, пока не сообразишь, что это, к примеру, продавщица из соседнего магазина; когда она за прилавком, почти не замечаешь ее, вот увидел н. а улице — и готов принять за добрую знакомую.

Исаев слегка толкнул под локоть, проговорил с нарочитой негромкостью:

— Тебе не кажется, что…

Да, Чекалин тоже успел сообразить, кого напоминает ему напористо шедший навстречу человек. Был он молод, во всяком случае — не больше двадцати пяти лет. Высок. Без головного убора. Светлые волосы. Лицо привлекательное. Нос прямой… Чекалин и сам не сразу заметил, что формулирует свои впечатления словами из ориентировки на Блондина. Но что поделаешь — смахивает, определенно смахивает…

— Да, пожалуй, — сказал Чекалин, ничуть не удивляясь такому сказочному совпадению; «его величество» случай еще и не такие, бывает, коленца выбрасывает…

Исаев остановился перед молодым человеком:

— Добрый день.

— Добрый день, — с едва уловимым удивлением, но довольно доброжелательно ответил парень.

— Простите, вы не могли бы уделить нам несколько минут?

— Вы не из милиции случайно? — без особого нажима поинтересовался парень, — при желании вопрос можно было принять за шутку.

— Почему вы так решили?

— Гм… Очень уж вы вежливы.

— Приходилось иметь дело? — в тон ему, почти шутливо, сказал Исаев.

Парень не остался в долгу:

— Нет, сужу исключительно по детективам.

Пока шла незатейливая эта пикировка, Чекалин все всматривался в парня. Естественно ведет себя, черт побери. Испуга ни малейшего.

— Да, — сказал Чекалин, — мы из милиции. — И предъявил свое удостоверение. — Если вас не затруднит — пройдемте, пожалуйста, вот в ту машину, побеседовать.

Парень на миг смешался, но тотчас и хмыкнул, правда:

— Интересно, а вот если б затруднило… — И, не ожидая ответа, первый двинулся к «Волге».

— Ваши документы, — попросил Чекалин (уже в машине, парень был между ним и Исаевым на заднем сиденье).

Парень достал из модной мужской сумочки со множеством карманчиков на «молниях» паспорт моряка, протянул его:

— Пожалуйста.

— Ершов Виктор Николаевич? — с полувопросительной интонацией — так уж получилось почему-то — прбчитал Чекалин.

— Да, прошу, как говорится, любить и жаловать, — все пытался шутить парень, но было заметно, что дается ему это теперь с заметной натугой.

— Где работаете? — строго спросил Чекалин, чтобы совсем уж сбить парня с легкого тона.

— Рефмеханик с «Тайфуна», — не просто без улыбок своих, но даже и с тревогой некоторой отвечал теперь парень. — Одесское пароходство. Пришли с цитрусовыми.

— Давно пришли?

— Ночью.

— Которой ночью?

— Нынешней. В три двадцать пять, если точно. Пока таможня, граница, то, сё — вот когда только удалось выбраться в порт.

— Откуда пришел ваш «Тайфун»?

— Вообще-то из Марокко. Ну, по пути и другие заходы, конечно, были. Перечислить?

— Нет, не надо. Бывали в нашем городе?

— Бессчетно раз.

— Есть знакомые?

— Знакомая.

Исаев показал парню композиционный портрет Блондина:

— Никого вам не напоминает?

— Разве что меня! Преступник?

— Возможно. Этого мы еще не знаем.

— Но вообще-то… — Парень все всматривался в рисунки. — Честно говоря, не очень все-таки похож. Я как-то привык себя по-другому воспринимать.

— Обычное дело, — сказал Чекалин. — Все мы не узнаем себя на фотографиях. Равно как и голос свой не улавливаем на магнитофоне.

— Это — точно! — отчего-то обрадовался парень.

— Но вы и правда не очень похожи, — сказал Чекалин.

— Тем Не менее вы меня все равно задержите?

— Не думаю, — сказал Чекалин. — Только выясним, когда пришел «Тайфун». И еще — действительно ли вы член его команды, простите уж. Минутное, в сущности, дело. Пойдемте.

Все трое прошли на территорию порта. «Тайфун» стоял под разгрузкой у третьего причала — недалеко было идти. И пяти минут не понадобилось, чтобы установить — в ночь убийства водителя такси Виктор Николаевич Ершов находился за много сотен миль от места преступления. Более убедительного алиби и придумать невозможно… Расстались с Виктором Ершовым почти друзьями: парень он был незлобивый, к тому же и с юмором. Пошутил напоследок:

— Весьма сожалею, что не сумел оказаться вам полезным.

Пришлось отвечать в лад ему:

— О, это уж была бы чрезмерная даже удача!

С коллегами из портовой милиции Чекалин и Исаев быстро нашли общий язык. Предстояло выяснить, кто работал в порту в ночь убийства (докеры, крановщики, охрана), проверить, нет ли среди них лиц, по приметам и композиционному портрету похожих на предполагаемого убийцу, проверить с той же целью экипажи судов, дислоцированных в порту, наконец, изучить личные дела работников порта (равно как и недавно уволившихся), сличить фотографии с композиционным портретом.

Вроде бы не так и много вопросов — всего три, но Чекалин отчетливо представлял себе, какой огромный объем работы предстоит по их выяснению. Достаточно сказать, что только судов, находившихся в ту ночь в порту, было (как тотчас подсказал кто-то) ровным счетом тридцать три, а на каждом до ста человек команды, и в час проверки какая-то часть людей непременно окажется в увольнении на берегу. Поэтому Чекалин попросил в первую очередь, притом неотложно, провести работу по двум первым заданиям. При этом подумал, что товарищам из портовой милиции с третьим заданием (проверка личных дел в отделе кадров) все равно не справиться в сколько-нибудь обозримый срок, надо будет дополнительно подключить людей.

Уходя уже, Чекалин спросил:

— Что, много ли людей бывает перед проходной после ноля часов?

Петрунин, майор, заместитель начальника портовой милиции, сказал:

— Хватает. Иногда не меньше, чем днем. Примерно в это время у ряда служб как раз пересменок. Я уточню, у кого именно.

Исаев остался в порту — чтобы уж до конца выяснить все про Буряка, того малого, который, если верить ему, единственно по дурости запугивал водителя Пономарева. Чекалин же, вернувшись к машине, велел шоферу ехать в райотдел, но, когда тот, вырулив на дорогу, уже включил левый указатель поворота, чтобы свернуть к центру, Чекалин вдруг (ему показалось, что неожиданно даже для самого себя) передумал:

— Нет, пожалуйста, на Садовую.

Нет горше обязанности, чем допрашивать близких погибшего человека. У людей горе, они не знают, как избыть свою боль, а тут кто-то, совсем-совсем посторонний, так некстати бередит незажившее, незаживающее. Если бы была хоть малейшая возможность избежать такой встречи, Чекалин, не раздумывая, обошелся бы без нее.

Но нет, сейчас другой случай. Совершенно необходимо сегодня встретиться с женой водителя Щербанева… увы, уже вдовой. Если быть честным — еще вчера следовало это сделать. Ну, вчера, положим, не до того было, ни секунды свободной просто, разве только подумать о необходимости встречи, да и то мимолетно, мгновенно. Вчера, правда, еще можно было ожидать, что эта встреча окажется ненужной. Сегодня же ясно — не обойтись. Пока что нет ни одной сколько-нибудь надежной тропки, которая вела бы к истине. Оставалось надеяться, что хоть встреча с вдовой Щербанева приоткроет завесу тайны. Так что, как ни прискорбно, а придется наведаться незваным в этот дом на Садовой, потревожить своими расспросами его обитателей.

11

Дверь открыла жена Щербанева. Была она худощава; лицо бледное, но миловидное; немного за тридцать.

Провела в комнату. Усадив Чекалина, сама тоже села — по другую сторону полированного стола. Руки ее беспрестанно были в движении: то какую-то оборку на платье поправит, то пуговку расстегнет-застегнет; только это, пожалуй, и выдавало крайнюю степень нервного ее напряжения.

— Вы не стесняйтесь, — сказала она, — спрашивайте, что вам нужно.

— Спасибо, — сказал Чекалин. — Скажите, какой у него, у Виктора, был характер — спокойный, вспыльчивый?

Задумалась на минутку.

— И то, и другое.

— Так бывает? — удивился Чекалин.

— Вообще-то он очень выдержанный. Сколько было случаев — другой бы, на его месте, на стенку давно полез от злости, а он ничего, только побелеет немного. А в другой какой раз сразу у него край терпения наступает — тут его не удержать.

— Значит, все зависит от того, с чем он столкнется, так? Если, я хочу сказать, очень заденет, тогда Вспыльчив?

— Да, так.

— Скажите, у него были враги?

— Враги? — с удивлением переспросила она. — А разве теперь у кого-нибудь есть враги? Даже если поссоришься с кем — разве это враг? Такое, по-моему, только в старых книгах бывает.

— Ну, хорошо, я по-другому спрошу. Были ли люди, от которых он ждал худого, может быть, даже боялся их?

— Нет, не знаю. Ни о чем таком он никогда не говорил.

— Он был скрытный человек? Или, наоборот, — душа нараспашку? Что на уме, то на языке.

— Это вы к тому, товарищ подполковник, не утаил ли он чего от меня? Нет, я уверена, ему просто нечего было скрывать.

— И все-таки: разговорчив, молчалив?

— Наверное, молчаливый все же.

— Не брал ли у него кто-нибудь крупную сумму денег в долг?

Повела плечом:

— Откуда им взяться — крупным-то суммам! Нет, жили мы — чего жаловаться? Как со смены — считай, рублей десять — пятнадцать в кармане. Навар за день. Ну, по-другому, если непонятно — калым, чаевые. Так что нормально жили. И одеться, взять, и поесть. Телевизор тоже вот цветной. Но чтоб запасы большие были — не получалось. Да и деньги те, что есть, на моей сберкнижке. Он принципиальный здесь был. С деньгами, говорит, хозяйка должна управляться. Моя, говорит, забота в дом принести, а остальное — моего ума дело.

Простодушие, с которым она говорила о калыме, покоробило Чекалина. Перевел разговор на другое:

— А как он к сынишке относился?

Она не удивилась вопросу, слишком уж очевидно не имевшему отношения к случившемуся несчастью, — даже обрадовалась, пожалуй. Вероятно, ей надо было выговориться.

— Хорошо относился, очень хорошо. Как увидит его — сразу будто лампу в нем зажгли, сияет весь. Андрюшка у нас ведь поздно появился. Мы уж думали — без детей останемся. А тут — Андрюшка! Ему пятый год…

— Когда Виктор ушел на работу? В тот день…

— Я не знаю. Наверно, часа в четыре. Смена у него, я знаю, с пяти часов.

— С семнадцати? — уточнил Чекалин.

— Да, с семнадцати. Я пришла с работы в половине седьмого, — я тут недалеко работаю, в трикотажном ателье. В семь часов он приехал. Покушать…

— Он всегда в это время домой приезжал?

— Не всегда, но часто. Когда возможность была. В этот день я его пельменями покормила, как раз по пути домой купила.

— Больше вы его не видели?

— Нет, почему? Он еще раз приезжал. Часов в одиннадцать вечера. Я уже в постели была, встала. Он на кухне сидел, бутерброд себе сделал, чай пил.

— Долго пробыл?

— Нет, минут десять. Когда уходил, я прижалась к нему. Он чмокнул меня в щеку, засмеялся и пошел себе… — Она умолкла, лицо вмиг стало мокрым от слез. — Простите, — сказала она, утирая слезы.

— Вы с ним ладили? — спросил Чекалин; ему важно было, чтобы она поскорее справилась с собой.

— По-всякому было. Да разве в том дело? Я по-другому скажу. Говорят вот: как за каменной стеной. Так это про меня: я с ним так была. Ничего я с ним не боялась. Не в том дело, что в обиду меня не давал, это самой собой. Я о другом: с ним все так прочно у меня в жизни было, так надежно… Мне теперь страшно одной, без него… Простите, у вас дело, а я все про свое. Скажите, товарищ подполковник, хоть на какой-нибудь след-то напали вы? Я хочу сказать — причина какая?

— Нет, — сказал Чекалин. — Мы еще не знаем причины. — Показал композиционный портрет Блондина, все три варианта: — Вы не могли когда-нибудь видеть человека, похожего на этого?

Она долго держала фотографии в руках.

— Нет, я не знаю этого парня.

Произнесла она это негромко. Но, может быть, так показалось Чекалину потому, что после этого она вдруг закричала, зашлась в крике:

— Через водку это все, через водку! Я знаю — одна водка во всем виновата! — И сразу оборвала крик, прикусила губу.

— Виктор что, сильно пил?

— Сильно? Нет. Выпивал, конечно… — Говорила она медленно, устало, будто все силы, какие были, ушли на давешний крик. — Я про то, что в вечернюю смену он водку с собою брал — для продажи. Выгодная штука: ночью двойная цена.

То, что она сама заговорила про водку, удивило Чекалина. С какого бока ни посмотри, совсем не те дела, которыми хвастают. Вообще-то насчет водки (памятуя о том, что Блондин отдал Соловьеву, пострадавшему от аварии, две бутылки) все равно собирался спросить — это важно для следствия; но при этом, знал заранее, наверняка испытывал бы неловкость: такое спрашивать о человеке, который трагически погиб! Совсем неглупо придумали древние: о мертвых или хорошо, или ничего. А она сама вот заговорила о водке…

— Я ведь почему об этом? Насчет этой проклятущей водки я ему всегда говорила — ругала его. Зачем, говорю? Что мы, плохо разве живем? А он одно заладил: если б ты видела, как ее ночью алкаши разные ищут! Последним дураком надо быть, чтобы не попользоваться! Но я — как чувствовала. Я конечно, не того, что убьют, боялась, про это и мысли у меня не было. Я боялась — а ну как поймают? А оно вон как повернулось… Как я себя кляну! Надо было на своем настоять. А не послушался бы — на пороге лечь хоть, чтоб и думать не смел!

— Вы полагаете, у него и в этот раз была с собою водка?

— Что значит — полагаю! Я точно знаю. Он, когда в одиннадцать вечера приезжал, ну поужинать… он тогда и водку взял, в кухонном шкафике была.

— Сколько?

— Две бутылки.

— Он во что-нибудь завернул их?

— Нет, просто положил в капроновую сумку.

— В машине он где держал водку?

— Не знаю… Вы уж скажите мне, товарищ подполковник: его за водку убили?

— Нет, — сказал Чекалин — со всей твердостью, на какую был способен. — Нет, водка тут ни при чем.

Выше сил его было сказать убитой горем женщине, что и водка, к сожалению, могла стать причиной убийства ее мужа; известны случаи, когда алкоголики идут на все ради капли спиртного… Ей ничего такого не сказал, но себе взял на заметку: не упустить те две бутылки водки из виду, вовсе не мелочь; возможно, именно здесь ключ к личности убийцы.

Поистине непостижимы люди! В какую-то секунду Чекалину показалось, что она не удовлетворена его ответом. Странные дела… Можно подумать — ей хотелось, чтобы ее ужасное предположение непременно подтвердилось. Что за притча! Тотчас, правда, понял: самое непереносимое сейчас для нее — неизвестность, и потому только одного она хочет — правды. Пусть даже и той страшной правды, в которой, как ей чудится, есть частичка и ее вины.

— Эх, — сказала она, — да разве вы скажете!..

Здесь, в этой, вероятно, случайно вырвавшейся у нее фразе, все было: и горечь, и злость, и боль. Но больше всего — опустошенность. То противоестественное состояние, когда человек перестает быть тем, что он есть. Когда он утрачивает все привычное и ни к чему уже не стремится… Уходил Чекалин из этого дома с тяжелым чувством. Подумалось с мимолетной досадой на себя: черт побери, наверно, это даже и непрофессионально — так близко к сердцу принимать дела и беды, в сущйости, чужих, совершенно случайных в твоей жизни людей; за столько-то лет — без малого тридцать! — службы мог бы уже, кажется, выработаться некоторый иммунитет…

И только подумал так, только-только взошла на ум эта слишком уж трезвая мысль, — сразу оборвал себя. Нет, с неожиданной для самого себя яростью сказал он себе, тысячу раз нет! Когда у меня, не приведи господь, притупится сердце и я перестану чувствовать чужую боль, когда однажды не содрогнется душа при виде безвинно пролитой крови, и женских слез, и такой вот, ничуть не лучше смерти, опустошенности, — в тот же час я заставлю себя уйти со своей службы, даже если до пенсии будет неблизко. Человек, накрепко отгородившийся от страданий других людей, человек, бестрепетно вершащий правосудие, человек, равнодушно отщелкивающий на неких незримых счетах боль и кровь людей, — такой человек непригоден для нашего дела. Профессионально непригоден…

12

Признаться, давненько не приходилось Чекалину видеть Исаева в таком возбуждении. Даже и для повышенно эмоциональной его натуры это был явный перебор. Он не говорил — рычал. Обрывистые фразы, и в конце каждой — ощутимый восклицательный знак, иногда два и три. А виною всему — Саня Буряк, которого Исаев теперь называл не иначе, как «этот Буряк». Так вот, «этот Буряк», как выяснил в порту Исаев, нагло врал, когда клялся и божился, что той ночью, во время своей вахты, ни на миг не отлучался с судна — дескать, даже если б и захотел — невозможно это было, физически невозможно, потому как «Геркулес» (так назывался буксирный катер) всю ночь в работе был, а не у причальной стенки загорал.

— Но ведь шкипер, — напомнил Исаеву Чекалин, — все это подтвердил давеча. Я не путаю?

— Шкипер! — кипел Исаев. — Да ни шиша он не знает!

Во время своего второго за этот день посещения буксира Исаев без особого труда — по вахтенному журналу «Геркулеса» — установил, что буксир в ту ночь не раз стоял у причала, причем однажды именно около ноля часов. Дальше — больше. Буряк, без сомнения, покидал судно в эту стоянку. Притом — тайно; ни шкипер, ни вахтенный штурман об этом не знали, поскольку отпрашиваться у них Буряк не посчитал нужным. Договорился с вахтенным у трапа — Платоновым, корешом своим давним, и был таков. Вернулся, по заверению Платонова, примерно через полчаса.

Факт, что и говорить, крайне любопытный открывался — за всей этой историей. Не то даже занозило Чекалина, что Буряк куда-то отлучался с судна, а вот — почему он так усиленно скрывает это? Какая такая нужда в том? Судя по всему, не тот парень Саня Буряк, чтобы испугаться какого-то там нарушения дисциплины, не признаться в эдаком пустяке: наверняка ведь обыденное для него дело. Тогда что же?

Комбинация фактов, затейливое их сцепление были не в пользу Буряка. Это надо же так идеально сойтись всем шестеренкам, чтобы отлучка с буксира, которую Буряк к тому же норовит скрыть, совпала — и по времени, и по месту — с убийством таксиста! Но что-то все- таки не устраивало Чекалина в этом фантастическом пасьянсе, в отличие от Исаева, которого, кажется, уже ничто не смущало. Собственно, именно дьявольские эти совпадения и настораживали: болван, спьяна хваставший будто бы совершенным им убийством таксиста, работает в порту; убийца, вероятно, сел в такси около порта; примерно в то время, когда совершено убийство, Буряк отлучается с судна, а затем именно это обстоятельство скрывает. Такой вот букет. Чекалин даже и в детективах терпеть не мог такого рода совпадений, полагая, что обилие их идет от неопытности автора. Реальность, по долгому уже своему опыту знал он, не столь щедра на подобные подарки.

Саню Буряка доставили в райотдел довольно скоро. По счастью, он еще не ушел от Леночки с Липовой аллеи, отсыпался там. Везли его хоть и без конвоя, но все же в милицейской машине. Должно быть, этот факт произвел на него надлежащее впечатление: был он заметно встревожен, оттого и суетлив не в меру. Увидев Исаева, заюлил, осклабился:

— Вот и я, товарищ майор. Явился — не запылился.

Да, подумал, приглядываясь к нему, Чекалин, именно

что Саня; не Александр, и даже не Саша, не Шура — Саня. Что-то такое в лице — тютелька в тютельку Саня. Лицо, в общем-то, доброе: скуластый, губастый, носастый. Легко представить, как губошлепил свои угрозы таксисту. Скорее смешно, чем страшно. Таксист Пономарев чересчур, пожалуй, всерьез отнесся тогда к его устрашающим словам…

— Я, Саня, недоволен тобой, — с ноткой обиды в голосе говорил Исаев. — Не люблю, понимаешь, когда меня обманывают.

Буряк с обеспокоенностью посмотрел на него, потом перевел быстрый взгляд на Еланцева и Чекалина, сидевших чуть в стороне, точно надеялся по их лицам угадать, в чем тут дело. Угадал не угадал — сие неведомо. Про говорил вроде бы и серьезно, но тоже немного и скоморошествуя, пожалуй:

— Я? Чтоб обманывать?! Да ни в жисть!

— Все, что ты мне утром говорил, — вранье.

— Где вранье, где? — всполошился Буряк. — Какое вранье?

— Самое обыкновенное, — вдумчиво разъяснил ему Исаев. — Бессовестное.

— Да нет, товарищ майор! Это вы зря! Чтобы Санька Буряк! Да что я, враг себе, что ли?

— Выходит, что враг, — отрубил Исаев. — Так как — отлучался ночью с буксира или не отлучался?

Пауза была внушительная — добрую минуту. Наконец Буряк воскликнул со смертной тоской:

— Вот же невезуха!

— Так мы вас слушаем, Буряк, — с подчеркнутой официальностью сказал Исаев. — Все как есть: когда отлучались с судна, зачем?

Санина история, если верить ему, была до смешного незатейлива. Стояли у стенки причала, захотелось выпить. Вахтенный у трапа — дружок, вмиг понял родную душу — отпустил на свой страх и риск. С водкой тоже особых проблем не предвиделось: девицы, в ожидании щедрых кавалеров, не прочь спекульнуть ею, у таксистов частенько бывает она, но больше всего надежда была на Женьку Калымыча, который чуть не еженощно, как на службу, подъезжал к порту на белом своем «жигуленке» и бойко торговал водкой. Но в ту ночь Сане как раз не повезло: Калымыч — окончательно совесть потерял! — за бутылку не обычный червонец требовал, а пятнадцать рубликов, таких денег у Сани не было. Он кое-что высказал Калымычу на сей счет, тот, в свою очередь, в долгу не остался. Девицы на глаза Сане не попадались, «тачек» с зеленым глазом тоже на стоянке не было — Саня и вернулся восвояси, злой и трезвый. Вся отлучка будто бы с полчаса заняла, не больше.

— Это все? — спросил Исаев, когда Саня Буряк умолк.

— Все.

— Ты и утром чистосердечно все врал мне.

— Сейчас другое дело.

— Почему же — другое?

Этого Буряк и сам, верно, объяснить толком не мог, поэтому ограничился лишь тем, что пожал плечами.

— Послушайте, Буряк, — сказал Еланцев, — странная штука получается. В районе порта убит таксист. Около ноля часов, как раз в то время, когда вы отлучались с судна и выходили за пределы порта. А наутро вы говорите таксисту Пономареву, что одного таксиста уже убили ночью, могу, мол, и тебя в случае чего…

— Да болтал я, товарищ, болтал. Чего с пьяных глаз не наговоришь!

— Допустим. Но в таком случае непонятно, почему вы скрывали тот факт, что ночью покидали свое судно. Ведь если вы просто болтали, то не могли знать, что ночью убит таксист, и именно у порта. Смотрите, как нескладно выходит. Мне кажется, что только человеку, знавшему про убийство, был резон утаивать о своем ночном походе за пределы порта. Так ведь?

Тут в Буряке что-то переменилось. Был увалень увальнем, оболтус к тому же, — куда все девалось! Стал вдруг собранный, цепкий, колючий…

— Это по-вашему так! — дерзко выкрикнул он. — По-вашему! А по-моему — все не так было!

— Ну и как же по-вашему?

— Очень просто! Я ведь самовольно с буксира ушел. Вот и скрывал. Кому охота под выговорешник попасть? А то и вовсе с судна попрут! Дальше смотрите: сколько я в этой самоволке был? С полчаса пусть. А до проходной от двадцать первого причала минут десять ходу. Плюс обратно столько же. Да пока с Калымычем ма- терно величали друг дружку… Когда ж тут и убивать было?

— Прежде всего — еще неизвестно, сколько времени вы действительно отсутствовали.

— Спросите у Валеры Платонова, он вахтенным был.

— А вдруг он не запомнил? Или, того хуже, вы сговорились?

Буряк зло сощурил глаза:

— Ну, дела… — Добавил с горьким смешком: — Вот же влип Санька Буряк! — Неожиданно спросил: — А правду говорят, что это вы должны вину доказать, а не тот, на кого вы думаете?

— Сущая правда, — сказал Исаев. — Презумпция невиновности называется.

Повеселел Санька Буряк:

— Вот и хорошо, вот и доказывайте! А я если захочу, то и помогу вам!

— Ты уж не оставь нас своими милостями, — улыбнулся Исаев. — Помоги, Христа ради.

— А что? Если с Санькой Буряком по-хорошему, то и он по-хорошему может. Посмотрите вахтенный журнал. Когда причалились, когда отошли от стенки — там все написано.

— И что, вы полагаете, мы там прочтем? — спросил Еланцев.

— То, что ночью, около ноля часов, «Геркулес» стоял на приколе минут сорок. Только я прибежал — отвалили. Потому я и вернулся по-быстрому — таксистов с водкой уже не было времени искать. — От этих своих таких успокоительных слов Буряк ощутимо воспрянул духом; разговорился — не остановить. — А то — вон какую бочку на меня катанули! Хоть стой, хоть падай. Нет, не такой Санька Буряк человек, чтобы людей убивать. Насчет выпить да погулять — это я могу. Спец, можно сказать. Тут, — рассыпался смешком, — дурнее меня тут на всем свете не найти. А людей трогать — извините-подвиньтесь, нет, не приучен. Что я — мафиози какой, что ли?

— Веселый ты человек, Саня Буряк, — сказал Исаев. — Раз, два — и в «дамках». А нам еще ой сколько попотеть придется, чтобы тебя от грязи отмыть — если не виноват… Кто такой Калымыч?

— Женькой зовут.

— Фамилия?

— Не знаю. Калымыч и Калымыч, кличка такая. Слышал, он в море вроде ходил, механиком. Теперь на берегу вот кантуется.

— Номер его «Жигулей» тоже не знаешь?

— Тоже. А зачем вам это? Найти надо? Так это запросто. Я знаю, где он живет. Один раз подвозил меня — вот здесь, сказал, я живу. В квартире, правда, не был у него, но, я думаю, найти — не проблема.

— Еще вопрос. Посмотри внимательно на эти рисунки. Тебе, случайно, не попадался где этот парень?

Буряк быстро ответил (Чекалину, наблюдавшему за допросом со стороны, показалось, что чересчур быстро, едва ли успел как следует разглядеть):

— Видел я его, точно видел!

— Где?

— Тогда. В ту ночь то есть. Когда я Калымычу объяснял, какая он скотина, а он меня пьянью подзаборной обзывал, к «жигуленку» его белому подошли три мужичка, моряки, похоже, так один из них сильно на этого смахивает. Я тогда еще посмотрел на него — подумал, что где-то уже видел его. Поэтому, может, и внимание на него обратил.

— А где видел? Или — мог видеть? Это важно, это очень важно!

— Ну, где я мог видеть человека? Либо в порту, либо в кабаке.

— Если ты видел его у «Жигулей», то Калымыч тоже должен был видеть, так?

— Само собой. Я ведь ушел сразу — назад, на «Геркулес» свой. А те парни остались — для разговора. Ну, какой разговор — дураку ясно. Насчет водки. Личность он известная, этот Калымыч.

— Вот он какой интересный человек, твой Калымыч.

— «Мой»! В гробу я его видал такого интересного. В белых тапочках.

— Все концы, получается, у него в руках. И насчет тебя, и насчет того парня. Надо бы с ним познакомиться. Поедем, не возражаешь?

— Всегда пожалуйста.

Пока Исаев с Буряком ездили на оперативной «Волге» за Калымычем, Еланцев и Чекалин принялись просчитывать варианты. Мог ли Буряк совершить такое преступление, не мог ли — этого не касались. Средь юристов, если они, конечно, серьезные люди, подобное гадание на кофейной гуще не в чести: эдак до ломброзианских химер договориться можно. Не только внешность, но даже и образ жизни человека не приводят его автоматически к преступлению — тьма примеров тому. Можно быть выпивохой и гулякой (на манер того же хоть Буряка) — и мухи не обидеть. С другой стороны, случается, что и поговорка насчет тихого омута не так уж безосновательна.

Случай с Буряком был не из простых. Очень уж много фактов сошлось против него. Но и за него тоже кое- что было. Если подтвердится, что буксир в тот ночной час и впрямь не больше сорока минут стоял в порту, если будет установлено, что Буряк не опоздал к отходу судна, то весьма сомнительно, чтобы за полчаса своего отсутствия (а если вычесть двадцать минут на дорогу от причала к проходной и обратно, получается — за десять минут) он мог успеть сесть в такси, убить шофера, где-нибудь по пути передать руль Блондину и вернуться на свой буксир. К этому надо приплюсовать еще время на его стычку с Калымычем; если и этот факт подтвердится, можно считать, что у Буряка почти стопроцентное алиби.

В его пользу говорило также то, что он сам вызвался найти Калымыча — надеялся, значит, что тот подтвердит сказанное им. Правда, несколько подозрительным выглядело то, с какой молниеносностью Буряк узнал Блондина. Чекалин уж предпочел бы, чтобы Буряк выдумал это — допустим, решил по-детски, что так вернее отведет от себя подозрение. Да, лучше так, а то слишком уж гладко все получается: человек, которого есть основания подозревать в совершении убийства, случайно, притом, вероятно, всего за несколько минут до преступления, встречает истинного убийцу… Не одного Чекалина смущало это — Еланцева, оказывается, тоже. Так повстречать (в нужном месте и в нужный момент) можно разве что сообщника!

Как ни удивительно, но не исключено, что Саня Буряк тут не врал… Приехал Петрунин, майор из портовой милиции, одно из его сообщений, по-видимому, имело прямое отношение к тому, о чем толковал Буряк. Коллегам из порта удалось установить, что примерно в ноль часов на площадке перед проходной стояла группа солдат, дожидалась автомашины, чтобы ехать в часть. Солдаты эти работали в порту на разгрузке судов — время от времени, в авральные моменты, портовое начальство прибегает к их помощи. Так вот, эти солдаты видели машину «Жигули» белого цвета, стоявшую неподалеку от них с включенными габаритными огнями. Видели они также и то, что к «Жигулям» подходил парень, по совпадающему описанию нескольких человек — чернявый, без шапки, челка вниз, нос картошкой, в черной телогрейке, какую обыкновенно носят портовые работяги. Этот парень (по приметам — точь-в-точь Саня Буряк) сперва сел в машину, потом выскочил из нее и, не закрывши дверцу, ругался с шофером; так, по крайней мере, показалось солдатам, хотя они не слышали ни одного членораздельного слова.

Потом к солдатам подошли три человека, одеты довольно легко, в модных нейлоновых куртках. Один из них шутливо предложил рядовому Сивкову обменять шинель на куртку, а то, мол, от колотуна загнуться можно; потом сказал, что они с «Бискайского залива», завтра чуть свет отход, и тут же спросил: где бы водку раздобыть? Сивков показал на «Жигули» — поди, неспроста тут маячит. Те три парня в куртках направились к машине. В этот момент парень в телогрейке хлопнул со злостью дверцей, пошел к проходной. Кругликов, младший сержант, спросил у него шутливо: «Что, не обломилось?» Парень в телогрейке ответил: «Пятнадцать колов хочет, во живодер!»

Парни в куртках через открытую дверцу о чем-то тем временем беседовали с водителем. Чем закончился этот разговор, солдаты, правда, уже не знают: за ними подошла машина, увезла их. Майор Петрунин лично побывал в части, показал композиционный портрет лица, подозреваемого в убийстве. Трое военнослужащих — уже упомянутые Сивков и Кругликов, а также рядовой Силантьев — независимо друг от друга показали, что лицо, изображенное на портрете, напоминает одного из тех трех человек, которые подходили к автомашине «Жигули» белого цвета. Приметы, сообщенные ими, полностью совпадают с приметами, указанными в ориентировке на разыскиваемого преступника…

— Что это за белые «Жигули»? — спросил Чекалин. — Установлено, кто их владелец?

— Тут и устанавливать нечего, — сказал майор Петрунин. — Давно известен. Евгений Павлович Гольцев, по прозвищу Калымыч. Все руки не доходят всерьез им заняться.

— Крупная фигура?

— Да нет, кусошник. То подвезет кого, то водку сбагрит втридорога, то заморскую вещичку перекупит. Но скользок — что твой угорь, как ни ухватишь — все вывернется. Правда, вплотную не занимались им, так, мимоходом. Теперь, видно, настал момент. Разрешите вызвать его?

— Нет, это мы сами сделаем, — сказал Еланцев. — Как раз поехали за ним. У вас есть его адрес? Хорошо, оставьте на всякий случай.

13

— Фамилия, имя, отчество?

— Гольцев Евгений Павлович.

— Образование?

— Высшее.

— Кем и где работаете?

— Механик-наладчик судремзавода.

— Вы предупреждаетесь об ответственности за отказ или уклонение от дачи показаний и за дачу заведомо ложных показаний. Распишитесь, что предупреждены.

Евгений Павлович Гольцев, сорока двух лет от роду, образование высшее, механик-наладчик, оказался редкостной мразью!

Памятуя о характеристике, которую дали ему Саня Буряк и майор Петрунин, Чекалин имел все основания предполагать, что этот человек едва ли захочет распространяться о своих коммерческих вылазках на машине. Поэтому, приступив к допросу, Чекалин не стал выпытывать у него, с какой целью тот находился в полуночный час около порта. Более того: дабы Калымыч точно уразумел, какие сведения требуются от него, Чекалин даже счел необходимым сразу открыть перед ним все карты. Сообщил об убийстве водителя такси и о том, что предполагаемый убийца, возможно, был среди тех, кто вступал в контакт с Гольцевым позапрошлой ночью около ноля часов, кто подходил к нему, к его белым «Жигулям». Затем попросил ответить на вопрос — не было ли среди этих людей человека, похожего на этого, — и попросил повнимательнее посмотреть композиционный рисованный портрет.

Произошло неожиданное.

— Тут какое-то недоразумение, — сказал вдруг свидетель Гольцев по прозвищу Калымыч. — У порта я не был — ни позапрошлой ночью, ни прошлой, ни на машине, ни пешим способом. Так что, при всем желании, я никого не мог там видеть.

О, тут было чем полюбоваться! Боже праведный, с каким апломбом держался он, сколько благородного, с трудом сдерживаемого негодования в хорошо поставленном голосе было, а на лице вдобавок выражение оскорбленной невинности! При этом на рисунки не удосуживался взглянуть даже…

Не знай Чекалин наверняка, что за субъект находится сейчас перед ним, пожалуй, и поверил бы ему. Хотя нет — в поведении Гольцева было все же что-то настораживающее. Как ни искусно он вел себя, но какая-то фальшь все равно прорывалась. Верно, тут вот что: слишком уж независимо он держался, слишком! По его понятиям, именно так, по-видимому, должен выглядеть невинный человек, будучи вызванным на допрос. Однако как раз здесь он и промахнулся. Чекалин не раз уже убеждался в том, что существует некая психологическая модель поведения человека на допросе. Самый раз невинный человек, волею судеб оказавшийся по другую сторону следовательского стола, чувствует себя напряженно — в большей или меньшей степени, и, уж во всяком случае, не бравирует так демонстративно своею безбоязненностью. Так что тактика, которую рассчитанно выбрал себе Гольцев, изначально оказалась негодной. Перестарались, Евгений Павлович, переиграли…

— У меня есть основания сомневаться в правдивости ваших слов, — сказал Чекалин.

— Я с превеликой охотой готов выслушать вас, — все с той же утрированной своей независимостью, с известной даже светскостью ответил Гольцев.

— Мне не хотелось бы прибегать сейчас к доказательству таких пустяков, — терпеливо разъяснил ему Чекалин. — Я хочу, чтобы вы поняли: меня не интересует, с какой целью вы были в порту. Повторяю, ваши показания необходимы для быстрейшего раскрытия убийства. Если уж так сошлось, что вы находились около порта в тот самый момент, когда там, по нашим предположениям, находился убийца, то не кажется ли вам странной избранная вами позиция? Не торопитесь с ответом, взвесьте все «за» и «против»…

Нет, он, Гольцев, и секундочки не дал себе на размышление.

— Нет! — резко вскинул он голову. — Уверяю, кто- то ввел вас в заблуждение относительно меня! Я не понимаю, почему привлек к своей скромной персоне столь повышенное ваше внимание. — Возвысил голос до пафоса: — Уж не потому ли, что это легче, нежели искать действительно преступника?

Чекалин переждал минутку.

— У меня, к сожалению, нет ни времени, ни желания пикироваться с вами. Был бы вам чрезвычайно признателен, если бы и вы оставили этот свой, гм… порхающий тон: слишком серьезным делом заняты мы сейчас с вами. Я еще раз прошу вас, чтобы вы внимательно всмотрелись в эти рисунки и сказали — не встречался ли вам около порта изображенный на них человек.

Гольцев улыбнулся, с натугой, но все-таки сумел это сделать — растянул губы в некоем подобии улыбки.

— Больше всего мне не хотелось бы сердить вас. Поскольку это совершенно не в моих интересах. Но что поделаешь! Как говорится, Платон мне друг, но истина — дороже… Я не был в порту!

— Буряк здесь? — спросил Чекалин у Исаева.

— Да, в коридоре.

— Послушайте, Гольцев, — сказал Чекалин, — сейчас сюда войдет тот парень, который помог найти вас. Его зовут Александр Буряк. Так получилось, что он попал в круг подозреваемых. Надеюсь, вы понимаете, насколько это серьезно. Ситуация такова, что если подтвердится, что он около ноля часов подходил к вам, когда вы сидели в машине, и о чем-то разговаривал с вами (о чем — сейчас не суть важно), — в этом случае его алиби можно считать установленным. Если этого не было — мы не сможем снять с него подозрение. Подчеркиваю, подозрение в убийстве. Я хочу, чтобы вы до конца осознали: речь идет не о какой-то там абстрактной истине, в данном случае она совершенно конкретна. В ваших руках, если угодно, судьба и жизнь этого человека. — Обернувшись к Исаеву, Чекалин сказал: — Попросите Буряка войти.

Усадив Буряка напротив Гольцева, Чекалин сказал:

— Свидетель Гольцев, вам знаком этот человек?

— Видите ли… Вряд ли это можно назвать знакомством. Где-то, помнится, встречал его. Однажды, кажется, подвозил — вероятно, попутно было.

— Когда вы в последний раз видели его?

— Ну, это трудно сказать определенно. Давно дело было. Месяца два назад, я думаю. Может полтора. Я же говорю — точно не помню.

На Саню Буряка страшно смотреть было: лидо пятнами пошло, лоб в один миг покрылся мелкими капельками пота.

— Гнида, — чуть слышно выдавил он из себя, но тишина была полная — слышали это все.

Чекалин понимал: надо пресечь эту выходку. Куда это годится — оскорблять свидетеля в следственном кабинете? Но он сделал вид, что ничего не слышал. Гнида и есть, давить таких… Сказал негромко:

— Спасибо, свидетель Буряк, вы свободны. Подождите, пожалуйста, в коридоре.

Такое редко случалось с Чекалиным. Он был не в силах сдержать бушевавшую в нем ненависть к этому вальяжному человеку, сидевшему перед ним.

— Вы страшный человек, — переведя дух, сказал он, не сводя с Гольцева глаз.

— А мне, знаете ли, безразлично, что вы обо мне думаете. — Гольцев изо всех сил старался казаться спокойным.

Чекалин в упор смотрел на него.

— Можно простить то, что вы мелкий барыга, кусош- ник, — трудно, но можно. Можно понять и ваше желание скрыть эту малопочетную сторону своей жизни. Но вы своим умолчанием, во имя сохранения репутации, по сути, гробите, скорее всего, невинного человека и в то же время даете возможность преступнику лишний день, или пусть даже час, быть на свободе и безнаказанно творить зло… этого не только простить, но даже и просто понять невозможно. Да, есть вещи, которые нормальный разум не в состоянии постигнуть.

— Одну минутку, — сказал Гольцев. — Уж не хотите ли вы, чтобы я в угоду вам дал ложные показания? Подтвердил то, чего не было? Или — чего я не видел? Неужели только в этом случае я смогу избавиться от ваших, простите уж за резкое словцо, пошлых прописей?

— Вам кажется, что вы ведете себя как человек, который действительно ничего не видел и ничего не знает?

— Не понимаю, почему мне это должно казаться? Если так оно и есть.

— Вы все рассчитали, Гольцев, и неглупо рассчитали… кроме одной малости. Человек, которому и впрямь нечего сказать, по крайней мере, не станет оскорбляться по любому поводу. Не говоря уж о том, что такой человек, прежде чем сказать «нет», обязательно посмотрит на портрет, тщательно изучит его, подумает, а не встречалось ли это лицо когда-нибудь раньше. И если он все- таки скажет «нет», то непременно с чувством сожаления. Потому что он хочет помочь расследованию. Потому что у него нет задней мысли — утаить что-то. Вы же пришли сюда с заранее приготовленным «нет» — на все случаи жизни. Потому что вы задались целью скрыть свои делишки, любою ценой скрыть — пусть даже ценою чьей-то жизни. Чаша весов, на которых находится ваше благополучие, явно перевешивает все ценности мира. Понять вас было нетрудно. Поэтому я с самого начала предложил вам своего рода полюбовную сделку: не знаю, мол, и знать не желаю, чем вы там занимаетесь ночью в порту. Но вы и здесь, даже и здесь, повели себя подло… Ну, неужели вам непонятно, что по сравнению с делом, которым мы сейчас заняты, ваши шахеры-махеры копейки не стоят? Не скрою, вы здорово разозлили меня. Меня так и подмывает всерьез заняться вами. Но еще не поздно, я хочу сказать — для вас не поздно: скажите правду — и, даю слово, мы не станем копаться в ваших махинациях. Поймите, время уходит, время!

— Нет, — сказал Гольцев. — Ничего нового я не могу вам сообщить.

— Неаккуратно, а как неаккуратно вы себя ведете, Гольцев! Я еще не встречал человека, который с таким упорством действовал бы себе во вред. Обещаю вам твердо: мы уж постараемся вывести вас на чистую воду!

— Ничего у вас не получится, — сказал Гольцев.

— Почему бы это?

— Показания Буряка, как лица, заинтересованного в том, чтобы выгородить себя, недорого стоят. К тому же, сдается мне, чтобы доказать спекуляцию — надобно взять с поличным. Пока что бог миловал, а в будущем я тем более не дам повода сделать это.

— Резонно, — задумчиво проговорил Чекалин. — Если речь идет о спекуляции, тут, допустим, вас и правда нелегко достать. Но я сейчас не это имел в виду. К ответственности вы будете привлечены за дачу заведомо ложных показаний. Доказать же, что вы все-таки были в порту той ночью, не составит большого труда. Помните солдат, ждавших свой грузовик неподалеку от вас? Они дружно утверждают, что видели вашу машину.

Имеются показания Буряка. Есть еще не разысканные нами три моряка с «Бискайского залива», которые подходили к вам, — мы постараемся их найти, тем более что один из них, возможно, преступник. Не исключено также, что и убийца, когда мы его возьмем, признает в вас того владельца белых «Жигулей», который барышничал водкой… Ну, не приведи, как говорится, господь, чтобы он оказался главным свидетелем против вас!

— Я ничего не знаю.

— Сейчас мне придется вызвать конвой, — сказал Чекалин, и это были не пустые слова.

— Зачем?

— Чтобы вас доставили в КПЗ. Камера предварительного заключения.

— Такой злостный преступник?

— Такой. Будучи на свободе, вы можете мешать следствию. Ну что — вызываю конвой?

— Не надо. Я все расскажу. Только у меня просьба большая. Я прошу, чтобы вы не сообщали об этих моих делах на службу.

— Ну-ну, поторгуйтесь, — с брезгливостью произнес Чекалин.

— Да, вы правы, — сказал тогда свидетель Гольцев по прозвищу Калымыч. — Пусть будет как будет… Буряк говорит правду, он подходил ко мне. Покажите, пожалуйста, ваши рисунки. Да, этот парень был среди тех трех моряков, которые подходили к машине после Буряка.

— Долго они находились около вас?

— Считанные минуты.

— Куда направились потом?

— Я особо не присматривался. По-моему, к проходной. Нет, пожалуй, не все. Да, только двое пошли к проходной. Третий же — куда-то влево, в сторону автобусной остановки.

— Кто был этот третий?

— Мне кажется, что этот, с рисунков ваших.

— А группу солдат вы видели в тот момент, когда три моряка отошли от вас? — задал контрольный вопрос Чекалин.

— Нет, к этому моменту солдаты уже уехали.

— Откуда такая уверенность? Вы ведь были заняты разговором.

— Видите ли… Я все время держал происходящее вокруг в поле своего зрения.

— Зачем?

— Разве непонятно? Чтобы не попасться…

— Еще один вопрос. Наверное, последний. Вопрос, простите уж, щекотливый, но вы, пожалуйста, ответьте. Для нас это очень важно… Чем закончился ваш разговор?

— Ничем.

— Вы хотите сказать…

— Да, они ушли без водки.

14

Генерала на месте не оказалось, он был в городе, на каком-то заседании, — крепко не повезло! Но Мария Осиповна, секретарь генерала, узнав, что дело срочное, пообещала связаться с ним.

Чекалин нервничал: счет шел уже на минуты. Звонок майора Петрунина из портовой милиции как бы ускорил бег времени.

Петрунин выяснил, что банановоз «Бискайский залив», находящийся в настоящий момент в Приморьевске, в ближайшие часы покинет этот порт — сразу после выполнения необходимых таможенных и пограничных формальностей, и направится в далекую Венесуэлу. Это известие было поистине как гром средь ясного неба. И Чекалин, и Еланцев с Исаевым отчетливо сознавали: если чего действительно сейчас ни в коем случае нельзя допустить, так это того, чтобы банановоз ушел за пределы страны раньше, чем угрозыск побывает на его борту. Не только представители следствия, но и опознаватели: надо знать наверняка, есть или нет на борту этого судна человек, подозреваемый в убийстве. Двух мнений не было: следует задержать отход «Бискайского залива» до приезда оперативно-розыскной группы; на несколько часов задержать, учитывая, что до Приморьевска четыреста с лишним километров. Такое под силу разве что только генералу… В любом случае ему одному принадлежит решающее слово.

Не предрешая того, как он найдет нужным поступить, Чекалин тем не менее обсудил с товарищами состав группы, которая отправится в Приморьевск. Разумеется, Еланцев: при совершении следственного действия такой важности, как опознание преступника, без представителя прокуратуры никак нельзя обойтись. Далее — Чекалин, от угрозыска; Исаев же останется здесь, возглавит разработку всех других версий. Сложнее обстояло дело с опознавателями: кого взять с собой? Выбор достаточно велик, но кто окажется наиболее полезным? Сошлись на том, что желательно, чтобы это были люди, видевшие Блондина в разные моменты. Из числа таксистов выбор пал на Соловьева; Соловьев дольше других был в контакте с подозреваемым, да и оснований запомнить у него было больше, чем у других: это его машина пострадала от наезда. По эпизоду у порта сразу отвергли кандидатуру калымщика Гольцева (может, и не будет врать, но все равно противно иметь с ним дело); Саня Буряк тоже мало подходил для роли опознавателя: из стремления поскорее обелить себя может (психологии известны такие казусы) добросовестно ошибиться; оставался рядовой Сивков, к которому, по словам майора Петрунина, подходили три моряка, в том числе и Блондин. Решили, для надежности взять с собой и третьего опознавателя — рассудительного прапорщика Ильина.

Группа, правда, получилась несколько громоздкая: три опознавателя да Еланцев с Чекалиным, — пять человек; в машине же кроме водителя могут поместиться лишь четыре пассажира. Ну что ж, решили, придется тогда ехать на двух машинах или, в крайнем случае, на «рафике» с его чересчур умеренным ходом. Дело важнее.

Раздался звонок. Мария Осиповна:

— Анатолий Васильевич, с вами будет говорить Сергей Лукич…

— Что-нибудь действительно неотложное? — спросил генерал.

Чекалин доложил самое необходимое:

— Подозреваемый, возможно, находится на борту теплохода «Бискайский залив». А судно это — на отходе, в Приморьевске.

— Вот как? — сказал генерал. — Ладно, подробности потом. Сейчас один только вопросик: Блондин?

— Похоже на то.

— Хорошо, даю добро на поездку. Теплоход будет задержан, отправляю срочный телекс в Приморьевск. Ну, ни пуха ни пера!

С транспортом все устроилось как нельзя лучше: обошлись одной машиной. Директор таксопарка, когда Исаев договаривался с ним о поездке водителя Соловьева с опергруппой в Приморьевск, поинтересовался, как собираются добираться туда. Узнав, что на двух машинах, ибо в составе группы пять человек, директор обронил вдруг замечание, смысл которого Исаев не сразу и в толк взял.

— С водителем, — сказал он, — как раз пятеро получается.

И тут же последовало деловое предложение:

— Пришла партия новых машин, еще госномера не получены даже. Берите любую. Соловьев за рулем, не пожалеете, водитель классный.

Соловьев и впрямь водитель был превосходный. Но даже ему не под силу было справиться с перебоями в отоплении: то оно включалось, то вырубалось надолго, и тогда, хоть караул кричи, зуб на зуб не попадает. Как там товарищи на своем заднем сиденье? Молодцы, похоже, спят. И холодрыга им нипочем…

Чекалин опустил уши меховой своей шапки, поднял воротник пальто, сжался в комок, — вздремнуть бы тоже! Но сон никак не шел, сами собой текли какие-то несерьезные, совсем не обязательные мысли. До чего же хорошо, подумал он от нечего делать, до чего расчудесно живется некоторым литературным, а особливо киношным инспекторам уголовного розыска!

В жизни все по-другому: будничнее, что ли, и суровее; бывает, что и опаснее. Но в любом случае — без бенгальского огня, без этих бьющих в глаза копеечных кинематографических эффектов. По-другому, да: серьезная работа, строгая. И чернового в ней ох как много, и неудач до чертиков. А если успех — то он результат бешеного, циклопического труда, не иначе… Чекалин считал себя счастливым человеком: он никогда не задумывался над тем, любит ли свою работу, — не было нужды в этом. Всегда, все свои тридцать лет в угрозыске, он твердо знал одно: это его дело, его, дело всей его жизни.

Езда по скользкой, заледенелой дороге заняла восемь часов, так что на «Бискайский залив» попали поздно — в половине двенадцатою ночи. Капитан-директор судна, молодой мужчина со щеголеватой шкиперской бородкой, несмотря на поздний час, был при полном параде. Едва взглянув на него, Чекалин тотчас понял, что, случись, допустим, опергруппе задержаться хоть до рассвета, этот образцово-показательный кэп так всю ночь и прождал бы, влитый в свой форменный пиджак с золотыми шевронами на рукаве; можно ручаться, даже узел галстука не ослабил бы, готовый в любую минуту отдать приказ сняться с якоря. На непрошеных гостей он смотрел с неприязнью (чтобы не сказать — враждебно). И мало того, что всем своим видом прямо-таки демонстрировал эти свои чувства, так еще и спросил — внешне корректно, но с явным подтекстом:

— Простите, вы знаете, сколько стоит один час простоя такого судна, как «Бискайский залив»?!

— Нет, — сказал Чекалин, стараясь не обращать внимания на странноватый тон кэпа. — Наверное, много.

— «Наверное…» — при всей своей подчеркнутой вежливости все же съязвил кэп. — Пятьсот рублей — вот во сколько обходится государству один час нашего простоя.

Что и говорить цифра прозвучала впечатляюще.

— Да, это очень много, я понимаю, — сказал Чекалин.

— Десять часов простоя — это пять тысяч рублей, — все продолжал свою занудливую арифметику кэп.

— Совсем худо, — признал Чекалин. И тут же. сделал встречный выпад — пора уже было остановить нелепый спор. — Хотя, признаться, я никак не возьму в толк, к чему весь этот разговор. Мне трудно допустить мысль, что вы предпочли бы отправиться в заграничный рейс, имея на борту вверенного вам судна убийцу.

— А если его не окажется? — без особой убежденности, скорее по инерции, возразил кэп.

— А если окажется?

Не оказалось…

События развивались так. Еланцев попросил капитана собрать в кают-кампанию всех членов команды до тридцати лет. Тот, проникнувшись уже к этому моменту сознанием важности происходящего, сказал, что в таком случае практически нужно собрать всю команду, ибо экипаж молодой, «стариков» едва ли человек пять наберется. Ну что ж, всех так всех…

Нет, Чекалин вовсе не вглядывался в каждое лицо, когда переступил порог кают-компании, — лишь беглый, самый общий взгляд. Но даже и этого, нимало не нацеленного на подробности взгляда было ему достаточно, чтобы почти тотчас ощутить болезненный холодок в груди: пустышку тянем, явную пустышку, нет здесь нашего Блондина! И дело тут было вовсе не в интуиции, шут уж с ней. Чекалина не покидало ощущение, что хотя он никогда в жизни не встречал Блондина, тем не менее хорошо и даже лично знает его… О, само собою, он дорого дал бы, Чекалин, чтобы жестоко ошибиться сейчас!

Чекалин попросил войти первого из опознавателей — водителя такси Соловьева. Тот долго и внимательно всматривался в лица, один раз прошелся медленным взглядом по рядам, и в другой раз, и в третий, потом покачал отрицательно головой, сказал:

— Нет, того человека здесь нет.

Прапорщик Ильин тоже чуда не сотворил: Блондина, увы, и он не обнаружил. Теперь только на Сивкова оставалась вся надежда: ведь это ему один из трех парней, среди которых был Блондин, сказал, что они с «Бискайского залива»; уж этого-то моряка Сивков должен здесь отыскать? Как знать, возможно, и того человека, которого, не исключено, он принял за нашего Блондина, обнаружит?.. Рядовой Сивков действовал по-солдатски четко и решительно. Ничуть не смущаясь, с полным осознанием своей ответственности, он неторопливо, но и без чрезмерной медлительности оглядел сидевших перед ним людей, потом доложил:

— Того — с портрета — в наличии не имеется. Но присутствуют двое других, которые были с ним. — Показал пальцем: — Вон тот, значит, и вот этот.

Всех отпустили, извинившись за вынужденное беспокойство; только «вон того» и «вот этого» попросили остаться в кают-компании. Одного звали Виталий Бахарев, другого — Антон Метельский. Они сразу сказали, что тоже признали паренька-солдата, с которым Бахарев разговаривал у проходной порта.

— О чем говорили? — переспросил Бахарев. — Так, ерунда какая-то. Я сказал: а не махнуться ли нам одежкой, шинелишка-то потеплей моего куртеля будет? Что-то вроде этого. Потом спросил, где водочкой разжиться. Честно признаться, мы с Антоном уже крепенько под газом были, ну, как водится, подбавить приспичило. Солдатик на белый «жигуль» показал — стоял там такой неподалеку.

— А что за парень с вами третий был? — спросил Еланцев.

— Понятия не имею, — сказал Бахарев.

Еланцев посмотрел на другого моряка:

— А вы? Тоже его не знаете?

— Нет, не знаю.

— Чудеса какие-то! — воскликнул Еланцев. — Все время вместе — вроде как дружки неразлучные, и насчет водки вместе промышляли, а кто он такой — не знаете. В это, согласитесь, трудно поверить.

— Ну, дружки! — Бахарев даже рассмеялся, таким, должно быть, нелепым показалось ему это предположение.

Чекалин понял: сейчас Бахарев начнет рассказывать, как случилось, что Блондин оказался рядом с ними. Но этого никак нельзя было допустить — чтобы он заговорил об этом в присутствии Метельского, тут надобен раздельный допрос их. Еланцев как раз вовремя прореагировал:

— Я вас попрошу, Метельский, на некоторое время оставить нас. Но далеко не уходите, пожалуйста. Вы нам еще понадобитесь. — Когда Метельский, чуточку, как показалось, растерявшись, вышел, Еланцев сказал Бахареву: — Так мы вас внимательно слушаем… Насколько я понял, вы не считаете, что он был вашим другом… дружком, если точнее. Каким же тогда, интересно, образом он оказался с вами?

— Все очень просто. Мы с Антоном пошли за водкой. У нас на двоих — семь рэ с копейками. Если бы днем — и проблем бы никаких. А тут ночь. Ночью и цена другая бутылке — червонец. Но мы не гордые, мы и на четвертинку были согласны. К тому же — приспичило. Так к нам и причалил мужик этот. То да сё, хорошо б выпить, говорит. Хорошо б, отвечаем, ну, в общем, сговорились на троих сообразить. Пошли вместе к «жигулю», а там жлоб сидит, морда — кругом шестнадцать, за поллитру пятнадцать рэ требует. Ладно, мы согласны: половина наша, половина того парня, нам, я ж говорю, четвертинки хватит. А парень — он с меня ростом, только волос белый — говорит вдруг: да вы что, мужики, у меня ни копья нет, думал, вы расщедритесь… Смех и грех прямо. Ну посмеялись и разошлись. Мы с Антоном к себе, на железку нашу, а он, я думаю, на остановку пошел.

— А имя? Хотя бы имя его знаете?

— Нет, откуда. Мы не спрашивали, он не говорил.

У Чекалина, внимательно наблюдавшего за парнем, не создалось впечатления, будто он что-то утаивает. Да и то, что он рассказывал, не противоречило тому, что говорили Сивков и Саня Буряк. Вполне возможно, что так все и было, как он говорит. Тем более — и Метель- ский точь-в-точь такую же картину нарисовал, когда пришел его черед давать показания. Чекалин показал композиционный портрет Блондина — сперва одному, потом другому. Оба, ни секунды не колеблясь, признали, что парень, с которым они имели дело той ночью, безусловно, похож на рисунки; скорей всего, это он и есть. Елан- цев надлежащим образом оформил протоколы допросов Бахарева и Метельского. Все, как ни горько, но на этом все и кончилось…

А кэп, между прочим, оказался совсем никакая не зануда. Хотя именно теперь, после того, как выяснилось, что судно все-таки напрасно было задержано на столько часов, он имел все основания для упреков, он тем не менее и вида не показал, что недоволен чем-то. Напротив, был на редкость приветлив и мил; уж не оттого ли, грешным делом подумал Чекалин, какая метаморфоза, что он рад-радехонек, этот образцово-показательный кэп, что на его судне все в порядке? Как бы там ни было, но он не отпустил оперативную группу (взял на душу грех, задержал свой корабль на лишние полчаса!), пока не угостил рюмкой-другой отменной самогонной гадости под шибко завлекательным заморским названием «Королева Анна», пока не накормил всех досыта.

В обратный путь двинулись глубокой ночью, в третьем часу. Соловьева никто не неволил, сам вызвался, сказал, что это для него семечки, бывало, что и по двое суток без передыха за баранкой сидел. Ну что ж, ехать так ехать. Было бы даже и смешно ломаться, когда в действительности больше всего на свете хочешь как можно раньше приступить завтра к делам. В дороге их ждала приятная неожиданность: бесперебойно стал вдруг работать отопитель. Еланцев мрачновато пошутил, что это компенсация за неудачу. После этого все дружно заснули. Кроме Соловьева, разумеется.

15

День начался с неприятного. Участковый инспектор Кудасов, которому было поручено выявить, нет ли среди пассажиров первого рейса троллейбуса, отходящего с конечной остановки в 6.30 утра, кого-либо, кто запомнил Блондина, заметил, где, на какой остановке или хотя бы в каком районе города тот сошел, — старший лейтенант Кудасов проспал свое время и, таким образом, не выполнил задания.

То, что случилось, было непоправимо. Тут ведь не утешишься тем, что все последующие рейсы, вплоть до 7.30, все же «охвачены» нами, или тем, что, в конце концов, вообще не так уж много шансов, что именно в том троллейбусе, который пропущен, и были люди, знавшие что-нибудь существенное. Нет, копеечное это успокоение. Кто возьмется опровергнуть, что только этот рейс как раз и был нам нужен? Ни одному рыбаку не придет в голову оправдываться тем, что в его неводе од- на-единственная дырка, он знает: через нее, эту одну- единственную, уйдет весь улов. Так и у нас, подумал Чекалин: вполне может статься, из-за того, что пассажиры одного лишь рейса оказались неопрошенными, вся, решительно вся операция «Троллейбус» оказалась проваленной. Потеря поистине невосполнимая: завтра, быть может, будет уже поздно, нужных людей попросту не окажется.

Вдвойне досадно, что такой проступок совершил Кудасов. Опытный ведь работник, четкий, исполнительный! Чекалин не раз сталкивался с ним в деле — прекрасный всегда был помощник. И лет немало: около пятидесяти, и стаж работы в милиции — уж никак не менее двадцати пяти лет. Нет смысла объяснять ему, что в нашей работе, как, вероятно, ни в какой другой, успех достигается только последовательностью, методичностью поиска, в котором ни одно звено не должно быть пропущено, иначе все насмарку, — сам все прекрасно знает.

Да, Кудасов, несомненно, все это отчетливо сознавал.

Он не оправдывался— объяснял, как это все у него так погано получилось. Спал плохо — все боялся проспать, хотя, по совести, никогда такого не было — чтобы проспал, да и будильник завел для верности. Поднялся на добрый час раньше, чем нужно — в четыре. Побрился, позавтракал, оделся, даже шинель натянул на себя, но потом прикинул: минут двадцать, как минимум, можно еще в тепле побыть, прямо на кухне присел на стул — и как провалился! Открыл глаза — уже семь! Поздно уже!.. Право, даже и жалко было смотреть на Кудасо- ва — так казнит себя человек. Но и то ведь сказать — вина не из малых.

…Кабинет Исаева в райотделе более всего походил в этот день на какой-нибудь штаб, куда непрерывно сходятся донесения с поля боя. Штаб, положим, и есть, подумал Чекалин, штаб оперативно-розыскной группы. Что же касается донесений, то в данном случае это несколько громковатое слово лучше заменить другим: сведения, скажем, и тогда все будет на своем месте. Сюда, в кабинет Исаева, поминутно поступают сведения* могущие иметь отношение к делу, — все равно, прямое или косвенное. Самый объем всей этой информации был устрашающе велик. Преобладали сведения о лицах, имеющих сходство с преступником, совершившим убийство, точнее сказать — с композиционным портретом предполагаемого убийцы. Это начал делать свое дело помянутый портрет, размноженный фотоспособом во многих десятках экземпляров и широко распространенный по городу:

Просматривая сообщения, Чекалин с немалым удивлением обнаружил — притом двукратно, из разных источников — имя Виталия Горячева, парня из соседской квартиры. По одному из сообщений, на него указали как на шофера автобазы, работающего на польском «жуке», здесь полностью были названы имя его и фамилия. Второе сообщение было довольно туманным: дескать, парень 22–23 лет, который примерно с месяц назад разводился в нарсуде с Оленькой Горячевой; имя этого парня, разумеется, тотчас было установлено: суд помещался в здании напротив.

Виталика Горячева Чекалин знал с пацанов. Парень, в принципе, не золото. Был в его биографии и такой, не шибко украшающий его штрих: года полтора назад судили, его за угон такси. Цель угона, слава аллаху, вполне детская. Как увидел в пустой машине ключ, оставленный в замке зажигания, не выдержало ретивое: сел за руль, посадил эту самую Оленьку, тогда еще не Горячеву, рядом — и был таков. Много, правда, не наездил, задержали буквально через пять минут, не сопротивлялся, сразу все как есть рассказал. Зачем угнал? А покататься! Вернее — ненаглядную Оленьку покатать! Полгода потом высчитывали по приговору суда двадцать процентов с заработка.

Что до крайности удивило Чекалина, когда наткнулся в списке на своего соседа — как это самому не пришло на ум, что Виталий и впрямь чем-то смахивает на предполагаемого преступника? Только сейчас вот, когда, что называется, ткнули пальцем, обнаружил: похож, определенно ведь похож, чертяка! Правда, сколь помнилось, волосы у Виталия не больно-то светлые, скорее русый он, и разрез глаз, пожалуй, не тот… но какое-то сходство определенно имеется.

За Виталия Горячева Чекалин, вообще-то, был спокоен. В том смысле — едва ли он способен на убийство. Несмотря на тот случай с угоном машины, парень вроде доброкачественный. Спросил у Исаева — вызывали ли Горячева. Да, вызывали. Пустой номер. Не признали в нем Блондина. К тому же алиби у него: в ту ночь был в дальней поездке за пределами области. Чекалин еще поинтересовался, как вел себя Горячев. Оказывается, нормально вел себя. Как это — нормально? С некоторым испугом… Невольно улыбнувшись, Чекалин подумал: «А ведь, пожалуй, прав Исаев — «некоторый» испуг (или лучше сказать — опаска) и впрямь нормальное состояние для любого человека, которого вызывают в милицию…»

Впрочем, в жизни не все одни лишь правила — она, жизнь, горазда и на исключения из правил. Доставили в райотдел одного малого под хорошим градусом. Первоначально привлек внимание потому, что у трамвайной остановки приставал к девушке, а затем уж — пока везли в райотдел — старшина Чинков вдруг сообразил, что этот донжуанчик вполне соответствует композиционному портрету разыскиваемого преступника. Ну, насчет «вполне» старшина Чинков, положим, немного лишку взял: некоторое сходство — так, пожалуй что, вернее будет сказать. Так вот, у этого малого ни малейшего «испуга» не было. Вел себя, паршивец, не просто вызывающе — нахально: не имеете права! Моя милиция должна, мол, беречь меня! Пришлось кое-что разъяснить буйному «любителю свободы» — пьяная дурь мигом слетела. Через минуту он уже просил прощения, через две — клялся и божился, что больше не будет (ничего не будет, в том числе и водку хлестать), через три — чуть не плакал от счастья, что его отпускают восвояси подобру-поздорову.

В комнате у дежурного к этому времени сошлись еще человек пять — все, как на подбор, парни высокие, сплошь блондины всех оттенков и мастей. С каждым из них работал кто-нибудь из следователей райотдела, каждого обязательно предъявляли опознавателю. Чекалин несколько раз выходил к дежурному — глянуть, кто да что там. И всякий раз не мог перебороть изумления. Все эти парни — очень, очень разные. Даже рядом поставь их — не сразу догадаешься, что они чем-то похожи друг на друга. А вот каждый из них в отдельности очень даже напоминает хотя бы один из вариантов композиционного портрета. Видимо, размышлял над этим диковинным феноменом Чекалин, речь, видимо, должна идти не о буквальном сходстве; дело тут, вероятно, в определенном человеческом типе; так что сходство тут, скорее, родовое. Но в любом случае одно не подлежит сомнению: сеть заброшена надежная, мелкоячеистая.

Около каждого пункта перечня поступившей по делу информации значилось: «исполнено» и стояла фамилия сотрудника, осуществившего проверку. Просматривая сводку за вчерашний день, Чекалин наткнулся на пункт, где помечен был лишь исполнитель — Сычев. В сообщении говорилось, что рисованный портрет полностью (в этом месте Чекалин мысленно поставил три восклицательных знака, но миг спустя переменил их на вопросительные), — итак, полностью совпадает с плотником РСУ по имени Влад, фамилия неизвестна, проживает с матерью и малолетней сестрой на втором этаже дома, где расположена центральная аптека. Чекалин вызвал Аркашу Сычева, спросил, чем закончилась проверка.

— А она еще не закончилась, Анатолий Васильевич, — сказал Сычев. — Не видел я Влада, не сподобился. Я так понимаю — в кабак он наладился после работы. Судя по тому, как мамаша его меня встретила.

Более или менее интеллигентная по виду гражданка, а тут, увидела меня, сразу: «Тебе, ханурику, лучше знать, где твой Влад!» Обидно даже…

Из этих Аркашиных слов легко было заключить, что, не иначе, он опять копировал бывалого сыщика из очередного теледетектива, — они, превеликие эти сыщики, известное дело, только и знают, что перевоплощаются, по мере надобности: то, к примеру, в алкаша подзаборного, то, бывает, в коммерсанта из сильно южных краев. У Сычева тоже была своя излюбленная маска: потертые джинсики, концы расстегнутой рубахи узлом на пузе, адидасовская кепочка — эдакий блатяра из ближней пивной. Верно, в подобном виде и предстал перед матерью того Влада — не мудрено, что их встреча была не из тех, о которых говорят, что она прошла в теплой и дружественной обстановке. Сколько уж раз говорено ему: липовая романтика, друг, уж оставь ее для авторов расхожих детективчиков, к чему пижонить, серьезным ведь делом занимаемся. Знай себе отшучивается! Если бы Чекалин не видел его в деле, в настоящем деле, давно бы, может, крест на нем поставил. Но Чекалин знал: если нужно брать вооруженного преступника — надежнее напарника, чем Аркадий, не найти; он редкостно храбр, но, что в сто крат важнее, не безоглядно, а умно, расчетливо храбр. А как в прошлом году он обезвредил бежавшего из мест заключения матерого бандюгу Мам- лина? У самого пистолетик только, а у того боевой автомат, которым готов был, не раздумывая, косить всех, кто ни попадет под руку. Этот эпизод совершенно бескровной поимки опаснейшего преступника, право, заслуживает чести быть детально расписанным в каком-нибудь пособии по криминалистике.

— Рассекречиваться перед матерью, — продолжал Аркадий, — мне не показалось обязательным. Ждать, когда Влад изволит вернуться из своего культпохода в кабак, — тоже роскошь излишняя. Я попросил участкового — Саватеев, может, знаете? Мужик толковый, — чтобы обязал Влада явиться к нам.

Чекалин давно знал Саватеева, действительно хороший работник, один из лучших участковых города.

— А как его — я имею в виду Влада — Саватеев характеризует?

— Как? А никак. Ни в чем таком-этаком не замечен.

Разве вот что: последнее время частенько мальчик выпивать стал. Но — без эксцессов вроде… Простите, Анатолий Васильевич, у вас есть какие-нибудь особые причины интересоваться этим балбесом?

— Особые? Да, конечно. Человек из вчерашнего списка, из вчерашнего, а мы до сих пор мало что знаем о нем. Даже в лицо никто из нас не видел его!

Аркадий озабоченно посмотрел на часы, сказал:

— Да, это непорядок. Сейчас свяжусь с Саватеевым.

— Да — да, нет — нет, — по инерции все еще говорил Чекалин. — Хоть какая-то определенность,

— Я понимаю, Анатолий Васильевич, — сказал Аркадий. — Надо довести дело до упора. — И вышел из кабинета.

16

Чекалин хорошо знал такие вот минуты кажущейся тишины. Чуть не в каждом расследовании наступает момент, когда вроде бы ничего не происходит, ничего такого, что хоть на пядь продвинуло бы дело. Но нет ничего более обманчивого, чем такое затишье. Пружина затягивается все туже и туже, рано или поздно тишина порушится, взорвется.

Не сама по себе, конечно. Нужны усилия и усилия, подчас не очень и заметные, чтобы этот взрыв наступил, и притом как можно скорее. Правда, со стороны, подумал он, вся наша работа сейчас, на этом вот «тихом» этапе, может показаться, построена на одном лишь «вычитании». Тому, что открывается перед нами в ходе розыска, чаще всего сопутствует частица «не». Из психиатрической больницы никто н е сбежал — стало быть, версия с сумасшедшим садистом отпадает. Орудие преступления — нож — до сей поры н е найдено. Пассажиры троллейбуса, которые могли бы видеть в то утро убийцу, не выявлены. Просмотр личных дел в отделе кадров порта покуда тоже ничего не дал. Словом, одни не. На чей взгляд, положим. Для любого оперативника эти «не» полны большого смысла. Почти каждое такое «не» означает, что отпадает лишнее, ненужное, и, таким образом, вокруг преступника неумолимо сжимается круг. Не в этом ли, к слову, и вся суть нашего ремесла — отсекать лишнее, находить истинное?

Дорого, впрочем, стоят и наши «да». Немало все же и здесь добыто. Так проводившийся. Исаевым прошлой ночью следственный эксперимент по проверке показаний водителя такси Зарубина, который утверждал, что сперва видел машину «47–47» у порта перед железнодорожным переездом ровно в ноль часов, затем, спустя двадцать минут, уже на привокзальной площади, вскоре после столкновения двух такси, — этот эксперимент, заключавшийся в поездке по маршруту, указанному Зарубиным, со всеми остановками, имевшими место в ту роковую ночь, полностью подтвердил справедливость показаний Зарубина. А между тем это звено — наиважнейшее; теперь, по крайней мере, мы точно знаем, когда, в какой интервал времени произошло убийство. Если же к этому прибавить и другое, известное нам, — то, что убийство совершено где-то между морским портом и железнодорожным вокзалом (а эти две точки города отделяют друг от друга неполные шесть километров), совсем нетрудно понять, какими решающей важности сведениями мы располагаем.

Иные факты, как водится, оказались ненужными, пустяковыми. Даже то не имеет значения теперь, что принадлежащая Щербаневу нейлоновая утепленная куртка находилась в его шкафчике в таксопарке. Или то, что в частую сеть поиска попал даже сосед по лестничной клетке Виталик Горячев. Или же чуть не поминутный расклад ночного похода Сани Буряка за водкой… Сетовать на это не приходится. Шлак, шелуха, попутная пена неизбежны в любой работе. Вся штука в том, что заранее тут никто ничего не может знать. Здесь тоже надобно на каждом шагу отсекать лишнее, отыскивать среди груды (нет, горы!) фальшивых камушков истинные. Из этого, собственно, и состоит наша работа.

А что до погонь, обысков, перестрелок и задержаний — спору нет, все эти эффектные штучки, коими изобилуют книги «про угрозыск», вовсе не. выдуманы писателями, но беда авторов в том, что они только к ним, в сущности, и сводят нашу работу: так невольно получается ложь. И если, подумалось попутно Чекалину, — если искать главную причину того, почему, как правило, плохи наши детективы, — она именно в том, что остается в тени вся будничная, сугубо черновая, ох какая неэффектная сторона, работы и тем самым спрямляется, упрощается процесс, остается лишь голый победный результат…

…Чекалин вышел ненадолго к Аркаше Сычеву — нет ли у того новостей от участкового инспектора Саватеева. Влад из вчерашнего списка лиц, будто бы имеющих сходство с Блондином, все не выходил почему-то из головы. Сколько можно тянуть? Почему до сих пор не отработана эта линия? Саватеев — он что, забыл про это поручение? Оказалось — нет, не забыл. Просто-напросто неуловимый Влад не ночевал дома, вот так.

— Часто у него это бывает? — раздраженно спросил Чекалин.

— Бывает, — лаконично ответил Сычев. — Я тоже поинтересовался у Саватеева.

— Фамилия-то хоть известна?

— Это да, это известно. Кудрявцев.

— Надо проверить на работе.

— Саватеев как раз отправился в РСУ-5. Кудрявцев там плотником работает. Я думаю, Анатолий Васильевич, Саватеев с ним и придет сюда. Все в порядке будет.

— То, что у нас не закрыт вчерашний долг, уже большой непорядок, — уходя, назидательно бросил Чекалин. — Будут новости — тотчас дай мне знать!

В комнате дежурного тем временем появились новые блондины. С каждым из них беседовал кто-нибудь из оперативников.

В коридоре Аркаша Сычев нагнал Чекалина:

— Простите, чуть не забыл! Кудрявцев этот, как говорят соседи, раньше работал в порту.

— В торговом?

— Точно неизвестно. Возможно, в рыбном порту.

— Что значит «раньше»? Вчера, год назад?

— Пока не знаю.

— Постарайся поточнее узнать, очень важно…

Вернувшись в кабинет Исаева, Чекалин тотчас снял телефонную трубку, связался с товарищами, занятыми просмотром личных дел в отделе кадров порта, попросил в первую очередь поискать личное дело некоего Кудрявцева. Зовут Влад, полное имя неизвестно, отчество тоже неизвестно, равно как и год рождения; об исполнении, разумеется, сразу сообщить…

…Так вот оно обычно и бывает То тихо-тихо, стоит дело, словно на мертвой точке, а то вдруг все помчится галопом!

Междугородный звонок из соседней области: коллега, тоже начальник угрозыска, старинный приятель Антон Сибирцев. Сразу быка за рога — дело архиважное, значит.

— Получили, Толя вашу ориентировку по случаю с убийством таксиста. А тут вдруг сигнал: гостила у нас одна жительница вашего города, к сестре приезжала («гостила», «приезжала» — Чекалин автоматически отмечал эти глаголы, увы, прошедшего времени). Так вот, она сказала по секрету сестре, что зять ее на днях пристукнул насмерть таксиста. Так, не так — проверить у меня нет возможности. В 9 часов 40 минут она отбыла рейсовым автобусом номер 212 в ваш город. Прибытие к вам в 14.20. Я думаю, не грех будет ее в пути встретить… береженого, сам знаешь, кто бережет. Да, фамилия этой гражданки Макарычева. Анастасия Егоровна Макарычева…

Уже закончив разговор, Чекалин с досадой подумал, что не спросил — долго ли Макарычева гостила у сестры. Все заслонил собою сам факт, что сведения об убийстве таксиста исходят от Макарычевой. Имечко-то известное, слишком даже хорошо известное! Молниеносный только промельк в голове: как так, позвольте, Семенов, зять Макарычевой, ведь расстрелян! Но тут же память услужливо подкинула: ах да, у Макарычевой ведь еще одна дочь есть — младшая, Эльвира, так, кажется…

Дело Семенова — тому уже лет шесть — было очень громким. И, вероятно, одним из самых страшных, какими приходилось заниматься Чекалину. Бандитская группа состояла из трех человек. Возглавлял группу некто Можайский, человек циничный и жестокий. Семенов, муж старшей дочери Макарычевой, правой рукой его был. Вооружены были, что называется, до зубов: не только пистолеты, но и автомат. Убив водителя такси, они завладели машиной и совершили нападение на инкассатора — среди бела дня, в центре города. Инкассатор, хоть и был уже смертельно ранен, сумку с деньгами не выпустил из рук. Бандитов спугнула милицейская патрульная машина, случайно оказавшаяся здесь. Догнать их не удалось. Такси же — то самое, ради которого они убили шофёра, — спустя время было найдено на одной из проселочных дорог, вдали от города — в состоянии более чем плачевном. Для поимки бандитов был поднят на ноги, по сути дела, весь личный состав областной милиции. Но все безрезультатно: преступники затихли на время, где-то отсиживались, выжидая подходящий момент.

Потом еще одно убийство, и опять с целью завладения машиной; теперь жертвой их стал не таксист, а владелец личных «Жигулей». И в тот же день попытка ограбления Госбанка. Потом — погоня; преследование велось по одной из многолюдных магистралей города. За рулем «Жигулей» был сам Можайский, он гнал машину на смертельной скорости, готовый снести, смять, раздавить любого, кто окажется у него на пути. Во избежание лишних жертв Чекалин приказал тогда открыть огонь по преследуемой машине; сам сделал и первый выстрел, — из «Жигулей» еще раньше того постреливали. Кто-то из оперативников попал в правое заднее колесо, только это и остановило бандитов. Первым из машины выскочил Можайский, автомат на животе, — а вокруг ни о чем таком не подозревающие люди, рядом детская площадка! — Чекалин метил мерзавцу в голову, в голову и попал. Семенов был ранен в перестрелке. Суд приговорил его к исключительной мере.

Такая вот, давно, казалось, быльем поросшая история. Ан нет, выходит, и в сегодняшний день тянутся от нее корешки! И что особенно убеждало в этом — эдакая фамильная, что ли, печать, одинаковость почерка преступников. Тогда убийство таксиста, теперь — убийство таксиста; тогда один зять гражданки Макарычевой, теперь — другой, — какие могут быть сомнения?..

Дальнейшее Чекалин проделывал уже автоматичес- ски — с четкостью и быстротой электронно-вычислительной машины. Приказ Исаеву — выйти на перехват рейсового автобуса 212, Макарычеву доставить сюда, в райотдел. Приказ Сычеву — отправиться в Марьино, что на окраине города, оперативно проверить, что за новоявленный такой зять у гражданки Макарычевой, давно ль сошелся с Эльвирой, чем занимается, какой образ жизни ведет, ну и так далее… впрочем, прибавил, проверь сперва, а то, может, Макарычева давно уже в другом каком месте проживает. Затем, после некоторого размышления, связался с Еланцевым, попросил его как можно скорее прибыть в райотдел: вероятно, потребуется произвести некоторые неотложные следственные действия. Еланцев сказал, что выедет тотчас…

Ждать да догонять — что может быть хуже! Будь его, Чекалина, воля, он бы расхожую эту сентенцию, правда, поправил бы несколько: ждать — вот что хуже худшего. Право, он предпочел бы сейчас мчаться на перехват автобуса, чтобы первым взглянуть в глаза старой своей знакомке — гражданке Макарычевой Анастасии Егоровне, или очутиться вместо Аркаши Сычева в Марьине, самому разобраться с мужем Эльвиры. Но нет, нельзя, он старший в группе, ему положено сидеть сейчас на месте, держать в своих руках все нити оперативно-розыскных мероприятий.

Тут Чекалин остановил себя: позволь, а с чего, интересно, ты взял, что речь обязательно идет о муже младшей дочери, Эльвиры? Ведь старшая дочь, Надежда, тоже существует на свете — почему она не могла после бандита Семенова нового мужа заиметь? Мужа не мужа — друга сердца, так поделикатней сказать; с Семеновым, сколь помнится, она тоже ведь в юридическом браке не состояла… Усмехнулся: «Хорошая мысля приходит опосля», — истинно! Как жаль, что не вразумил Аркашу Сычева относительно и такой вот, с ориентацией на старшую дочь, возможности, впору нарочного следом посылать; и послал бы, право слово, послал бы, если б знал, где сейчас ловить быстрого на ногу Сычева. Ну да авось и сам смекнет, что к чему, парень неглупый.

Позвонил участковый Саватеев. Вести такие — нет на работе Влада Кудрявцева! Во вторую смену Влад Кудрявцев работает! С семнадцати часов! Домой тоже еще не приходил! Саватеев, выпалив все это на сплошных восклицательных знаках, добавил несколько более спокойно, что надеется — Влад перед работой все-таки появится дома, должен же он переодеться, — около дома Саватеев его и поджидает, чего особо горячку пороть? Да, суетиться, пожалуй, излишне не стоит, подумал Чекалин. Похоже на то, что Влад вообще не имеет отношения к убийству — коль скоро работает во вторую смену. Тут при любой прыти не поспеть к полуночи на другой, считай, конец города… Эта история с Владом уже начала даже злить Чекалина. Столько сил, столько времени отнимает, паршивец этакий, гулёна несчастная. Скорей бы уж ясность с ним настала — и сбросить с контроля, выбросить из головы к чертям собачьим!

Взмыленный, точно после марафонской дистанции, примчался Аркадий Сычев. Первое, что бросил, — с порога прямо:

— Пустырь тянем!

Сказывалось тралфлотское прошлое Аркадия: «пустырь» — пустой трал значит, в переводе на общечеловеческий язык — пустой, стало быть, номер.

— Можно по порядку? — попросил подъехавший к этому времени Еланцев. — Зять-то хоть в наличии имеется?

— Это да, это имеется. Не вполне зять, правда, — хахаль. С годик уже как младшая Макарычева, Эльвира, обзавелась таковым.

Нет, с досадой подумал Чекалин, это просто невозможно, все мы как сговорились: младшая да младшая, будто свет на ней на одной клином сошелся! Однако сдержал себя, почти безразлично спросил:

— А что старшая, Надежда, — жива ль, здорова?

— С Надеждой все в порядке, — заверил Сычев. — Три года, как завербовалась на Север. Где-то под Магаданом живет. Более точных сведений нет: не пишет родным… Так вот зятек этот, Эльвирина, следовательно, пассия… Докладываю, что даже при самом пылком воображении его нельзя принять за Блондина. Черный он. Чернее не бывает. Как уголь. Назым Саппаров — сын солнечного Узбекистана!

Аркадий явно умышленно приумолк на мгновение: не иначе, предвкушал насладиться эффектом, который произведет это его сообщение. Вот-вот, уже и себя корил Чекалин, все мы в плену у своей версии насчет Блондина! И оттого шоры на глазах — ничего больше не видим, да, может, и видеть не хотим! Не Блондин — так чего же еще искать!

— Черный, говоришь? — Тут Чекалин уже не стал сдерживаться, желчно произнес: — Сильный аргумент! А если у Блондина сообщник был, как раз брюнет жгучий? Или у тебя, Сычев, есть основания отрицать такую возможность?

Аркаша даже обиделся слегка:

— Да что вы, Анатолий Васильевич! Разве дело только в этом? Главное ведь — алиби у него. Алиби! Стопроцентное алиби!

— Уж не Эльвира ли подтвердила?

— И она, между прочим, тоже. Лично я в этом ничего странного не вижу.

— Странно другое, — сказал Чекалин. — Коснись любого из нас — нипочем ведь не доказать своего алиби. Особенно ночью, когда, при нормальном-то раскладе, круг свидетелей сводится к нулю. Стопроцентное алиби, друг мой Аркадий, чаще всего бывает в тех случаях, когда его тщательно готовят, когда делают все, чтобы тебя непременно кто-нибудь заприметил, в нужное тебе время…

— Согласен, Анатолий Васильевич, все на свете бывает! — сказал Сычев, но тут же прибавил: — Кроме того, чего не бывает… Так вот, докладываю, что в данном случае алиби именно что стопроцентное. Саппаров накануне убийства Щербанева был прямо с работы — а работает он кислотчиком на целлюлозно-бумажном заводе — доставлен «скорой помощью» в областную больницу с острым аппендицитом и тут же прооперирован. Операция прошла нелегко, всю ночь и вдобавок весь следующий день он находился в реанимационном отделении — на глазах у дежурного врача, двух медсестер и… пардон, и Эльвиры. Даже если бы указанные свидетели и отсутствовали бы, послеоперационное состояние Саппарова было таково, что покинуть в ту ночь больничную койку он физически не мог. Прибавлю, он и сегодня еще не больно-то хорош. Я его видел.

Тут уж, этим сообщением о таком неоспоримом алиби, Сычев точно произвел эффект разорвавшейся бомбы. Невозможно было не верить Аркадию, но и верить тоже было затруднительно. Тогда ведь получается, что версия с зятем Макарычевой, такая неправдоподобно правдоподобная, все эти умопомрачительные совпадения по субъекту (непременно зять этой гражданки) и объекту преступления (непременно шофер-таксист), — все это, значит, карточный домик, не более того, дунь — вмиг рассыплется…

— А что он из себя представляет, Саппаров? — спросил Еланцев. Чекалин поймал себя на мысли, что ему уже ни о чем не хочется спрашивать. Саппаров, вернее всего, действительно ни при чем тут.

— Нормальный мужик. Пьет, курит, жену с тещей гоняет в кураже.

— Куда уж нормальней!

— Да ленивые они больно, женщины эти, — объяснил Сычев. — Их не гонять — совсем грязью зарастут. Тут соседи, редкий случай, целиком на его стороне.

— Вы и соседей видели? — уточнил Еланцев.

— Не только соседей. Старшего по дому подключал, участкового Нефедова. Что интересно — все они в один голос честят Макарычеву и ее доченьку Эльвиру. Кстати, совершенно непонятно, откуда она — я имею в виду старуху Макарычеву — вообще узнала про убийство таксиста? Она ведь уже больше недели как гостит в другом городе…

— Больше недели? — Чекалина это тоже до крайности удивило. — Очень интересное кино получается, очень. Надо ж суметь так снайперски все выдумать!

— Анатолий Васильевич, — попросил Еланцев, — давай не будем торопиться с выводами. Только встреча с Макарычевой даст возможность поставить все точки над «і». Дама она, сам знаешь, весьма неожиданная. Того гляди, какой-нибудь сюрпризец подкинет.

17

Ничего на свете не желал сейчас Чекалин так страстно, как заглянуть Макарычевой в глаза. Не дура же она полоумная — чего нет, того нет! В чем же корысть ее? Так просто, без какой-нибудь задней мысли, она ничего не сделает. Хвастать, что ли? А что, с нее станется. Или — запугать кого-то решила? Дескать, не замай меня, вон я из каковских. Пожалуй, это даже ближе ее натуре. Ну а вдруг нечто совершенно уж непостижимое — вдруг все же правду говорит? В сущности, мы ведь так ничего и не знаем о старшей дочери, о Надежде. Разве не мог, теоретически рассуждая, северный какой дружок ее объявиться в наших краях? Это, к примеру, конечно. В то, что подобное может быть в действительности, Чекалин, признаться, и сам не очень уже верил.

Исаев коротко, непривычно официальным и строгим голосом передал по рации:

— Автобус встретил. Следуем к вам. На месте ли Еланцев?

Последним своим вопросом Исаев как бы лишний раз давал понять, что едет с Макарычевой, которую должен по всей форме допросить именно следователь прокуратуры. Да, вспомнил Чекалин, он ведь еще не знает того, что, по меткому замечанию Аркаши Сычева, мы «пустырь тянем», скорее всего, пустырь; он еще надеется, что в руках Макарычевой все начала и все концы нашего розыска…

В ожидании Макарычевой Чекалин невольно стал думать о ней. Запомнилась она ему особой — одновременно наглой и угодливой, смотря по обстоятельствам. А нюх на обстоятельства, нужно тут отдать ей должное, редчайший у нее, в этом смысле — с самым чувствительным осциллографом с успехом может потягаться. Шесть лет назад главным ее занятием было оптом скупать у заезжих купцов дары знойного юга, а потом самой становиться у рыночного прилавка и, хоть на полтинник, хоть на гривенник, а подороже продать; едва ли сегодня она переменила свои повадки…

…Появилась Макарычева. Непривычно тихая, кроткая, даже благостная; на лице — выражение обиды за незаслуженно нанесеннное оскорбление. Увидела Чекалина — зырк глазом:

— И вы здесь? Здрасьте!

— Здравствуйте, Анастасия Егоровна.

Заметила Еланцева — пелена печали в глазах.

— Вы — тоже?.. Здрасьте! — И — сразу взвилась, с места взяла немыслимо крикливую ноту:

— Не имеете права!

Ничего нового, все в ее обычном стиле…

— Что вы имеете в виду? — спросил Чекалин.

— В тюрьму сажать — вот что!

— С чего вы взяли, Анастасия Егоровна? И в мыслях такого не держим.

— А чего ж тогда посреди дороги из автобуса честных людей выковыриваете, чего? Тоже, моду взяли!

— Побеседовать нам с вами требуется, Анастасия Егоровна, — объяснил Еланцев. — По душам поговорить.

— А у меня спросили — хочу я с вами говорить? Спросили, да? Да я до самого главного прокурора дойду — чтоб знали, как с честными гражданами обращаться?

Так до бесконечности может продолжаться, раз села на своего конька! Нужно немедленно сбить ее с этого базарного тона…

— Гражданка Макарычева, — нарочито понизив голос, сказал Чекалин, — послушайте меня внимательно. Этот товарищ, возможно, вы позабыли, — старший следователь областной прокуратуры Еланцев. То, что происходит сейчас, называется допросом. Допрос вас в качестве свидетеля. Вы предупреждаетесь о том, что в случае дачи ложных показаний или отказа от дачи показаний вы будете привлечены к уголовной ответственности по статьям 181 и 182 Уголовного кодекса. Вы поняли меня.

— А я что? Я ничего, — тотчас обрела она чувство реальности. — Я разве что говорю? Ясное же дело, не станут люди зря беспокоиться…

— Вопрос первый, — сказал Еланцев. — Откуда вы ехали на автобусе?

— От Гафки, — не замедлил последовать ответ. — Агафья, значит. Сестра родная. Муж у ней при деле хорошем, в автосервисе. Хорошо живет, богато. Денег куры не клюют.

— Сколько времени вы были в гостях?

— Считай, что всего ничего. Сегодня что у нас? Пятница? А я в прошлую среду поехала. Сколько это? — Стала загибать пальцы. — Десять дён и то не выходит. Потому как день туда да день назад потратился.

— Скажите, свидетельница, была ли у вас, пока вы гостили у сестры, какая-либо связь с кем-нибудь из проживающих в нашем городе?

Макарычева вытаращила глаза от удивления:

— С кем это у меня связь могла быть? С Эльвиркой, паразиткой доченькой моей, что ли? Да глаза бы мои вовек ее не видели!

— Хорошо. А что во время вашего отсутствия случилось с вашим зятем?

— С каким еще зятем? — насторожилась Макарычева.

— Вам виднее, с каким.

— Нет, с каким, с каким?

— С тем зятем, который три дня назад убил таксиста.

Макарычева с лица даже спала. Перекрестилась истово:

— Неуж и вправду убил?!

— Будто не знаете.

— Что ж это делается, граждане-товарищи? — зарыдала в голос Макарычева. — Ну, не зараза ли, Гафка-то моя? Вот и верь после этого людям! А еще — родная кровь, называется! Я ведь, родненькие, все выдумала!

— Что выдумали? — хладнокровно уточнил Еланцев.

— Ну то, что Назымка, зятек мой, пристукнул таксиста!

— Зачем? Выдумали, говорю, зачем?

— Дура я! — сквозь горючие слезы выкрикнула она. — Набитая дура! — Некоторое время втихомолку повсхлипывала. — Я ведь для чего все это? — Опять помолчала; никто не торопил ее. — Для чего? А чтоб разжалобить!

— Кого?

— Да Гафку с мужем ейным, кого ж еще! У меня ведь какая задумка была? У Гафки навсегда поселиться. Потому как я старая, вся в несчастьях, а Гафка — она богатая.

— А про таксиста почему?

— Так Семенов-то, изверг, помните, кого убил? Ну я и снова… Чтоб жальчее меня стало! — осушила слезы зажатым в кулаке платочком. — Пожалела! Гафка-то! На сестру родную донесла! А я теперь… мало мне всего… я теперь расхлебывай! Чего мне теперь будет?

— Да ничего не будет, — сказал Чекалин.

— Нет, правда?

— Да, пойдете домой сейчас.

В тот же миг Макарычеву как подменили.

— «Пойдете»? Как это — «пойдете»! — вновь перешла она на визгливый свой крик. — Нечего было из автобуса тогда вытягивать меня, нечего! А то моду взяли — сами вытягивают, а я что, я потом пёхом иди?! Нет, извините, вы уж меня…

— Я имел в виду — поедете домой, Анастасия Егоровна. На той же машине, что вас сюда привезла. Устраивает?

— «Волга» ведь, да?

— Да, «Волга», — подтвердил Исаев.

— Хорошее авто, зачем наговаривать! Я согласная!

Исаев вышел вместе с Макарычевой.

Еланцев покачал головой:

— Такая ведь железная версия!..

— Да, — кивнул Чекалин, — чистейший конфуз.

Впрочем, Чекалина жизнь давно научила — если не совсем уж спокойно, то, во всяком случае, по-деловому — относиться к подобным казусам. Чем больше версий, на которые возлагались сугубые надежды, обнаруживают свою несостоятельность, тем вероятнее, что мы приближаемся к разгадке. Если же какой-то урок и заключает в себе казус с Макарычевой, то единственно разве тот лишь, что даже самая загадочная история, как правило, имеет такое вот простое, такое тривиальное, чисто даже житейское объяснение. Тем не менее додуматься до того, что Макарычева способна сочинить кошмарное преступление с целью не запугать кого-то, а разжалобить, — право же, это не под силу ни одному нормальному человеку; только жизнь может позволить себе подобные вольности.

18

Вернулся Исаев, проводивший Макарычеву, надо полагать, до самой машины. Не один пришел — вместе с Ершовым Виктором, рефмехаником с «Тайфуна», тем парнем, которого Чекалин с Исаевым первым «опознали» как предполагаемого убийцу.

— Ершов? — с удивлением уставился на него Чекалин. — Какими ветрами?

За рефмеханика Исаев ответил:

— Под конвоем, считай, нашего друга Ершова доставили.

Чекалин тотчас все понял.

— Вот как? Прекрасно!

Виктор Ершов угрюмо бросил:

— Я лично, товарищ подполковник, этого не нахожу. — Но уже через секунду одесская неунывающая его душа пересилила: — Хотя я и не против пострадать для доброго дела!..

— Для доброго, именно! Ты даже не представляешь, Ершов, для какого доброго дела! Где тебя задержали?

— Да в «Звездном». Сидел себе тихо-мирно, обедал. А когда расплатился да к выходу пошел — тут меня и…

— Прекрасно! — повторил Чекалин. — Подумать только! Будь на твоем месте преступник — значит, дважды уже был бы опознан.

— Вы мне справочку, что ли, дали бы все-таки какую-нибудь, а? Ну, что по делу такому-то я для вас интереса не представляю.

— Это, конечно, можно, труда не составит, — улыбаясь, говорил Чекалин. — Да стоит ли? Ты у нас теперь меченый атом: по тебе можно проверять нашу бдительность.

— Ну разве что так, — улыбнулся Ершов. — Тем более, бог, говорят, троицу любит.

— А вот после третьего раза — обещаю, самолично охранную грамоту тебе спроворю!

…Есть такое неписаное правило в шахматах: при плохой игре любой ход ведет к поражению, и соответстственно, наборот: если партия хорошо поставлена — практически всякий, даже не очень сильный ход приводит к выигрышу. Вероятно, подобное правило не только в шахматах действует, — сколько раз приходилось Чекалину убеждаться в том! Вот и сейчас: несмотря на то, что только что рухнула такая, казалось, надежная версия, его не покидало ощущение, что все идет как надо, а значит, и успех не за горами. Именно ощущение: логически тут ничего не объяснить. Просто сидела в нем вера, непоколебимая вера в то, что дело неуклонно движется к близкому концу.

Конечно, было бы нелепостью считать, что в тот момент, когда пришел старший лейтенант Кубасов, заместивший на время обеда дежурного по райотделу, — в этот момент он, Чекалин, как бы уже заранее знал: розыск теперь точно вышел на финишную прямую. Интуиция его, само собой, не простиралась столь далеко, чтобы предугадывать всякую частность, он вполне допускал, что как раз в частностях может и промахнуться, однако это не опровергало главного: не то, так другое, не Кубасов, так кто-то еще принес бы новость, которая неумолимо приблизит развязку.

Но в данном случае вестником перемен все же явился старший лейтенант Кубасов. Он не один вошел: галантно эдак пропустил вперёд молодую женщину. Затем доложил по всей форме — Чекалину, как старшему по званию:

— Товарищ подполковник, разрешите обратиться! Чекалин кивнул.

И тогда Кубасов — четко, как на рапорте:

— Гражданка Карасева Марина Прокофьевна обратилась в дежурную часть с просьбой направить ее к следователю, который ведет дело об убийстве таксиста Щербанева!

Вот оно то самое, безотчетно подумал Чекалин.

— Присаживайтесь, — предложил он женщине.

— Спасибо.

— Рассказывайте. Что привело вас сюда?

Девушка (симпатичная, хорошо причесанная) первым

делом достала из сумочки композиционный портрет предполагаемого убийцы, положила на стол. Потом сказала — явно через силу:

— Я знаю, кто это.

— Кто?

— Славик Кудрявцев.

— Славик? — с удивлением переспросил Чекалин.

— Да, Владислав.

— Где работает? Кем?

— Плотником в РСУ-5.

Теперь какие уж сомнения!..

Исаев тотчас поднялся и вышел.

— Откуда такая уверенность, что Кудрявцев? — спросил Чекалин. — Похож? На каком из рисунков больше?

Тут Карасева сказала нечто неожиданное:

— Если в отдельности, то ни на какой не похож. А вот когда так, все рисунки вместе, тогда очень похож. Только прическа у него не такая. Зачес не в ту сторону. Налево.

— Что, левша?

— Нет, почему. Просто налево ему больше идет. — Знаете, я мужской мастер. Как-то стригла его, попробовала направо — нет, не то. Некрасиво. Может, конечно, дело в привычке.

— Итак — похож? — взял допрос в свои руки Еланцев.

— Дело не в этом. Я просто знаю — это он. — В глазах — слезы. — Поверьте мне! Поверьте и спасите его! Он мне не просто дорог — я люблю его… Если он будет на воле — он погубит себя… Он еще бог знает что натворит… Он на все сейчас способен, по-моему… Он как зверь, как загнанный зверь… Спасите его, арестуйте!..

Трудно было усомниться в искренности девушки. Если бы еще речь ее была более внятная! С фактами, доказательствами!

Еланцев спросил:

— Почему вы решили, что Кудрявцев имеет отношение к убийству таксиста? Только потому, что, по-вашему мнению, он похож на эти вот рисунки?

— Нет. Я еще и рисунков не видела, а уже знала — что-то он натворил. Что-то ужасное. Вчера еще знала это. Вчера же решила идти к вам. А рисунки только сегодня на глаза мне попались, в парикмахерской. Поняла — больше ждать нельзя. Отпросилась с работы — и сразу сюда, к вам.

Вернулся Исаев. Отсутствовал минуты три. Можно было быть совершенно уверенным — им отданы все необходимые команды, и с этой минуты Кудрявцеву будут перекрыты все пути — дома, на работе.

— Что же случилось вчера? — спросил Еланцев у девушки. — Постарайтесь поподробнее вспомнить. Это очень важно, Марина.

— Я понимаю. Я ведь для того и пришла, чтобы все рассказать.

— Итак…

— Вчера я работала в первую смену, с семи. Пришла домой в четыре часа дня. Может, чуть раньше. Славик уже ждал меня, чем-то, вижу, взволнован. Спрашиваю — что-нибудь случилось? Улыбнулся. Да так, пустяки, говорит. А я вижу: улыбка плохая, через «не могу». Нет, нет, говорю, ничего от меня не скрывай… А он: я и не скрываю, у меня просьба к тебе. Вот какая, говорит, просьба: если кто спросит, скажи, что я вчера у тебя ночевал… Мне почему-то сразу в голову: у кого-то ночевал, а я покрывать должна! Кто, говорю со злостью, спросит-то, мать, что ли? А он усмехнулся как-то нехорошо: может, и мать. Тут я и поняла, что дело не в девчонке какой-нибудь, похуже дело. Выкладывай, говорю, начистоту все, что есть. Видели бы вы его в эту минуту! Глаза кровью налились, из орбит прямо лезут… Что-то хотел сказать — не может, хрипит. И по лицу меня, по лицу! Никогда такого не было, никогда… Он ведь знаете какой? Он, не как другие, слова дрянного не скажет — не то что ударить. Он очень ласковый и очень добрый. А тут… И сразу заплакал. Глаза вот такие, как блюдца, — и слезы. Сроду не видела его таким. Как маленький ребенок: несчастный-несчастный и от слез икает. Вот только тут я поняла… не тогда, когда меня ударил, а теперь только… поняла, что, наверное, он страшное что-нибудь наделал… И что его спасать надо, спасать!

— Вы сказали давеча — он на все сейчас способен. Что вы имели в виду?

— Я сама не знаю. Вернее, знаю: я боюсь, что он руки на себя наложит. Скажите, он что, правда, убил человека.

— Об этом еще рано говорить, — глуховато ответил Еланцев.

— Ну зачем, зачем вы скрываете от меня?

— Мы ничего не скрываем, Марина. Какой смысл? Но мы еще и в глаза не видели вашего Славика — вот ведь какая петрушка.

— Да? — совсем по-детски спросила она.

— Да, к сожалению. Когда он вчера ушел от вас?

— Около пяти. Без чего-то пять.

— Больше не приходил.

— Нет.

— Не обещал зайти к вам?

— Ничего не сказал, когда уходил. Даже «до свидания» не сказал. Только посмотрел как-то непонятно. Как будто издалека. Мне показалось даже хуже: словно из другого какого-нибудь мира… Я поняла, что больше никогда не увижу его…

Марина Карасева не торопилась уходить. Больше всего ей, вероятно, хотелось сейчас выговориться. Но Еланцев вынужден был прервать ее: нельзя, чтобы время уходило впустую.

— Вы свободны, Марина. Когда понадобитесь — мы вас вызовем.

— Да, конечно, я в любой момент.

— До свидания. Оставьте, пожалуйста, у дежурного свой домашний адрес, а также адрес своей парикмахерской.

Проводив девушку взглядом, Еланцев, едва закрылась за нею дверь, спросил у Исаева:

— Когда, говоришь, у него смена начинается, у Кудрявцева? В семнадцать?

— Да, в семнадцать.

— Стало быть, не позже чем через час с четвертью его доставят к нам?

— Сколько групп задержания? — спросил у Исаева Чекалин.

— Две. Дома и в РСУ.

— Надо еще две группы. На квартире у Карасевой. И на ее работе, в парикмахерской, на случай, если он туда забредет. Где-нибудь, полагаю, да объявится.

— Да, пожалуй, тут лучше перестраховаться, — согласился Исаев. И тотчас вышел из кабинета.

Дальше все пошло стремительно, будто в ускоренной киносъемке. Едва, отдав необходимые распоряжения группам задержания, вернулся Исаев, как в кабинете появился человек средних лет:

— Меня направил участковый Саватеев. Велел обратиться к товарищу Исаеву.

— Слушаю вас.

— Моя фамилия Гущин, зовут Михаил Николаевич. Работаю бригадиром столяров в РСУ-5. Хочу рассказать про Кудрявцева. То есть я все уже участковому рассказал, а он велел вам снова все это рассказать.

— Да, пожалуйста.

— Ну что? Третьего дня, во вторник, значит, прихожу я утром на работу, а я всегда раньше восьми прихожу, а там, глядь, на табуреточке Кудрявцев Славик сидит, на верстак голову положил, но не спит, вроде как дремлет разве. Что меня удивило? Первое, что так рано он пришел. Обычно-то как? Редко-редко не опоздает. А тут — на тебе! Потом — что одежда на нем для парадного выхода. Брючата штруксовые, полуботиночки на эдаком каблучище. И еще одна интересная штукенция. Руки грязные, прямо корка на них черная. Мне даже померещилось — кровь засохшая. Я спросил про это, а он: да, дядя Миша, кровь. Подрался я, сопатку мне от души почистили, юшка кровавая из носу пошла, еле остановил. Еще я учуял — перегаром от него нехорошим несет. И спать, гляжу, хочет, век не держит, хоть спички вставляй. Вот что, парень, говорю ему, чеши-ка ты домой. Лучше пусть прогул запишут, чем в таком виде начальству показываться. Дал ему еще, виноват, трояк на опохмелку. Он не просил, нет, я сам. Живой же человек, жалко! Он и ушел, послушался, значит, моего совета.

— Таким образом, вы один только в то утро видели его на работе?

— Выходит, что один. А что, натворил он что-нибудь?

— Не знаем еще. Разберемся. Вполне возможно, что ваше сообщение поможет нам. Спасибо. Вы сегодня в какую смену работаете?

— Во вторую.

— А во вторник?

— Во вторник — в первую. И в понедельник. А со среды, то есть со вчерашнего дня, бригада — по скользящему графику — выходит во вторую смену. И завтра, в пятницу, тоже будет во вторую. С пяти.

— Тогда вам пора. Не смею задерживать. До свидания.

— До свидания.

— Да, если увидите Кудрявцева…

— Как не увижу! Он тоже с пяти.

— Если увидите, ничего ему, пожалуйста, не говорите.

— Понял, понял!

— И ни о чем не спрашивайте.

— Так все и будет, не сомневайтесь. Простите за беспокойство, — сказал на прощание бригадир и аккуратно закрыл за собой дверь.

— Этим сведениям, да хотя бы сутки назад, цены бы не было! — сказал Исаев.

— Всему свое время, — философски заметил Елан- цев.

Зазвонил телефон. Исаев снял трубку. Слушал, не проронив ни слова. Положив трубку, сказал:

— Из порта. Личное дело Кудрявцева. Судя по фотографии, сходство несомненное… — Добавил, покачав головой: — Надо же, прямо само все в руки идет!

Что до Чекалина, то его ничуть не удивляло, что сведения о Кудрявцеве — возможном преступнике — стали поступать вдруг в таком изобилии. Нет, это вовсе не результат какого-то там особого везения. Так, в сущности, и должно было все быть. Недаром же был составлен и широко распространен рисованный портрет предполагаемого убийцы. Недаром вот уже вторые сутки Кудрявцев на прицеле у лейтенанта Саватеева. Недаром целая бригада изучала личные дела в отделе кадров порта. Ну а когда столько наработаешь — оно и пойдет тогда, дело, как бы само собой…

— Итак, — сказал Еланцев, — подытожим, чем мы располагаем. Первое — сходство с предполагаемым убийцей. Второе — попытки создать фиктивное алиби. Третье — наутро, после убийства таксиста, пришел на работу очень рано и, возможно, в крови. Четвертое — прежде работал в торговом порту. Это — твердо, это — незыблемо. Только это. Остальное пока гадательно.

— Разве? — усомнился в таком выводе Исаев. — А то, что он был третьим, когда клянчили водку у Калы- мыча? А то, что он находился в такси за рулем во время наезда у вокзала? Наконец, то, что инспектор подобрал его после аварии в кювете около той же машины?

— Все это, дорогой майор, — сказал Еланцев, — нам и предстоит выяснить. На допросе. На опознании. Во время проверки показаний на месте преступления. Ну и так далее. Только после этого, когда одно наложится на другое без зазора, как две одинаковые, скажем, картинки, вот тогда… — оборвал себя, посмотрел на часы: — Между прочим, уже пять минут шестого.

19

Прошло еще с полчаса. Блондина все не было. Это могло означать только одно: Кудрявцев ни в одном из мест, куда были направлены группы задержания, не объявился. Видно, и на работу не вышел — иначе давно бы уже был доставлен в райотдел. Неужели в бега подался? Чекалин с чувством острой вины подумал было уже о том, что им допущена непростительная оплошность: следовало перекрыть все пути выезда из города — вокзал, аэропорт, автобусную станцию, когда раздался телефонный звонок, который иначе как спасительный и не назовешь.

Звонил Саня Буряк. Выслушав его, Исаев, взявший трубку, даже в лице переменился. Буряк сообщил, что Блондин в данный момент изволит находиться в кафе «Звездочка», где тянет через соломинку коктель под названием «Маяк».

— Саня, — крикнул в трубку Исаев, — приеду через пяток минут! Если он попытается уйти — сделай что-нибудь, помешай! Или — проследи, куда пойдет…

У Чекалина, после Саниного звонка, заметно отлегло от сердца. Появилась здравая мысль, что оплошности, пожалуй, не было: у коллег из транспортной милиции тоже ведь имеется композиционный портрет, который, уже проверено, срабатывает безотказно, так что, попади в их поле зрения кто-нибудь, хотя бы отдаленно напоминающий предполагаемого преступника, они бы тотчас дали знать.

Последние минуты были, пожалуй, самые трудные. Но вот он наконец появился в дверях, сопровождаемый Исаевым, тот, кого поначалу нарекли Блондином. Чекалин, кажется, узнал бы его и в тысячной толпе. Без головного убора, автоматически еще отметил он, белый шарф из-под темной куртки, синие вельветовые брюки, туфли на высоком каблуке, на руках перчатки, еще, конечно, это: светлые, почти белые волосы, зачес — налево…

— Здравствуйте, — вежливо сказал Блондин.

— Здравствуйте, — ответил за всех Еланцев. Он сидел за столом Исаева. — Садитесь. — Он показал на стул перед собой.

— Вот, привезли, — сняв перчатки, — с виноватой улыбкой произнес Блондин, словно извиняясь за то, что, так уж вышло вот, доставил лишние хлопоты.

— Чего же сам не пришел? — единственно, чтобы завязать неформальный контакт, спросил Исаев.

— Я хотел! — вскинул на него свои голубые глаза с девичьими ресницами. — Только боялся, что вы как-нибудь не так поймете.

— Мы постараемся, — пообещал Еланцев, придвигая к себе бланк протокола допроса. Повернулся к Исаеву: — Где магнитофон? Включи, пожалуйста, — Объяснил Блондину: — Допрос будет записан на магнитную ленту.

— Мне все равно.

— Фамилия, имя, отчество?

— Кудрявцев Владислав Витальевич.

— Возраст?

— Двадцать два года.

— Образование?

— Среднее. Школа-десятилетка.

— Место жительства, адрес?

— Волочаевская, 17, квартира 4.

— С кем проживаете?

— Мать, младшая сестренка, в третьем классе учится.

Еланцев оторвался от протокола, поднял голову:

— Вы подозреваетесь в убийстве таксиста Щербанева в ночь на 3 марта. Признаете ли вы себя виновным?

— Нет, — сказал парень. — Конечно, нет. Тут явное недоразумение. Сейчас объясню… — Помялся. — Даже не знаю, с чего начать. Что вас особенно интересует?

— Все то, — невозмутимо ответил Еланцев, — что вы хотели сказать, когда боялись, что мы что-то не так поймем.

— Ну да, конечно, — кивнул парень. — Я понимаю… Значит, так… К концу смены — ну в тот день…

Посмотрел на Еланцева, но Павел Петрович не стал уточнять, в какой день; оно и правильно, подумал Чекалин, подобные вещи потом, если понадобится, будет время выяснить, сейчас важно услышать, что Блондин сам считает нужным сообщить…

— …Кончилась смена, мы с Валерой Багровым, тоже столяр, скинулись, купили три бутылки портвейна, выпили. Пришел домой, делать нечего. Переоделся, пошел в «Звездочку». Денег почти не было, что-то два рубля с копейками. Заказал фужер сухого, салатик. Выпил, мало показалось. Попросил в долг у Миши, он ударник в оркестре; фамилию его не знаю, Миша и Миша. Он дал пятерку…

Умолк на минутку. Было очевидно — его тяготит то, что ему не задают вопросов.

— Не знаю, может, это вам неинтересно?

— Продолжайте, — сказал без эмоций Еланцев.

Да-да, Еланцев абсолютно прав, что не перебивает.

Не стоит мешать свободному течению рассказа. В связи с этим Чекалин подумал о том, что, вероятно, мало что в криминалистической науке разработано с такой тщательностью, как методика допроса. Положим, это и справедливо. Не только потому, что это вершина следовательского мастерства, — именно допрос дает конечные ответы на все возникающие в ходе следствия вопросы, только во время допроса возникает момент истины.

Принято считать, что главное здесь заключается в умении искусно задавать вопросы, то есть неожиданно и точно их ставить, ловить допрашиваемого на противоречиях, вынуждая его говорить правду. Но если бы спросили у Чекалина, что главное, он ответил бы: самое главное в нашем ремесле — это умение слушать, терпеливо, по возможности не перебивая, выслушивать все, что допрашиваемый сам считает нужным сказать, сам. Люди, давно уже замечено, когда говорят о чем-нибудь, не только ведь и не просто говорят о том-то и о том-то, но, одновременно, и проговариваются невольно… даже если и утаивают что-либо; может быть, больше всего как раз утаивание и выдает. Итак, терпение и терпение…

— На эту пятерку я еще два фужера заказал. Потанцевал немного. Хотел уже уходить — без денег долго не насидишься. Тут знакомого увидел — в порту вместе работали когда-то. Кажется, Сергеев его фамилия. Или Степанов, что-то вроде этого. Девушка еще с ним была. Сергеев видит, что я на мели, усадил рядом, бутылку водки заказал. О ребятах из бригады поговорили. Потом я ушел, неудобно все же, он с девушкой. Вышел на улицу, хотел домой идти, время уже позднее. Выпить, конечно, еще хотелось… А тут частник на «жигуле» остановился: может, подвезти куда? Я сел в машину, даже сам не знаю зачем. А когда сел — в порт, говорю ему. Он еще спросил: в какой? В морской, говорю, торговый. У меня какая ведь мысль была? Знакомого, может, встречу, червонцем, глядишь, разживусь. Девицы еще там бывают, ну эти, которые денежных морячков ловят; авось, думаю, кого охмурю. Ну, приехали в порт. Я вышел из машины, хлопнул дверцей. Частник мне орет вдогонку: а деньги, мол, хоть трояк. А на меня смех напал, пьяный ведь; стою и хохочу, он орет, а я хохочу. Потом по-хорошему говорю ему: мотай отсюда, а то сообщу куда надо, я номер твой запомнил! Я не вру, правда, запомнил, хоть и спьяну: «17–83», можете проверить… синенький «жигуленок», кажется, пятая модель…

Всего этого он мог и не говорить. По разумению Чекалина, даже и не должен был говорить: себя в невыгодном ведь свете выставляет. Что это? Стремление показать, что вот он, весь перед нами, как на духу, ничего не утаивает, даже стыдных вещей? Опять же, что за этим стоит — искреннее раскаянье или хитрость, уловка, чтобы и всему остальному больше веры было? Что еще настораживало — подробностей много, а голос бесцветный, на одной ноте, будто не о себе говорит, а какую-то скучную книгу по обязанности пересказывает. Волнения, живого чувства — вот чего, черт побери, не было в его рассказе!

— …Как назло, никого знакомых. Какие-то солдаты в стороне кучкой стоят. Два бича подошли ко мне, третьим позвали. Иду с ними, о том, что ни копья в кармане, помалкиваю. Барыга там был, в белой машине сидел, без огней. Пятнадцать колов за бутылку просил, у бичей не хватает, я им тоже не помощник здесь. Так и ушли от барыги — пустые. Тут я мерзнуть стал. Решил домой пешком идти. Таксисты без денег пьяного не возьмут, а частников что-то не видно. Пошел по тротуару быстрым шагом, немножко разогрелся. Ничего, думаю, дойду. Протрезвею немножко, тоже хорошо, а то мать увидит, воспитывать начнет. Минут двадцать шел. Тут, вижу, машина стоит у обочины. Оттуда девушка выскакивает — и ко мне. Простите, говорит, вы умеете водить машину? Умею, говорю, а что? Она объясняет: они компанией едут, а водитель, тоже их приятель, пьян в доску, они его от руля еле оторвали, вцепился как ненормальный, пересадили на соседнее сиденье, — так не смогу ли я повести машину дальше? Я, правду сказать, обрадовался даже, мне ведь еще шагать и шагать, а тут — на шару прокатиться можно. Посмотрел: ключ в замке зажигания, все чин чинарем. Вас как, говорю, когда сел, с ветерком? Сзади две девушки, парень, второй парень, соображаю, рядом, значит, две пары получается… Нет, говорят, ты нас хоть по-тихому довези, тут недалеко. И правда — не больно далеко. Мне, по крайней мере, так показалось. Заехали во двор какого-то дома… Я искал потом, не нашел, но я мало искал — найду, если нужно… Заехали, они говорят, компания эта, мы сейчас, через минуту придем, бутылочку только прихватим, у Лельки припрятано. А Толюн, говорят, пусть пока отдохнет, ты его не обижай тут… Пять минут жду, десять, во, народ, думаю, совсем обнаглел, совести никакой. От нечего делать стал к Толюну приглядываться, что-то мне не понравилось в нем: слишком какой-то неподвижный и голова как-то ненормально выгнута. Меня как стукнуло — мертвец ведь рядом! И лужа крови под ним, и никакая он им не компания, в отцы годится. Аж в дрожь меня бросило. Ничего себе подарочек молодняк мне подкинул… Первое, что в голову, — бежать! Только сразу понимаю: далеко ли на своих двоих убежишь? Включил двигатель, на газ — только меня и видели. Почему-то мне с пьяных глаз померещилось — лишь бы отсюда отъехать подальше, а что труп все равно при мне — это я как-то вовсе без внимания…

Говорил он все это связно, гладко, что называется, без запинки. Как будто наизусть выучил. Но выучил плохо, формально: перед глазами пусто, ничего не видит. Поэтому-то и голос мертвый, монотонный — в разительном контрасте со словами, со смыслом слов. Первая мысль Чекалина была — врет, базбожно врет все, где уж тут правдивым ноткам взяться? Но потом понял: не все сплошь врет, вокруг заведомой лжи (все, что главного касается!) немало и правды, — отчего же рассказ везде без проблесков, одноцветен? Лишь одно мало- мальски приемлемое объяснение могло тут быть: столько раз, видимо, прокручивал в голове весь этот свой рассказ — оторвались слова от почвы, от факта, даже в тех случаях, когда правду говорил…

— …Еду. А куда — сам не знаю, как пелена перед глазами. А тут одно к одному: наехал на таксиста! Ругается, водительские права требует. Ну, думаю, влип так влип, какие у меня права? Полез в машину, шарю у покойника в карманах — бумажник там, а в нем права. Еще водку увидел — вместе с правами тому таксисту отдал, две бутылки. Он права взял, а техталон мне вернул. Спрашивает: из нового набора, что ли? Ага, говорю, из нового. Ладно, говорит, в таксопарке разберемся. Только тут я сообразил что машина моя — такси… Ту машину в парк отбуксировали, мне другие таксисты, их много набежало, какую-то поломку в моей машине исправили, я поехал дальше… Нет, пропустил, может, вам интересно. Когда поломку искали, один таксист сел за руль, пробовал завести, потом выходит, говорит: что он, пассажир твой, не дуба ли врезал при аварии? Да нет, говорю, знакомый бич пьяный, домой его везу… Да, я прервался. Еду дальше. В одном месте остановился, где домов поблизости нет. Оттащил этого… человека в сторону от дороги, зачем-то пиджак снял. Наверное (это я сейчас так думаю), потому снял, что пиджак форменный, таксистский, чтоб не сразу милиция догадалась, кто он. Потом повело машину на гололеде, газанул слишком, юзом машина пошла — и в кювет. Разок перевернулась, по-моему, но опять на все четыре колеса встала. Попробовал выехать. Забуксовал. Здесь мне пиджак тот и пригодился, под колесо бросил. Нет, все равно буксую. Тут меня как отрубило — в полном отпаде. Вроде и не спал, а когда прапорщик меня на пост ГАИ отвез, совсем рядом, оказывается. Я сказал, что шофер пошел в парк, насчет буксировки договориться. Старшина меня и отпустил, раз не шофер я. Я перешел через дорогу, сел в — троллейбус, поехал на работу. А бригадир видит, что я не в себе, домой отпустил…

— Минуточку, — прервал Исаев. — Надо катушку перевернуть.

— Продолжайте, — сказал допрашиваемому Еланцев, когда Исаев вновь включил магнитофон.

— Так все, пожалуй, — взмахнул своими роскошными ресницами Кудрявцев.

— Как эти три дня провели? Чем занимались?

— Ну, как! Я ведь понимал, что вы меня ищете. — Встретив вопросительный взгляд Еланцева, объяснил: — Меня ведь вон сколько народу видело! — Стал загибать пальцы: — Таксисты, когда авария была. Прапорщик с солдатом. Потом гаишник-старшина… Я даже к девушке своей ходил, чтобы она, в случае чего, сказала, что в ту ночь я у нее был. Она наотрез! Чего еще делал? Вчера ходил на работу.

— Где ночевали нынче?

— У Валеры Багрова.

— Почему не дома?

— Мне передали, что меня участковый искал. Поэтому сегодня и на работу не пошел, какой смысл, все равно вы меня возьмете. Деньги раскручивал.

— Откуда деньги?

— Так в том бумажнике, ну который я из кармана вытащил, когда права искал, деньги еще были. Сорок рублей, с копейками. — Неожиданно полез в карман. — Вот он, бумажник тот. Не верите? Тут даже техталон лежит…

Чекалин взял в руки техталон: он был на имя Щербанева.

— Давайте кое-что уточним, — сказал Еланцев.

— Давайте, — охотно согласился Кудрявцев.

— Вы сказали, что от порта пешком шли минут двадцать.

— Примерно так, я думаю. Может быть, больше.

— А сколько времени могла занять поездка к месту, где компания вас оставила?

— Это быстро. Минут десять.

— Сколько времени вы ждали возвращения компании?

— Не знаю. Что-нибудь с четверть часа.

— Этот двор, где вы стояли, далеко от вокзала.

— Минут пять езды.

— Итого — двадцать плюс десять плюс пятнадцать плюс пять — пятьдесять минут. Я верно считаю?

— Да, верно… Неужели и теперь вы меня подозреваете? Этого я и боялся — что вы не поймете меня. А ведь, честное слово, я говорил правду.

Еланцев пристально — глаза в глаза — смотрел на него.

— Не спорю, правду вы тоже говорили. Хотя мы, конечно, не знаем ваших приключений до порта, но верю, что все соответствует действительности. Во всяком случае, на площади перед проходной порта все было именно так, как вы говорите. И дорожно-транспортное происшествие на вокзальной площади вы описали верно. И все дальнейшее в вашем рассказе не вызывает сомнений.

— Вот видите, — с легким даже укором заметил Кудрявцев.

— А вот с подгулявшей компанией, которая так вас подвела, нескладица выходит.

— Почему это?

— Все бы хорошо, да по времени не получается. Ровно в 12 часов ночи такси с госномером «47–47» находилось у железнодорожного переезда перед портом, при этом водитель Щербанев был еще жив. А в ноль часов десять минут, от силы пятнадцать минут, вы, находясь за рулем такси, совершили наезд на другое такси. Таким образом, все произошло — я имею в виду убийство таксиста — в течение пятнадцати минут. Так что концы с концами не очень сходятся.

— Тут какое-то недоразумение, — заверил Кудрявцев.

— Возможно, — спокойно отозвался Еланцев. — Давайте попробуем вместе рассеять его. Вам может показаться, что я беру вас, так сказать, «на пушку». Вот, ознакомьтесь. Здесь показания свидетелей. Кстати, в одном из показаний вы найдете также упоминание о факте, который я давеча упустил из виду. А именно — что в порту кто-то остановил машину убитого через несколько минут Щербанева и сел в нее. Кто-то, — подчеркнул Еланцев. — Я не утверждаю, что это непременно были вы.

Кудрявцев по-девичьи покраснел, и этот, такой странный у парня румянец все никак не сходил с щек.

— Можно я закурю? — попросил он.

— Пожалуйста. — Еланцев придвинул к нему свою пачку сигарет.

— Нет, я папиросник, — сказал Кудрявцев и вынул из кармана изрядно уже помятую пачку «Бсломора», машинально помял гильзу, дунул в бумажный мундштук — потом лишь закурил.

Вот и «Беломор» отыскался, отметил Чекалин; правда, теперь, когда Кудрявцев сам признался, что был в машине, где обнаружены окурки «Беломора», теперь эта «железная» улика уже не имела решающего значения…

Еланцев тем временем протянул Кудрявцеву, предварительно отобрав нужные, несколько протоколов допроса свидетелей.

— Нет, не надо, — сказал парень. — Я вам верю.

Еланцев неодобрительно пожал плечами.

— Можете не спешить с ответом. Подумайте.

— Пленка, — кивнув на магнитофон, подобием шутки ответил Кудрявцев, — пленка впустую уходит.

— Не страшно, — сказал Еланцев. — У нас хватает пленки. Впрочем, если вам мешает это, можно и выключить пока.

Исаев тотчас нажал на соответствующую клавишу.

Еланцев поднялся со стула:

— Кудрявцев, с вами останется майор. Мы покуда другими делами займемся.

Соседняя комната — кабинет Аркаши Сычева — была свободна.

— Кстати, совсем забыл, надо дать отбой группам задержания, — сказал Чекалин. Но оказалось (позвонил дежурному) — напрасно беспокоился. Все участники групп уже знали, что Блондин задержан.

— А ошибки со временем не могло быть? — спросил Еланцев.

Чекалин покачал головой:

— Не должно бы. Показания таксистов в этом пункте не расходятся.

— А он? Ведь пьяный был. Едва ли у него было четкое представление о времени.

— Вероятнее всего, именно это он и скажет нам сейчас.

— Пожалуй, — согласился Еланцев. Тут же сказал: — Надо вызвать свидетелей, произвести опознание.

— Сегодня вряд ли стоит, поздно уже, — возразил Чекалин. — Тут осечки не будет, вон как лихо Саня Буряк на него вышел.

— Да, ты трав. Вызови опознавателей на завтра. И протокол предъявления бумажника потерпевшего надо оформить.

В эту минуту их позвал Исаев.

— Включите магнитофон, — попросил Кудрявцев каким-то словно бы не своим голосом; только взглянув на него, Чекалин понял, в чем дело: в глазах парня стояли слезы. — Было так, — откашлявшись, начал свой рассказ Кудрявцев. — Вот как все было… Когда, значит, водка нам с бичами не обломилась, я вдруг почувствовал, что здорово замерз. Пошел к автобусной остановке. Час поздний — будет автобус, нет? Шлагбаум перекрыл переезд, а за ним я заметил «зеленый глаз» такси, свободное, значит. Когда шлагбаум поднялся, я остановил первую из подъезжавших машин: их две было, но вторая занята. Таксист подобрал меня. Куда везти, спрашивает. Я сказал. Он спросил: здорово поддал? Я ему — мол, было дело, было! И вдруг он — от порта уже прилично отъехали — вдруг говорит: постой, малый, а у тебя башли как, имеются? Я рассмеялся: боишься, что не заплачу? А он: мне нечего бояться, только и ехать зря охоты мало, покажи деньги. Ну, я форс держу, будто у меня денег полно: ты извозчик — вот и вези, твое дело такое, ты обязан! Он сразу по тормозам. И — матом. Я знаю, что я обязан! Я высадить тебя обязан!.. Потянулся и правую дверцу открывает, мою, пассажира, значит, дверцу. И орет: проваливай — и чтоб духу твоего больше здесь не было! Я его как человека стал просить. Говорю, я, шеф, куртку тебе оставлю в залог, пока домой за деньгами схожу. А он еще хуже завелся: нужна мне твоя куртка вонючая! Чтоб я потом, как милостыню, денег твоих ждал! И еще: у, козел!.. И толкнул меня, кулаком по подбородку задел… Нет, не больно… Но меня как жаром окатило, себя не помню. Выхватил нож, он у меня здесь, в куртке, внутри, специальный кармашек для него сделал… Схватил, значит, нож и воткнул в него. Куда рука пришлась… Потом еще раз, еще. Он повалился на руль. Я посмотрел на него, все понял. Выскочил из машины, в сторону кинулся бежать, прямо по снегу. Но сразу сообразил — на машине быстрее. Главное для меня было — отсюда, с этого места поскорее скрыться. Бегом вернулся к машине, водителя на соседнее место перевалил.

Сам за руль. Включил зажигание, тронулся, а тут двигатель заглох. Я тогда опять включил, газанул посильнее, тронулся с рывком. Потом понял, что он машину на ручной тормоз поставил, поэтому и глохло, а когда я рывком тронулся — тросик, наверно, порвал. Потому что тормоз уже не мешал больше. Еду. Вдруг показалось: он шевелится и вроде хрипит… Да, а нож у меня в левой руке оказался, сам не знаю почему. Думаю, потому, наверно, что правая рука водителю больше нужна: рычаг передач двигать, да еще я ручник опускал… Так вот, нож у меня в левой руке. Я его в правую взял и, не останавливая машины, ударил раза три в спину — со страху… Потом нож о его пиджак вытер и назад в этот свой кармашек сунул. Вот сюда… — Расстегнул куртку свою, показал. — Куда ехать — никакого такого плана не было. Лишь бы подальше! Тут слышу — стучит что-то. Это счетчик продолжал работать. Хотел выключить, а как — не знаю. Потом подумал: хорошо, что вроде занято, никто проситься не будет. Сам не понимаю, как у вокзала очутился, хотел ведь по темным улицам ехать. Наскочил на такси… Все, думаю, крышка теперь мне. Тот водитель выскочил, я тоже. Он орет, руками машет, права требует! Сейчас, говорю. Полез в кабину, стал шарить у этого, своего. Бумажник нашел во внутреннем кармане. Нет, сперва в ящик, для мелочи всякой, открыл, там две бутылки водки лежали. Потом, когда я бумажник взял, эту водку тоже вытащил. Все вместе и отдал. Тот водитель как увидел водку, сразу успокоился… Ну, что дальше было, я все уже рассказал… — Он зажег потухшую свою папиросу. — Нет, если нужно, я могу опять…

— Нет, — сказал Еланцев. — Сегодня больше не нужно. Один вопрос только: где нож?

— Спрятал я его.

— Где?

— На работе. Под железную бочку с водой сунул, во дворе стоит.

Задал и Чекалин вопрос:

— Для каких таких надобностей у вас был с собой нож?

Ответ последовал незамедлительно:

— По дурости.

— Не очень понятно.

— Да так, на всякий случай таскал. Нет, поймите меня верно: я ни на кого не собирался нападать. А нож для того, чтобы, в случае чего, постоять за себя.

— В случае чего?

— Ну мало ли. К девушке моей кто-нибудь прицепится. Или в драку на меня полезет. Вы не думайте, в этом смысле жизнь человека моих лет, который, есть такой грех, любит посещать всякие веселые места, совсем не простая. — Оживился даже, нелепый «светский» тон какой-то появился! — Вы, наверное, даже не представляете, сколько опасностей подстерегает такого человека буквально на каждом шагу…

— Стало быть, если я верно понял, нож был нужен, чтобы в случае, скажем, драки постоять за себя?

— Скорее, для ощущения безопасности. Ну, чтобы быть уверенным в себе!

— Но ведь могли и убить? В драке-то!

— Н-не знаю… Я об этом не задумывался…

Черт побери! И это говорит вроде бы нормальный человек, неглупый, в общем-то парень!.. Многое теперь в его облике стало Чекалину понятнее: словно включили вдруг прожектор. В показаниях Кудрявцева ему все время мучительно чего-то не хватало. Возможно, что и, наоборот, чего-то было в избытке, какая-то, на грани с аномалией, ущербность, что ли, атрофия живого чувства ощущалась в каждом его слове. И вот этот его искренний и такой для него естественный, простодушно-детский ответ, в один миг все и объяснил Чекалину. Обнажилась главная, быть может, черта его личности — именно что детскость, или, как теперь привыкли говорить, инфальтильность. Как все просто. Я об этом не задумывался…

Когда Кудрявцева увели (вежливый, дьявол его бери, не забыл «до свидания» сказать!), воцарилось молчание. Только Еланцев, упаковывая катушку с магнитной пленкой, проронил сквозь зубы несколько погодя:

— Такая вот, друзья, грустная история…

Никто не поддержал его, не возразил.

Чекалин набрал номер телефона генерала:

— Сергей Лукич, подполковник Чекалин. Докладываю о взятии убийцы таксиста Щербанева. Некто Кудрявцев, двадцать два года.

— Дело, полагаешь, стопроцентное?

— Да, без сомнения. Разрешите приехать, доложить подробности.

После небольшой паузы генерал ответил:

— Да нет, не к спеху. Иди отсыпайся. И всем товарищам передай — отдыхать! Подробности — завтра. Да, главного не сказал — огромное вам спасибо!

20

У входа в райотдел стояла дежурная машина. Но Чекалин решил пройтись. Главное — не расположен был сейчас ни с кем разговаривать.

Машина с Еланцевым и Исаевым отъехала.

Да, больше всего на свете Чекалину хотелось побыть одному.

Обычно раскрытие преступления приносило чувство удовлетворения, некоторый даже эмоциональный подъем. Нет, какое-то чувство удовлетворения сейчас, конечно, тоже было — еще бы, такое дело свалить, со столькими неизвестными… Но — чего не было, того не было — подъема он в себе не ощущал. Не было тех «положительных» эмоций, которые с лихвой обычно перекрывали тяготы и муки повседневной работы. Коли начистоту — владела им сейчас непривычная опустошенность.

Чекалин хорошо знал, что не давало ему покоя. Все было бы на своем месте, если бы убийцей оказался закоренелый, матерый преступник. Когда, к примеру, Семенов и Можайский сеяли несколько лет назад вокруг себя смерть, тут, по крайней мере, все попятно. Такова их доминанта: любой ценой, пусть даже ценой человеческих жизней, захапать несчитанные, вот уж истинно, бешеные деньги, которые разом позволят им пожить сообразно шакальим их представлениям. Это — выродки, таких уничтожать.

Есть еще безмозглая шпана, отбившиеся от рук подростки, живущие по законам волчьей стаи, малоразвитые, примитивные, не достигшие совершеннолетия, но здоровенные, с чугунными кулаками парни, которым, в силу их духовной убогости, вовсе не нужно особых мотивов для совершения любого, самого страшного злодеяния. Чекалин с болью подумал о сравнительно недавнем — чудовищном случае. Два восьмиклассника купили билеты в кино, только от кассы отошли — тут их окружила ватага подростков, один из них денег потребовал. Денег у мальчишек не было, на билеты потратили. Тогда вожак шпаны придвинулся к пареньку, что поближе стоял, и без слов — тоже, как и Кудрявцев, — воткнул финку в живот, да еще, ублюдок, провернул ее, потом бестрепетно вытащил нож, вытер его о пальтецо жертвы своей. Мальчик умер в «скорой», не приходя в сознание. А малолетний убийца со своей свитой в кино направился, как раз сеанс начинался, не пропускать же. И эти полтора часа все они спокойненько фильм смотрели, настолько-то уж были уверены, что все с рук сойдет. То, что милиция, перекрывшая все выходы, их уже поджидала, крайне удивило их. Да нет, подумал Чекалин, тут даже не это главное — вера в свою безнаказанность. Куда более поразительным было другое — они спокойно смотрели на экран, не испытывая ни смятения от содеянного, ни хотя бы угрызений совести.

Фильм, как на грех, назывался «Пираты XX века». Чекалин потом специально посмотрел его. Приключенческая, ничего общего с реальностью не имеющая картина, в каких-то эпизодах даже забавная, но в основе ее лежит, — тут Чекалин готов стоять до последнего, — гнилая, вредная, даже подлая идея — прославление суперменства: герой, под поощрительное улюлюканье юной публики, без страха и сомнений жестоко расправляется с полчищами своих врагов… Нет, Чекалин был далек от мысли, что искусство способно так вот, напрямую, воздействовать на зрителя. Но глупо и закрывать глаза на то, как склонны дети к подражанию полюбившимся героям. Раньше были «Тарзан», «Фантомас» — теперь вот пресловутые эти «Пираты»!

Но то дети, подростки. Кудрявцев же вполне взрослый, сложившийся, казалось бы, человек. Понять бы — что за зверь сидит в нем, откуда эта его бестрепетность в совершении самого тяжкого, что только может совершить человек? Неужели все дело только в инфантильности? Нет, едва ли все так просто. Весь ужас в том, что этот парень, в принципе не выродок, мог тихомирно прожить все свои отпущенные ему сто лет и не только не убить человека, но и вообще, может быть, ничего противоправного не совершить. Но вот — убил… Что это? Какое-то идиотское сцепление обстоятельств? То, что в старину называли роком? Если бы! Нет, неправда: все, что он натворил, вовсе не случайно для него. Счастливым случаем, скорее, было бы, если бы он — не сейчас, так когда-нибудь — не сделал этого. Человек, который не видит ничего такого в том, что носит с собою нож, — социально опасный человек, ибо, значит, он в любую минуту готов пустить в ход свое оружие. Не эта ли готовность — и есть самое страшное?..

Не в первый уж раз, но со все неубывающей горечью приходило на ум: что за черт, прежней, организованной преступности, с ее «паханами» и «ворами в законе», практически не стало, почти начисто повывели блатных, но ведь преступления все равно совершаются, и подонков разных еще хватает! Какова же ныне питательная почва преступности? Не сваливать же по привычке все на пережитки проклятого прошлого? Поди, своих собственных пережитков уже достаточно набралось… И чем больше он думал об этом, тем сильнее утверждался в мысли, что все дело… нет, не так: одной из причин, возможно, сильнейших причин этого, является бездумность, бездуховность людей — не только молодых, понятно, но и молодых тоже, даже в особенности молодых. Казалось бы, чего не хватает? Сыты, обуты, одеты, да не лишь бы как одеты — все в джинсы да в штруксы, мы, родители, тут «на высоте», в насущном себе откажем, только бы дите родное ублажить. Ну, разумеется, не все, не каждый, далеко не все, далеко не каждый, кто привык жить за родительской спиной, способен на зло! Но все-таки — не здесь ли почва, питательная среда, что ли, бездумности? Нет ничего вреднее, если все слишком легко достается…

Чекалин понимал, что, наверное, в чем-то неточен, проблема, конечно, шире, сложнее. Как, к примеру, оставить в стороне то, что порою мы склонны — не иначе, по доброте душевной — преувеличивать роль обстоятельств, внешних факторов в воспитании? То и дело слышим и говорим: виновата школа, виновата семья, улица, — кто там еще? А где же сам воспитуемый? Он что — сам не должен нести ответственность за себя, за свои поступки? Не должен вырабатывать в себе иммунитет от вредных влияний, способность без самодовольства, трезво оценивать себя «со стороны»?

Нет, размышляя обо всем этом, Чекалин ни на минуту не обольщался, он отчетливо сознавал, что не знает окончательных ответов на все больные эти вопросы, не владеет каким-то универсальными рецептами. Да, впрочем, подумалось ему вскользь, есть кто вообще, кому до конца ведомо все это? Но тем не менее он знал твердо и непреложно — не только нам, юристам, здесь работа, тут всем миром надобно навалиться. Только всем миром…

Как раз юристам, быть может, проще; во всяком случае, понятнее, что надлежит делать. Субъект да объект преступления, объективная да субъективная сторона — установили это, вот и весь состав преступления налицо, никаких, как говорится, проблем. Убийца, можно не сомневаться (тот же хоть Кудрявцев), понесет наказание по всей строгости закона. Нет спора, дело важное, необходимое. В этом, если угодно, единственный и бесспорный смысл и оправдание и работы моей и жизни. Но как донести до людей, максимально большого числа людей, главную и незыблемую истину — именно эту: только всем миром?..

…После трудного дня работы — подполковник милиции Чекалин пустынными ночными улицами возвращался домой. Назавтра, с самого раннего утра, предстояло множество неотложных дел. Изъять и оформить протоколом добровольную выдачу орудия убийства, да, это в первую очередь, раньше всего другого; снять все это на кинопленку. Далее — провести опознание преступника. Далее — зафиксировать на пленку показания Кудрявцева на месте происшествия (поэтапно, поскольку фиксированных точек, от порта до вокзала, наберется изрядно). Потом — идентификация отпечатков пальцев и следов обуви, папиросных окурков. Признание преступника еще не все, необходимы и все остальные доказательства. Обдумывая завтрашнее, Чекалин, сам того не сознавая, даже пальцы стал загибать для памяти, но рядом со всеми этими сугубо профессиональными соображениями, поверх всех необходимых деловых прикидок стояло главное для него сейчас — только всем миром…

Content

Долгий Вольф Гитманович
Только всем миром

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20