Марк Туллий Цицерон

Мысли и высказывания

© Бутромеев В. В., Бутромеев В. П., подготовка текста, подбор иллюстраций, 2011

© ЗАО «ОЛМА Медиа Групп», издание, 2011

* * *

Марк Туллий Цицерон. Копия с античного бюста

Мысли и высказывания Марка Туллия Цицерона

Марк Туллий Цицерон. Фрагмент копии античного бюста

* * *

Взгляды народов различны: одни преклоняются перед самыми гнусными животными и делают из них своих богов; над другими властвуют иные, не менее смешные, предрассудки. Но существует ли на земле народ, который не уважал бы доброты, кротости, чувства благодарности? Существует ли народ, который не презирал бы, не питал бы отвращения к высокомерию, злобе, жестокости, неблагодарности? Природа, желавшая связать людей между собою общением и взаимными отношениями, начала с того, что создала их справедливыми.

* * *

Было бы нелепо считать справедливым все то, что у народа получило законодательную санкцию. Если бы афиняне единогласно одобрили законы их тридцати тиранов, то стали ли бы эти законы более справедливыми? Существует только одна справедливость, которая и закрепляет общественную связь: она вытекает из единого закона здравого смысла, за которым должно быть признано исключительное право повелевать и запрещать. Был ли или не был этот закон когда-либо писан, – тот, кто его не знает или осмеливается нарушить, несправедлив.

* * *

Думаете ли вы, что только воля народов, решения суда, повеления царей, могут выражать справедливость? Следовательно, им стоит только приказать, и станет справедливым совершать прелюбодеяние, подложные завещания, разбой? У нас одно мерило для различия хорошего закона от плохого: мерило это дано нам самою природой. С его только помощью мы отличаем справедливое от несправедливого, честное от постыдного.

Цицерон обнаруживает гробницу Архимеда. Художник Б. Уэст

Цицерон обнаруживает гробницу Архимеда. Художник М. Кноллер

* * *

Если справедливость есть только повиновение писаным законам, то тот, кто будет в состоянии пренебречь ими или нарушить их, не преминет воспользоваться этою возможностью, как только ему это покажется выгодным.

* * *

Если только боязнь наказания, а не отвращение к преступлению, должна удерживать нас от правонарушений и несправедливости, то нет несправедливых людей, а люди злые – только неловки. Если нами не руководит чувство чести, если мы порядочны только потому, что усматриваем в этом свою выгоду, – мы хитрые, но не честные люди. Что станет делать впотьмах тот, кто боится только свидетелей и судей? Как поступит он, встретив в уединенном месте слабого человека, имеющего при себе много золота, которое он легко может отнять? Если вы честны и справедливы от природы, вы приблизитесь к этому несчастному, заблудшемуся, окажете ему помощь, выведете на дорогу. Но не трудно предвидеть, как поступит тот, который ничего не делает для других и все измеряет собственным интересом.

Тарквиний и Лукреция. Неизвестный художник

* * *

Если, во времена Тарквиния, Рим не имел еще писаного закона против изнасилования, то Секст Тарквиний, насилуя Лукрецию, разве не нарушил вечного закона? Разве не было достаточно вложенного в нас природою разума, чтобы побудить к добру и отвратить от преступления? Он получил законную силу не только в ту минуту, когда был написан, но с самого момента своего появления он являлся образцом законов, а появился он вместе с божественным разумом.

* * *

Наши родители, наши кормилицы, наши учителя, наши поэты, наши представления, общераспространенные предрассудки толпы развращают наш характер и отклоняют от истины. Все вместе расставляют сети нашему духу. Они принимают нас мягкими и гибкими; они сгибают нас и формируют по своему произволу. Но в особенности нас портит мать всех пороков, подражательница добру, сладострастие, которое, чтобы вернее расставить нам западни, прячется во всех наших чувствах.

Цицерон произносит речь против Катилины. Художник Ч. Маккари

Триумф Цицерона. Фрагмент. Художник Франчабиджо

* * *

Мы по-настоящему свободны, когда мы сохранили способность рассуждать самостоятельно, когда необходимость не заставляет нас защищать навязанные, в некотором роде, предписанные нам мнения. Но большинство людей оказывается связанными чувством, прежде чем они в состоянии были сами рассудить, чему лучше верить. Привыкнув с самого нежного возраста подчиняться голосу друга или увлекшись речами первого, овладевшего их разумом, они выбрасываются бурей на твердыню мысли и остаются прикрепленными к ней, как к скале.

* * *

Подобному тому, как нет ничего прекраснее познания истины, так и нет ничего постыднее одобрения лжи и постановления ее на место первой.

* * *

Если легко достичь мудрости, мы должны приобресть ее, должны наслаждаться ею. Если достичь ее трудно, мы все-таки должны ограничить себя в искании истины, лишь найдя ее. Стыдно утомляться в поисках за тем, что так прекрасно.

* * *

Великие боги! Можно ли желать чего-либо лучшего мудрости? Существует ли что-либо прекраснее, полезнее для человека, что-либо более достойное его? Тех, которые добиваются ее, называют философами, а философия есть не что иное, как любовь к мудрости. Хотелось бы мне очень знать, что могут ценить презирающие ее.

Марк Туллий Цицерон. Копия с античного бюста

* * *

О философия! ты направляешь жизнь, ты одна ищешь добродетели, ты одна устраняешь порок. Что бы стало с нами без тебя? без тебя, чем были бы все люди? Твой голос создал города; по твоему зову разбросанные человеческие существа соединились в общество. Сперва ты связала их, сблизив их жилища; ты закрепила эту связь супружеским союзом; ты смягчила их общение счастливым даром слова и письма. Тебе мы обязаны нашими законами; ты руководишь нравами. Мы ищем убежища в лоне твоем и, страдая, прибегаем к твоей помощи. Один день, проведенный согласно с твоими правилами, предпочтительнее преступного бессмертия. Тебе мы обязаны спокойною жизнью, и ты освободила нас от ужасов смерти.

* * *

Но сколько существует философов, нравы, чувства, поведение которых согласны с разумом; которые в своем учении черпают правила своей жизни и не видят в нем предмета пустого тщеславия; которые повинуются самим себе и следуют собственным началам? Встречаются между ними такие, которые обладают только тщеславием, думают только о выставлении своей заслуги. Было бы лучше, если бы они никогда ничему не научились. Другие ненасытны к деньгам, некоторые к пустой славе, некоторые рабски служат своим страстям; и нет ничего более несогласного с прекрасными мыслями, которыми они щеголяют, чем образ жизни, который они ведут. Может ли быть что-либо более постыдное! Если филолог говорит варварским языком, если человек, выдающий себя за музыканта, вызывает смех своим пением, то они тем менее заслуживают снисхождения, что грешат против искусства, составляющего их профессию. Так же и философ, грешащий в области нравственности, заслуживает тем большего презрения, что он выдает себя за учителя в искусстве жизни и не ведет себя по правилам этого искусства.

Смерть Марка Туллия Цицерона. Гравюра

* * *

Свободен только мудрый. Действительно, что такое свобода? Возможность жить согласно со своими желаниями. Но какой же человек живет, как желает? Не тот ли, который руководствуется справедливостью, любит свой долг, вперед установил правила на всю свою будущую жизнь; который подчиняется законам не из страха, но исполняет и уважает их, потому что сознает, что нет ничего полезнее их; наконец, который говорит, действует, мыслит только свободно и легко; все мысли, все действия которого имеют источник в нем самом и относятся к единственной поставленной им цели; на которого сильнее всего влияет его собственное суждение, его собственная воля; которому принуждено уступить даже столь могущественное, по общему мнению, счастье.

Марк Туллий Цицерон. Копия с античного бюста

* * *

Руководимое только ощущениями, животное занято только настоящим и имеет лишь слабое понятие о прошедшем и будущем. Но человек, при свете разума обнаруживающий последствия вещей, видит их причины и их развитие и сравнивает их отношения между собою. Он соединяет, связывает настоящее с будущим, одним взглядом обнимает все жизненное течение и подготовляет то, что ему необходимо для ее наполнения.

* * *

Разум человеческий проник до самого неба. Из всех животных только мы имеем понятие о восходе звезд, об их закате и движении. Человек разграничил дни, месяцы и годы; солнечные и лунные затмения предвидены, их предсказывают для отдаленного будущего, указывают их объем, их время и их продолжительность. Этому великому зрелищу человек обязан познанием богов, откуда вытекают благочестие, справедливость и все добродетели. Только эти последние могут дать нам счастье жизни, делающее нас равными священным богам. Для довершения сходства нам не достает только бессмертия: но необходимо ли оно для добродетельной жизни?

Фульвия с головой Цицерона. Фрагмент. Художник П. А. Сведомский

* * *

Можно ли встретить человека, настолько ослепленного самомнением, чтобы верить, что в нем заключается ум, а небо и мир лишены его; что то, чего не может понять самый возвышенный разум, не имеет в своей основе никакого разума? Заслуживает ли названия человека тот, чьей благодарности не возбуждает ни правильное течение звезд, ни смена дней и ночей, ни различная температура месяцев, ни столько богатств, созданных для нас? Несомненно, если существа, одаренные светом разума, получают преимущество над лишенными этого света; если нелепо утверждать, что сущность, подобная нашей, превосходит всю природу: следует признать, что природа разумна. И кто осмелится отрицать пользу такого мнения? Разве возможно не сознавать всех выгод, связанных с верою в клятвы, с точным соблюдением договоров? Разве не знают, в какой степени боязнь неминуемой небесной мести удерживает несчастного от преступления и насколько свято общество граждан, у которых свидетелями и судьями являются сами священные боги?

Марк Туллий Цицерон. Скульптор Б. Торвальдсен

* * *

Пусть наш дух обнимет небо, земли и моря, все, что перед ним раскрывает природа; пусть он поразмыслит, откуда все это происходит, куда должно вернуться, когда и каким образом может окончиться; что в них преходяще и смертно, что вечно и божественно; пусть он, так сказать, схватит мыслью существо, управляющее ими и дающее им законы; пусть он рассмотрит самого себя, не заключенного в тесных стенах, не заброшенного в один из уголков земли, но как гражданина целого мира, представляющегося для него только одним городом, – с высоты этих возвышенных размышлений, которые внушат ему зрелище и знание природы, как хорошо он сумеет познать самого себя! как он будет пренебрегать всеми пустяками, которым толпа придает такую цену, какими ничтожными он будет считать их!

* * *

Оракул Аполлона советует нам хорошо познать самих себя. Следует ли думать, что он велит нам хорошо познать наше тело, наш рост, нашу наружность? Действительно ли мы состоим только из тела? и в данную минуту, когда я беседую с вами, обращаюсь ли я к вашему телу? Итак, сказав: «Познай самого себя», оракул хотел выразить: «Познай свою душу», ибо тело – сосуд, содержащий вашу душу, оболочка, заключающая ее в себе. Все, что вы делаете, делает ваша душа.

Фульвия с головой Цицерона. Фрагмент. Гравюра

* * *

Тот, кто познал себя, чувствует, что он имеет в себе нечто божественное. Его мысли и поступки будут достойны этого драгоценного дара богов. Когда же он сам возьмет себя предметом своих рассуждений, когда он подверг нет всего себя разбору, он поймет, в какой степени природа наделила его средствами возвыситься до мудрости.

* * *

Только мудрый может решить, что мудро.

* * *

Подумаем, какое могущественное средство философия дает нам против болезней души. Эти средства, несомненно, существуют, и природа оказалась не настолько враждебна человеческому роду, чтобы, расточив столько веществ, полезных для тела, ничего не сделать для души. Напротив, она проявила тем большее к нам расположение, что лекарства для тела находятся вне нас, а лекарства для души заключены в ней самой. Но чем больше, чем божественнее их действие, тем с большим вниманием следует пользоваться ими. Разум укажет нам эти лекарства, разум, который, будучи хорошо направлен, всегда откроет высшее добро и который, если им пренебрегают, впадает в тысячу ошибок.

Марк Туллий Цицерон. Копия с античного бюста

* * *

Время или немного воды вычищают пятна с тела; ни время, ни воды какой бы то ни было реки не могут смыть пятна души.

* * *

Если мы думаем, что бедность не препятствует равенству людей, то для чего удалять бедного от богов, устанавливая дорогостоящее чествование их? Разве мы не знаем, что божеству приятно, чтобы всем был открыт путь к умилостивлению и прославлению его.

* * *

Без правительства не могут существовать ни дом, ни город, ни народ, ни человеческий род, ни природа, ни весь мир.

* * *

Тот, кто повелевает, должен иногда повиноваться, и тот, кто повинуется с достоинством, заслуживает того, чтобы повелевать в будущем.

* * *

Направлять, приказывать то, что справедливо, полезно, согласно с законами, – таковы задачи должностных лиц. Законы приказывают должностным лицам, должностные лица – народу. Можно сказать, что правительство есть говорящий закон, а закон – это немое правительство.

Марк Туллий Цицерон. Статуя в Ульмском соборе. Германия

* * *

Вспомните различные периоды республики. Каковы были начальники, таковым показал себя народ: всякий раз, когда нравы первых изменялись, народ им подражал.

* * *

Следовательно, испорченность начальников гибельна не только потому, что они предаются порокам, но и потому, что они распространяют их в государстве. Они вредят, потому что они испорчены, они вредят еще больше потому, что они портят и причиняют даже намного больше зла своим примером, чем своей развращенностью.

* * *

Достаточно малого, очень малого числа людей, поставленных во главе государства, для того, чтобы исправить или испортить нравы народа.

* * *

Когда выступают с обвинением против кого-либо, то нет ничего несправедливее останавливаться на длинном перечне фактов, говорящих против обвиняемого, и умалчивать о фактах, говорящих в его пользу. Таким приемом легко можно было бы дискредитировать самый суд, соединив все погрешности судей. Но не будь злоупотреблений, которые мы так охотно выставляем, не было бы и благодеяний, которыми мы пользуемся.

Марк Туллий Цицерон. Скульптура во Дворце юстиции. Брюссель. Бельгия

* * *

Лучше быть страдающим лицом в праведном деле, чем торжествовать в неправедном.

* * *

Занимаете ли вы общественные должности или состоите только на частной службе; выступаете ли вы защитником чужих интересов на суде или заботитесь лишь только о своих домашних делах; живете ли вы одни или вступаете в обязательные отношения с другими людьми – нет момента в вашей жизни, свободного от долга. Честь заключается в его соблюдении, позор – в пренебрежении к нему.

* * *

По-видимому, человеку свойственно искать, исследовать истину. Если мы не заняты неотложными делами, не поглощены тяжелыми заботами, ничто не возбуждает нас в такой степени, как желание видеть, слышать, уразуметь то, чего мы еще не знаем. Тогда мы считаем необходимым для нашего счастья познание чудес, из которых природа, по-видимому, сделала для нас тайну. И действительно, нет ничего более приличествующего человеку, чем истина во всей ее чистоте, во всей ее простоте.

Марк Туллий Цицерон. Скульптор Ж.-А. Гудон

* * *

Нас увлекает какая-то страсть к знанию и разумению. Нам кажется прекраснее всего блистать своими познаниями: мы стыдимся ошибаться, впадать в заблуждение, пребывать в неведении, даваться в обман.

* * *

Но, следуя этой благородной и в то же время естественной наклонности, должно избегать двух ошибок. Первая состоит в уверенности, что нам известно то, чего мы в действительности не знаем, и в безрассудной поспешности, с которой мы подтверждаем заблуждение. Кто желает избегнуть этого недостатка (а стараться его избегнуть должны все без исключения!), не станет щадить времени и усилий для исследования предмета, к познанию которого он стремится. Другая ошибка заключается в уделении слишком большого времени и внимания предметам трудным, темным и в то же время бесполезным.

* * *

Опасаются нажить врагов, боятся работы, желают избежать расходов, поддаются беспечности, лености, косности, не могут оторваться от увлекательных занятий и – вот под какими ничтожными и жалкими предлогами оставляют несчастных, помощь которым и защита – наш долг.

Марк Туллий Цицерон. Копия с античного бюста

* * *

Можно вести борьбу двумя способами: доводами и силою. Первый приличествует людям, второй – животным. Не следует прибегать ко второму, пока есть надежда достигнуть успеха первым. Вести войну можно только для того, чтобы жить в мире, не опасаясь стать жертвой несправедливости.

* * *

Удовлетворяя только букве клятвы, мы обходим ее, а не соблюдаем. Освободившись от слов, мы можем еще оставаться связанными сущностью вещей. Когда речь идет об исполнении вашего обещания, обращайте внимание на то, что вы думали, а не на то, что вы сказали.

* * *

Можно быть несправедливым, пользуясь силой, можно быть также несправедливым, пользуясь хитростью. Хитрость свойственна лисице, сила – льву. Та и другая недостойна человека; но в особенности отвратительна хитрость. Действительно, возможно ли сильнее нарушить справедливость, чем желая казаться честным в тот самый момент, когда думаешь только об обмане?

Марк Туллий Цицерон. Фрагмент капители. Палаццо Дукале. Венеция

* * *

Нет ничего более согласного с природою человека, чем благотворительность; но она должна иметь свои законы. Следует остерегаться, чтобы наши благодеяния не повредили другим и не причинили зла тем, которым мы желаем благодетельствовать; чтобы наша щедрость не превысила наших средств и чтобы наш дар соответствовал заслуге тех, которые его получают: ибо это основа справедливости, которой должны подчиниться все наши действия.

* * *

Нередко можно встретить людей, которые, безумно стремясь к блеску и славе, вырывают у одних, чтобы дать другим. Пусть они обогащают своих друзей; этого достаточно. Они мало стесняются средствами, которыми пользуются, и воображают, что прослывут щедрыми. Нет ничего более противного долгу, чем такое поведение.

* * *

Существует два рода людей, расходы которых отличаются неодинаковым блеском: одни расточительны, другие заслуживают названия щедрых. Первые расточают свои богатства на празднества, борьбу гладиаторов, охоту и игры. Что останется от всего этого мотовства? Мимолетное воспоминание, если не полное забвение. Люди, истинно щедрые, употребляют свое состояние на выкуп несчастных, попавших в плен к пиратам, на уплату долгов и на приданое дочерям своих небогатых друзей, на вспомоществования, обеспечивающие или усиливающие их благополучие.

Деций, Публий Корнелий Сципион Африканский и Марк Туллий Цицерон. Художник Д. Гирландайо

* * *

Обратим наши благодеяния на тех, которые наиболее в них нуждаются. В этом отношении часто грешат: в особенности стараются обязать тех, от которых всего более ожидают и которые ни в чем не нуждаются.

* * *

Многие люди по природе своей далеко не щедры, но, побуждаемые тщеславием, они делают все, чтобы казаться щедрыми: из чванства и как бы по злой своей природе, они сыплют щедроты. Это лицемерие гораздо больше связано с детским тщеславием, чем с благородными и добродетельными чувствами.

* * *

Так как нам не дано жить с людьми совершенными или постигшими мудрость, и много раз уже довелось встречать в обыкновенном обществе слабое подобие добродетели; не станем пренебрегать людьми, в которых заметны похвальные качества, но в особенности будем дорожить теми счастливыми характерами, теми избранными и украшенными добродетелями душами, которые составляют прелесть жизни. Добродетели эти – скромность и умеренность, которые больше других образуют характер честного человека.

Марк Туллий Цицерон. Средневековая гравюра

* * *

Хотя всякая добродетель обращает на себя наше внимание, привлекает нас и заставляет любить тех людей, которые ею обладают, но ни одна из них не проявляет этой силы в большей степени, чем справедливость и щедрость. Однако нет ничего более привлекательного, теснее связывающего людей между собой, чем отношения, основанные на склонности и одинаковости нравов, между благомыслящими людьми.

* * *

Этот порыв души, эта бодрость, которая замечается в труде и опасностях, составляет отрицательное качество, если ею не руководит справедливость, если она служит не общественному благу, а только лишь собственным интересам. В таком случае это не добродетель, а дикое рвение, оскорбляющее человечество.

* * *

Было бы безумством безрассудно подвергать себя опасностям; следует избегать этого. Будем подражать образу действия благоразумных врачей: против незначительных недугов они борются самыми слабыми средствами; но они принуждены в тяжких болезнях применять средства, иногда опасные и действие которых не всегда надежно. При затишье безумно вызывать бурю; но когда она наступила, опытный кормчий употребляет для борьбы с нею все средства, указываемые искусством.

Марк Туллий Цицерон. Копия с античного бюста

* * *

Существует мужество, проявляющееся только в тесном кругу домашней обстановки, оно не уступает военной доблести. Более того, оно требует даже больше усилий и больше стараний.

* * *

Люди, которые сообразуются с интересами одной части граждан и пренебрегают интересами другой части, вносят в государство худшее из зол – раздоры и возмущение.

* * *

Остерегайтесь, чтобы наказание не превышало вины, а также чтобы за одно и то же преступление одни были бы наказаны, а другие даже не привлечены ни к какой ответственности.

* * *

Наказывая, следует в особенности остерегаться гнева. Если сердце ваше возмущено, то каким образом, назначая наказание, вы сохраните золотую середину между чрезмерной суровостью и чрезмерным милосердием? Во что бы то ни стало следует устранить гнев. Счастливы правители государства, если они, подобно законам, вооружаются против преступления только во имя справедливости и никогда – по чувству гнева.

Луций Корнелий Сулла. Античный бюст

* * *

Будьте внимательны и даже почтительны не только к самым добродетельным людям, но ко всем, с которыми вы встречаетесь. Не заботиться о том, что другие о нас думают, – не только высокомерие, но и забвение всякого стыда.

* * *

Пусть небрежность и дерзость будут одинаково чужды нашим действиям. Воздержимся от действий, не имеющих разумного основания. Устанавливая эти два начала, я почти определил наши обязанности.

* * *

Заставим наши желания подчиниться разуму; не позволим им ни опережать его, ни покидать по лености и малодушию. Пусть они всегда молчат и не вносят в нашу душу смятения: тогда во всем происходит постоянство и умеренность.

Традиционный древнеримский костюм. Раскрашенная гравюра

* * *

Природа не создала нас для того, чтобы мы занимались забавами и пустяками. Она скорее предназначила нам известного рода суровость и занятия важные и серьезные. Если иногда дозволено предаваться играм и развлечениям, то только таким же образом, как мы предаемся отдыху и сну – совершив дело.

* * *

Приличие состоит в том, чтобы мы ничего не делали вопреки природе. Конечно, нет ничего прекраснее, чем полное согласие всех моментов нашей жизни, гармония между всеми нашими действиями; но вы никогда не достигнете этой счастливой гармонии, если, пренебрегая своею природою, вы захотите подражать чужой.

* * *

Существуют качества, присущие вам, и, если только они не порочны, следует стараться охранять их. Таким образом, мы сохраним приличие. Будем остерегаться нарушать то, чего природа требует от всех людей; следует уважать ее, не насилуя, впрочем, своего характера. Мы можем заметить в других высшие качества, чем наши; но следует ограничивать свои усилия предметами, соответствующими нашим способностям и нашей природе. Напрасно мы станем бороться с нею, напрасно будем предпринимать то, чего нам невозможно достигнуть. Поэтому пусть каждый хорошо изучит присущие ему качества и постарается упорядочить их. Пусть не вздумается ему испытать, не лучше ли ему подходят какие-либо качества других. К каждому лучше всего идет то, что ему принадлежит.

Традиционный древнеримский костюм. Раскрашенная гравюра

* * *

Будем изучать наш характер, станем строгими судьями наших хороших качеств и наших недостатков. Не допустим, чтобы актеры обнаруживали больше благоразумия, чем мы: они не всегда выбирают самые красивые роли, а те, которые лучше всего подходят к их дарованию. Займемся же преимущественно тем, к чему мы наиболее способны, и если необходимость заставляет нас исполнять обязанности, которые менее соответствуют нашим природным дарованиям и способностям, то приложим все старания, употребим все наше внимание, соединим все наше искусство, чтобы исполнить их, если и не блестяще, то, по крайней мере, безупречно.

* * *

Во время отдыха, ходьбы, сиденья, лежанья на обеденном ложе, наше лицо, взгляды, движения рук должны сообразоваться с приличиями. При этом следует избегать в нас двух недостатков: пусть не будет ничего изнеженного и ничего резкого и грубого.

Римлянка. Художник Д.-У. Годвард

* * *

Обязанность общественного деятеля – помнить, что он представляет государство, что ему поручено охранять славу и достоинство последнего, поддерживать законы, оказывать всем справедливость и сохранять вверенные ему права гражданина.

* * *

Частный человек должен жить, как равный со своими согражданами, без низости, без презрения, без высокомерия; он должен желать только достойного и способствовать своим поведением поддержанию общественного спокойствия.

* * *

Не станем овладевать исключительно разговором, как добром, составляющим нашу собственность: в разговоре, как и во всем остальном, следует предоставить другим их часть.

* * *

Сообразуйтесь с предметом вашего разговора: серьезные вещи требуют серьезности, шутливые темы – приятно сти. В особенности избегайте возбуждать речами дурное мнение о вашем характере. Это непременно случится, если вы ищете случая уничтожить отсутствующих, осмеять их, строго осудить, сделать их жертвою злословия и покрыть позором.

Гай Марий. Античный бюст

* * *

Прилагайте больше старания, чтобы выразить любовь и уважение к тем, с кем вы беседуете.

* * *

В спорах с нашими величайшими врагами, даже если они забудутся до того, что дозволят себе жестоко оскорбить нас, сохраним хладнокровие, подавим приступы гнева. Если мы поддадимся смятению, мы не сумеем уже сохранить умеренность и мы возбудим против себя тех, кто может нас услышать.

* * *

Достоинство влиятельного человека может получить также некоторый новый блеск благодаря красоте его дома; но он не должен полагать все свое достоинство в архитектуре дома. Нужно, чтобы хозяин делал честь своему жилищу, а не жилище должно составлять заслугу хозяина.

* * *

Люди, которые посвятили всю свою жизнь науке и которые все моменты своей жизни употребили на обогащение себя различными знаниями, не могут быть обвинены в пренебрежении к общему благу. Напротив, отечество обязано им очень большими выгодами: свет, который они распространили, просветил их сограждан, сделал их лучшими и более способными служить своему государству.

Трагическая маска. Мозаика. Помпеи

* * *

Мало того, что ученые при жизни учат тех, которые желают воспользоваться их уроками: сочинения, которые остаются после их смерти, оказывают потомкам не менее услуг, чем ученые при жизни оказали своим современникам.

* * *

Некоторые люди незаметно уклонились от истины; дошли до того, что отделяют честное от полезного, предполагают, что существует нечто честное, но не полезное, и нечто полезное, но не честное. Никогда человеку не могла прийти наиболее лживая и гибельная мысль, наиболее вредная добрым нравам.

* * *

Невозможно себе представить, чтобы люди, которые стараются внушить страх, сами не боялись тех, в которых они желают вселить страх.

* * *

Лучшее средство сохранить выгодное положение, в котором мы находимся, – это заставить любить себя; худшее – заставить бояться себя. Ужас – плохой спутник, он плохо защищает нашу жизнь; но расположение является всегда верным стражем.

Традиционный древнеримский костюм. Раскрашенная гравюра

* * *

В каком возбуждении жил Александр тиран Ферский! Он нежно любил свою жену Фебу, а между тем он никогда не входил к ней иначе как в предшествии фракийского солдата, с клеймом на лбу, по обычаю этих варваров, и с саблею наголо. Он посылал телохранителей обшаривать сундуки, боясь, не спрятан ли кинжал между платьями его жены. Несчастный! Он дошел до того, что считал варвара более верным, чем свою жену!

* * *

Хотите заслужить доверие и уважение? Присоедините справедливость к умелости. Справедливость без осторожности, сама по себе, будет еще обладать большою силою. Осторожность без справедливости не годится ни к чему.

* * *

Если могущество справедливости такое, что даже разбойники не могут без нее увеличить свои богатства и обеспечить свое существование, то какова же будет ее сила, когда она будет диктовать законы, творить суд в хорошо организованном государстве.

Гай Марий. Художник Й. Вандерлин

* * *

Думать, что путем плутовства, пустого чванства, смиренного вида, лжи, можно приобресть прочную славу – значит, быть очень далеким от истины. Истинная слава пускает глубокие корни, растет и распространяется; все лживое вянет и никнет, как цветок, красующийся только один день: ничто поддельное не может длиться.

* * *

Следует давать с благородством, брать без жестокости то, что нам должны. При покупках, продажах, отдаче внаймы, размежевании наших владений, проведении границ с соседними имениями – словом, во всех делах покажем себя справедливыми и уступчивыми. Будем избегать тяжб, насколько возможно, и даже, смею советовать, несколько в ущерб нашим правам; ибо не только великодушно, но часто весьма выгодно несколько отступиться от своих прав.

* * *

Человеческие общества, главным образом, были созданы для обеспечения за каждым его собственности. Хорошо известно, что сама природа вложила в людей стремление к единению; но они заперли себя в городские стены, в основном для того, чтобы обезопасить свое состояние. Поэтому, если необходимо несколько урезать собственность взиманием налогов, то следует уяснить всем гражданам, что имеется в виду их собственная охрана и что они должны подчиняться этой необходимости.

Публий Корнелий Сципион Африканский. Античный бюст

* * *

Публий Корнелий Сципион, первый заслуживший прозвища Африканского, говаривал, что он никогда не бывает более занят, чем когда ему нечего делать, и что никогда он не бывает менее одиноким, чем в одиночестве: замечательные слова и достойные столь великого человека и столь мудрого ума! Он обдумывал в часы отдыха величайшие дела, а в одиночестве он беседовал с самим собою. Таким образом, дух его никогда не бездействовал; чтобы быть занятым, он не нуждался ни в чьей беседе. Отдых и одиночество, томящие обыкновенные умы, сообщали его гению лишь новый порыв.

* * *

Не только следует выбирать из всех неизбежных зол, по возможности, самые сносные, но следует еще стараться извлечь из них какую-либо пользу.

* * *

Если бы каждый член, думая прибавить себе энергии, притягивал всю силу соседнего члена, то вскоре все тело начало бы чахнуть и умерло бы. Точно так же, если бы каждый из нас пытался соединить в себе одном все выгоды общества и лишить других всего, что он может похитить у них, то людское общество вскоре неизбежно было бы разрушено.

Римлянка. Художник Д.-У. Годвард

* * *

Сама природа позволяет нам предпочитать приобретение для нас самих, а не для других, всего необходимого для жизненного обихода; но природа не терпит, чтобы мы увеличивали чужим достоянием наши способности, наше имущество и наши средства.

* * *

Каждый должен принять для себя, как руководящее начало, чтобы собственная его польза совпадала с пользою других.

* * *

Если правда, что сама природа предписывает человеку быть полезным своему ближнему только потому, что он человек, то она желает также, чтобы все частные интересы соединились ради общего интереса.

* * *

Не позволено ли мудрецу, который умирает от голода, вырвать хлеб у какого-нибудь несчастного, ни на что не способного? Конечно, нет, так как менее полезно жить, чем быть твердо убежденным, что не следует причинять несправедливости ради собственного интереса.

Публий Корнелий Сципион Африканский. Античный медальон

* * *

Предписывать безусловное уважение к правам граждан и утверждать в то же время, что можно относиться без всякого уважения к правам иностранцев, – значит разрушить ту священную связь, которая соединяет всех людей между собой; значит одновременно уничтожить благотворительность, человечность, доброту и справедливость; значит показать себя нечестивыми в отношении самих богов. Можно ли в самом деле, не будучи нечестивым, опрокинуть человеческое общение, установленное их мудростью? Мы твердо убеждены, что человек не должен ничего похищать у человека ради своей корысти; что нет более тяжкого оскорбления, наносимого природе, и что лучше перенести превратности судьбы, телесные недуги, душевные страдания, все зло, могущее поразить нас, чем нарушить справедливость, ибо только она одна господствует над миром и над всеми добродетелями.

* * *

Напрасно мы станем обманывать взоры людей и даже богов: все-таки не станет дозволенным предаваться скупости, разврату, невоздержанию, неправосудию. К этому выводу мы придем при малейших успехах в изучении философии.

Традиционный древнеримский костюм. Раскрашенная гравюра

* * *

Платон по этому поводу рассказывает приключение Гигеса, пастуха Лидийского царя. Дожди глубоко размыли землю. Гигес спустился в расщелину и, как говорит предание, увидел бронзового коня, в бока которого можно было проникнуть через ряд дверей. В теле животного он находит необыкновенной величины труп с золотым кольцом на пальце. Он снимает с трупа кольцо, надевает его на свой палец и возвращается к остальным пастухам. Когда он поворачивал кольцо камнем вниз, то он становился невидимым, а сам видел всех; когда же он поворачивал кольцо камнем кверху, он снова становился видимым. Он воспользовался свойством кольца, обесчестил царицу, убил царя, своего господина, при помощи его жены и избавился от всех, которые могли мешать осуществлению его планов. Таким образом, благодаря своему кольцу, умножая преступления, не опасаясь свидетелей, он вскоре стал царем Лидии. Но предположим, что мудрец стал бы обладателем этого чудесного кольца. Он, как и раньше, не считал бы дозволенным творить зло, так как достойные люди ищут не тайны, а честности.

* * *

Постыдное никогда не может быть полезным, если бы даже оно доставило нам то, что мы называем большими выгодами; ибо составляет уже печальнейшее несчастье считать бесчестное полезным.

Традиционный древнеримский костюм. Раскрашенная гравюра

* * *

Лучшее наследство, которое отец может оставить своим детям и которое следует предпочесть богатейшим вотчинам, это слава его добродетелей и прекрасных деяний. Наложить грязное пятно на славу своих предков – это преступление, это нечестие.

* * *

Долг юношества уважать людей зрелого возраста, выбирать из их среды тех, которым мудрость доставила лучшую репутацию, и руководствоваться их советом и авторитетом; ибо юношество должно быть просвещаемо и руководимо опытом стариков. В особенности следует удалять юношей от вольных удовольствий и приспособлять их дух и тело к труду и терпению для того, чтобы сообщить им всю энергию, необходимую в трудах мирного и военного времени.

* * *

Самая приятная, самая прочная из связей – та, в которую вступают достойные люди, одинаково связанные совпадением их добродетелей и узами дружбы, ибо добродетель притягивает нас могучею прелестью и заставляет любить тех, которые любят ее. Есть ли что-либо более трогательнее и интереснее счастливого согласия добрых нравов? Друзья, которых сблизили одинаковые наклонности, одинаковые вкусы и одинаковые привычки, ценят друг друга столько же, сколько любят один другого.

Гай Марий в Минтурне. Фрагмент. Художник Ж.-Л. Давид

* * *

Утверждать, что мы не обязаны держать слово, данное низкому и вероломному человеку, значит искать ложное и преступное извинение клятвопреступлению. Другим могучим звеном являются благодеяния, которые оказываются и принимаются с одинаковым чистосердечием.

* * *

Но какая любовь сравнится с тою, которую внушает нам отечество? Мы любим наших родителей, наших родственников, детей, друзей; но все эти роды любви обнимает любовь к отечеству. Какой добрый гражданин отказался бы умереть за него, если бы своею смертью он мог послужить ему?

* * *

Те, которые не имеют в самих себе данных для украшения жизненного пути, найдут, что все возрасты являются тяжелым бременем. Но, если искать счастья только в собственном сердце, мы сумеем найти приятное во всем, к чему природа и необходимость нас обязывают.

Римская матрона. Художник Д.-У. Годвард

* * *

Все желают достигнуть старости, все обвиняют ее, когда они ее достигли: таково наше непостоянство, легкомыслие наших желаний, наша извращенность! Но, говорят, она пришла раньше, чем мы ожидали. Да кто же вас заставлял ложно мыслить? Разве она последовала за юностью скорее, чем юность за первыми годами жизни? Нашли ли бы вы ее менее тягостною, если бы она заставила ожидать себя восемь веков, а не восемь десятилетий? Верьте, самая долгая продолжительность жизни не могла бы облегчить горестей безумной старости.

* * *

Связанная с большой нуждою, старость непривлекательна даже для мудреца; обеспеченная достатком, она все еще печальна для безрассудного.

* * *

Георгий, учитель Исократа, прожил сто семь лет, не переставая заниматься наукой. Однажды его спросили, доставляет ли ему удовольствие жить так долго. «У меня нет никаких оснований, – ответил он, – жаловаться на старость».

Гай Юлий Цезарь. Античный бюст

* * *

Кроткие, умеренные и неугрюмые старцы пользуются сносною старостью: угрюмый и неотзывчивый характер несносен во все возрасты.

* * *

Только безрассудные люди приписывают старости свои ошибки и пороки.

* * *

Можно ли сказать, что старость делает нас неспособными к делам? К каким именно? К тем, которые свойственны юношеству и требуют силы. Но разве не существует ничего, к чему был бы способен старик, что можно было бы делать при здравом уме и ослабленном теле?

* * *

Преклонный возраст вредит памяти; но мне не приходилось слышать, чтобы старик запамятовал место, куда он спрятал свой клад. Он отлично помнит то, что его интересует. Он очень хорошо знает, кому сдал в аренду свои земли, кто его кредиторы и, в особенности, его должники.

* * *

Уважение и любовь юношества составляет прелесть старости. Как мудрым старцам нравится беседа с юношами, обладающими счастливым характером, так же благонравные юноши любят пользоваться уроками стариков и руководствоваться их советами на пути добродетели.

Традиционный древнеримский костюм. Раскрашенная гравюра

* * *

Ныне я не более желаю иметь силы молодости, чем я прежде желал иметь силы слона. Следует пользоваться тем, что нам дано природой, и не предпринимать ничего, что превышает наши силы.

* * *

Существует большое число столь слабосильных стариков, что неспособные ни к чему, они едва влачат жизнь. Но это вовсе не составляет недостатка, присущего старости; это недостаток здоровья, свойственный всем возрастам. Что удивительного в слабости стариков, когда столько молодых людей также слабы.

* * *

Тело опускается, слабеет вследствие усиленных занятий и чрезмерной усталости; дух, благодаря упражнению, становится более деятельным и подвижным.

* * *

Мне нравятся в молодом человеке какие-нибудь хорошие черты старости, а в старике – какие-нибудь хорошие качества молодости.

Гай Юлий Цезарь. Античный бюст

* * *

Я не одобряю старой пословицы, советующей нам заблаговременно стать старыми, если мы желаем долго оставаться ими: я предпочитаю менее долго быть старым, чем быть им прежде времени.

* * *

Примем меры против старости. Пусть удвоенное внимание с нашей стороны служит противовесом неудобств старости. Будем относиться к ней как к болезни, против которой следует бороться. Будем заботиться о нашем здоровье, умеренно упражнять тело, есть и пить только для восстановления своих сил, а не злоупотребляя ими. Станем заботиться о духовных потребностях столько же и даже больше, чем о телесных. Это лампа, в которую следует подливать масло, без него старость потушит ее. Ибо тех глупых стариков комедии, о которых говорит Цецилий, легковерных, забывчивых, небрежных, создает не старость, а их леность, неумение ни за что взяться, постоянный сон, которому они предаются.

* * *

Распущенность нравов, постыдная во всех возрастах, в особенности позорна на старости лет; но если к ней присоединяется бесстыдство, то это двойное несчастье, потому что старость предает себя поруганию, а развратное юношество находит поощрение своему бесстыдству.

Трагическая маска. Мозаика. Помпеи

* * *

В особенности беспокоит и мучит старость приближение смерти, которая в этом возрасте не может быть за горами. О, жалкий старик, который не сумел в течение долгой жизни научиться презирать смерть!

* * *

Но может ли юноша ручаться, что он проживет до вечера? Причины смерти гораздо многочисленнее в его возрасте, чем на склоне лет: в молодости гораздо легче заболевают, и болезни гораздо тяжелее и намного труднее поддаются лечению; и действительно, как мало людей достигает старости.

* * *

Потеря наших сил чаще является последствием порывов юности, чем разрушительного действия лет. Невоздержанная и сластолюбивая молодость передает старости изношенное тело.

* * *

Ничто не кажется мне столь долгим, когда я предвижу конец. Коль скоро этот конец наступил, все, что ему предшествовало, прошло. Что вам остается тогда? То, что вы приобрели добрыми делами и вашими добродетелями. Часы, дни, месяцы, годы, все мчится; прошлое не возвращается, и нельзя знать, что последует за ним.

Гай Юлий Цезарь. Фрагмент античной статуи

* * *

Люди, теряющиеся в пустых тонкостях, утверждают, что достойным человеком может быть только мудрец. Я разделяю их мнение. Но если послушать определение, даваемое ими мудрости, то окажется, что последняя никогда еще не доставалась в удел смертному. Что касается нас, мы будем довольствоваться обыкновенными добродетелями, необходимыми при совместной жизни, и не станем искать совершенства, которого можно разве желать, но которое существует только в баснях.

* * *

Твердость и постоянство в принципах и традициях, испытанная верность, безупречная честность, суровая справедливость, неспособность увлекаться страстями, дерзкой смелостью, корыстью, эти качества людей будут всегда признаваться достойными, и не нам оспаривать у них этот титул. Насколько дозволяет наша слабость, они избрали в руководители природу; а кто может лучше самой природы направлять ваше поведение?

* * *

Справедливо видят высшее добро в добродетели. Добродетель создает дружбу, которая не может существовать без нее.

У ворот в храм. Художник Д.-У. Годвард

* * *

Я не буду раскаиваться в том, что жил, если я жил так, что могу засвидетельствовать, что я не напрасно родился.

* * *

Бывает ли что-либо приятнее друга, с которым можно беседовать, как с самим собою? Как много прелести утратило бы наше счастье, если бы никто не радовался ему вместе с нами! Как трудно было бы перенести наши несчастия без друга, который испытывает их еще сильнее нас! Различные предметы наших вожделений имеют каждый свои особые выгоды: можно хорошо пользоваться богатством; могущество доставляет нам почести и уважение; сладострастие дает наслаждение; здоровье дает возможность проявить всю энергию наших физических способностей и избавляет нас от болевых ощущений. Но сколько различных выгод соединяет в себе дружба! Куда бы вы ни обратились, она к вашим услугам; она повсеместна; никогда она не докучает, никогда не приходит некстати; она придает благополучию новый блеск, и неудачи, которые она разделяет, в большой степени теряют свою остроту.

* * *

Если вы вычеркнете из жизни все объединяющее доброжелательство, дома не в состоянии будут существовать, города будут разрушены, поля останутся без обработки.

Гай Юлий Цезарь. Художник П. Барбье

* * *

Нет ничего привлекательнее добродетели. Это лучшее средство расположить к себе сердца: мы любим людей, которых никогда не видали, по одной наслышке об их прекрасных деяниях.

* * *

Первый закон дружбы требует, чтобы просили у наших друзей только достойное, чтобы делали только достойное и для них. Не будем ожидать их просьбы. Пусть наше рвение всегда будет готово служить им, а наше сердце предупреждает их желания. Будем охотно и без стеснения просвещать их нашими советами. Но пусть мудрые советы благоразумного друга имеют надлежащий авторитет. Будем журить наших друзей без обиняков, а если нужно, то с энергией: но пусть и они умеют повиноваться справедливым замечаниям.

* * *

Тарквиний в изгнании заявил, что начал отличать своих друзей от своих вероломных царедворцев только с того времени, когда лишился возможности быть полезным кому-либо.

* * *

Счастье не только само сильно, но оно делает сильными также тех, кого оно ласкает.

Традиционный древнеримский костюм. Раскрашенная гравюра

* * *

Можно ли любить того, кого боишься? Можно ли любить того, кто, по нашему мнению, нас боится? Те, которые внушают ужас, могут в течение некоторого времени пользоваться знаками притворной дружбы; но, как только они падут, что случается почти всегда, обнаружится, как бедны они были друзьями.

* * *

Как безрассудны эти богатые и могущественные люди! Они собирают сокровища, лошадей, рабов, богатые платья, драгоценные вазы и пренебрегают приобретением друзей, самого прекрасного, самого полезного сокровища! Но для кого же нагромождают они столько богатств? Для кого они так стараются? Для человека, более могущественного, чем они, добычею которого все это, может быть, станет. Обладание же нежным и верным другом останется за тем, кто его приобрел.

* * *

Будем так осмотрительны в выборе друга, чтобы не начать любить того, кто мог бы когда-либо стать для нас предметом ненависти.

* * *

Бойтесь уступать безумным приступам нежности; осторожность требует испытывать своих друзей. Иные, из-за самой пустой выгоды, обнаружат все свое непостоянство; другие умеют устоять против не особенно значительной выгоды: но они предадут вас, если вероломство их будет хорошо оплачено. Некоторые сочтут постыдным предпочтение денег дружбе; но встретите ли вы таких, которые не принесут дружбы в жертву почестям, общественным должностям, величию, власти? Где найти человека, который предпочтет славу друга своей собственной? Где, по крайней мере, тот человек, который без сожаления и труда разделит судьбу несчастного друга?

Гай Юлий Цезарь. Античная монета

* * *

Привязчивый и уступчивый нрав, спокойная беседа – главные приправы дружбы. Мрачное и суровое расположение не лишено некоторой важности: но дружба требует большей непринужденности, свободы, кротости и снисходительности.

* * *

Большинство людей не признают в мире ничего хорошего, кроме того, что может принести им выгоду. Они выбирают друзей, как животных, и предпочитают тех, от которых могут ожидать наибольшей пользы.

* * *

Нечего ожидать чего-либо от человека, уши которого закрыты для истины и который не может слышать ее даже из уст друга. Часто, по словам Катона, горечь ненависти служит нам лучше кажущейся сладости дружбы. Наш враг всегда говорит нам правду; слишком услужливый друг никогда не говорит нам ее.

Традиционный древнеримский костюм. Раскрашенная гравюра

* * *

Мы не имеем никакого понятия о честном образе действия, если считаем позволительным показывать и громко читать письма друга, которое содержит что-либо, могущее повредить ему. Не уважать беседу с отсутствующими друзьями – значит разрушать само общество.

* * *

Печальна и ужасна преждевременная смерть: пустая мысль недалекого женского ума! Преждевременная? Прежде времени, предписанного природой? Но она одолжила нам жизнь, не установив срока возврата. Какое же основание имеете вы жаловаться, если она потребует возврата? Ведь вы получили ее только под этим условием.

* * *

Умирает ребенок, и мы утешаемся: он умер в колыбели, и мы не думаем даже жаловаться. Но вы видите, что природа более строго взыскивает с него, чем с других, его долг. Скажут, что он еще не испытал радости жизни, а когда пользование жизнью началось – возникли и большие надежды. Но, при всяком другом случае, мы предпочитаем получить хотя бы что-нибудь, чем испытать отказ во всем. Почему же это иначе относительно жизни? Каллимах высказал очень мудрую мысль: «Старый Приам, – сказал он, – пролил гораздо больше слез, чем молодой Троил».

Гай Юлий Цезарь. Античный бюст

* * *

Не станем считать злом ничего, предназначенного нам богами и природою. Мы созданы не слепым случаем: без сомнения, существует сила, охраняющая род людской; она не создала бы его, не сохранила бы, чтобы, после длинного ряда бедствий, ввергнуть его в вечное зло смерти. Следует смотреть на смерть, скорее, как на ожидающее нас убежище, на защищенную от опасностей гавань. И хорошо, если бы мы стремились к ней на всех парусах! Но если наше путешествие замедлено противным ветром, то все же придется достигнуть цели несколько позже, и могу ли я считать несчастьем то, что природа одинаково налагает на всех?

* * *

Сравним с вечностью самую длинную жизнь человека: она покажется нам почти столь же короткою, как жизнь тех насекомых, которые живут только день.

Римлянка. Художник Д.-У. Годвард

* * *

Человеку не позволено оставить жизнь без приказания того, от которого он ее получил: это значило бы оставить пост, указанный ему самим Богом.

* * *

Я рекомендую изучение наук. Но, скажете вы, разве те великие люди, прекрасные деяния которых чтит потомство, обладали теми широкими познаниями, которые вы так цените? Было бы трудно утверждать это обо всех, но ответ не затрудняет меня. Я знавал много людей редкого достоинства, выдающихся добродетелей, которые без образования, благодаря только побуждениям счастливой и божественной природы, отличались своей мудростью и чистотою своих нравов. Я скажу даже, что природа, без образования, более верным путем ведет к славе и к добродетели, чем образование без помощи природных дарований. Но я утверждаю, что хорошее воспитание, в связи с высокими стремлениями, всегда производит нечто особенное и блестящее.

* * *

Забудем выгоды, доставляемые наукой и будем считать ее простым развлечением: ведь она, как мне кажется, останется самым достойным развлечением для человека. Все другия удовольствия не всегда, не везде и не для всех возрастов уместны; но науки питают юношей и составляют прелесть зрелого возраста; они украшают богатство и доставляют нам лучшее утешение в несчастье; дома они составляют наше удовольствие, вне дома они не причиняют никаких затруднений; они путешествуют с нами, следуют за нами в деревню. Люди, которые не обладают вкусом к наукам или не имеют необходимых средств, чтобы заниматься ими, должны были бы, по крайней мере, восхищаться ими в других.

Гай Юлий Цезарь. Гравюра

* * *

Все мы увлекаемся любовью к славе, и самые достойные люди наиболее ею проникнуты. Даже философы следят за тем, чтобы имя их стояло на заглавном листе сочинений, которые они пишут о презрении к славе: они желают, чтобы их хвалили и чествовали, даже тогда, когда, по-видимому, презирают людскую похвалу и уважение.

* * *

Добродетель не требует иного вознаграждения за переносимые ею труды и опасности, кроме похвалы и славы. Возьмите от нее эту награду – что может заставить нас употреблять столько стараний в течение нашей короткой жизни?

* * *

Если бы наш дух не проникал в грядущие времена, если бы он ограничивал свои мысли тесными пределами жизни, кто мог бы подчиниться стольким трудам, осудить себя на тяжелое ночное бдение, так охотно отказаться от забот о собственном сохранении? Но в великих людях скрывается тайная сила, заставляющая их чувствовать днем и ночью побуждение славы. Эта сила напоминает им, что память о них не ограничивается короткими мгновениями этой жизни, должна пройти громадные пространства грядущих веков и достичь последнего поколения.

Сократ. Античный бюст

* * *

Сократа спросили, действительно ли он считает счастливым сына Пердикки Архелая, которого в то время считали самым богатым человеком. «Я не знаю, – ответил Сократ, – потому что я ни разу с ним не разговаривал». – «Но разве нет других средств узнать это?» – «Ни одного». – «Значит, ты не можешь также сказать, счастлив ли великий царь, властитель Персии?» – «Как мне сказать это? Я не знаю, просвещен ли он, достойный ли он человек». – «Так ты в этом видишь счастье жизни?» – «Конечно, я полагаю, что добрые счастливы, а злые несчастны». – «Значит, Архелай несчастен?» – «Несомненно, если он несправедлив».

* * *

Достойному и мягкосердечному человеку претит приговаривать гражданина к смерти, даже справедливо. Он предпочитает воспоминание, что он охранил того, кого мог погубить, воспоминанию о том, что он погубил, кого мог пощадить.

Традиционный древнеримский костюм. Раскрашенная гравюра

* * *

Если судьба лишит нас нашего богатства, если не правосудие похитит его у нас, – пока за нами остается добрая слава, честь легко может утешить нас в бедности.

* * *

Легко перенести смерть, когда в последние минуты можно утешиться воспоминанием хорошо проведенной жизни.

* * *

Подобно тому, как не все поля производят те же самые деревья и плоды, так же не всякий образ жизни требует одинакового поведения. В городах господствует распущенность. Она порождаешь скупость, которая производит дерзость, откуда происходят все преступления. Деревенская жизнь, которую называют грубою, учит только бережливости, заботливости и справедливости.

* * *

Я предпочитаю свидетельство моей совести всем досужим разговорам людей.

Гай Юлий Цезарь. Античный бюст

* * *

Часто почетная смерть искупает позор жизни.

* * *

Я не знаю ничего более похвального, чем то, что делается без выставления напоказ, вдали от взоров людей. Не то, чтобы следовало избегать этих взоров, ибо прекрасные деяния любят яркий свет; но совесть есть прекраснейшая арена добродетели.

* * *

Существует один истинный закон; это – здравый разум, сообразный с природою и присущий всем людям. Он вечен, он неизменен. Его предписания обращают нас к исполнению долга, и его запрещения отвращают нас от преступления. Он никогда не запрещает и не предписывает напрасно людям добродетельным; только порочных не трогает его голос. Этот закон нельзя заменить законом противоположным; его одинаково запрещено отменять и заменять. Ни сенат, ни народ не в праве освобождать от его исполнения. Легко понимаемый, он сам себя истолковывает; он одинаков в Риме и в Афинах; он нынче тот же, какой будет завтра. Вечный, непоколебимый, он обязывает все народы, во все времена; или, скорее, это сам Бог, который, посредством его, руководит всеми людьми и приказывает им. Он один дал содержание этому закону, утвердил и обнародовал его. Дерзкий, который, забывшись и попирая человечество ногами, не убоится нарушить этот закон, обретет в самом преступлении самое жестокое наказание, если даже ему удастся избегнуть людского суда.

Сократ. Античный бюст

* * *

Следовательно, возмездием порочному является не правосудие, которое в отдаленные времена нигде не применялось, в наше время применяется не повсеместно и весьма часто вводится в заблуждение, а совесть. Виновного преследуют не пылающие факелы фурий, как повествуется во всех баснях, а крик совести, щемящие угрызения и подтачивающее воспоминание о совершенном преступлении.

* * *

Сократ был совершенно прав, говоря, что кратчайший путь к чести – это быть действительно тем, чем желаешь казаться.

* * *

Пусть надо мною смеются, если хотят: я предпочитаю следовать здравому разуму, чем предрассудкам толпы, и я никогда не скажу, что человек потерял свое добро потому, что он потерял свою движимость и свой скот. Я не перестану восхвалять Биаса, которого причисляют к семи мудрецам. Неприятель овладел Приеною, его родиной. Все бежали, стараясь захватить сколько могли из своего имущества. Ему советовали следовать общему примеру. «Да я так и поступаю, – отвечал он, – я уношу с собой все, что мне принадлежит». Он не считал принадлежащими ему вещами тех игрушек счастья, которые мы называем добром. Что же такое добро? То, что согласно с прямодушием, с честью, с добродетелью.

Сократ. Античный бюст

* * *

Фемистокла спросили, кого он предпочел бы иметь зятем: достойного человека, но без средств, или богатого, но с менее чистой репутацией. «Я предпочитаю, – ответил он, – человека без денег деньгам без человека».

* * *

Чем человек добродетельнее, тем труднее ему заподозрить добродетель другого человека.

* * *

Когда Сократ увидел большие суммы золота и серебра, торжественно перевозимые, заметил: «Сколько вещей, в которых я не нуждаюсь».

* * *

Человеку свойственно ошибаться, а глупцу – настаивать на своей ошибке.

Дамоклов меч. Художник Р. Уэстолл

* * *

Тиран Сиракузский Дионисий сам чувствовал все свое несчастье. Однажды он услыхал, как один из его льстецов Дамокл превозносит его средства, блеск его могущества, численность его войска, великолепие его дворцов, всякого рода богатства, и утверждает, что он счастливейший из людей. «Так как мое благополучие так пленяет тебя, – сказал тиран, – то не хочешь ли ты, любезный Дамокл, сам испытать его и испробовать немного моего счастья?» Тот охотно согласился. Его посадили на золотое ложе, покрытое богатейшими подушками и тончайшей работы ковром. Шкафы были уставлены золотой и серебряной посудою; молодые, редкой красоты, рабыни прислуживали за столом, следя за малейшими его знаками и готовые предупреждать все его желания и приказания. Всюду замечалось изобилие эссенций, цветов и духов. Столы были уставлены самыми изысканными блюдами. Дамокл мнил себя счастливым. Среди этой обстановки Дионисий приказал прикрепить к потолку чертога блестящий меч, подвязанный на одном конском волосе и угрожающий пробить голову этого счастливца. Дамокл не видит уже ни прислуживающих ему рабынь; ни великолепной посуды; ему не до еды; венки, украшающие его, спадают с его головы. Он умоляет Дионисия позволить ему удалиться и не желает более быть счастливым.

Римлянка. Художник Д.-У. Годвард

* * *

Стремятся понизить славу военных подвигов; желают лишить этой славы начальников, помешать им присвоить ее себе и распространяют ее на большое число участников. Действительно, храбрость солдата, удобства местности, флот, обоз, помощь союзников – все это играет большую роль в военных успехах, и счастье имеет право приписывать себе большую часть их. Но в славе, которую мы приобретаем милосердием, у нас нет участников: она всецело принадлежит тому, кто ее приобрел. Тут нет доли, на которую могут заявить притязание центурионы, префекты, эскадроны, когорты; и само счастье, этот владыка всех дел человеческих, не может претендовать на участие в ней.

* * *

Умом человек должен познать, что существует другой, высший и божественный ум.

* * *

«Откуда человек взял свое разумение? – спрашивает Сократ в Ксенофонте. – Если мы ищем происхождение тепла и влажности, распространенных в нашем теле, наших твердых и земных частицах и даже одушевляющего нас дыхания, мы легко находим его в земле, в воде, в огне и воздухе, которым мы дышим. Но то, что гораздо выше всего остального, разум, или, говоря пространно, наш ум, наш рассудок, наша мысль, наша мудрость, где нашли мы их? где взяли?»

Гай Юлий Цезарь. Античный бюст

* * *

Кому смерть страшна? Тому, кто считает, что с его жизнью погаснет все, но не тому, чья слава не может умереть. Так, ужасным представляется изгнание, когда ограничили свое место жительства узким пространством, но не тогда, когда смотрят на весь мир как на один город.

* * *

Я согласен, что полезный человек может прожить достаточно для природы, пожалуй, даже достаточно для славы; но он всегда слишком мало жил для своего отечества. Следует выбирать друзей твердых, устойчивых и постоянных. Но мало людей, обладающих таким характером. Трудно судить о них, не испытав, а это испытание может случиться только при дружбе. Таким образом, дружба предшествует суждению и сама лишает нас возможности произвести необходимое испытание.

* * *

Все чувствуют отвращение к неблагодарному, каждый считает себя оскорбленным его поведением, потому что оно направлено к охлаждению великодушия; и на него смотрят как на общего врага всех нуждающихся в помощи.

Платон. Античный бюст

* * *

Истинная слава, величие души, мудрость, сияют таким блеском, что кажутся данными нам добродетелью, в то время, как все остальное одолжено нам счастьем.

* * *

В дружбе слишком часто повторяется неизбежное несчастье – необходимость разорвать ее. Я говорю об обыкновенных связях, а не о тех, которые заключаются между мудрецами. Иногда друзья наши под конец обнаруживают долго скрывавшиеся пороки: мы ли станем жертвами их или другие, позор всегда отразится на нас. Следует решиться незаметно ослаблять сношения с этими друзьями, мало заслуживающими нашей любви. «Следует, – говорил Катон, – распарывать, а не разрывать». Если бы, однако, речь шла о скверных поступках, которые нельзя скрыть, то справедливость, честь и даже необходимость принудили бы нас к резкому разрыву.

* * *

«Счастлив, – говорит Платон, – тот, который, по крайней мере, в старости может достичь мудрости и постичь истину!»

* * *

Обязаться сделать в пользу других то, чего мы не можем исполнить, – это неблагоразумие; быть в состоянии исполнить свое обещание и намеренно не исполнить его – это небрежность или вероломство.

Гай Юлий Цезарь. Античный бюст

* * *

Взяточники должны трепетать, если они наворовали лишь столько, сколько нужно для них самих. Когда же они награбили достаточно для того, чтобы поделиться плодами с другими, то им нечего больше бояться. Нет ничего святого, чего деньги не могли бы осквернить, ничего столь сильного, чего нельзя было бы осилить деньгами.

* * *

Во всех важных уголовных процессах следует в особенности разобраться в предшествующих преступлению намерениях, мыслях и поведении обвиняемого: следует обращать гораздо больше внимания на его нравственность, чем на возбужденное против него обвинение, потому что мы не можем измениться в одно мгновение, внезапно начать другой образ жизни и по желанию принять новый характер.

* * *

Назову ли я свободным этого человека, который подчиняется женщине, которому женщина предписывает закон? Она предписывает, она приказывает, она запрещает по своему капризу: он не может избавиться от ее приказаний, он не осмеливается в чем-либо отказать ей. Она требует, и он дает; она зовет, он приходит; она гонит его, он удаляется; она возвышает голос, он трепещет. Он знаменитого происхождения, не спорю; тем не менее я считаю его самым жалким из рабов.

Традиционный древнеримский костюм. Раскрашенная гравюра

* * *

Корысть никогда не может быть утолена, никогда не может быть удовлетворена. Нас мучит страсть к умножению того, чем мы обладаем; нас мучит также боязнь потерять нам принадлежащее.

* * *

С каким беззастенчивым чванством ты нам рассказываешь о своем богатстве. Один ли ты богат? Значит, я совершенно напрасно употребил столько труда, чтобы учиться, чтобы знать что-нибудь, чтобы приобресть умственные богатства! Ты, единственный богач! А если бы ты не был им? что я говорю! если бы ты жил в нужде? Отвечай: что мы подразумеваем под богатым человеком? Кому подобает этот титул? Того, кому достаточно его имущества для порядочной жизни, кто доволен, кто не ищет и не желает ничего более. Будут ли твои богатства измеряться пространством твоих владений? Будут ли они зависеть от оценки и пустых разговоров людей? Нет: твое сердце должно судить о них. Оно не нуждается ни в чем? Оно более ничего не желает? Оно сыто, довольно? Согласен, ты богат. Действительно, человеческое сердце, а не его сума, должно быть богатым. Если твое сердце пусто, что толку в том, что твоя сума полна? Думаешь ли ты, что я по этой причине считаю тебя богатым? В чем заключается богатство? В обладании тем, что достаточно для наших нужд. Имеешь ли ты дочь? Нужны деньги для ее устройства. Имеешь ли ты двух? Нужно еще больше денег. Чем больше их число, тем больше требуется денег. Предположим, что у тебя их пятьдесят, как у Даная: нужны были бы большие суммы на приданое стольким дочерям. Но когда у тебя нет детей, а есть множество страстей, способных поглотить сокровища, то как мне назвать богатым тебя, самого чувствующего все свое несчастье?

Гай Юлий Цезарь. Современный бюст

* * *

Бедность гнетет тебя, печаль гложет, а ты утверждаешь, что счастлив и цветешь. Страсти твои мучат тебя, ты проводишь дни и ночи в страданиях. То, чем ты обладаешь, недостаточно для тебя, и ты постоянно трепещешь потерять это. Сознание твоих преступлений волнует тебя; боязнь правосудия и законов повергает тебя в ужас. Куда ты ни взглянешь, твои несправедливые поступки представляются тебе как фурии, пугающие тебя и мешающие дышать. Низкий, безрассудный, злой, не может быть счастлив; но человек достойный, человек мужественный, мудрый не может быть несчастен. Можно ли не хвалить жизнь, отличающуюся нравами и добродетелью; можно ли сказать, что следует бояться, следует бежать от жизни, которую нельзя не хвалить? Между тем, следовало бы, конечно же, бежать от нее, если бы она действительно была несчастна. Таким образом, все, что похвально, должно считаться счастливым, цветущим, достойным наших желаний.

Римлянка. Художник Д.-У. Годвард

* * *

Не количество наших доходов, а наш образ жизни составляет наше богатство. Отсутствие корысти есть обеспеченное достояние; не покупать ничего по капризу равносильно прибыли; быть довольным тем, чем обладаешь, есть величайшее и самое верное богатство.

* * *

Думать, что у человека не может быть лучших желаний, чем желание почестей, власти, народного расположения – значит обнимать пустой призрак и преследовать тень чести. Истинная слава не мимолетная тень: она основана на единодушном одобрении достойных людей и неподкупным голосом хороших судей добродетели. Она почти всегда сопровождает добрые дела, и добродетельные люди не должны отвергать ее. Но ее обманчивая подражательница всегда безрассудная, всегда дерзкая, всегда готовая расточить свое одобрение недостаткам и порокам, поддерживается только одобрением слепой толпы и стремится быть похожею на славу только для того, чтобы исказить ее красоту.

Гай Юлий Цезарь. Античный бюст

* * *

Какую славу могут тебе доставить пустые речи людей? На какую столь завидную славу осмеливаешься ты рассчитывать? Взгляни на землю: заметь, как узки и редки обитаемые ее части. Кажется, что люди занимают несколько точек земного шара; остальное представляет обширные пустыни. Посмотри на разбросанные и разобщенные человеческие жилища; посмотри, сколько на земле стран, от которых ты не можешь ожидать никакой славы. Но остановимся на цивилизованных и известных странах: полагаешь ли ты, что твое имя может перейти через Ганг или проникнуть за Кавказ? Кто услышит о тебе когда-нибудь в еще более отдаленных частях Востока, на крайнем Западе, под палящим солнцем Юга, во льдах полярных областей? Если устранить столько стран, то какое тесное поприще останется для твоей славы! Да и те, которые будут говорить о тебе, сколько времени будут они говорить?

* * *

Даже если бы будущее поколение пожелало передать твою известность своему потомству, то не следует ли ожидать разрушительных потопов, обширных пожаров, которые необходимо должны привести к новым переворотам на нашей земле? Не помешают ли они не только нашей вечной, но даже до некоторой степени продолжительной славе?

Гай Юлий Цезарь и Гней Помпей Великий. Художник Т. ди Бартоло

* * *

Да, наконец, что тебе в том, что родившиеся в будущем люди будут говорить о тебе, когда те, которые родились до тебя, никогда о тебе не говорили? Численность их была не меньшая, а достоинства, несомненно, были больше.

* * *

Знай, что ты не смертен: только твое тело подвержено смерти. Ты не та внешняя форма, которая служит для различения твоего от других; душа составляет человека, а не тот образ, на который можно указать пальцем. Вечный Бог двигает этим смертным миром: нетленная душа заставляет действовать твои хрупкие члены.

* * *

Благодарному народу следует вознаграждать граждан, оказавших государству услуги; твердому и добродетельному человеку не следует раскаиваться в хорошем поступке, даже если бы, как награду за свои добродетели, он видел только приготовления к своей казни.

Традиционный древнеримский костюм. Раскрашенная гравюра

Государственный деятель должен мстить плохим гражданам, удваивая свои заботы об управлении республикой; ложным и вероломным друзьям мстить, лишая их своего доверия, охраняя себя от их сетей; своим завистникам – увеличивая ежедневно свою славу.

* * *

Слишком часто бывают несчастны граждане, оказавшие государству наибольшие услуги. Их прекрасные деяния скоро забываются и их подозревают в самых преступных намерениях.

* * *

Мудрый и добродетельный человек думает гораздо больше о том, чтобы делать добро, чем получать за него вознаграждение. Нет ничего прекраснее, чем избавление отечества от угрожавших ему опасностей. Счастлив, кто за такую великую услугу чествуется своими согражданами! Но нет еще несчастья, когда добро, которое им оказано, превышает их благодарность. Если, однако, дозволено жаждать награды, которую заслуживает добродетель, то первая из всех наград – слава. Она одна утешает нас в краткости жизни, обеспечивая нам память потомков; она одна превращает наше отсутствие в присутствие; она одна дает нам жизнь после смерти; она одна, наконец, возносит людей до небес.

Гай Юлий Цезарь. Античная монета

* * *

Мир составляет счастье народов. И какая разница между ним и рабством? Мир есть спокойное пользование свободой: рабство – худшее из зол. Я не делаю исключения ни для войны, ни даже для смерти.

* * *

Велико могущество совести: оно дает себя одинаково чувствовать, отнимая у невинного всякую боязнь и беспрестанно рисуя воображению виновника заслуженное им наказание.

* * *

Бывают болезни, развращающие чувства и лишающие яства их истинного вкуса: корыстолюбие, злодейство, алчность разрушают вкус к истинной славе.

* * *

Почему порядочные люди выражают почтение к дворянству? Чтобы удержать людей благородного происхождения от поступков, недостойных их предков, а также потому, что мы чтим память великих людей, оказавших услуги государству, и после их смерти.

* * *

Вложите меч в руки ребенка или дряхлого старика, который не в состоянии причинить зло собственными силами: но он сможет пронзить грудь сильного человека, который не побоится приблизиться к нему. Таким же образом, если вы можете предоставить важную общественную должность человеку обессилевшему, изнеженному, слабому, чтобы собственными силами кого-нибудь поразить, вы увидите, как, вооруженный властью, которую вы сами ему дали, подобно смертоносному мечу, он разрушит и низвергнет в пропасть государство.

Символ жизни и смерти. Мозаика. Помпеи

* * *

Жизнь мертвых – в воспоминании живых.

* * *

Все происходящее имеет свои причины в природе. Возможно, что события будут противоречить обычному течению вещей; но противоречие их природе невозможно. Что-нибудь кажется вам новым, чудесным; откройте причину этого явления, если вы можете, если вы не находите ее, будьте все-таки уверены, что не бывает ничего без причины.

* * *

Познание природы должно заставить нас отвергать заблуждение, к которому влечет нас необычайность явления. Таким образом, подземные звуки, отверзающиеся, по-видимому, небеса, скользящие по воздуху звезды, парящие в нем факелы, кровавый или каменный дождь – не испугают нас.

Гай Юлий Цезарь. Античный бюст

* * *

В страхе и в опасности мы более склонны верить в чудеса, и их безнаказанно изобретают.

* * *

Не знаю, почему нельзя сказать ничего столь нелепого, что не было бы уже сказано каким-нибудь философом.

* * *

Чтобы подкрепить пустой предрассудок, приводят мнение народов и царей, будто большинство не ошибается обычно, как будто в деле, подлежащем вашему суду, вы должны собирать голоса толпы.

* * *

Распространенное между всеми народами земли суеверие налагает свое ярмо почти на все умы и овладевает слабостью людей. О, если бы мы могли вырвать его до единого корня! Какую более важную услугу могли бы мы оказать человеческому роду, нам самим?

* * *

Но, устраняя суеверие, не следует забывать, что религия должна всегда оставаться незыблемою. Мудрец уважает священные предметы, составлявшие предмет почитания его предков. Красота мироздания, величественный порядок небесных тел принуждают нас признать бытие вечного и могущественного существа, заставляют узнавать его, удивляться ему. Но если нужно распространять религию, неразрывно связанную с познанием природы, следует также разрушать все виды суеверия: оно давит нас, оно нас беспокоит; куда бы мы ни бежали, оно всегда следует за нами по пятам.

Традиционный древнеримский костюм. Раскрашенная гравюра

* * *

Подкупающий судью силою своего красноречия кажется мне более виновным, чем подкупающий его с помощью денег.

* * *

Не философы, а ловкие и хитрые обманщики утверждают, что человек счастлив, когда может жить сообразно со своими желаниями: это ложно. Преступные желания – верх человеческого несчастья. Менее прискорбно не получить того, чего желаешь, чем достичь того, что преступно желать.

* * *

На земле не может быть найдено происхождение души. В ней нет ничего смешанного, ничего составного, ничего, что могло бы произойти из земли, ничего, что можно было бы подчинить особой форме. Вы в ней не замечаете ничего из природных свойств воды, воздуха или огня. Существует ли в этих элементах что-либо обладающее памятью, умом, мыслью, сохраняющее прошлое, предчувствующее будущее и обнимающее настоящее? Нет; эти качества божественны, они могли быть вложены в человека только божеством. То, что пользуется чувством, волею, жизнью – небесно, божественно и, следовательно, вечно. Можем ли мы понимать богов иначе, как в виде простых существ, свободных, лишенных всякой преходящей примеси, все понимающих, всему сообщающих движение и самопроизвольно проявляющих вечную деятельность?

Гай Юлий Цезарь. Античная статуя

* * *

Вместе с роскошью и богатствами в государстве появляются скупость, высокомерие и ненасытная жадность.

Клятва Катилины. Художник С. Роза

Знаменитые речи Марка Туллия Цицерона

Клятва Катилины. Гравюра

Первая речь против Луция Сергия Катилины

Когда же наконец, Катилина, перестанешь ты злоупотреблять нашим долготерпением? когда прекратится оскорбительная безнаказанность твоих безумных происков? Когда положишь ты предел своей необузданной, надменной отваге? – Палатин охраняется ночной стражей, по городу расставлены караулы, среди граждан царит тревога, друзья отечества озабоченно совещаются, сенат заседает в укрепленном месте, на лице всех окружающих тебя выражение гнева, – а тебе все это ничего не говорит? Ты не замечаешь, что твои замыслы обнаружены, что твой заговор уже раскрыт перед всеми этими сенаторами? Ты все еще считаешь неизвестным кому-либо из нас, что ты делал в прошлую, что в запрошлую ночь, где ты был, кого созывал, какое принял решение?

Что за времена, что за нравы! Все знает сенат, все видит консул; а этот человек еще жив!.. Да и только ли он жив? Нет, он приходит в сенат, участвует в общественном совещании, намечает и указывает своим взглядом тех из нас, кто должен быть убит! А мы тем временем, мы, люди дела, считаем свой долг перед государством исполненным, если нам удалось избегнуть его преступных ударов!

Давно уже, Катилина, следовало по приказанию консула повести тебя на казнь, на тебя направить ту гибель, которой ты угрожаешь нам. Мог же благородный Публий Сципион, верховный понтифик, даже не будучи магистратом, убить Тиберия Гракха, хотя его происки против государства были сравнительно невинны; а мы, консулы, должны переносить Катилину, желающего весь земной шар опустошить кровопролитиями и пожарами? Есть и другие примеры, но на них я, вследствие их давности, ссылаться не решаюсь: мы читаем, что квестор Квинт Фабий предал казни Спурия Кассия за его покушение на свободу Рима, что Гай Сервилий Агала собственноручно убил Спурия Мелия за его попытку произвести государственный переворот. Прошли, да, прошли времена этого живого сознания гражданского долга в нашем государстве, когда люди дела подвергали нечестивых граждан более суровым наказаниям, чем самых ожесточенных врагов: теперь у нас есть сенатское постановление, направленное против тебя, Катилина, очень решительное и грозное, не перестает служить государству своим советом и своей опытностью все наше сословие – мы, мы, консулы, признаюсь в этом открыто, не исполняем своего долга. Раньше было не то. Стоило сенату постановить, чтобы консул Луций Опимий принял меры к ограждению государства от ущерба, – и в тот же день, по подозрению в производстве каких-то смуте, был убит Гай Гракх, сын, внук и потомок славных мужей, погиб со своими детьми консулар Марк Фульвий. Таким же сенатским постановлением государственная безопасность была вверена консулам Гаю Марию и Луцию Валерию: разве смерть трибуна Луция Сатурнина и претора Гая Сервилия, в возмездие за причиненные государству обиды, заставила ждать себя хоть одни сутки? А мы вот уже двадцатый день спокойно смотрим, как притупляется меч властной воли сената! Есть ведь у нас такое сенатское постановление – правда, заключенное, точно в ножны, в писцовые таблички, – на основании которого тебя, Катилина, следовало предать немедленной казни; а между тем ты живешь, и своею жизнью пользуешься не для того, чтобы отказаться от своего дерзкого намерения, а для того, чтобы еще более укрепиться в нем! Я дорожу своею кротостью, сенаторы, дорожу, с другой стороны, и славой человека, не теряющего голову в опасную для государства минуту; но теперь я уже сам себя осуждаю за свое бездействие и малодушие. Лагерь сооружен с враждебной римскому народу целью в самой Италии, в ущельях Этрурии; с каждым днем растет число врагов, а начальника этого лагеря, вождя этих врагов мы видим внутри наших стен, мало того, в самом здании сената, видим, как он ежедневно работает над разгромом государства! будь же уверен, Катилина: если я теперь же прикажу тебя схватить, прикажу тебя предать смерти – мне не столько придется опасаться упрека в жестокости со стороны кого бы то ни было, сколько упрека в чрезмерной медлительности со стороны всех честных граждан.

Смерть Гая Гракха. Фрагмент. Художник Ж.-Б. Топино-Лебрюн

Традиционный древнеримский костюм. Раскрашенная гравюра

Да, я знаю: так мне давно нужно было поступить. И все-таки теперь есть причина, удерживающая меня от этого шага. Ты будешь казнен, но лишь тогда, когда уже нельзя будет найти столь бесчестного, столь жалкого, столь похожего на тебя человека, который не признал бы эту казнь справедливой.

Гай Юлий Цезарь. Художник П.-П. Рубенс

Пока же найдется хоть один человек, достаточно смелый, чтобы защитить тебя, ты будешь жить, будешь жить так, как живешь теперь, отовсюду окруженный крепкими караулами, которые я расставил вокруг тебя, чтобы лишить тебя возможности что-либо предпринять против государства. Мало того: много глаз, много ушей будут – незаметно для тебя – зорко и чутко следить за тобой, как они и делали это до сих пор…

В самом деле, Катилина, на что еще можешь ты возлагать свои надежды, видя, что ни мрак ночи не в состоянии скрыть нечестивые действия твоего заговора, ни стены частного дома – схоронить хотя бы его голос, видя, что всюду врывается свет, что все пробивается наружу? Пора тебе, верь мне, отказаться от своего плана, бросить всякую мысль о резне и поджогах. Все улики налицо; яснее дня для нас картина всех твоих замыслов, и я ничего не имею против того, чтобы теперь же поделиться ею с тобой. Ты помнишь, я в 12-й день до ноябрьских календ сказал в сенате, что в определенный день – а именно в 8-й до тех же календ – поднимет знамя восстания Гай Манлий, твой телохранитель и приспешник в твоих преступных планах; что же, Катилина, ошибся ли я, не только в самом факте, как он ни важен, отвратителен и невероятен, но – что гораздо эффектнее – в сроке его наступления? Затем я же сказал в сенате, что ты днем избиения оптиматов назначил 5-й день до ноябрьских календ, вследствие чего многие из членов знати оставили на этот день Рим не столько ради спасения собственной жизни, сколько в видах противодействия твоим планам. Можешь ли ты отрицать, что ты в этот день, отовсюду окруженный моими караулами и другими доказательствами моей бдительности, не мог даже шевельнуться с враждебной государству целью? а между тем ты говорил, что ввиду ухода остальных ты удовольствуешься избиением тех из нас, которые остались! Затем, когда ты в самые ноябрьские календы предпринял ночное нападение на Пренесте, твердо рассчитывая овладеть этим городом, и наткнулся на охранявшие его гарнизон, сторожевые пикеты и ночные караулы – догадался ли ты, что это были мои люди, отправленные туда по моему распоряжение? Вообще ты ничего не можешь не только исполнить, но даже предпринять, даже задумать, о чем я не получил бы известия, мало того – вполне ясной и осязательной картины. Теперь позволь поделиться с тобой событиями той запрошлой ночи: ты тотчас увидишь, что я с гораздо большею бдительностью охраняю государство, чем ты под него подкапываешься. Итак, я утверждаю, что ты в запрошлую ночь отправился в Косовщики… я буду вполне откровенен: в дом Марка Леки, что туда же сошлось еще немало участников в вашем безрассудном и преступном плане: можешь ты это оспаривать?.. Что же ты молчишь? Скажи, что это неправда; улики у меня есть. Я здесь, в этом самом сенате, вижу кое-кого из твоих тогдашних сообщников… О боги бессмертные! Где мы? в каком городе, в каком государстве живем? Здесь, сенаторы, здесь, среди нас, в этом священнейшем и важнейшем совете вселенной есть люди, помышляющие о нашем поголовном избиении, о гибели города, о гибели всей нашей державы! И я, консул, их вижу, предлагаю им высказать свое мнение о государственных делах, не решаюсь уязвить их даже словом – их, которых давно следовало сразить железом!.. Итак, Катилина, ты был в ту ночь у Леки, разделил Италию по частям, указал, кому куда следует отправиться, наметил тех, кого ты решил оставить в Риме, а равно и тех, кого хотел увести с собой, разделил город, в видах поджога, на участки, подчеркнул свою решимость вскоре также оставить Рим, сказал, что только моя жизнь заставляет тебя несколько отложить свой отъезд. Нашлось двое римских всадников, взявшихся освободить тебя от этой заботы: они обещали в ту самую ночь, незадолго до рассвета, убить меня в моей постели. Не успело разойтись ваше собрание, как я уже обо всем был извещен. Я усилил стражу, оберегавшую мой дом, и тем, которых ты рано утром ко мне прислал с поклоном, велел отказать; были же это те же самые, которых я заранее назвал многим высокопоставленным лицам, предсказывая, что они придут ко мне в это самое время.

Римлянин. Фрагмент античного бюста

Гай Юлий Цезарь. Фрагмент античной статуи

Юпитер. Античный бюст

Теперь, Катилина, продолжай свое дело, оставь, наконец, наш город; ворота открыты – уезжай. Слишком уже стосковался по тебе, своем начальнике, твой Манлиев лагерь. Уведи с собой также и всех своих единомышленников, а если не всех, то как можно больше; очисти город! Ты избавишь меня от тяжелой заботы, если только стены Рима будут между тобой и мной. А среди нас ты уже долее жить не можешь: этого я никоим образом и ни под каким видом не дозволю. Мы и то должны ревностно благодарить бессмертных богов, и прежде всего присутствующего среди нас Юпитера Становителя, древнейшого стража нашего города, что мы столько раз избегли этой столь гнусной, столь жестокой, столь гибельной для государства язвы: нельзя допустить, чтобы его благополучие еще далее подвергалось опасности. Когда я, Катилина, был назначенным консулом, и ты злоумышлял лично против меня – я защищался не государственной силой, а своей частной осмотрительностью. Когда, затем, в последние консульские комиции ты хотел убить на Марсовом поле и меня, консула, и твоих конкурентов – я воспротивился твоим преступным замыслам с помощью той охраны, которую мне предложили мои друзья, не поднимая всенародной тревоги. Вообще, сколько раз ты ни нападал на меня – я собственными силами отражал твое нападение, хотя и сознавал, что моя гибель будет сигналом великих бедствий для государства. Но теперь ты уже открыто угрожаешь всему государству, ты и храмы бессмертных богов, и здания города, и жизнь всех граждан, и всю Италию обрекаешь на гибель и разорение. Вот почему я – так как обстоятельства еще не дозволяют мне прибегнуть к самой простой и в то же время наиболее свойственной моей власти и традиции наших предков мере – хочу пустить в ход другую, с нравственной точки зрения более мягкую, а с точки зрения государственного благополучия более полезную. В самом деле, если я прикажу тебя казнить, то остальная горсть заговорщиков останется в нашем государстве; если же ты, повинуясь моему неоднократному приглашению, уйдешь, то и эта большая и зловредная лужа, заражающая наше государство, – твоя свита – будет выкачана. В чем же дело, Катилина? Ведь я приказываю тебе сделать именно то, что ты уже сам от себя собирался сделать; и ты еще медлишь? Консул приказывает врагу уйти из города. – «Уж не в изгнание ли?» – спрашиваешь ты. – Нет этого я не приказываю; а впрочем, если тебе угодно узнать мое мнение, то – советую.

Гай Юлий Цезарь. Гравюра

Да, советую. Я не вижу ничего привлекательного для тебя в этом городе, где – если не считать твоей шайки бесчестных заговорщиков – все тебя боятся, все тебя ненавидят. Да и может ли быть иначе? Твоя жизнь заклеймена всеми знаками семейного позора, твоя слава забрызгана грязью всевозможных неопрятных проделок. Нет сладострастного зрелища, которым бы ты не осквернил своих глаз, нет преступления, которым бы ты не замарал своих рук, нет разврата, в который бы ты не погрузился всем своим телом; стоило неопытному юноше запутаться в соблазнительных сетях твоей растлевающей дружбы – и ты с кинжалом в руке звал его на путь злодейства, ты нес пред ним факел по тропинке порока. Да что об этом говорить! Не ты ли, очистив смертью прежней жены свой дом для нового брака, завершил это преступление другим, неслыханным злодеянием? Его я называть не буду; пусть оно так и остается схороненным под покровом молчания, чтобы люди не думали, что такая гнусность могла и возникнуть в нашем государстве, и, возникнув, остаться безнаказанной. Равным образом оставляю в стороне и то полное материальное банкротство, которому предстоит обрушиться на тебя в ближайшие иды; перехожу к тем твоим деяниям, которые связаны не с порочностью и бесславием твоей частной жизни, не с затруднительностью и позорностью твоего имущественного положения, а с высшими интересами государства, с жизнью и благополучием каждого из нас.

Традиционный древнеримский костюм. Раскрашенная гравюра

Можешь ли ты, Катилина, с удовольствием смотреть на один и тот же свет дня, дышать одним воздухом с этими сенаторами, которые – как тебе известно – все знают, что ты с кинжалом в руке стоял на комиции накануне январских календ в консульство Лепида и Тулла, что ты навербовал шайку с целью убить консулов и руководителей государства, что исполнению твоего безумного злодеяния воспрепятствовало не раскаяние, не робость с твоей стороны, а только счастье римского народа? Но оставим это дело, благо ты сам его затмил позднейшими, многочисленными и явными злодействами; сколько раз ты пытался убить меня в мою бытность и назначенным, и действительным консулом! сколько раз я от твоих ударов, направленных, казалось, с неизбежной меткостью, спасался – можно сказать, ловким поворотом, чуть заметным движением тела! Ничего ты не исполнил, ничего не достиг – а все-таки не можешь отказаться от своих замыслов и поползновений.

Гней Помпей Великий. Фрагмент античного бюста

Сколько раз у тебя вырывали из рук твой кинжал, сколько раз он, благодаря случайности, сам из них выскользал и падал; и тем не менее ты все еще не можешь без него обойтись. Уж не знаю, каким таинственным обрядом, каким обетом ты его освятил, что считаешь необходимым вонзить его именно в грудь консула!

А в настоящее время – какова твоя жизнь? Ты видишь, я хочу говорить с тобою таким тоном, точно мною руководит не справедливое чувство гнева, а незаслуженное тобой милосердие. Ты только что явился в сенат; приветствовал ли тебя кто-нибудь из этого столь людного собрания, из стольких твоих друзей и близких? Никто такого обращения с сенатором не запомнит; и ты все еще ждешь оскорбительного слова, ты, раздавленный этим грозным молчаливым приговором? Но это не все: не успел ты войти, как эти скамейки опустели; не успел ты сесть, как все консулары – столько раз намеченные тобой для убийства! – оставили пустым и безлюдным тот конец залы, где ты сидел; как думаешь ты отнестись к этой встрече? Боже! да ведь если бы мои рабы смотрели на меня с таким отвращением, с каким на тебя смотрят все твои сограждане, – я предпочел бы покинуть свой дом; а ты не считаешь нужным оставить город? Если бы я даже безвинно стал предметом такого ужасного подозрения, такой тяжкой ненависти своих сограждан, я предпочел бы лишить себя возможности их видеть, чем чувствовать на себе их неприязненные взоры; а ты, признавая, под гнетом твоей отягченной преступлениями совести, справедливой и с давних уже пор заслуженной эту всеобщую ненависть, не решаешься отказаться от вида и общества тех, глаза и чувства которых ты оскорбляешь своим присутствием? А ведь я думаю, если бы твои родители относились к тебе с непримиримой ненавистью и недоверием, ты бы удалился куда-нибудь, чтобы уйти с их глаз долой; теперь же наша общая родительница – отчизна – ненавидит тебя и не доверяет тебе, убежденная, что уже с давних пор ее убийство составляет единственный предмет твоих помыслов, – и ты не хочешь преклониться перед ее волей, смириться перед ее приговором, уступить ее силе? Она, Катилина, молчит, но в ее молчании ты должен прочесть следующие, обращенные к тебе, мысли и слова: «Вот уже несколько лет как ни одно преступление не было совершено помимо тебя, ни одно позорное событие не обошлось без тебя; тебе одному сходили беспрепятственно и безнаказанно и избиения стольких граждан, и притеснения и грабежи союзников; ты проявлял свою силу не только в издевательстве над законом и судом, но и в их попрании и низвержении. Все прежнее, как оно ни было невыносимо, я по мере своих сил выносила; но теперешнее положение, когда я вся дрожу из-за тебя одного, когда при каждом шорохе люди испуганно называют Катилину, когда все возможные против меня козни сосредоточены в твоем преступном замысле – мне невмоготу; уйди же, освободи меня от этого страха – если он основателен, чтобы мне не погибнуть, если же нет, то хотя для того, чтобы мне, наконец, свободнее вздохнуть». Если бы, повторяю, отчизна обратилась к тебе с этими словами – ты не счел бы нужным уважить ее волю, даже лишенную возможности опереться на силу? А как ты думаешь: подлинно ли она этой возможности лишена? Ты сам предложил подвергнуть тебя добровольному аресту, сам – ввиду тяготеющего над тобой подозрения – проявил желание поселиться у Мания Лепида; получив отказ от него, ты осмелился даже прийти ко мне и предложил мне содержать тебя под стражей в своем доме. Когда же и я тебе ответил, что никоим образом не могу безопасно пребывать в одном и том же доме с тобой, я, считающий величайшей опасностью для себя то, что нас с тобой окружает одна и та же городская стена, – ты обратился к претору Метеллу. Будучи отвергнут и им, ты переехал к твоему товарищу, почтенному Квинту Метеллу; он, дескать, сумеет и с достаточной бдительностью уследить за тобой, и с достаточной осторожностью предупредить твои замыслы, и с достаточной энергией их обуздать. Но как же ты думаешь, далеко ли ушел от тюрьмы и каков тот, кто сам счел себя достойным ареста?

Римлянин. Фрагмент античного бюста

Гней Помпей Великий. Фрагмент античного бюста

Римлянин с бюстами предков. Фрагмент античной статуи

Вот каковы твои дела, Катилина; и ты все еще не решаешься – если у тебя не хватает духу покончить с собой – уйти куда-нибудь в дальние края, провести в скитаниях и одиночестве эту свою жизнь, которую ты спас, но для которой ста казней было бы мало?

(Голос Катилины: «Доложи!»)

«Доложи сенату», – говоришь ты; вот, значит, чего ты требуешь, давая этим понять, что если это сословие принудит тебя к изгнанию, то ты готовь ему повиноваться. Нет; докладывать я не стану – это было бы несогласно с моими принципами, но все-таки я заставлю тебя догадаться, как сенаторы настроены к тебе.

(После паузы, громовым голосом.)

Уйди из города, Катилина, освободи государство от страха! Отправляйся – если тебе нужно это слово – в изгнание!

(Новая пауза. Сенат безмолвствует.)

Марк Порций Катон Младший. Фрагмент античной статуи

Что же ты скажешь, Катилина? Ты чувствуешь, ты замечаешь их молчание? Они согласны, они безмолвствуют. На что же тебе сила их речи, когда смысл их молчания и без того уже ясен? А попробуй я сказать то же самое вот хотя бы этому благородному юноше, Публию Сестию, или доблестному Марку Марцеллу – то сенат в этом же храме, с полным правом, на меня, консула, поднял бы руку. Относительно же тебя, Катилина, они своим спокойствием подтверждают мой приговор, своим невмешательством высказывают осуждение, своим молчанием взывают о каре. И не они только так о тебе судят – они, мнением которых ты так трогательно дорожишь, продавая за бесценок их жизнь, – также думают и те римские всадники, почтенные и прекрасные люди, и прочие доблестные граждане, обступившие сенат; ты сам немного раньше мог убедиться в численности их сборища, мог уразуметь их настроение, мог слышать их голоса. Теперь мне вот уже сколько времени едва удается удержать их от вооруженной расправы с тобой; но согласись ты оставить этот обреченный тобою на опустошение город – и я легко склоню их устроить тебе почетные проводы до самых ворот.

Впрочем – к чему мои слова? Мне ли надеяться, чтобы что-либо сломило твою отвагу, чтобы ты когда-либо исправился, чтобы ты решился бежать, чтобы ты наказал себя изгнанием? Конечно, я желал бы, чтоб бессмертные боги внушили тебе эту мысль… хотя и предвижу ту грозу недовольства, которая нависнет надо мной, если ты под давлением моей речи отправишься в изгнание, – нависнет не теперь, когда воспоминание о твоих злодеяниях еще свежо, а со временем; но я ее не боюсь, лишь бы она была моим частным злоключением и не повлекла за собой опасности для государства. Но от тебя, разумеется, нельзя требовать, чтобы ты содрогнулся при мысли о своей порочности, чтобы ты убоялся законного возмездия, чтобы ты сделал шаг назад ради тревожного положения государства. Ты ведь, Катилина, никогда не принадлежал к тем, которых стыд может удержать от гнусности, страх – от опасности, разум – от безрассудства. Итак – последуй моему неоднократному приглашению, уйди; если ты при этом желаешь поднять бурю недовольства против меня, твоего врага (как ты постоянно твердишь), то отправляйся прямо в изгнание – смогу ли я устоять против толков людей, если ты так поступишь? смогу ли я вынести тяжесть недовольства, если ты по приказанию консула отправишься в изгнание? Если же ты предпочитаешь наградить меня славой и всеобщей благодарностью, то захвати с собою свою ненавистную шайку преступников и отправляйтесь вместе к Манлию; собери вокруг себя всех отверженных, отделись от добрых, пойди войной на отечество, порадуй свою душу нечестивым мятежом; пусть все видят, что мои слова были для тебя не изгнанием в чужбину, а приглашением в среду твоих же товарищей… Да какое там приглашение! Разве я не знаю, что ты и без того уже отправил вперед своих людей, приказал им, чтобы они, вооруженные, дожидались тебя у Аврелиева рынка? что ты уже условился с Манлием относительно дня решительного удара? что ты даже того самого своего серебряного орла уже выслал вперед – на погибель, надеюсь, тебе самому и всем твоим – того орла, которому ты построил капище в своем доме? Тебе ли долее жить без него, без него, которому ты молился, отправляясь на резню, от чьего жертвенника ты так часто направлял на граждан свою нечестивую, кровожадную десницу? Нет, ты уйдешь; уйдешь, наконец, туда, куда уже давно тебя манит твоя необузданная, безумная страсть. Для тебя, ведь, война с отечеством – не горе, а какое-то странное, непонятное для нас удовольствие; таково то безумие, для которого тебя родила природа, воспитала твоя воля, сохранила судьба. Никогда не видел ты ничего привлекательного не только в мире, но даже и в сколько-нибудь честной войне. Ты составил себе шайку безумцев, набрав ее из пропащих людей, покинутых не только счастьем, но даже надеждой; воображаю твое удовольствие, твою радость, твой восторг, когда ты в этой столь многочисленной дружине твоих приверженцев не услышишь и не увидишь ни одного порядочного человека! Ведь это-то и есть та жизнь, ради которой тобой перенесены все твои так называемые труды – продолжительное лежание на земле, не ради шашней только, но и ради убийства, – усердное бодрствование, опасное не только для сна супругов, но и для добра благодушных богачей. Открылась возможность применить к делу твою пресловутую выносливость к голоду, стуже, отсутствию всех предметов необходимости – а что все это тебе предстоит, в этом ты не замедлишь убедиться. Вот чего я добился, устраняя тебя от консулата, не консулом будешь ты терзать республику, а лишь изгнанником злоумышлять против нее, и этот самый нечестиво задуманный тобою удар будет носить имя разбойничьего набега, а не войны.

Традиционный древнеримский костюм. Раскрашенная гравюра

Марк Порций Катон Младший. Фрагмент античной статуи

Римлянка. Фрагмент античного бюста

Но пора мне, сенаторы, и со своей стороны оправдаться и извиниться перед нашей отчизной ввиду следующей ее жалобы, которую трудно не признать справедливой; вас я прошу, чтобы вы внимательно выслушали мои слова и тщательно запечатлели их в своем уме и сердце. В самом деле, если бы наша отчизна, которая для меня много дороже моей собственной жизни, если бы вся Италия, если бы вся наша держава обратилась ко мне со словами: «Что ты делаешь, Марк Туллий? Ты убедился, что он мой враг, ты предвидишь, что он начальник, угрожающий мне войной, ты понимаешь, что стан врагов ждет его как своего главу – и тем не менее ты дозволяешь ему уйти, ему, зачинщику преступления, вдохновителю заговоров, мутителю рабов и бессовестных граждан, и этим даешь людям право подумать, что ты не столько его выслал из города, сколько наслал на город? Как же ты не велишь его отправить в тюрьму, вести на казнь, не заставишь его позорно сложить голову на плахе? Что же служит тебе помехой? Обычай предков? Сколько раз даже частные люди в нашем государстве наказывали смертью граждан-злодеев! Или законы, изданные относительно казни римских граждан? Никогда у нас правом граждан не пользовались государственные изменники. Или ты боишься оговора со стороны потомства? Хорошую же благодарность воздаешь ты римскому народу за то, что он, зная тебя только по твоим собственным делам и безо всякого поручительства за тебя твоих предков, так быстро возвел тебя по всем ступеням почестей до самой вершины власти, ты, ставящий теперь боязнь перед оговором или какой бы там ни было опасностью выше благоденствия твоих сограждан! Но уж если бояться оговора – лучше пусть тебя винят за строгость и энергию, чем за вялость и робость. Как ты думаешь, когда Италию будет опустошать война, в городах будут грабить, здания будут пылать – не будешь ли и ты поглощен пламенем всеобщего негодования, которое тогда поднимется против тебя?» – я дал бы следующий краткий ответ и на священную для меня речь нашей отчизны и на запрос тех людей, которые разделяют высказанные взгляды. Если бы я считал казнь Катилины лучшим исходом из затруднения – я не даровал бы этому разбойнику долее ни одного часа жизни; не мог же я, в самом деле, опасаться, как бы убиение этого злодея не обесславило меня в глазах потомства, когда я вижу, что великие и славные мужи не запятнали своей чести кровью Сатурнина, Гракхов, Флакка и некоторых других, живших раньше, но даже возвеличили себя ею. Да и если бы мне угрожал такого рода оговор – я всегда был настолько самостоятелен в своих суждениях, что счел бы заслуженный доблестью оговор честью для себя, а не бесславием. Нет, но вот в чем дело. Есть в нашем сословии люди, или в самом деле не видящие угрожающей нам беды, или притворяющиеся, что не видят ее, они-то вскормили самонадеянность Катилины своими мягкими предложениями, они дали окрепнуть нарождающемуся заговору тем, что отказывались признать его существование. Так вот, вторя им, люди не только злонамеренные, но и просто неопытные, заклеймили бы мою строгость против Каталины именем жестокого, царского произвола. Теперь ясно, что если этот человек исполнит свое намерение и отправится в Манлиев лагерь, то самые недалекие люди убедятся в наличности заговора, самые злонамеренные его признают.

Марк Антоний. Античная монета

Римлянин. Фрагмент античного бюста

Далее: я прекрасно понимаю, что со смертью одного этого человека болезнь государства будет лишь на время облегчена, а не окончательно исцелена; напротив, если он и сам уйдет, и всех своих единомышленников с собой уберет, и приобщит к своей дружине, отовсюду набрав их, всех потерпевших крушение в гражданской жизни, то не только этот назревший нарыв нашего государственного тела лопнет и исчезнет навсегда, но исчезнут также и зародыши и семена всех болезней. Имейте в виду, сенаторы, что мы уже с давних пор окружены опасностями и кознями этого заговора, и что лишь момент зрелости для этого давнишнего, дерзкого, преступного и сумасбродного плана наступил волею судеб в наш консулате. Если поэтому Катилина один из всей этой шайки погибнет, то мы, быть может, на время почувствуем облегчение от забот и страха, сама же опасность останется, и язва лишь глубже въестся в жилы и внутренности государства. Как тяжко больные, томимые лихорадочным жаром, нередко после глотка холодной воды чувствуют на первых порах некоторое облегчение, но затем еще тяжелее и сильнее страдают, так и эта государственная болезнь будет лишь облегчена с его смертью, но затем вернется с удвоенной силой, если остальные останутся живы.

Марк Антоний. Античная камея

Пусть же все злонамеренные удалятся, отделят себя от добрых, соберутся в одно место: пусть они, как я уже несколько раз сказал, оставят городскую стену между собой и нами. Пусть они перестанут строить козни против консула в его же доме, окружать трибунал городского претора, осаждать с мечами в руках курию, запасаться стрелами-брандерами и факелами для поджога города; пусть, наконец, политические убеждения каждого будут у него написаны на челе. Тогда я обещаю вам, сенаторы, что, благодаря нашей консульской бдительности, обаянию вашего сословия, энергии римских всадников и согласию всех честных граждан, с уходом Катилины все его козни будут обнаружены, освещены, подавлены и наказаны.

Юпитер. Античная камея

С этим-то напутствием, Катилина, я отправляю тебя в нечестивый и богомерзкий поход, на благо нашему государству, на беду и погибель тебе и соучастникам твоих преступных и изменнических деяний. А ты, Юпитер, посвященный некогда Ромулом при тех же знаках благодати, как и этот город, ты, которого мы справедливо называем Становителем нашей родины и ее державы, ты охранишь от него и его сообщников твои храмы и храмы других богов, здания и стены города, жизнь и имущество граждан; а недругов всех честных людей, врагов отчизны, опустошителей Италии, объединившихся в злодейском союзе и нечестивом сообществе, ты обречешь – живых и мертвых – на вечные муки.

Марк Антоний. Фрагмент античного бюста

Вторая речь против Луция Сергия Катилины

Наконец-то, квириты, удалось мне Луция Катилину – как ни неистовствовал он в своей бешеной отваге, как ни дышал злобой, как ни стремился погубить свое отечество своими нечестивыми деяниями, как ни угрожал вам и нашему городу мечом и огнем, наконец-то, повторяю, удалось мне его… уж не знаю, сказать ли «изгнать», или «выпустить», или «почтить напутственной речью при его добровольном уходе». Он ушел, удалился, умчался, исчез; не будет уже более этот изверг внутри наших стен мечтать о их разрушении. Это значит, что мы хоть одного этого вождя междоусобной войны, несомненно, победили; мы не будем чувствовать его кинжала в своей груди, не будем вздрагивать, находясь на Марсовом поле, на форуме, в курии, да и в покоях наших домов. Но это не все: изгоняя его из города, мы выбили его из его позиции; теперь мы открыто и беспрепятственно будем вести с врагом самую обыкновенную войну. Да, мы, несомненно, погубили этого человека и на голову разбили его, превращая его тайные козни в явный мятеж. А как вы думаете, какую скорбь, какое отчаяние чувствует он при мысли, что он, вопреки своему желанию, уносит свой меч не обагренный в нашей крови, что он-то уходит, а мы живы, что мы вырвали ему оружие из рук, что он оставляет своих сограждан невредимыми, свою родину неразрушенной? Да, он лежит во прахе, квириты, и что хуже – он чувствует свое поражение, свою немощь; и часто, будьте уверены, озирается он на наш город, горюя, что у него исторгнули из пасти его добычу; за то же и город, полагаю я, чувствует радостное облегчение, что ему удалось изрыгнуть эту мерзость и выбросить ее за ворота.

Традиционный древнеримский костюм. Раскрашенная гравюра

На случай, однако, если бы среди вас нашлись недовольные (каковы бы, в сущности, должны были быть все), которые стали бы меня упрекать за то самое, что я вам с такой радостью и гордостью возвестил) за то, что я выпустил столь лютого врага, вместо того, чтобы его схватить, – вот им мой ответ. Не я в этом виноват, квириты, – виновата обстановка дела. Конечно, нет такой смерти, нет такой страшной кары, которой бы Катилина давно уже не заслужил; его казни требовали от меня и заветы предков, и строгость данной мне власти, и само государство – но как вы думаете, мало ли было таких, которые не придавали веры моим сообщениям? мало ли таких, которые даже защищали обвиняемого? И все-таки, если бы я мог думать, что с устранением Катилины будет устранена вся опасность, вам угрожавшая, я бы давно его сделал безвредным, хотя бы мне для того пришлось рисковать не только своей популярностью, но и своей жизнью. Но я видел, что, при вашем тогдашнем незнакомстве с делом, я, предав Катилину заслуженной казни, под гнетом всеобщего негодования окажусь не в силах дать надлежащий отпор его сообщника, и оттого-то я и направил дело так, чтобы показать вам воочию вашего врага и тогда только дать вам возможность открыто с ними сразиться.

Марк Антоний. Фрагмент античного бюста

А как я боюсь, квириты, этого врага, раз он вне города – это вы можете заключить из того, что меня огорчает именно малочисленность сопровождавшей его при его уходе свиты. Я надеялся, что он уведет с собой все свои силы; а теперь вышло что же! Он увел с собою Тонгилия, который был еще с малолетства его любимцем, увел Публиция и Минуция, трактирные долги которых не угрожали государству никакими смутами; зато каких героев он оставил! с какими долгами, с какими связями, с какими блестящими именами! Словом, к тому его войску я – при наличности галликанских легионов и набранных Квинтом Метеллом в Пиценской и Галльской областях сил, а также и набираемых мною ежедневно отрядов, – отношусь с совершенным презрением; состоит оно ведь из состарившихся уже головорезов, избаловавшихся поселян, обанкротившихся помещиков, да из горожан, бежавших под его знамена от своих кредиторов; эти люди сложат оружие при виде – не только рядов нашего войска, но и эдикта городского претора. Нет, я бы предпочел, чтоб он увел отсюда в качестве своих солдат тех, что теперь рыщут по форуму, теснятся у дверей курии, да и в сенат приходят, этих щеголей, лоснящихся от благовоний, блещущих пурпуровыми тканями; если они так и останутся здесь, то помните, что для нас его дезертиры окажутся страшнее его воинов. Они тем опаснее, что даже сознание моего знакомства с их мыслями не заставляет их образумиться. Я ведь знаю, кому из них досталась Апулия, кто назначен в Этрурию, кто в Пиценскую, кто в Галльскую область, кто взялся тайно руководить резней и поджогами в самом городе; они чувствуют, что я посвящен во все постановления той их ночи: я их обнаружил вчера в сенате, сам Катилина смутился и бежал – а они-то чего ждут? Жестоко заблуждаются они, если думаете, что та кротость, которую я обнаруживал до сих пор, будет вечной! Действительно, мое ожидание сбылось: вы все воочию убедились в существовании направленного против государства заговора, кроме разве тех, которые подражателей Катилины не считают его единомышленниками. Теперь время кротости прошло: само дело требует строгих мер. Одну только льготу я еще могу им оказать: я дозволю им уйти и удалиться, чтобы бедному Катилине не пришлось изнывать от тоски по ним. Могу им указать даже путь: он отправился по Аврелиевой дороге, прибавив шагу, они к вечеру могут его догнать.

Римлянка. Фрагмент античного бюста

О, как счастливо будет государство, когда оно освободится от этих подонков городского общества! ведь даже теперь, когда оно отбросило одного Катилину, оно кажется мне облегченным и поправившимся. Да и то сказать: никому не придумать такого порока, такого преступления, о котором бы он не помышлял. Нет во всей Италии ни отравителя, ни головореза, ни разбойника, ни кинжальщика, ни убийцы, ни подделывателя завещаний, ни обманщика, ни пропойцы, ни мота, ни расточителя, ни порочной женщины, ни развратителя молодежи, ни обольщенного и загубленного, который бы не называл Катилины в числе своих самых коротких друзей; не было за последние годы убийства, которое бы обошлось без него, не было развратного деяния, душой которого не был бы он. Да и кто может похвалиться таким умением совращать юношей, каким обладал он? Иных он сам любил преступной любовью, другим постыдно потворствовал в их любви, третьим сулил удовлетворение их сладострастья, четвертым – смерть их родителей, притом не только как вдохновитель, но и как помощник. Да и теперь, посмотрите, с какой быстротой он набрал это несметное множество негодяев, сзывая их не только из города, но и из деревень. Где только были погрязшие в долгах люди, не только в Риме, но и в последнем уголке Италии – всех завербовал он в свой небывало преступный союз. Обратите затем внимание на замечательную разносторонность его наклонностей применительно к различными обстоятельствам жизни. Нет в гладиаторских казармах мало-мальски склонных к убийствам молодцов, которые не признавались бы в близком знакомстве с Катилиной; нет, с другой стороны, и на сцене мало-мальски легкомысленного и бесшабашного актера, который не называл бы себя едва ли не товарищем того же Катилины. Будучи человеком, вполне сжившимся с атмосферою разврата и преступления, он в то же время, в рассказах своих единомышленников, изображается стойким в перенесении холода, голода, жажды и бессонных ночей; видно, он в пороках и злодеяниях тратил те силы, которые нам даны как подспорье деятельности, как орудие доблести.

Марк Антоний. Фрагмент античного бюста

Традиционный древнеримский костюм. Раскрашенная гравюра

Таков он сам; представьте себе теперь, что за ним последуют его друзья, вся эта позорная артель беспутных негодяев – как рады будем мы, как счастливо будет государство, какой славой покроется мой консулат! Вожделения этих людей уже превысили всякую меру, их дерзкая отвага вышла из пределов допустимого и выносимого; все их помыслы направлены на резню, на поджоги, на грабежи; свое имущество они растратили, свою недвижимость заложили; денег у них уже давно нет, теперь не стало и кредита, но их страсти остались такими же, какими были в их счастливые дни. И все же, если бы они за вином и игральным столом думали лишь о кутеже и разврате, мы сочли бы их людьми пропащими, но сносными; но можно ли допустить, чтобы бездельники злоумышляли против честных тружеников, вздорные болтуны против рассудительных, пьяницы против трезвых, сонные против бодрствующих? И это они, лежа на пиршествах в объятиях бесстыдниц, отягченные пищей и вином, увенчанные цветами, намащенные благовониями, истощенные сладострастием, изрыгают речи о резне честных граждан и о поджоге города! Но я уверен, что гибель уже висит над их головою, что заслуженная их бесчестностью, негодностью, преступностью и распущенностью кара уже подошла или, по крайней мере, близится к ним; и если мой консулат, за невозможностью для них исцеления, уничтожит их, то он не на некоторое время, а на много веков продлит жизнь нашему государству. В самом деле, нет более народа, который был бы нам страшен; нет царя, который мог бы вести войну с Римом; все внешние невзгоды устранены и на суше, и на море доблестью одного человека, осталась лишь домашняя война; внутри города расположена засада, внутри города угрожает опасность, внутри города – враги; с развратом, с безумием, с преступностью предстоит нам война. В этой войне я, квириты, берусь быть вашим вождем; я иду навстречу вражде пропащих людей; поддающихся излечению я всеми средствами постараюсь излечить, но осужденному на отсечение члену не дозволю долее распространять заразу в государственном теле; пусть же они или удалятся, или ведут себя смирно, или, если они решили сохранить и прежнее местожительство и прежний образ мыслей, ждут заслуженной кары.

Август Октавиан. Античная статуя

Римлянка. Фрагмент античной статуи

Есть, однако, квириты, люди, утверждающие, что моим приказом Катилина отправлен в изгнание; этих людей я, если бы мое слово могло иметь подобное действие, самих отправил бы в изгнание за эти их речи. Катилина, изволите ли видеть, человек робкий, не в меру скромный, не мог противиться голосу консула; как только ему было приказано отправляться в изгнание – он повиновался и пошел. Да что вы рассказываете! Вчера, квириты, когда меня едва не убили в моем доме, я созвал сенат в храм Юпитера Становителя, все дело изложил сенаторам. Туда же пришел Катилина; и что же? кто из сенаторов с ним заговорил? кто ему поклонился? никто: все смотрели на него уже не как на пропащего гражданина, а как на лютого врага! Мало того: почтеннейшие сенаторы покинули ту часть скамей, к которой он подошел, оставляя ее пустой и безлюдной. Тут я – я, тот неотразимый консул, одним звуком своей речи отправляющий граждан в изгнание, – спросил Катилину, был ли он на той ночной сходке у Марка Порция Леки или нет. Когда этот обыкновенно столь дерзкий человек, подавленный своей дурной совестью, ответил мне на первых порах молчанием, я раскрыл остальное: я рассказал ему, что он делал в ту ночь, что он решил предпринять в следующую, каков во всех частностях его военный план. Он стал отнекиваться, путаться; тогда я спросил его, почему он медлит отправиться в тот давно уже им облюбованный лагерь, куда он уже выслал вперед и оружие, и секиры, и метательные орудия, и трубы, и военные знамена, и даже того серебряного орла, которому он устроил капище в своем доме. И про меня говорят, что я отправил его в изгнание, – его, о котором я знал, что он уже вступил на путь мятежа! Очень вероятно, не правда ли, что тот центурион Манлий, который расположился лагерем в Фезуланском округе, объявил войну римскому народу от своего имени, что тот его стан не Катилины дожидается, как своего вождя, что он сам, будучи изгнан, отправится изгнанником не туда, а… как они говорят, в Массилию!

Август Октавиан. Античная камея

О, какими тяжелыми условиями обставлено не толь ко управление государством, но и охранение его! Если теперь Луций Катилина, отовсюду окруженный и обессиленный мерами, стоившими мне столько умственного напряжения, столько трудов, столько риска, если он внезапно упадет духом, откажется от своего плана, оставит товарищей, забудет о своих воинственных замыслах и с пути преступления и мятежа свернет на дорогу изгнания и бегства, никто из этих людей не скажет, что я сорвал с него доспехи его дерзости, что моя бдительность смутила и поразила его, что я разрушил его надежды и сокрушил его натиск, нет: скажут, что он – невинный человек, без суда и следствия отправленный в изгнание насилием и угрозами консула! Найдутся люди, которые его, в случае такого поступка, сочтут не вероломным, а несчастным, а меня – не осмотрительным консулом, а жестоким тираном! Что ж, я охотно, квириты, вынесу грозу этого лживого и жестокого оговора, лишь бы мне вас спасти от опасностей той страшной, нечестивой войны. Пусть себе говорят, что изгнал его я, – лишь бы он действительно отправился в изгнание. Но будьте покойны – он не отправится. Никогда не решусь я, во избежание оговора, молить бессмертных богов, чтобы они дали вам услышать весть о том, что Луций Катилина ведет войско на вас, что он во всеоружии орудует против вас, но не пройдет и трех дней, и вы ее услышите. И я гораздо более боюсь, со временем, упрека в том, что я его выпустил, чем в том, что я его изгнал; но раз есть люди, называющие его изгнанником, когда он только бежал, что стали бы они говорить, если бы он был казнен? Впрочем, эти самые люди, твердящие, что Катилина отправляется в Массилию, они не столько об этом скорбят, сколько беспокоятся; нет среди них столь сердобольного человека, который бы не предпочел видеть его с Манлием, чем в Массилии. Что же касается его самого, то хотя бы он и раньше никогда не помышлял о том, что он теперь делает, все же он предпочел бы дать себя убить в рядах мятежников, чем жить изгнанником. Ныне же, когда он ни в чем не обманулся, кроме разве в том, что ему пришлось оставить Рим, не лишив меня жизни, мы, право, должны скорее желать, чтобы он отправился в изгнание, чем скорбеть об этом.

Жрица. Фрагмент античной статуи

Римлянин. Фрагмент античного бюста

Но я напрасно так долго распространяюсь об этом одном враге, враге открытом, которого я к тому же – так как, согласно моему всегдашнему желанию, нас разделяет стена – далее и не боюсь; важнее поговорить о тех лицемерах, которые остаются в Риме и вращаются среди нас. Их я желал бы, если только это возможно, не наказать, а вылечить для их же пользы и примирить с государством; да я и не вижу, почему бы это было невозможным, если только они пожелают меня выслушать. Поэтому я хочу изложить вам, квириты, из каких категорий людей состоят эти их силы; а затем предложу отдельным категориям средства к исцелению, поскольку ими располагает мой разум и моя речь.

Первая группа состоит из людей с большими долгами, но с еще большим имуществом, из любви к которому они никак не решаются расплатиться со своими кредиторами. Они с виду, как люди зажиточные, принадлежат к хорошему обществу, но намерения и принципы у них самые неприличные. Как! вы изобилуете землями, домами, серебром, челядью, всякого рода добром, вы – богачи, и не решаетесь урезать часть вашего состояния, чтобы этим увеличить ваш кредит? Чего же вы ждете? Войны? Вот как! вы думаете, стало быть, что она, опустошая всю Италию, оставит неприкосновенными ваши имения? Или закона об облегчении долговых обязательств? Напрасно вы ждете такого закона от Катилины; облегчить ваши долговые обязательства намерен я, но не иначе как после продажи части вашего имущества; для вас, богачей, это единственное средство спасения, и если вы бы пожелали воспользоваться им раньше и не пытались бы доходами с ваших имений бороться с нарастающими процентами – более безрассудной тактики и придумать нельзя – вы были бы и более зажиточными, и более порядочными гражданами. Впрочем, этих людей я ничуть не боюсь: они или откажутся от своих намерений, или, упорствуя, будут угрожать государству только своими пожеланиями, а не оружием.

Октавия. Фрагмент античного бюста

Второй класс – люди кругом задолжалые, но жаждущие власти и силы и воображающие, что им при общем расстройстве государства удастся получить те почести, которые они в спокойные времена считают недостижимыми. Им лучше всего дать тот совет, который, впрочем, относится также и ко всем остальным – чтобы они раз и навсегда простились со своими надеждами. Ведь, прежде всего, я сам неусыпно, деятельно и заботливо охраняю государство; затем – все честные граждане воодушевлены мужеством и сплочены согласием; далее – в нашем распоряжении значительные военные силы; наконец – сами бессмертные боги подадут помощь нашему непобедимому народу, нашей славной державе, нашему прекрасному городу против столь преступного покушения. Но если бы даже они и достигли предмета своих безумных желаний, неужели они думают, что они на развалинах города, среди луж крови его граждан – ведь вот что сулит Риму их нечестивая и безбожная душа – будут консулами или диктаторами или даже царями? Неужели они не сознают, что они, едва только достигнув высшей власти, предмета их вожделений, будут вынуждены уступить ее какому-нибудь беглому рабу или гладиатору?

Август Октавиан. Античная монета

Третья категория состоит из людей уже пожилых, но постоянными упражнениями сохранивших силы своей молодости; к ним принадлежит и тот Манлий, которого ныне сменяет Катилина. Это – колонисты, которых наделил землей Сулла. Вообще, конечно, эти колонисты – люди дельные и хорошие, но есть между ними и такие, которые, очутившись нежданно и негаданно владельцами состояний, стали вести слишком уже широкую и роскошную жизнь; и вот, в то время, как они строят себе хоромы, точно богачи какие, украшают свои усадьбы, заводят многочисленную челядь, дают великолепные пиры, – долги так их опутали, что им уже нужно вызвать из преисподней Суллу, чтобы спасти свои дела. Они же, со своей стороны, соблазнили некоторых крестьян, людей маленьких и неимущих, той же надеждой – поживиться разбоем, как в былые времена. Для меня те и другие – те же хищники и грабители, и вот им мой совет: пусть они образумятся и перестанут мечтать о проскрипциях и диктатурах; те времена столько горя принесли государству, что теперь нет уже не только человека, но даже смиренной овечки, которая допустила бы их повторение.

Музыкант. Мозаика. Помпеи

Четвертый разряд обнимает самую разношерстную и разнокалиберную, а потому и беспокойную толпу. Его члены давно уже погрязли в омуте бедствий и никак не могут вынырнуть из него; отчасти вследствие своей собственной лени, отчасти вследствие неудачного ведения дел, отчасти же и вследствие жизни не по средствам – они обременены старинными долгами. Теперь их одолели вызовы в суд, исполнительные листы, описи их имущества – и вот они, говорят, целыми толпами оставили и город, и деревни и бежали в стан мятежников; но я не думаю, чтобы они были также опасны для своих врагов, как для своих кредиторов. Пусть эти люди как можно скорее падут, если они не могут стоять, но падут так, чтобы не только государство, но даже ближайшие соседи не заметили их падения. Я не понимаю, почему они, не умея жить честно, желают погибнуть непременно с позором; не понимаю также, почему они считают меньшим горем для себя погибнуть гурьбой, чем если бы им пришлось погибать поодиночке.

К пятой группе я причисляю отцеубийц, кинжальщиков – словом, всех преступников. Их я от Катилины не отзываю; они не захотят оставить его, да и лучше для нас, если они погибнут смертью злодеев, раз их так много, что острог их не вмещает.

Август Октавиан в тоге. Фрагмент античной статуи

Последнее место занимает, не только по моему счету, но и по своему характеру и образу жизни, тот класс, который всецело принадлежит Катилине; это – его дружина, говоря правильно, его фавориты и наперсники. Вы видите их, как они расхаживают, гладко причесанные и напомаженные, одни – безбородые, другие – с изящной бородкой, одетые в длинные туники с рукавами и в широкие, точно паруса, тоги. Все их рвение и способность бодрствовать по ночам посвящены ими ночным оргиям. В этой компании находятся все шулера, все прелюбодеи, все срамники и развратники. Эти милые, нежные мальчики умеют не только любить и быть любимыми, не только петь и плясать, но и поражать кинжалом и отравлять ядом; и если они отсюда не уйдут и не погибнут, то знайте, что даже после гибели самого Катилины их общество будет рассадником Катилин в нашем государстве. Но чего же, собственно, хотят эти несчастные? Неужели они собираются взять с собою в лагерь и своих любовниц? А как же они обойдутся без них, тем более в теперешние долгие ночи? И как перенесут они Апеннины с их снегами и морозами? или они думают, что их привычка плясать нагими на пиршествах поможет им легче переносить стужу? Вот будет страшная война, когда Катилина окружит себя этим штабом развратников!

Теперь, квириты, противопоставьте этой славной рати Катилины ваши силы, ваши войска. Прежде всего представьте себе в противовес тому испитому, раненому гладиатору, ваших консулов и полководцев; затем, в противовес той отверженной и обессиленной шайке неудачников – цвет и силу всей Италии. Укрепления колоний и муниципиев тоже, полагаю я, устоят против лесистых холмов Катилины. Но к чему сопоставлять остальные ваши силы, средства и запасы с беспомощностью и нищетой этого разбойника; оставим все эти опоры власти, которыми изобилуем мы и которых лишен он – сенат, римских всадников, столицу, казну, доходы, всю Италию, все провинции, столько иностранных народов – оставим, повторяю, все это и сравним между собою наше дело и их дело; одно это сравнение покажет вам, как незавидно их положение.

Римлянин. Фрагмент античной статуи

В наших рядах сражается скромность, в их рядах – задор; за нас стыдливость, за них – разврат; за нас честность, за них – обман; за нас благочестие, за них – безбожие; за нас благоразумие, за них – бешенство; за нас благородство, за них – позор; за нас воздержание, за них – сладострастие; за нас, далее, справедливость, умеренность, доблесть, мудрость, все вообще добродетели, идут в бой против несправедливости, распущенности, малодушия, неразумия, всех вообще пороков; и в довершение всего, достаток сразится с нищетой, благонамеренность с беспутством, здравый смысл с бессмыслием и бодрая надежда с полным отчаянием. В подобной битве, я думаю, даже при недостатке человеческого усердия, сами боги заставили бы эти столь многочисленные и тяжкие пороки отступить перед столь блестящими добродетелями.

Август Октавиан. Фрагмент античного бюста

При таком положении дел вы, квириты, охраняйте, как я вам уже раньше сказал, дневными и ночными караулами ваши жилища; что же касается города, то я уже позаботился об его безопасности, не тревожа вас и не призывая вас к оружию. Все ваши колонисты и муниципалы, будучи уже оповещены мною о предстоящем ночном набеге Катилины, легко защитят свои города и области. Гладиаторов, в которых он видит свою надежнейшую дружину, – и действительно, своей отвагой они превосходят многих патрициев, – я своей силой удержу в повиновении. Квинт Метелл, которого я предусмотрительно отправил в Галльскую и Пиценскую области, или разобьет этого человека, или лишит его всякой свободы движения. Относительно же прочих мер, подлежащих решению, ускоренному или немедленному приведению в исполнение, я войду с докладом в сенат, который, как вы видите, уже созван.

Теперь обращаюсь к тем, которые остались в городе или, говоря правильно, оставлены в городе Катилиной на гибель самому городу и всем вам; хотя они и враги, все же я вижу в них и граждан и поэтому хочу сделать им строгое и настойчивое предостережение. Если кротость, которую я проявлял до сих пор, и казалась кому беспечностью – ее целью было: вызвать обнаружение того, что оставалось скрытым. Теперь же я должен помнить, что этот город – моя отчизна, что я – их консул, что мой долг – или жить с ними, или умереть за них. Нет караулов у ворот, нет засады на дороге; если кто желает уйти – я могу оказать ему эту льготу. Но если кто в самом городе осмелится злоумышлять, если я о ком узнаю, что он совершил или даже только задумал или подготовил какое-нибудь противогосударственное деяние, – тот убедится, что в нашем городе есть бдительные консулы, есть отличные магистраты, есть деятельный сенат, есть вооруженная сила, есть, наконец, тюрьма, построенная нашими предками на гибель нечестивым и уличенным преступникам.

Римлянин. Фрагмент античного бюста

И все это, квириты, будет устроено так, что важнейшие дела окажутся совершенными с наименьшим шумом, величайшие опасности – устраненными безо всякой сумятицы, жесточайшая и страшнейшая междоусобная война, о какой люди запомнят, – предотвращенной под одним только моим предводительством, предводительством безоружного человека. Я постараюсь, квириты, если это будет хоть сколько-нибудь в пределах возможности, повести дело так, чтобы даже злодеи из горожан не понесли кары за свои злодеяния; но если сила явной преступности, если нависшая над государством опасность заставят меня по необходимости отказаться от этой моей снисходительности – я обещаюсь вам достигнуть хоть того (что, однако, тоже кажется вряд ли достижимым в столь трудной войне со столь злокозненным врагом), чтобы никто из благонамеренных граждан не пострадал и вы все окупили свое спасение ценой гибели немногих лиц.

Август Октавиан. Фрагмент античного бюста

Но, квириты, обещая вам все это, я возлагаю надежду не на свою мудрость и вообще не на человеческий ум, а на многие, несомненные знамения бессмертных богов, вдохновляющему почину которых я обязан и своей надеждой, и своими решениями. Они теперь уже не вдали, как раньше не раз, отражают чужеземного и далекого врага, а здесь же, среди нас, своим непосредственным вмешательством охраняют свои храмы и здания города. Им должны вы молиться, квириты, их просить и заклинать, чтобы они этот город, их соизволением ставший прекраснейшим и счастливейшим в мире, по усмирении всех вражеских сил на суше и на море защитили от нечестивого покушения собственных предателей-граждан.

Музыкант. Мозаика. Помпеи

Третья речь против Луция Сергия Катилины

Государство наше, квириты, а с ним и жизнь каждого из вас, ваше имущество, ваши жены и дети, а равно и это средоточие славнейшей в мире державы, наш счастливый и прекрасный город – сегодня, благодаря великой любви к вам бессмертных богов, ценою моих трудов, заботы и опасностей, спасены от резни и пожаров, вырваны, можно сказать, из пасти рока и в полной сохранности возвращены вам. И если мы по праву любим и празднуем день своего спасения не менее дня рождения (ведь спасение – событие, несомненно, отрадное, тогда как рождением нам дается дар неопределимой ценности и рождаемся мы бессознательно, спасение же сопровождается сознательным чувством радости), то вы, приобщившие в своей любви и вере основателя нашего города к сонму бессмертных богов, должны, полагаю я, предоставить некоторое место в благодарной памяти вашей и ваших потомков также и тому, кто этот самый, им основанный и возвеличенный город сохранил. Действительно, квириты: тот огонь, который почти уже был подложен отовсюду под храмы, молельни, здания и стены всего вашего города, я потушил; те мечи, которые были обнажены против государства, я отклонил; те кинжалы, которые уже были приставлены к вашему горлу, я вырвал из рук убийц. А так как в сенате все это мною уже было обстоятельно изложено и доказано, то вам я лишь вкратце расскажу суть происшедшего, чтобы вы, люди не знакомые с делом и жаждущие узнать о нем, получили представление о размерах заговора, а также о том, каким верным и исключающим всякие сомнения путем удалось его выследить и обнаружить.

Август Октавиан. Фрагмент античного бюста

Прежде всего вы должны знать, что с тех самых пор, как Катилина умчался из города (а было это не так давно), оставляя в нем сообщников своего преступления, непримиримых вождей этой нечестивой войны, – я неусыпно бодрствовал и заботился о том, как нам остаться целыми среди столь частых и столь гнусных козней. Цель, которую я преследовал, изгоняя Катилину… я уже не боюсь возбудить чье-либо недовольство этим словом; гораздо более меня пугает ответственность в том, что я его выпустил живым… итак, цель, которую я преследовал, заставляя его покинуть город, состояла в том, чтобы остальные заговорщики или последовали за ним, или, оставаясь среди нас, с его уходом потеряли свою силу и свою отвагу. Теперь, видя, что самые неистовые и преступные заговорщики остаются в Риме и вращаются среди нас, я все свои дни и ночи посвятил неусыпному наблюдению за их действиями и начинаниями. Мой план состоял в следующем: так как вследствие невероятной гнусности преступления, о котором я вам говорил, ваши уши отказывались дать веру моей речи, то я решил открыть все это дело так искусно, чтобы вы своими глазами могли видеть их преступление; тогда только рассчитывал я заставить и ваши души позаботиться о спасении вашего благосостояния.

Галл, убивающий себя и свою жену. Фрагмент античной статуи

Когда я, поэтому, узнал, что Публий Лентул вступил в переговоры с послами аллоброгов с целью возбудить против нас трансальпийскую войну и галльское нашествие, что он отправил их с письмами и устными поручениями в Галлию к их соплеменникам и заодно к Катилине и что он дал им в проводники Тит Вольтурция, причем последнему было вручено письмо к Катилине, – тогда то труднейшее дело, о котором я всегда молил бессмертных богов, мне показалось близким к осуществлению: была дана возможность представить воочию все их происки не только мне, но и сенату, и вам. Итак, я призвал вчера преторов Луция Флакка и Гая Помптина, храбрых и преданных государству мужей, изложил им дело и развил свой план. Они, как и следовало ожидать от столь горячих и честных патриотов, безо всяких отговорок и проволочек согласились исполнить мое поручение: с наступлением сумерек они незаметно отправились к Мульвийскому мосту и расположились в ближайших дворах, разделив свои силы на два отряда, с тем, чтобы Тибр и мост были между ними. Дело в том, что они и по собственному выбору привели с собой, ни в ком не возбуждая подозрения, многих храбрецов, да и я заблаговременно послал туда же, вооружив их мечами, нескольких отборных юношей из Реатинской префектуры, услугами которых я часто пользуюсь в деле охранения государства.

Август Октавиан. Фрагмент античной камеи

И вот, незадолго до смены третьей стражи, явились, с большим конвоем, послы аллоброгов, а с ними и Вольтурций; едва только вступили они на мост, как на них было произведено нападение. Схватились за мечи и они, и наши: дело было известно одним только преторам, из остальных же никому.

С появлением Помптина и Флакка начавшаяся уже было свалка была прекращена; все письма, имевшиеся у галлов или их спутников, были переданы преторам нераспечатанными; сами они были арестованы и, уже на рассвете, приведены ко мне.

Тогда я тотчас велел призвать к себе коварного зачинщика всего этого преступная дела – Габиния Кимвра, ни о чем еще не догадывавшегося; сюда же пришел, по моему приглашению и Луций Статилий, затем – Цетег, последним – Лентул; последним, надо полагать, потому, что он против своего обыкновения провел часть этой ночи за письмами.

Едва только успел распространиться слух о происшедшем, как ко мне сошлись в большом числе, еще рано утром, лучшие и славнейшие в нашем государстве мужи. Они советовали мне распечатать письма, прежде чем представлять их сенату, чтобы не оказалось – в случае если бы они не содержали никаких улик, – что вся тревога была поднята понапрасну; все же я счел своим долгом представить это дело, касавшееся безопасности всего государства, государственному совету в непочатом виде. В самом деле, квириты, даже если бы в письмах и не нашлось того, о чем мне было донесено, – все-таки я не думал, чтобы, ввиду опасного положения государства, даже чрезмерная заботливость могла мне быть вменена в вину.

Музыкантша. Мозаика. Помпеи

Затем я поспешно созвал сенат; собрание, как вы могли видеть, было очень многолюдным. Пока сенаторы собирались, я, по совету аллоброгов, отправил доблестного претора Гая Сульпиция в дом Цетега, поручил ему конфисковать все оружие, которое он там найдет; он вынес оттуда целые груды кинжалов и мечей.

Открыв затем заседание, я приказал ввести Вольтурция, но без галлов; по поручению сената я обещал ему неприкосновенность его особы и предложил ему безбоязненно высказать все, что ему известно. С трудом оправившись от сильного страха, он сказал, что у него есть от Публия Лентула устное поручение к Катилине, и письмо, чтобы склонить его воспользоваться услугами беглых рабов и как можно скорее двинуться к городу; притом с таким расчетом, чтобы – лишь только заговорщики зажгли бы город со всех концов, согласно имевшемуся у них плану и распределению ролей, и произвели бы жесточайшее избиение граждан – он оказался бы под городом и мог бы переловить бегущих и соединиться с городскими вождями.

Август Октавиан. Фрагмент античной статуи

За Вольтурцием были введены галлы; они показали, что имеют от Публия Лентула, Цетега и Статилия клятвенные обещания и письма к своему племени; что те же заговорщики с Луцием Кассием предписали им позаботиться о безотлагательной присылке в Италию конницы; пехоты у них самих хватит; что в отдельности Публий Лентул сообщил им основанное на изречении Сивиллы и ответах вещателей предсказание, согласно которому он после Цинны и Суллы – третий Корнелий, имеющий быть царем и правителем Рима, а настоящий год, десятый после оправдания дев-весталок и двадцатый после пожара Капитолия – роковой год гибели нашего города и нашей державы; что между Цетегом и остальными членами заговора вышло разногласие относительно дня избиения граждан и поджога города, которые Публий Лентул и остальные хотели приурочить к Сатурналиям, между тем как Цетегу этот срок казался слишком отдаленным… Но не буду вдаваться в подробности.

Я приказал затем принести письма, написанные, по словам доносчиков, каждым из заговорщиков. Прежде всего Цетегу было показано его письмо: он свою печать признал. Тогда я разрезал шнурок и прочел письмо. Оно было написано его собственной рукой на имя совета и племени аллоброгов: в нем он изъявлял свою готовность сделать то, что он обещал их послам, и просил их тоже исполнить те обязательства, которые от их имени приняли на себя их послы. Что касается Цетега, то раньше он пробовал давать хоть кое-какие объяснения – так относительно мечей и кинжалов, найденных у него, он ответил, что всегда был любителем красивых железных изделий; но теперь, по прочтении его письма, он, смущенный сознанием своей вины, пал духом и умолк. За ним был введен Статилий; он признал и свою печать, и свой почерк. Было прочитано его письмо, по содержанию схожее с письмом Цетега; он сознался во всем. Тогда я показал Лентулу его письмо и спросил его, признает ли он печать: он ответил утвердительно. «Да, – сказал я, печать эта известна: на ней изображение твоего деда, славного деятеля, любившего, как никто другой, свое отечество и своих сограждан; оно, даже и без слов, должно бы было удержать тебя от такого преступления». Затем письмо было прочитано; оно оказалось тоже написанным на имя совета и племени аллоброгов и по содержанию соответствовало предыдущим. Я предоставил ему слово на случай, если бы он имел что-либо сказать по поводу прочитанного. Сначала он отказался; но вскоре затем, когда все показания доносчиков были изложены и внесены в протокол, он вскочил и спросил галлов, чего им нужно от него, зачем они приходили к нему на дом; такие же вопросы он предложил и Вольтурцию. Те ему ответили кратко, но в полном согласии между собой, кто их к нему водил, сколько раз они его навещали, а затем в свою очередь спросили его, помнит ли он свой разговор с ними об изречении Сивиллы. Тут Лентул, внезапно обезумевший от сознания своего преступления, явил нам ясное доказательство силы и могущества совести: имея полную возможность отпереться от того разговора, он вдруг, неожиданно для всех, в нем признался. Так-то его оставила не только его ораторская способность и опытность, которая ему всегда сопутствовала, но также – ввиду силы и несомненности доказывающих его вину обстоятельств – и его беззастенчивость и хитрость, которой он превосходил всех. Что же касается Вольтурция, то он тотчас же потребовал предъявления и вскрытия письма, врученного ему, согласно его прежнему показанию, Лентулом для передачи Катилине. Тут Лентул, при всем своем крайнем замешательстве, имел все-таки силу признать свою печать и руку. Письмо было без надписи и гласило так: «Кто я такой – это ты узнаешь от предъявителя. Будь мужествен и не забывай, куда ты зашел; сообрази сам, какой меры от тебя требует теперь же положение дел, и постарайся заручиться помощью всех, кого только можно будет привлечь, не исключая и самых низкопоставленных людей». Напоследок был введен Габиний: он вначале пытался отвечать бойко, но в конце концов должен был признать справедливость всех обвинений, взводимых на него галлами. Что касается меня, квириты, то при всей убедительности представленных доказательств преступления – содержания писем, печатей, почерков, да и признания каждого из преступников – я еще более значения придавал тем внутренним уликам: бледности преступников, их неуверенному взгляду, их осунувшимся лицам, их молчанию; они так были поражены ужасом, так боялись поднять глаза, так робко по временам косились друг на друга, что, казалось, сами себя выдавали, а не были выдаваемы другими. Когда все показания были выслушаны и внесены в протокол, квириты, я обратился к сенату с вопросом, какие меры он считает нужными для блага государства. Тут старшие сенаторы сделали очень решительные предложения, которые и были приняты остальными вполне единодушно; эти принятые сенатом предложения я вам, квириты, так как сенатское постановление еще не редактировано, сообщу, поскольку я их запомнил. Прежде всего была в очень лестных выражениях высказана благодарность мне за то, что я своей энергией, находчивостью и предусмотрительностью избавил государство от великих бедствий; затем была воздана должная и заслуженная хвала преторам – Луцию Флакку и Гаю Помптину – за их мужественное и верное содействие мне; равным образом и моему доблестному коллеге была воздана хвала за то, что он как в частных, так и в государственных делах порвал свои сношения с теми, которые были участниками заговора. Относительно же последних было постановлено, чтобы Публий Лентул сложил с себя претуру и затем был подвергнут домашнему аресту: чтобы, равным образом, и Цетег, Луций Статилий и Кимвр Габиний, лично допрошенные, были подвергнуты домашнему аресту; чтобы та же мера была принята и относительно Луция Кассия, выговорившего себе почетное поручение поджечь город, Марка Цепария, которому, согласно показаниям свидетелей, была определена Апулия с целью возбуждения волнений между тамошними пастухами, Публия Фурия, одного из колонистов, выведенных Луцием Суллой в Фезулы, Квинта Анния Хилона, постоянного сотрудника вышеназванного Фурия в происках среди аллоброгов, и отпущенника Публия Умбрена, впервые, как это было доказано, приведшего галлов к Габинию. Вы видите, квириты, какую кротость обнаружил в этом деле сенат: при таких размерах заговора, при таком множестве внутренних врагов, он все же счел возможным удовольствоваться карой девяти только человек, чтобы спасти государство и заставить образумиться остальных. – В довершение всего, было решено справить от моего имени благодарственное молебствие бессмертным богам за их исключительную милость к нам; это молебствие, впервые со времени основания города назначаемое от имени облеченного гражданской властью лица, было определено в следующих выражениях: за то, что я спас город от пожара, граждан от избиения, Италию от войны; от прочих молебствий оно отличается и тем, что те были назначаемы за оказанные государству услуги, это же – и только это – за его спасение. Из перечисленных постановлений то, которое стояло на очереди первым, уже приведено в исполнение: Публий Лентул – хотя он и без того, будучи изобличен и показаниями доносчиков, и собственным признанием, потерял по убеждению сената права не только претора, но и гражданина – все-таки был заставлен формально сложить магистратуру; это было сделано для того, чтобы освободить нас при каре Публия Лентула, отныне частного человека, от всяких опасений религиозного характера… хотя, с другой стороны, эти опасения ничуть не помешали славному Гаю Марию предать смерти Гая Главция в его бытность претором, и притом безо всякого особого на его счет сенатского постановления.

Римлянин. Фрагмент античного бюста

Римлянин. Фрагмент античного бюста

Старый актер. Мозаика. Помпеи

Август Октавиан. Фрагмент античного бюста

Римлянин. Фрагмент античного бюста

Теперь, квириты, когда преступные вожди нечестивой и опасной войны пойманы с поличным и отданы в вашу власть, вы должны проникнуться уверенностью, что с устранением этой угрожавшей городу опасности все военные средства Катилины, все его надежды и силы уничтожены; изгоняя его из города, я предвидел, квириты, что без него мне не будут уже страшны ни вялый Публий Лентул, ни тучный Луций Кассий, ни безрассудно неистовый Гай Цетег.

Нет, он один из всей этой шайки был действительно опасным и противником, но и он только до тех пор, пока находился в стенах города. Все было ему известно, всюду был он вхож; знал он, как с кем заговорить, как кого ввести в искушение, как кем овладеть – а его знанию соответствовала и смелость; был у него ум, созданный для преступления, а его руки и язык были верными помощниками его ума. Затем для выполнения известных мер в его распоряжении были известные люди, заранее им выбранные и приставленные; но, поручая кому-нибудь какое-нибудь дело, он не считал его этим самым уже исполненным, нет – обо всем заботился и суетился он лично, не жалея ни ночного отдыха, ни дневных хлопот; и стужу, и жажду, и голод умел он переносить.

Август Октавиан. Фрагмент античного бюста

Если бы я, квириты, этого столь решительного, столь смелого, столь хладнокровного, столь хитрого, столь осмотрительного и тщательного в исполнении своих преступных замыслов человека не удалил из города и не принудил, взамен домашних козней, действовать открытым разбоем, то я, сказать по правде, вряд ли разогнал бы тучу бедствия, нависшую над вашими головами. Он бы не назначил днем возмущения Сатурналии, не известил бы государство так рано о сроке его гибели; он бы не допустил, чтобы его письмо и печать были захвачены как доказательства очевидного преступления.

Теперь же, в его отсутствие, дело приняло такой оборот, что никогда еще в частном доме кража не была так явно обнаружена, как открыт и обличен этот столь опасный заговор против государства. Конечно, я и Катилине, пока он был здесь, противодействовал на каждом его шагу; все же я должен сознаться, что – оставайся он в городе до нынешнего дня – дело, выражаясь мягко, не обошлось бы без борьбы, и уже во всяком случае нам не удалось бы, зная в стенах города этого врага, спасти государство от такой опасности так мирно, так спокойно, так тихо. Впрочем, квириты, говоря о моем руководительстве этим делом, я не забываю о милости и мудрости бессмертных богов, предусмотревших настоящие события и направивших их к благополучному исходу. Об их содействии мы могли бы догадаться уже по одному тому, что один только человеческий ум вряд ли был бы в силах управлять столь сложными делами; но сверх того они оказали нам в нашем опасном положении такую явную помощь, что мы чуть ли не собственными своими глазами можем ее видеть.

Музыкант. Мозаика. Помпеи

Я не буду здесь говорить о падающих звездах и сияниях, замеченных в ночное время на западном небосклоне, об ударах грома, о землетрясениях. Не буду говорить о прочих знамениях, ниспосланных нам бессмертными богами в наш консулат, а было их столько, что они могли показаться сплошным пророчеством того, что происходит теперь; но вот факт, которого ни пропускать, ни замалчивать не следует. Вы помните, конечно, что в консульство Котты и Торквата много памятников на Капитолии было повреждено молнией: тогда и кумиры богов были сдвинуты с места, и статуи старинных деятелей сброшены с пьедестала, и медные скрижали законов расплавлены, и даже основатель нашего города, Ромул, был поражен – вам ведь памятно его позолоченное изображение, где он представлен грудным младенцем, жадно протягивающим губы к сосцам волчицы. Так вот тогда-то были приглашены вещатели со всей Этрурии; они предсказали, что предстоят избиения граждан, пожары, гибель законов, междоусобная война и падение нашего города и его державы, если мы не умилостивим всевозможными священнодействиями бессмертных богов и не склоним их, чтобы они своей волей сломили, так сказать, силу рока. На основании их ответа мы тогда отпраздновали десятидневные игры и вообще приняли все меры к смягчению божьего гнева.

Юпитер. Античный бюст

Но, кроме того, они дали совет, чтобы мы заказали новую статую Юпитера больших против прежнего размеров, поместив ее на возвышенном месте, в противоположность к прежнему направлению обратили лицом к востоку; если, сказали они, это изображение – то самое, которое вы видите, – будет смотреть на восход солнца, на форум и курию, то можно надеяться, что и на крамолу, тайно орудующую против благосостояния нашего города и державы, падет такой свет, что она вся станет видна для сената и народа римского. И действительно, консулы того года заказали статую, но работы двигались вперед так медленно, что ни прошлогодние консулы, ни даже мы не могли поставить ее на ее место – вплоть до сегодняшнего дня. Скажите теперь, квириты, можете вы представить себе такого врага истины, такого безумца и слепца, который бы мог отрицать, что весь этот мир и особенно наш город управляется божьим промыслом и божьей силой? В самом деле, нам было предсказано, что замышляются избиения, поджоги, гибель государства, и притом гражданами; многие отказывались дать веру этому предсказанию вследствие чудовищности преступления, о котором в нем говорилось; и вот вы убедились, что действительно нечестивые граждане не только задумали все это дело, но и принялись уже за его осуществление.

Римлянин. Фрагмент античного бюста

Но что скажете вы о следующем совпадении, столь знаменательном, что в нем явно видна рука всеблагого и всемогущего Юпитера: в то самое утро сегодняшнего дня, когда по моему приказанию заговорщики и их обличители под стражей направлялись по форуму в храм Конкордии, – в это самое утро была поставлена на свое место и статуя бога! Так-то вы могли видеть, что с ее воздвижением и обращением к вам и к сенату все происки против всеобщего блага были освещены и обнаружены.

Тем большей ненависти и кары достойны они, пытавшиеся разрушить гибельным и нечестивым пламенем не только ваши стены и кровли, но и храмы, и капища бессмертных богов. И если бы я себе приписал заслугу их обуздания, то это было бы чрезмерной и невыносимой похвальбой. Нет, он их обуздал, он, Юпитер; он осенил своей десницей Капитолий, осенил эти храмы, осенил весь город, осенил всех вас. Сами бессмертные боги руководили моим разумом и моей волей и дали мне напасть на эти столь веские улики; а уж Лентул и остальные наши сограждане-враги никогда бы, конечно, так безумно не доверили такого дела незнакомцам и варварам, никогда бы не вручили им писем, если бы бессмертные боги, оставляя им их злую волю, не отняли у них ума.

Август Октавиан. Фрагмент античного бюста

Но что же мы скажем о галлах? Непокорное племя, единственное, имеющее и силу, и, по-видимому, желание воевать с римским народом, внезапно пренебрегает надеждой на могущество и величие, добровольно внушенной ему нашими патрициями, ставит ваше благосостояние выше собственных интересов – и вы не признаете здесь действия божьей силы?

А если так, квириты, то вы должны, ввиду назначенного во всех храмах молебствия, торжественно отпраздновать эти дни с вашими женами и детьми; часто мы по праву и долгу воздавали почести бессмертным богам, но никогда с большим правом, как теперь. Вы вырваны из пучины жестокой и жалкой гибели; без кровопролития, без войска, без битвы вы, безоружные граждане, предводительствуемые безоружным полководцем, разбили врага. В самом деле, квириты, прошу вас вспомнить все наши междоусобицы, не те только, о которых вы слышали, но и те, которые вы, как очевидцы, запечатлели в своих умах. Луций Сулла усмирил смуту Публия Сульпия; но для этого он должен был и Гая Мария, хранителя нашего города, и многих других доблестных мужей, одних – исключить из числа граждан, а других – убить. Затем консул Гней Октавий силой оружия изгнал своего коллегу из города: по всей этой площади валялись груды трупов, стояли лужи крови наших сограждан. Несколько позже восторжествовали Цинна с Марием: тогда столько благородных мужей погибло, что все светочи государства казались потухшими. Отомстил вскоре затем Сулла победителям за их жестокость: вы сами знаете, скольких граждан мы тогда потеряли, в какое горе была погружена наша родина. Разошелся Марк Лепид со славным и храбрым Квинтом Катулом: он нанес новую рану государству, не столько, впрочем, своей собственной гибелью, сколько гибелью остальных. Все эти междоусобицы, хотя их целью было не уничтожение, а только изменение государственного строя, – вожди враждующих добивались ведь не ниспровержения конституции, а при ее сохранении своего собственного первенства, и не истребления огнем нашего города, а своего в нем процветания – все они, повторяю, велись так, что окончить их можно было не всеобщим примирением, а лишь избиением граждан; в этой войне, напротив – самой свирепой и жестокой, о какой только запомнят люди, беспримерной даже в варварских государствах, войне, лозунгом которой, по мысли Лентула, Катилины, Цетега и Кассия, было считать врагами всех тех, коих благополучие было совместимо с благополучием государства, – я принял такие меры, что вам всем была обеспечена безопасность. Да, квириты, вопреки ожиданиям ваших врагов, что от граждан останется лишь столько, сколько уцелеет от нескончаемой резни, а от города столько, сколько не сможет охватить пожар, я сохранил и город, и граждан в неприкосновенности.

Римская женщина. Мозаика. Помпеи

Август Октавиан. Фрагмент античного бюста

Взамен этих заслуг, квириты, я не требую от вас никаких наград, никаких почестей, никаких памятников; прошу только об одном, чтобы вы всегда помнили о сегодняшнем дне; хочу, чтобы все мои триумфы, все почетные украшения, все памятники, все отличия оставались в ваших сердцах. Меня мало привлекают немые, безжизненные награды, мало привлекают те, которые доставались также и менее достойным; только вашей памятью, квириты, моя слава может быть вскормлена, вашими речами – выращена, только на страницах истории может она получить крепость зрелого возраста и дожить до глубокой старости.

Я верю, что одновременно боги продлили на многие годы – навсегда, надеюсь, – и благосостояние нашего города, и память о моем консулате; верю, что по их милости в нашем государстве одновременно возникло двое граждан, из коих один распространил вашу державу до той черты, которая отделяет не страну от страны, а землю от неба, другой же – избавил от гибели основу и средоточие этой державы. Все же моя деятельность обставлена иными условиями, чем деятельность начальников в зарубежных войнах: тогда как они, перебив или покорив врагов, оставляют их – я должен и впредь жить среди тех, которых я победил и усмирил. А потому, квириты, на вас падает обязанность принять меры к тому, чтобы – в то время как другим их заслуги по справедливости приносят пользу – мои не принесли мне вреда. Чтобы преступные и нечестивые замыслы этих безумцев не могли повредить вам – об этом позаботился я: ваше дело – позаботиться, чтобы они не повредили мне. Что же касается меня, квириты, то мой нрав не только не велит мне отступать перед чьей бы то ни было заносчивостью, а напротив всегда заставляет меня добровольно бросать вызов всем врагам государства.

Алтарь Мира. Фрагмент рельефа

Впрочем, квириты, мне лично они уже никакого вреда принести не могут: великий оплот – сочувствие добрых, которое я обеспечил себе навсегда; великий оплот – достоинство государства, которое всегда, хотя и молча, будет защищать меня; великий оплот, наконец, – сила врожденной каждому человеку совести; она такова, что если кто, насилуя ее, вздумает меня оскорбить – то она сама будет его обвинительницей. Если, таким образом, весь натиск домашних врагов, отраженный от вас, обратится против меня – то вам, квириты, придется призадуматься о будущей участи тех, которые ради вашего блага пойдут навстречу ненависти злых людей и всякого рода опасностями; что же касается меня, то моя жизнь принесла уже все свои плоды, и я не вижу более ни на поприще зависящих от вас почестей, ни на стезе зависящей от доблести человека славы – другой, более высокой награды, к которой я мог бы стремиться. Конечно, квириты, одного я достигну: что я совершил, будучи консулом, – то я сумею, вернувшись в частную жизнь, защитить от кривотолков и клеветы, так что всякая ненависть, которую я мог навлечь на себя своим участием в деле спасения государства, обратится против самих ненавистников, мне же принесет одну только славу; вообще я намерен во всей своей политической деятельности иметь в виду деяния своего консулата и своим дальнейшим поведением доказать, что они были делом моей твердой воли, а не даром случая.

Август Октавиан. Античная монета

А вы, квириты, так как уже наступила ночь, помолившись (с жестом по направлению к нововоздвигнутой статуе) этому Юпитеру, спасителю этого города и вашему, разойдитесь по домам. Их вы, хотя опасность уже миновала, должны охранять ночными стражами также заботливо, как и в прошлую ночь; скоро я приму меры к тому, чтобы вам долее не приходилось этого делать, и обеспечу вам возможность свободного от всяких тревог мира.

Актеры. Мозаика. Помпеи

Четвертая речь против Луция Сергия Катилины

Я вижу, сенаторы, что все ваши лица, все ваши взоры обращены на меня; вижу, что вас озабочивает не только ваша и общегосударственная опасность, но – в случае ее благополучного устранения – и моя. Ваше участие поддерживает меня в моем трудном положении и утешает меня в моем горе; но ради бессмертных богов, оставьте его в стороне, забудьте о моей судьбе и сосредоточьте свои мысли на деле вашем и детей ваших. Если уже такова воля рока, чтобы я в свой консулат испытал все горести, все страхи и мучения, какие только могут выпасть на долю человека, – я их перенесу не только покорно, но и с полной готовностью, лишь бы мои невзгоды были залогом славы и благополучия для вас и для народа римского; мой консулат, сенаторы, был обставлен такими условиями, что я нигде не чувствовал себя обеспеченным от предательского кинжала – ни на форуме, этой арене правосудия, ни на Марсовом поле, освященном консульскими ауспициями, ни в курии, этой всенародной гавани спасения, ни в собственном доме, этом природном убежище человека, ни на ложе сна, ни на кресле чести; о многом я смолчал, многое перенес, многое простил, многое направил к лучшему ценою действительной боли для меня и одного лишь страха для вас. И если бессмертные боги решили дать моему консулату такой исход, чтобы вы и римский народ были избавлены много от жестокой гибели, ваши жены, дети и девы-весталки от невыносимого поругания, храмы, святыни и весь наш прекрасный, родной Рим от нечестивого пламени, вся Италия от опустошения войны, то, какая бы участь ни ожидала меня лично, я встречу ее безропотно.

Август Октавиан. Фрагмент античной статуи

В самом деле, если Публий Лентул, дав веру вещателям, счел свое имя роковым символом гибели государства, почему бы и мне не лелеять радостной мечты, что мой консулат станет тоже, если это слово здесь уместно, «роковым символом» спасения римского народа?

Итак, сенаторы, позаботьтесь о самих себе, порадейте о государстве; охраняйте самих себя, жен, детей и имущество ваше, защищайте честь и благополучие римского народа; меня же щадить, обо мне думать перестаньте. Прежде всего я могу надеяться, что все боги – покровители нашего города воздадут мне ту благодарность, которую я заслужил; если же мне суждено иное – я встречу смерть спокойно и бесстрашно.

Смерть не позорна для того, кто достаточно потрудился на своем веку, не преждевременна для того, кто уже достиг консулата, не горестна для того, кто вкусил плодов мудрости. Конечно, я не настолько лишен человеческого чувства, чтобы оставаться равнодушным к скорби присутствующего здесь, столь же любящего, сколь и любимого брата, к слезам всех этих моих друзей, которые окружили мое кресло; мои мысли то и дело витают в покоях моего дома, где мне представляются – бледная от волнения жена, дрожащая дочь и малютка-сын, он, которого наша отчизна, думается мне, прижимает к своему лону как залог верности своего консула; не забываю я и о своем зяте, который стоит вот там – я его вижу отсюда – и дожидается исхода нынешнего дня.

Алтарь Мира. Фрагмент рельефа

Да, все это действует на меня, но действует в том направлении, что я скорее желаю им всем спастись вместе с вами, хотя бы и ценою моей гибели, чем погибнуть в той общей пучине, которая грозит поглотить и их, и нас, и все государство. Поэтому, сенаторы, еще раз прошу вас: приложите все свое усердие к спасению государства, подумайте о всех бурях, которым мы идем навстречу, если вы их не предотвратите.

Вы знаете, кто такие те, которые ждут решения своей участи от строгости вашего суда: это не Тиберий Гракх, пожелавший вторично стать народным трибуном, не Гай Гракх, попытавшийся возобновить аграрное движение, но Луций Сатурнин, убивший Луция Меммия, нет – уличены те, которые остались в Риме ради поджогов, ради вашего поголовного избиения, ради выдачи города Катилине; уличены они своими письмами, своими печатями, своими почерками, своими признаниями.

Вы знаете – они поднимали против нас аллоброгов, подстрекали рабов, призывали Катилину; их замыслом было произвести такую резню, чтобы некому было даже почтить погребальным плачем имя римского народа, воздать последний дар слез похороненному властелину мира. Все это удостоверено показаниями свидетелей, признаниями обвиняемых, да и вашими собственными многократными приговорами.

Август Октавиан. Античная монета

Когда вы в столь необыкновенных выражениях высказывали мне свою благодарность, объявляя, что я своею ревностью и осмотрительностью обнаружил заговор нечестивых людей; когда вы заставляли Публия Лентула сложить с себя претуру; когда вы того же Лентула, а с ним и остальных подсудимых, решали подвергнуть заключению; когда вы – что очень важно – назначали от моего имени благодарственное молебствие, являя первый пример такой почести гражданскому администратору; когда вы, наконец, во вчерашнем заседании присуждали щедрые награды послам аллоброгов и Титу Вольтурцию; когда вы постановляли все это, вы этим самым давали понять, что те лица, которых вы поименно приказали подвергнуть заключению, должны совершенно недвусмысленно считаться осужденными.

Тем не менее, сенаторы, я решил представить это дело, точно непочатое, на ваше обсуждение. Ваше право – высказать ваше мнение о самом деянии и о заслуженной им каре; мой консульский долг велит мне, однако, напомнить вам следующее.

Что умы в государстве сильно взволнованы, что готовится и назревает какое-то неслыханное до сих пор бедствие – это я знал давно; но я никак не ожидал, что этот заговор получит среди граждан такое огромное, такое гибельное распространение. Но раз это так – я должен требовать, чтобы ваше постановление, каково бы оно ни было, состоялось до наступления ночи.

Римская женщина. Мозаика. Помпеи

Каково злодеяние, отданное на ваш суд, это вы видите; если вы думаете, что число неприкосновенных к нему людей ограниченно, то вы сильно ошибаетесь. Шире, чем это думают, рассеяны семена этого зла; оно не только охватило Италию, но уже и проникает за Альпы, уже, незаметно распространяясь, образовало гнезда во многих провинциях. Выжидательной и медлительной политикой его никак не побороть; за какую бы меру вы ни высказались – ее следует применить круто и быстро.

Таких мер до сих пор было предложено две. За одну высказался Децим Юний Силан, требующий для врагов – опустошителей своей родины смертной казни; за другую – Гай Цезарь, не допускающий казни в виде наказания, но, впрочем, сосредоточивающий в своем приговоре все ужасы карательной строгости.

Оба они, таким образом, как и следовало ожидать от их достоинства при разборе столь важного дела, требуют крайне суровых кар. При этом, однако, первый из них не считает возможным хотя бы на один лишний миг продлить жизнь и пользование одним с нами воздухом тем, которые хотели лишить жизни всех нас, разорить нашу державу, уничтожить имя римского народа, – памятуя, что в нашем государстве такого рода наказание не раз применялось к нечестивым гражданам; другой держится того мнения, что смерть установлена бессмертными богами не как кара за прегрешения, а либо как закон природы, либо как отдых от трудов и злоключений.

Август Октавиан. Античная статуя

И в этом действительно заключается причина, почему мудрые люди никогда не роптали при встрече смерти, а мужественные нередко даже встречали ее охотно: напротив, заключение – и тем более пожизненное, – несомненно, придумано как крайнее наказание за ужасную вину.

Итак, он предлагает распределить их по муниципиям. На первый взгляд может показаться, что исполнение этой меры содержит в себе несправедливость по отношению к этим последним, если действовать принуждением, и сопряжено с некоторыми затруднениями, если ограничиться просьбами; но это соображение не должно вас удержать от ее принятия, если она кажется вам целесообразной.

Я уже возьму ее исполнение на себя и надеюсь найти достаточно муниципиев, которые сочтут несовместимым со своим достоинством отказать вам в том, что вы постановите ради всеобщего блага. Затем автор второго предложения требует тяжкого наказания для муниципиев на случай, если бы заключенные были освобождены; этим они усиливают суровость заключения до размеров ужасающих, хотя и вполне заслуженных, разумеется, преступлением этих нечестивых людей. Далее они требуют постановления, чтобы никто не смел предлагать сенату или народу смягчить участь осужденных: этим он отнимает у них даже надежду, единственную утешительницу людей в их несчастии.

Алтарь Мира. Фрагмент рельефа

Наконец, он требует конфискации их имущества, оставляя безбожникам одну только жизнь, отнятие которой было бы для них равносильно освобождению, путем мгновенной боли, от многих душевных и телесных мучений, от всей кары за их злодейства. Недаром же, по верованиям старины, такого рода наказания ожидали нечестивых в подземной обители: было хорошо, чтобы дурные люди и при жизни видели перед собою такое пугало, без которого они, надобно полагать, и самой смерти не стали бы страшиться.

Таковы, сенаторы, предлагаемые меры. Которая из них выгодна для меня лично, это я прекрасно понимаю. Если вы примете предложение Гая Цезаря, то, ввиду демократического (как мы привыкли выражаться) характера его государственной деятельности, очень возможно, что благодаря его авторитету и заступничеству нападки демократов потеряют для меня свой опасный характер; если же вы выскажетесь за то, другое мнение, мое положение в государстве станет, вероятно, много затруднительнее. Но вообще расчеты о моей безопасности должны стушеваться перед соображениями государственной пользы.

Август Октавиан. Античная монета

Я благодарен Цезарю за его предложение, достойное его сана и славы его предков, предложение, в котором можно будет видеть залог его неизменной преданности государству; теперь выяснилось различие между легкомыслием уличных ораторов и истинно демократическим – то есть радеющим о благе народа – сердцем. Из тех мнимых демократов многие отсутствуют, желая, по-видимому, уклониться от подачи голоса в капитальном суде над римскими гражданами, хотя они же и третьего дня подвергли римских граждан заключению и предложили молебствие в мою честь, и вчера назначили щедрые награды доносчикам; а между тем ясно, какого взгляда на преступление и все дело держится тот, кто определил обвиняемым заключение, следователю – благодарность, доносчику – награду.

Гай Цезарь, напротив, прекрасно понимает, что Семпрониев закон имеет в виду одних только граждан, враг же государства никак не может быть в то же время его гражданином; не говоря уже о том, что сам автор Семпрониева закона понес кару за свои прегрешения перед государством помимо народа.

Равным образом он не думает, чтобы Лентул, как он ни заискивал пред толпою всякого рода щедротами, после своих жестоких и бессердечных помыслов об истреблении римского народа и разрушении этого город, мог претендовать на имя хотя бы даже и мнимого демократа. Так-то Цезарь, насилуя свою природную кротость и мягкость, безо всякого колебания осуждает П. Лентула на вечные оковы и вечный мрак. Мало того, он и на будущее время запрещает людям требовать смягчения его наказания, на случай если бы нашлись желающие заявить себя этим перед слушателями и под личиной демократизма злоумышлять против римского народа; к этому он прибавляет конфискацию имущества, чтоб ко всем прочим душевным и телесным мукам присоединилось еще сознание крайней нищеты.

Алтарь Мира. Фрагмент рельефа

Повторяю: если вы примете предложение Цезаря, вы дадите мне для речи в предстоящей сходке дорогого и приятного народу товарища; но, с другой стороны, если вы предпочтете мнение Силана, мне легче будет оградить себя и вас перед римским народом от обвинения в жестокости: действительно, все согласятся в том, что этот приговор гораздо мягче.

А впрочем, сенаторы – может ли быть речь о «жестокости», когда говоришь о возмездии за столь отвратительное преступление?

Я сужу по своему собственному чувству. Да откажут мне боги в моей заветной мечте насладиться вместе с вами спасенным государством, если обнаруженная мною в этом деле твердость была последствием какой-нибудь суровости моей души, которая у меня мягче, чем у кого бы то ни было, а не действительного человеколюбия и милосердия. Я живо представляю себе, как наш город – этот светоч вселенной, это убежище народов – внезапно гибнет, объятый одним сплошным пламенем; я вижу на могиле погребенной отчизны жалкие груды непогребенных трупов граждан, вижу исступленное лицо Цетега, ликующего среди потоков вашей крови.

Римлянка. Фрагмент античного бюста

Стоит мне подумать о царе Лентуле (а таковым он действительно, по его собственному признанию, надеялся быть, дав веру прорицаниям), о порфироносце Габинии, о приближающемся во главе своего войска Катилине – как я тотчас содрогаюсь, представляя себе вопли матерей, бегство мальчиков и девушек, поругание дев-весталок; и именно жалость и сострадание, вызванные этой картиной, делают меня строгим и решительным к тем, которые желали ее осуществить.

В самом деле, позвольте вас спросить: если бы отец семейства, видя, что какой-нибудь его раб умертвил его детей, зарезал его жену, истребил огнем его дом, не захотел бы предать этого раба жестокой смерти – сочли бы вы его кротким и милосердным или, наоборот, бесчувственным и бесчеловечным?

По-моему, жестокое и каменное сердце у того, кто в таком положении отказался бы смягчить собственное горе и страдание – горем и страданием преступника. Но таким же точно является и наше отношение к этим людям, которые желали умертвить нас, наших жен, наших детей, которые пытались разрушить наши дома и это общее средоточие нашего государства, которые добивались того, чтобы водворить аллоброгов на развалинах нашего города, на пожарище нашей испепеленной державы: как бы мы ни были строги к ним, мы будем сочтены милосердными, и, наоборот, желая быть снисходительными, мы заслужим славу людей бесчувственных к гибели отечества и сограждан.

Римская женщина. Мозаика. Помпеи

Или, быть может, Гай Цезарь, этот доблестный и преданный своей родине муж, показался вам третьего дня жестоким, когда он потребовал казни для стоявшего тут же и слышавшего его слова мужа своей сестры, достойной женщины, – ссылаясь на то, что его собственный дед был убит по приказанию консула, что молодой сын этого его деда, будучи отправлен своим отцом, в качестве посла, был казнен в тюрьме?

А между тем, можно ли сравнить их вину с той, о которой идет речь? можно ли их обвинить в намерении разрушить государство? Нет; все дело заключалось в недозволенном стремлении к популярности, в чересчур буйных партийных распрях. И все же именно тогда дед нашего Лентула, почтенный муж, вооруженный преследовал Гракха; мало того, он даже получил рану, ратуя за полную сохранность государственного величия. Этот, напротив, приглашает галлов срыть до основания государственное здание, поднимает рабов, призывает Катилину, поручает Цетегу избиение всех нас, Габинию – избиение прочих граждан, Кассию – истребление пожаром города, Катилине – опустошение и разграбление всей Италии.

Аудиенция у Агриппы. Художник Л. Альма-Тадема

Да, сенаторы, советую вам остерегаться, как бы ваш приговор об этом столь нечестивом и чудовищном преступлении не показался слишком суровым! – ах, нет: гораздо страшнее для нас, при снисходительности в наказании, упрек в жестокости к отечеству, чем при его строгости – упрек в чрезмерной суровости к его лютым врагам.

Но вот что я слышу, сенаторы, слышу так ясно, что никакое притворство для меня невозможно: ведутся разговоры, настолько громкие, что они доходят до моих ушей, о том, хватит ли у меня средств, чтобы исполнить ваше сегодняшнее постановление.

Да, сенаторы, хватит: все предусмотрено, заготовлено и налажено, благодаря и моей немалой заботливости, и еще большему рвению римского народа, направленному к сохранению его державы и к спасению общественного благосостояния. Все сословия, все возрасты предлагают вам свои услуги; ваши доброжелатели наполняют и форум, и окружающие форум святыни, и всю ограду храма, в котором мы заседаем.

Впервые со времени основания города нашлось дело, соединившее всех узами общего сочувствия, – кроме тех, которые, предвидя свою неминуемую смерть, предпочли вкусить ее заодно со всеми, чем отдельно. Их я охотно исключаю и выделяю, мало того, причисляю не к пропащим гражданам, а к заклятым нашим врагам.

Август Октавиан. Фрагмент античного бюста

Но зато другие, боги бессмертные! В каком множестве, с каким рвением, с какой энергией участвуют они в общей службе на пользу благосостояния и достоинства государства! О римских всадниках и говорить нечего: уступая вам имя первого сословия и почин в управлении государством, они предоставили себе право соперничать с вами в любви к нему.

После долголетней вражды с вашим сословием они вновь стали его союзниками и друзьями; соединили же их с вами этот день и это дело, и я ручаюсь вам: если нам удастся сохранить на веки это согласие первых сословий в государстве, окрепшее в мой консулат, – то нет такой внутренней язвы, которая могла бы повредить малейшей части государственного организма.

То же усердие в защите государства собрало сюда и наших дельных эрарных трибунов.

То же можно сказать и о сословии писцов в его полном составе; по случайному совпадению они сошлись сегодня в большом числе у государственного казначейства, но интерес к предстоящей жеребьевке отошел у них на задний план в сравнении с интересом ко всеобщему благосостоянию.

Поддерживает нас и вся толпа свободнорожденных граждан, не исключая и самых бедных; да и в самом деле, есть ли между ними такой, которому эти храмы, вид этого города, свобода, ясное небо и сама почва нашей общей родины не были бы и дороги, и приятны?

Марк Випсаний Агриппа. Фрагмент античного бюста

Не следует пренебрегать, сенаторы, сочувствием также и отпущенников: удостоившись, благодаря своим заслугам, счастья быть нашими согражданами, они считают наш город своей настоящей родиной, между тем как некоторые его природные граждане, и притом граждане высших сословий, отнеслись к нему не как к родному городу, а как к городу врагов.

Но надо ли говорить о людях этих сословий, которых либо их частное имущество, либо участие в управлении государством, либо, наконец, сладкое имя свободы призвало к защите благосостояния их отечества? Нет такого раба, который при мало-мальски сносной обстановке своей рабской жизни не возненавидел бы преступного замысла граждан, не желал бы видеть спасенным наш город, не участвовал бы, по мере сил и возможности, своим усердием в общем деле спасения!

Итак, если кого из вас смущает слух, что какой-то человек неопрятной профессии из челяди Лентула шляется вдоль торговых рядов в надежде, что ему удастся силою денег поднять бедняков или неопытных, то я могу его успокоить: такая попытка была действительно сделана, но не нашлось такого нищего или пропащего человека, который бы не дорожил тем самым местом, где стоит его скамья, где он работает, где добывает себе свой насущный хлеб, не дорожил своим углом и кроватью, всем мирным течением своей жизни. Действительно, громадное большинство торгового люда – да и весь он, правду говоря – безусловно, предано миру.

Мозаика. Помпеи

Всякое ремесло, всякий труд, всякое средство заработка поддерживается численностью заказчиков и, стало быть, требует для своего процветания мира; если уже одно закрытие торговых рядов вредно отзывается на заработке их обитателей, то чего же им было ожидать от их сожжения?

Отсюда вы видите, сенаторы, что вы не будете оставлены римским народом; ваше дело – позаботиться, чтобы римский народ не оказался оставленным вами. Есть у вас консул, избегший многих опасностей и засад, вырванный из самой пасти смерти не ради его собственной жизни, а ради вашего блага; есть у вас сочувствие всех сословий, умом и сердцем, словом и делом содействующих сохранению государства.

Окруженная факелами и кинжалами нечестивого заговора, наша общая отчизна к вам простирает свои умоляющие руки; вам вверяет она себя, вам – жизнь всех граждан, вам – кремль и Капитолий, вам – алтари Пенатов, вам – неугасимый огонь Весты, вам – все храмы и святыни богов, вам – стены и здания города. Но это не все: сегодня вам придется решить участь вашу, ваших жен и детей, всего, что кому-либо из вас дорого, ваших жилищ, ваших очагов. Теперь у вас есть вождь, забывший о себе и помнящий об одних только вас, но не всегда у вас бывают таковые; теперь у вас есть полное единодушие всех сословий, всех людей, всего римского народа, – но это в политическом вопросе первый пример.

Марк Випсаний Агриппа. Фрагмент античного бюста

Подумайте: сколько понадобилось труда, чтобы воздвигнуть нашу державу, сколько доблести, чтобы укрепить нашу свободу, сколько божьей милости, чтобы взрастить и увеличить нашу силу, – и от одной ночи зависело все это уничтожить!

Ваша обязанность – сегодня же принять меры, чтобы такая опасность стала отныне невозможной не только в действительности, но даже и в предположении.

Все это я сказал не для того, чтоб увеличить ваше рвение, которое едва ли не сильнее моего, а для того, чтоб сделать мой голос, которому принадлежит первое место в государстве, выразителем моего консульского долга; теперь, прежде чем возобновить прения, я желал бы сказать несколько слов о себе самом.

Я прекрасно сознаю, что у меня отныне будет столько же врагов, сколько эта шайка заговорщиков насчитывала членов – а что она очень велика, это вы видите сами; но пока я считаю ее столь же бессильной и презренной, сколь и гнусной.

Да и если бы она когда-либо, поднятая на ноги каким-нибудь безумцем или нечестивцем, одержала победу над достоинством вашим и государства, – я, сенаторы, никогда не раскаюсь в своих действиях и помыслах. Смерть, которой они мне, быть может, угрожают, всем нам суждена: жизнь же, увенчанная такими наградами, каких вы удостоили меня в ваших постановлениях, никому еще не доставалась в удел.

Марк Юний Брут. Фрагмент античного бюста

Другим вы присуждали благодарность за их заслуги пред государством – мне одному за его сохранение.

Славен, конечно, тот Сципион, своим умом и своею доблестью принудивший Ганнибала оставить Италию и вернуться в Африку; достоин высокой хвалы другой Африкан, сокрушивший два наиболее неприязненных нашей державе города, Карфаген и Нуманцию.

Велик и тот Павел, триумфальную колесницу которого украсил столь могущественный некогда и именитый царь Персей.

Бессмертен Марий, дважды освободивший Италию от погрома и порабощения.

Всех прославленнее Помпей, дела и доблесть которого нашли себе предел лишь там, где и движению солнца положен предел.

Все это я признаю; но я думаю, что среди венцов их славы найдется место и для моего венка, если только вы не считаете большей заслугой покорение провинции, куда можем отправляться мы, чем сохранение для отсутствующих воителей того города, куда бы они могли после победы вернуться.

Правда, в одном отношении внешняя победа обставлена лучшими условиями, чем внутренняя: враг-чужеземец либо, покоренный, теряет свою самостоятельность, либо, принятый в союз, считает себя обязанным своему благодетелю; напротив, если граждане, извращенные безумием, раз стали врагами своей родины – мы, даже вырвав у них поднятый на отечество меч, не можем ни силою их усмирить, ни благодеянием примирить.

Музыкант. Мозаика. Помпеи

Нет, я знаю, что с злодеями-гражданами мне предстоит вечная война; но я уверен, что, опираясь на помощь вашу и всех добрых граждан, на память, оставшуюся после стольких опасностей не только у нашего спасенного народа, но и в легенде и живом сознании всех других племен, – я сумею отвратить ее бедствия от себя и от своих; не может ведь возникнуть такой силы, которая смогла бы пошатнуть и разрушить ваш со мною союз, и сочувствие римских всадников, и единодушную преданность всех добрых граждан.

Ввиду всего этого, сенаторы, я – взамен власти, войска и провинции, от которых я отказался, взамен триумфа и прочих почетных наград, которыми я пожертвовал ради охраны города и вашей, взамен провинциальных клиентел и союзов гостеприимства, которые добываются так легко, между тем как приобретение и поддерживание моих городских связей стоит мне такого труда, – взамен всего этого, взамен моей ревностной службы вам и признанной вами неусыпной заботливости о благе государства, требую от вас только одного: помните о переживаемом ныне времени, помните обо всем моем консулате; пока эта память будет запечатлена в ваших сердцах, я буду считать себя огражденным надежнейшей стеной.

Алтарь Мира. Фрагмент рельефа

Если же могущество злых обманет мою надежду и восторжествует над ней, то я поручаю вам моего сына; ему будет достаточно обеспечена не только жизнь, но и дорога славы, если вы будете помнить, что он – сын того человека, который, жертвуя одним собою, сохранил (с жестом по направлению к городу) все это.

А теперь продолжайте начатое дело, решайте добросовестно и мужественно вопрос о высших благах ваших и римского народа, о ваших женах и детях, об алтарях и очагах, о святынях и храмах, о всех зданиях города, о власти и свободе, о благе Италии, об участи всего государства.

Во мне вы имеете консула, способного и покориться вашему решению, и в продолжение всей своей жизни самоотверженно его защищать и отстаивать.

Content

Марк Туллий Цицерон
Мысли и высказывания

Мысли и высказывания Марка Туллия Цицерона

Знаменитые речи Марка Туллия Цицерона

Первая речь против Луция Сергия Катилины

Вторая речь против Луция Сергия Катилины

Третья речь против Луция Сергия Катилины

Четвертая речь против Луция Сергия Катилины