Керри Гринвуд

В области детективов Керри Гринвуд — номер один в Австралии. А еще ее книги приобрели популярность в США, Франции и Германии.

…Превосходный коктейль из иронии, интриги и красоты.

Слог Керри Гринвуд легок и незаметен…

Наверное, самый лучший вариант письма для быстрых, динамичных книг с неожиданными поворотами сюжета, захватывающей атмосферой и стоящей интригой.

«Книжное обозрение»

Новые приключения английской аристократки, которая… занимается расследованиями загадочных убийств и… переживает сногсшибательные романы с красавцами мужчинами, доставят вам немало радостных минут и отвлекут от набивших оскомину мыльных телесериалов, где всё и вся на одно лицо.

«Слово»

Романы Керри Гринвуд легли в основу великолепного австралийского сериала «Леди-детектив Мисс Фишер».

Благодарности

Я признательна Министерству искусств штата Виктория за помощь в создании этой книги.

Благодарю Трину Кернс за усердные изыскания, а «Джамбо джаз-бэнд» — за великолепную музыку и вдохновляющие сведения.

Особая благодарность — Юджину Боллу; банджоисту и замечательному композитору Джону Уизерсу, а также Дженни Посакер и Нэнс Пек за то, что стали прототипами моих героинь, и за поддержку.

Убийство в «Зеленой мельнице»

Посвящается Мартину Сутеру

Ибо хорошего мужчину найти в наши дни нелегко.

Эдди Грин[1]

Глава первая

Свет в окошке не туши

Я вернусь в ночной тиши

Лети, дрозд мой!

Рей Хендерсон[2] «Лети, дрозд мой»[3]

Часы в «Зеленой мельнице» показывали одиннадцать, когда корнет начал выводить тихую репризу из «Лети, дрозд мой», а один из участников танцевального марафона, рванувшись вперед, повалился на пол к ногам Фрины Фишер. Она споткнулась. А партнерша танцора, причитая, опустилась на колени.

Корнетист замер на полузвуке. Высокая амазонка последний раз нежно тронула струны своего контрабаса. Тинтаджел Стоун поднялся. Трое музыкантов подошли к Фрине в тот момент, когда та ногой перевернула упавшего и отпрянула, увлекая за собой спутника. Джазисты склонились над мужчиной, а высокий женский голос, на который явно повлиял джин, завопил:

— Управляющего! Позовите управляющего!

— Ступай, Чарльз, — спокойно проговорила Фрина. — С этим человеком произошло что-то очень нехорошее.

— Ты что, полагаешь, он… — начал было Чарльз.

Фрина кивнула.

А до сих пор вечер казался таким многообещающим, подумала Фрина, чувствуя, как рука Чарльза, которую она все еще сжимала, начинает дрожать. Внушительный потолок «Зеленой мельницы» переливался звездным сиянием электрических ламп. Сама Фрина в этот вечер блистала в платье из лобелиевого жоржета, расшитом пайетками из белого китайского жадеита и стразами. Она танцевала фокстрот с Чарльзом Фриманом, единственным наследником невероятно богатой семьи, ее скучным, но вполне подходящим с точки зрения общества кавалером. Оставшаяся пара претендентов на главный приз марафона — автомобиль-малютку «Остин»[4] стоимостью 190 фунтов стерлингов — уныло передвигалась постепенно сужающимися кругами, вынуждая Фрину аккуратно обходить их в танце. Она радовалась платью, наслаждалась своим танцевальным искусством, да и партнер ее вполне удовлетворял, даже несмотря на то, что его пришлось как следует заткнуть, чтобы он перестал разглагольствовать о богатстве покойного отца и собственной важности. Приподнятое настроение Фрины поддерживал и «Гранд Марнье», фляжка с которым покоилась у нее за подвязкой. Согревали ее и восхищенные взгляды банджоиста из одноименного оркестра «Тинтаджел Стоун и Джазисты». Весь вечер он не сводил с нее ацетиленово-синих глаз, и оттого Фрину пронизывала приятная дрожь.

Но теперь она была хладнокровна, трезва и свободна от иллюзий, как всегда в присутствии смерти.

Продолжавшая танцевать парочка осела, по-прежнему не размыкая объятий, рыдая от изнеможения, облегчения и, возможно, победы. Другие танцоры бродили в полутьме. В свете вспыхивающих звезд лица то появлялись, то снова исчезали. На танцплощадке возник управляющий — высокий изящный мужчина в роскошном костюме, делавшем его похожим на итальянца. Он мгновенно оценил ситуацию.

Помогая танцорам-марафонцам встать на ноги, он провозгласил:

— Вот победители!

Они натужно улыбались, а управляющий буквально выволакивал их с площадки. После танца, длившегося, казалось, целую вечность, они ослабели настолько, что Фрина удивлялась, как им удается удерживать руку синьора Антонио, а не свисать болезненным месивом истерзанных мышц. Лица у обоих были бледными и измученными, танцоры едва держались на нетвердых ногах. Из туфли девушки сочилась кровь, пачкая знаменитый своей упругостью пол «Зеленой мельницы».

— Малютка «Остин» достается победителям — Перси Макфи и Вайолет Кинг! Они протанцевали сорок семь часов двадцать одну минуту. Поддержите их своими аплодисментами, дамы и господа, будьте любезны!

Посетители ободряюще захлопали. Ударник Тинтаджела Стоуна выдал небольшой проигрыш, два официанта помогли мисс Кинг и господину Макфи дойти до уединенного уголка, где им наконец позволили расслабиться. Мисс Кинг неудержимо разрыдалась, да и господин Макфи был недалек от этого. Их усадили на диван, и они мгновенно уснули.

— Синьор, синьор Антонио, а что с этим? — спросил взволнованный официант, указывая на лежавшего на полу человека.

Тот брезгливо махнул рукой. С проигравшими он не церемонился.

— Уберите его отсюда и приведите в чувство, — велел он.

Партнерша упавшего мужчины, девушка в светло-голубом донельзя изношенном платье, коснулась рукой его груди, обнаружив то, что и предполагала Фрина, и взвизгнула:

— Он мертв! Тут кровь! Его убили!

Девушка потеряла сознание.

После чего, разумеется, ни о каких танцах и речи быть не могло.

Вспыхнули лампы, в свете которых взглядам открылись изысканные голландские фрески — сплошные доярки и деревья. Бледные люди — некоторые слишком нарумяненные, а некоторые совсем бесцветные — щурились под яркими лампами. Нет ничего хуже, подумала Фрина, чем залитое светом помещение, в котором должен царить полумрак. Ей-богу, многие завсегдатаи выглядели так, будто выкарабкались из-под какой-нибудь «зеленой мельницы», а не вошли в этот клуб по билету за два шиллинга.

Музыканты перенесли барышню в голубом на диван, где ею занялась официантка, пытаясь привести в чувство. Трое джазистов остались стоять, созерцая неподвижное тело, корнетист же взирал на свой инструмент с таким видом, будто впервые видел его. Кавалер Фрины, впрочем, не выказал той непоколебимой стойкости, какая подобает Джентльмену в Затруднительном Положении. Всегда холодный и надменный, тут он дал слабину. Зажав зубами костяшки пальцев, он пятился от бездыханного танцора, пока не споткнулся о нижнюю ступеньку эстрады, не сбил с инструментов тарелку и не осел на пол.

— Я никогда, никогда… — прохныкал он. — Никогда не видел покойников! Никогда…

— Ладно, ладно, лапуля, не волнуйся. С каждым может случиться, — утешала его Фрина. — Посиди здесь тихонько и глотни вот этого, тебе и полегчает.

Она извлекла фляжку с ликером, отвинтила крышку и щедро плеснула в нее. Чарльз принял подкрепление, однако его так трясло, что Фрине пришлось схватить его за руки и помочь ему донести напиток до рта. Он поперхнулся и закашлялся, по-рыбьи выпучив глаза, а Фрина нетерпеливо похлопала его по спине. Сами по себе трупы ее не смущали. Похоже, вечер становился более интересным, чем она ожидала, принимая приглашение Чарльза Фримана потанцевать в «Зеленой мельнице», и ей не хотелось отвлекаться на раскисшего спутника.

— Ну, будь мужчиной, не мертвецов тебе стоит бояться. Живые гораздо опаснее.

Ответом был очередной всхлип.

Голубые глаза, весь вечер наблюдавшие за ней, теперь и вовсе не отпускали ее, и Фрина отвернулась от Чарльза, чтобы встретиться с пристальным взглядом Тинтаджела Стоуна. Красивый мужчина, подумала она, разглаживая свой наряд, очень красивый. Полночно-черные волосы, очень светлая кожа и лазурно-голубые глаза. Она улыбнулась и протянула ему фляжку.

— Хотите? — предложила Фрина, и Тинтаджел с благодарностью принял напиток.

Наполнив крышку и залпом проглотив спиртное, он вернулся к эстраде, аккуратно водрузил свое банджо на подставку, а затем протянул флягу ошарашенной басистке. Фрина кивнула, и «Гранд Марнье» пошел по кругу. Музыканты, вернувшись к своим пюпитрам, беспомощно оглядывали истеричную толпу. Посетители, разгоряченные джином, который оказался в «Зеленой мельнице» в нарушение всех лицензий, верещали, словно рассерженные тропические птицы в вольере.

— Что случилось, мисс? — хмуро поинтересовался Тинтаджел Стоун, возвращая изрядно полегчавшую фляжку. — Этот парень мертв?

— Да, — невозмутимо подтвердила Фрина, крепко сжимая плечо Чарльза и тем самым подавляя новые причитания. — Более того, убит. А значит, нам придется задержаться здесь до приезда полиции. Все это весьма некстати.

За спиной у нее кто-то ахнул, и Фрине стало любопытно, кто из музыкантов так удивился.

— Меня зовут Фрина Фишер, — добавила она, с интересом разглядывая Тинтаджела Стоуна. — Вы господин Стоун? Нам всем стоит расположиться поудобнее, ночь будет долгой. Правда, долгой не в том смысле, в котором я ожидала, но что поделаешь.

Чарльз снова издал всхлип — еще более душераздирающий; затем, оттолкнув Фрину, вскочил и бросился бежать. Мисс Фишер уже готова была обидеться, но тут сообразила: Чарльз устремился в уборную — и порадовалась, что он удержался в рамках приличий и не захотел, чтобы его стошнило на людях.

Тинтаджел Стоун подхватил ее, помогая удержать равновесие. У него были очень сильные руки. Последствия игры на банджо? Фрина коснулась ладонями его мускулистой груди. Вблизи его глаза казались уже не лазурными, а небесно-голубыми; в уголках широкого рта пряталась улыбка. От него пахло крахмалом — это давал о себе знать уже поникший воротничок и апельсиновым ликером — сочетание, новое для Фрины.

— Я и сама неплохо держусь на ногах, — заметила Фрина. — А вот и полиция. Прекрасно!

— И что ж в них такого прекрасного? — ехидно проворчал голос корнетиста. — Что хорошего может быть в копах?

— Это отличный коп, — сказала Фрина. — Детектив-инспектор Робинсон.

Детектив-инспектор Джон Робинсон («Зовите меня Джек, мисс Фишер, так все делают») вошел в «Зеленую мельницу» вместе с тремя констеблями и едва не оглох от шума. Всевозможные голоса — от самых низких басов до самых пронзительных сопрано — сливались в ужасающую какофонию, хуже, чем у Шёнберга. Огромный зал ослепительно пестрел всеми мыслимыми красками. Заметив полицию, все на мгновение притихли, но тут же загомонили вновь: одни чего-то требовали, другие кричали, третьи бессвязно бормотали на грани истерики.

«Сейчас один неверный шаг, — подумал Робинсон, силясь сохранять спокойствие так, чтобы этого не заметили его сопровождающие, — и здесь начнется бунт, а начальник пустит мои кишки на подвязки».

Он вышел на середину зала и поднял руки.

— Тихо! — взревел полицейский, и наступила тишина. Он сглотнул, чтобы восстановить слух, и продолжил: — Дамы и господа, извольте присесть. Вам ничто не угрожает. Долго я вас не задержу. Но мы все быстрее разойдемся, если вы окажете мне содействие и будете соблюдать тишину. Спасибо.

Возникла небольшая суматоха — танцоры покидали площадку; затем разговоры возобновились, но уже приглушенными голосами, не предвещавшими паники. Толпа отхлынула от неподвижно лежавшего перед эстрадой тела, словно боясь заразиться.

— Не стоит опасаться, — заметил детектив-инспектор Робинсон, подходя к трупу; его форменные сапоги, словно молоты, ухали по упругому полу. — Смерть не дифтерия, так просто не подхватишь.

Будьте добры, сэр, вы управляющий? Что здесь произошло?

Синьор Антонио, от потрясения забывший про свой итальянский акцент, заламывал руки и чуть не плакал от досады.

— В моем заведении! — шептал он. — Это уж слишком! — Затем голос его сорвался на крик: — Вы должны найти того, кто это сделал, и немедленно!

— О горе, вот беда, — процитировала Фрина, присаживаясь на эстраду. — Как! В нашем доме?

— Надень халат и бледность прогони с лица, — неожиданно подхватил Тинтаджел Стоун. — Я говорю тебе, Дункан мертв, он не может встать из могилы[5].

В ответ на удивленный взгляд Фрины он обворожительно улыбнулся, обнажив белые зубы. К Тинтаджелу Стоуну, подумала Фрина, стоит присмотреться.

Детектив-инспектор Робинсон, заметив Фрину, вздохнул и поманил ее рукой.

Полицейский был кареглазый шатен с незапоминающейся внешностью, и вид его выдавал озабоченность.

— Так-так, мисс Фишер, мне стоило бы привлечь вас за соучастие. Где бы вы ни появились, вокруг вас трупы растут, словно грибы после дождя, не замечали? Вы видели, как это произошло?

— Здравствуйте, Джек, я тоже рада вас видеть. Да, все видела. Вообще-то я находилась с ним рядом, однако кто его заколол, не заметила. Если только вы не думаете, что это и впрямь была я; а раз так, вам лучше надеть на меня наручники, начальник.

Джек Робинсон не улыбнулся. Он не любил загадок. Не в восторге он был и от внезапных смертей.

— Полицейский врач уже выехал, — сообщил он.

— Зачем?

— Чтобы засвидетельствовать смерть.

— Я могу засвидетельствовать это и сама, Джек, он умер окончательно и бесповоротно. Бедняга!

Покойный был симпатичным и довольно юным на вид. У него была по-детски круглая голова с темными волнистыми волосами, римский нос с горбинкой, полные чувственные губы и синеватый подбородок. Фрина заметила, как он обмяк в объятиях партнерши, его лицо застыло маской усталости и боли. Сейчас он лежал на спине ногами к оркестру, вяло раскинув руки, с лицом спокойным и пустым, как у любого человека, в чьей бренной оболочке погас живительный огонь. Единственным признаком смертельного ранения было круглое алое пятно на груди слева, где тонкое длинное лезвие, направленное умелой рукой, пронзило его сердце.

Фрина закусила губу. Что-то в нем изменилось с того момента, когда она впервые увидела этот труп, однако ей никак не удавалось вспомнить, что именно навело ее на эту мысль.

— Мертвее некуда, — согласился Джек Робинсон. — Но таков порядок. Чем это его?

— Полагаю, тонким ножом, если, конечно, он не умер от истощения. Эти танцевальные марафоны — просто безобразие. Скорее напоминают старый добрый Колизей, чем двадцатый век. Я еще удивляюсь, как это синьор Антонио не обзавелся львами.

— Погибший участвовал в марафоне?

— Да, Джек, оставалось всего две пары. Они протанцевали двое суток — два дня и две ночи. Это же форменное преступление! Они, бедняжки, ковыляли кругами, прилепившись друг к другу, а потом он упал. Я свалилась на него, оставшиеся двое поняли, что выиграли, и тоже рухнули, потом подошел управляющий и объявил их победителями. Я поняла, что этот парень мертв, это было очевидно, но не успела ничего предпринять — его партнерша тоже обнаружила, что он мертв, и завопила на весь зал. И там было что-то такое…

— Что?

— Что-то в нем было не так, но не могу вспомнить, что. Музыканты спустились узнать, в чем дело, девушка потеряла сознание, и ее перенесли на диван. Она и сейчас там — такая, в светло-голубом. А потом все мы просто стояли и ждали, пока вы приедете.

— Кто мог заколоть его?

— Вообще-то кто угодно. Во время фокстрота свет приглушили, и никто не стоял на месте.

— О боже, наверняка это дело снова будет таким же, — обреченно вздохнул детектив-инспектор Робинсон. — Так бывает всегда, когда в делах замешаны вы, мисс Фишер. Я распоряжусь, чтобы мои констебли записали все имена и адреса посетителей. А вы пораскиньте мозгами, припомните, кто находился поблизости, и мы попросим их остаться.

— Только я, Чарльз, еще вон та полная дама в пюсовом с тем упитанным господином и другие участники марафона. Может, музыканты что-то видели?

— Ладно, мисс Фишер, я с вами позже поговорю. Дамы и господа! — объявил он громким уверенным голосом.

Встревоженная толпа облегченно вздохнула. Наконец пришел тот, кто может Принять На Себя Ответственность и сказать, что им делать.

— Боюсь, что должен прервать ваши танцы. Я попрошу всех по очереди проследовать в фойе. Там есть женщина-полицейский, она досмотрит дам. Затем, если вы не откажетесь сообщить свои данные констеблям, можете идти домой. Однако я хотел бы переговорить с теми, кто видел, как этот мужчина упал, а также с теми, кто находился рядом с ним.

Последовал быстрый нестройный шум шагов, взвился пестрый вихрь разноцветных накидок, плащей, мехов, что-то подозрительно резко звякнуло, как будто прятали бутылки, и толпа схлынула; в «Зеленой мельнице» остались лишь немногочисленные свидетели, Фрина, несколько лежавших в обмороке и Тинтаджел Стоун со своими джазистами.

Фойе «Зеленой мельницы» было огромным, не меньше громадного зала Выставочного центра. Посетители, оправившись от потрясения, принялись — в зависимости от темперамента — рассуждать, сплетничать, впадать в истерику, падать в обморок, хохотать или тихо страдать от тошноты. Констебли деловито записывали, а синьор Антонио, стоя в дверях, непрерывно извинялся и с небывалой щедростью раздавал билеты на предстоявший на будущей неделе танцевальный вечер.

Главные двери захлопнулись. Просторный зал опустел. Кто-то остановил крылья мельницы, которые вращались, когда зал был открыт, и теперь их гул тоже смолк.

Детектив-констебль Норт внезапно осознал, что его новые ботинки неприятно скрипят при каждом шаге. Это был опытный, можно сказать, закаленный в боях полицейский, недавно переведенный из Отдела нравов.

Фрина снова села рядом с оркестром и тут впервые вспомнила про своего спутника.

— А где Чарльз? Он, наверное, уже все потроха наружу вывернул. Пора бы ему вернуться.

— Ваш супруг? — живо поинтересовался Стоун.

— Нет, такой чести он не удостоился, — рассеянно ответила Фрина. — Ее никто не удостоился. Я обещала его матери присмотреть за ним, кроме того, он вполне сносный танцор. Черт побери, куда же он подевался? — Она окликнула детектива-констебля Норта, с которым уже встречалась во время набега на бордели Фитцроя в поисках пропавших девочек: — Там в э-э… один господин. Он тоже свидетель. Возможно, ему все еще не по себе, он раньше никогда не видел трупов. Не могли бы вы извлечь его оттуда? Он уже давно там пропадает.

Взглянув на своего начальника и получив одобрительную отмашку, констебль Норт проследовал в туалет, пытаясь не скрипеть ботинками.

— Я думаю, нам следует представиться как положено, — сказал Стоун, явно находившийся под впечатлением от того, какую репутацию Фрина имела в полицейской среде. — Меня зовут Тинтаджел Стоун, а это «Джазисты». Бен Роджерс, корнет и труба.

Беном Рождерсом оказался угрюмый молодой человек с неизменной сигаретой во рту, темными глазами и темной курчавой челкой на один глаз в стиле Падеревского[6].

— Джим Хайд, тромбон.

Худощавый гибкий блондин со светлыми глазами и немного печальной ангельской улыбкой, а легкие у него наверняка подобны кузнечным мехам, подумала Фрина.

— Айрис Джордан, контрабас.

Высокая худая сильная девушка на вид казалась поразительно здоровой, и Фрина даже удивилась: как ее угораздило связаться с джазом, ведь он подразумевает позднее время и прокуренные залы.

— Кларенс Дэвис на ударных.

Накачанный мужчина с зализанными назад каштановыми волосами, карими глазами и отработанной любезной улыбкой.

— Я — на банджо и гитаре, — Тинтаджел поклонился. — И Хью Андерсон, саксофон и кларнет.

Чрезвычайно молодой человек с длинными каштановыми кудрями нерешительно улыбнулся; судя по виду, ему не стоило бы выходить из дома в столь поздний час.

— Кажется, когда я видела вас в прошлый раз, с вами была еще солистка, — лениво заметила Фрина, гадая, какие сведения детектив-инспектор Робинсон сумел выудить у дамы в пюсовом и ее супруга.

Мисс Фишер моментально поняла: она затронула нечто важное. Музыканты замерли. Лишь Айрис бросила взгляд на трубача Бена, но тут же отвела глаза.

— Нерина, — в конце концов сказал Стоун с деланной беззаботностью. — Ее нет сегодня.

— А почему ее нет? — рявкнул Бен; он швырнул на пол сигарету и затушил ее ногой, размазав пепел по дорогому паркету.

Вопрос повис, и Фрина повторила его:

— Да, так почему же ее нет?

— Пойду пройдусь, — зарычал Бен, отворачиваясь. — Нельзя же заставлять людей так долго стоять на одном месте!

Он бережно отложил корнет и принялся, словно зверь в клетке, метаться по громадному танцзалу. Фрине пришло в голову: если синьор Антонио когда-нибудь надумает устроить шоу со львами, как в Колизее, Бен будет хорошим приобретением.

— Не обращайте внимания, — посоветовала Айрис, запуская сильные пальцы в свою короткую светлую шевелюру. — Он парень неплохой, но трубач, вы же знаете, какие они.

Остальные закивали, словно чему-то само собой разумеющемуся. Фрина не знала, какие такие эти трубачи, но очень хотела выяснить.

— И какие же они?

— Считается, что у них в мозгу не хватает кислорода из-за того, что они так сильно дуют, — улыбнулся Тинтаджел. — Поэтому у них портится характер, и они вечно всем недовольны. Исключительный инструмент, — добавил он.

— Но к тромбонистам это должно относиться в еще большей мере, верно? — спросила Фрина, глядя на Джима Хайда. — Вы такой же ворчун?

— Нет, мисс, но я думаю, тут дело в характере. — Джим был явно спокоен и производил впечатление человека надежного, а это качество частенько недооценивают. — У некоторых есть темперамент для трубы, у других нет, вот и все дела. Как вы думаете, сколько этот коп намерен нас тут держать?

— Он собрался взглянуть на других участников марафона. Бедняжки, они, наверное, трупами лежат. Ой, ну то есть совсем выдохлись.

Детектив-инспектор Робинсон с трудом разбудил Перси и Вайолет, но добиться от них ответов тоже оказалось непросто.

— Вы заметили кого-нибудь поблизости, когда этот парень упал?

Вайолет старательно потерла лицо и попыталась привлечь внимание своего спутника. Он мирно посапывал, примостившись у нее на плече и всем своим видом показывая, что намерен пребывать в таком состоянии и дальше. Джеку Робинсону припомнились лица, которые он видел на месте какой-то катастрофы, — белые и застывшие, они менялись до неузнаваемости, стоило жизни вернуться к ним снова. Девушку трудно было назвать миловидной, однако у нее были красивые глаза, правда, покрасневшие от недосыпа. Мужчина был довольно привлекательным, его сильно осунувшееся от утомительных танцев и прежних лишений лицо отличалось тонкими чертами. Не открывая глаз, он пробормотал:

— Были еще эти двое, хорошенькая девушка в голубом, полная дама в темно-красном, а больше я не помню.

Вайолет подтвердила:

— Мы были прямо перед оркестром. Я видела полную даму в пюсовом и темноволосую женщину в голубом, а потом он просто упал; мы поняли, что выиграли, и тоже свалились, и это все, что мы видели. Можно мы пойдем домой? — жалобно спросила она. — Мы никуда не денемся. Можем прийти к вам завтра. Ну пожалуйста!

Было бы жестоко задерживать их, подумал Джек. Он записал их адреса и велел одному из полицейских доставить их домой на такси.

Прибывший полицейский врач важно заявил, что труп действительно мертв, затем его попросили осмотреть партнершу покойного, которая лежала на диване, время от времени жалобно постанывая.

— И что же, доктор?

— Что же, Робинсон? — буркнул низкорослый врач, недолюбливавший полицейских; к тому же его оторвали от восхитительной партии в бридж как раз в тот момент, когда он уже почти выжал из соперников три взятки, впрочем, они в любом случае не должны были их получить. — Мертвец мертв, а эта едва жива. Я вызвал «скорую» и намерен незамедлительно отвезти ее в больницу, если вы ничего не имеете против.

Он встопорщил усы, демонстрируя, что Робинсону лучше ничего не говорить. Джеку его сигналы были знакомы.

— Если бы я мог задать ей один вопросик…

— Никаких. Я дал ей морфий. У нее сломана нога, или я ничего в этом не смыслю, а ведь она протанцевала на ней два дня. Робинсон, вы сможете побеседовать с ней позже, но никак не сейчас.

Джек Робинсон сдался и вернулся в зал как раз в тот момент, когда там появился детектив-констебль Норт.

— Я обыскал мужскую комнату и все остальные помещения, — невозмутимо сообщил он. — Поэтому и задержался. Я обнаружил нескольких здешних служителей и одну открытую боковую дверь, но пропавшего господина не нашел. Похоже, сэр, партнер мисс Фишер сбежал.

Глава вторая

Пришел я в больницу Сент-Джеймса,

Стою там и слезы роняю:

Лежит на столе моя девочка,

Прекрасная и ледяная.

Блюз «Больница Сент-Джеймса»

(народная песня)[7]

— Сбежал? Ну и ну, никогда не думала, что этот человек способен проявить хоть какую-нибудь самостоятельность. — Фрина с удивлением посмотрела на детектива-констебля Норта и несколько разочарованно добавила: — Никогда за ним такого не водилось. Чарльз сбежал? Вы уверены?

— Да, мисс, — отозвался полицейский. — Я здесь все обыскал — и кухню, и служебные помещения, все. Его здесь нет.

— И как вы это объясните, мисс Фишер? — Робинсон замер, как охотничья собака, почуявшая дичь.

— Никак, если не считать, что он ужасно расстроился при виде трупа. Мне кажется, ему стало плохо, и он убежал в туалет.

— Да, он был сильно потрясен, — подтвердила Айрис. — Отскочил от покойника, сел на эстраду и все шептал: «Я никогда прежде не видел мертвецов».

— Спасибо, Айрис. Да, он так распереживался из-за этого, что наверняка помчался домой к мамочке. А уж чего она мне наговорит за то, что я позволила ее дражайшему сыночку лицезреть труп, просто страшно подумать.

— Ну, в этом-то вряд ли ваша вина, мисс, — возразил Робинсон.

Фрина вздохнула и откинула волосы назад.

— Ей это совершенно не важно — госпожа Фриман не имеет ни малейшего понятия о справедливости. Да ладно, не беспокойтесь. Будем переживать неприятности по мере их поступления. Так что, Джек, вы хотите нас допросить?

— Да, мисс, поодиночке, если не возражаете, а затем вы все сможете пойти домой.

— Хорошо, кто первый?

— Начнем с музыкантов, если вы не против. Сначала вы — господин Стоун, верно?

Фрина вернулась к своему месту на эстраде, закурила папиросу и предложила свой портсигар остальным. Мисс Джордан отказалась презрительно, Хью Андерсон — вежливо, а Бен Роджерс походя прихватил одну. Остальные приняли предложение и молча закурили. Фрина прикидывала, как бы ей начать разговор.

— И давно вы вместе? — небрежно поинтересовалась она, думая о том, что сейчас Стоун рассказывает Робинсону, и куда подевался этот придурок Чарльз.

Джим Хайд пошарил позади себя, извлек припрятанную бутылку с недозволенным алкоголем и отхлебнул.

— Тромбонистам всегда жутко хочется пить, — пояснил он. — В этот тромбон всю душу продуть можно. Сколько мы вместе? Да уж года два-три. Я играл в Мельбурнском симфоническом, но там тромбону делать нечего. А потом я услышал джаз — новоорлеанский. Мы играем чикагский, но тот парень вытворял на трубе такое! Потом появился Тинтаджел, он хотел набрать свою команду, вот я и присоединился. И нам вполне хватает на жизнь, — с некоторым удивлением добавил он. — Люди просто помешались на джазе, им все мало.

— А я приехал вместе с Теном, — проговорил барабанщик, забирая бутылку из рук Джима Хайда. — Он из Корнуолла, как и я. Мы приехали сюда, познакомились с Айрис, затем появился Джим, да и Хью слонялся рядом, он студент-медик, а потом как-то за бутылкой мы выторговали Бена у Тома Свифта[8]. Хотя я не думаю, что он у нас надолго, поскольку Нерина…

— Послушайте, а что случилось с Нериной? — нетерпеливо перебила Фрина. — Ее что, убили?

Музыканты что-то невнятно проворчали. Хью взял у Кларенса пиво, чтобы смягчить чувство неловкости.

Фрина махнула рукой:

— Ладно, пустяки, забудьте. Наверняка в свое время все станет ясно. Или, во всяком случае, яснее, чем сейчас. Идите, Джим, полицейский зовет вас.

Джим покорно последовал на вызов, а Бен Роджерс, завершив девятый круг по залу, рухнул на свое место, грубо выдернув бутылку из рук Хью.

— Какой интересный корнет, — удивилась Фрина, заметив, как Бен инстинктивно подхватил инструмент. — Похоже, у него есть какие-то дополнительные части.

— Это эхо-корнет, — глухо буркнул Роджерс. — У него встроенная сурдина.

— Так вот как у вас получается этот шепот в «Лети, дрозд мой». А я думала, что просто не заметила сурдину.

— С этим корнетом она мне не нужна. Тут сбоку есть вентиль, переключающий на другой раструб.

— Можно взглянуть? — Фрина протянула руку, и Бен неохотно позволил ей осмотреть инструмент.

Вентиль размещался в самом низу слева, а справа изогнутая медная трубка заканчивалась прямо перед основным раструбом, узкое отверстие на конце не расширялось.

— Наверняка нужно очень мощное дыхание, чтобы дуть в такую, — заметила Фрина, стараясь не запачкать идеально отполированную поверхность инструмента отпечатками пальцев. — Потрясающе.

Она вернула инструмент Роджерсу, тот подышал на него и протер носовым платком, словно чужое прикосновение могло испортить корнет.

— Интересуетесь джазом, мисс? — спросил он. — Много слушали?

— Да, интересуюсь. Нет, слушала немного, если не считать постоянного приглашения на новоорлеанские вечера на Гертруд-стрит, в Фитцрое.

— Это, наверное, Доктор, — встрял Кларенс Дэвис. — Неужели вы знакомы с ним, мисс? — Он улыбнулся Фрине, насмешливо скривив уголки губ: — Подумать только!

К счастью, Кларенса вызвали, и он не успел развить эту тему. Фрина не стала упоминать, что последнее дело потребовало от нее более тесного знакомства с борделями, чем хотелось бы. Вместо этого она спросила:

— И давно вы играете?

Роджерс любовно уложил корнет в футляр.

— Лет десять или вроде того. А вам-то что?

— Да ничего. Это называется Светский Разговор. Мне кажется, вам не помешало бы взять несколько уроков. Мы не сможем уйти отсюда, пока детектив-инспектор Робинсон не закончит свое дознание. И если вы, дорогой господин Роджерс, предпочитаете метаться тут и рычать, дело ваше, не стану мешать.

Музыканты затаили дыхание. Роджерс уставился на Фрину, словно она инопланетянка, набрал в грудь воздуха, как будто собирался заорать, но затем передумал и снова принялся кружить по залу.

— Вы рискуете, — заметил Хью Андерсон. — У него жуткий характер, но трубачи…

— …все такие. А как насчет вас, господин Андерсон?

— Я студент-медик, учусь в Мельбурнском университете и обожаю джаз.

— Он молодец, — добавила Айрис. — Рожден для кларнета и сакса. Единственная трудность — заставить его больше времени уделять учебе, чтобы не завалить экзамены. Тогда из него выйдет настоящий Доктор Джаз.

Хью снова залился румянцем. Айрис посмотрела на него с нежностью.

— А вы, мисс Джордан?

— Я инструктор по физкультуре, — ответила Айрис, выпрямляясь и поигрывая мускулами. — Шведский массаж, гидротерапия, правильное питание и все такое.

— У меня никогда не будет возможности попрактиковаться на Айрис, — грустно заметил Хью. Затем, поняв двусмысленность своих слов, снова зарделся и пояснил: — В смысле, она такая здоровая, ни один микроб не посмеет к ней приблизиться.

— У меня собственная практика, — продолжила Айрис. — Пожилые дамы, спортсмены — все они озабочены состоянием своего тела. Несколько месяцев под моим руководством, и они как новенькие.

Фрина готова была в это поверить. Судя по виду, Айрис легко оздоровит кого угодно одним только собственным примером.

— Я узнала о джазе от одного из своих пациентов, Джима Хайда; у него руки побаливали, я научила его нескольким упражнениям. Ну а потом сама увлеклась. С контрабасом управляться несложно, хотя мне все-таки нужна музыка, а вот остальные просто импровизируют. Понять не могу, зачем этому копу допрашивать всех нас. Я ничего не видела, пока Тен не остановил нас и не спустился в зал посмотреть, в чем дело. Похоже, наконец и моя очередь.

Айрис пересекла зал и подошла к Робинсону — тот стоял с блокнотом в руках, а рядом топтался констебль.

Фрина осталась с Хью.

— А вы что-нибудь видели? — спросила она.

— Ничего такого. Я смотрел на площадку, как обычно. Мне кажется, я видел, как он упал, только и всего. Надеюсь, в универе мне это не повредит. Я сейчас на четвертом курсе, у меня в следующем году интернатура начинается.

— Где?

— Ну, я надеялся специализироваться в гинекологии. Жаль, что больница королевы Виктории не берет мужчин-докторов, хотя не понимаю, почему. Значит, это будет женская консультация.

— У меня есть знакомая в больнице. Доктор Макмиллан. Возможно, она подскажет вам что-нибудь.

— Правда? Вот было бы здорово! Мы же почти не видим настоящих врачей, только консультантов, которые мнят себя богами и только носятся туда-сюда. Знаете, мне кажется, Айрис права. Мы обычно лечим болезнь, а не человека. А у нее потрясающие результаты. Наука еще не все, мисс Фишер, только не передавайте эти слова моим преподавателям. Мне пора, полицейский зовет. Мы еще увидимся?

— Надеюсь, да, — подтвердила Фрина, оставшаяся на возвышении одна.

Освободившись после допроса, Фрина лишь на минуту задержалась, чтобы оставить Тинтаджелу Стоуну свою визитку, а затем вышла из «Зеленой мельницы» и отправилась искать свою машину Большая красная «Испано-Сюиза», ее любовь и гордость, была припаркована напротив пивнушки «Янг и Джексон»; шофер Фрины, господин Батлер, спал на переднем сиденье, надвинув кепку на глаза. Музыканты, нагруженные разнообразными инструментами и тайно пронесенными бутылками, прошли мимо по Флиндерс-стрит.

— Спокойной ночи, мисс Фишер. Ух ты, какая машина! — воскликнул Джим Хайд, пошатываясь под тяжестью своего тромбона и четырех бутылок пива.

Тинтаджел Стоун нес банджо и бутылку красного вина — он подмигнул Фрине, проходя мимо. Все музыканты улыбались, кроме Бена Роджерса, который тащил два футляра; свое спиртное, вероятно, он уже успел выпить, поскольку был единственным, кто не нес никакого алкоголя. Роджерс был мрачен, однако Фрина уже начала привыкать к трубачам.

— Вечер прошел удачно? — спросил господин Батлер, просыпаясь и сдвигая назад свою шоферскую кепку.

Фрина забралась в автомобиль, сдернула свою расшитую бисером шляпку, пригладив пальцами короткие черные волосы.

— Не то чтобы удачно, но уж точно интересно. В «Зеленой мельнице» произошло убийство. Вы не видели, никто не выходил раньше других?

— Нет, мисс, я задремал и ничего не заметил. А где тот джентльмен, мисс? Господин Фриман?

— Похоже, господин Фриман сбежал.

— О! — господин Батлер выпрямился, повернул ручку стартера, и гоночный двигатель отозвался львиным рыком.

Он повел машину домой, в изысканную резиденцию мисс Фишер на Сент-Кильда-роуд, то и дело поглядывая на хозяйку. Он вспомнил, что в прошлый раз она очень расстроилась из-за убитого, а теперь выглядит совершенно спокойной. Не поймешь этих женщин, подумал он, подогнал автомобиль к дому и заглушил мотор. Придерживая черный плащ, Фрина выскочила из машины.

— Мне нужно выпить, — заявила она и поспешила по дорожке к двери черного хода, чтобы оказаться во владениях госпожи Батлер, пышущих теплом и запахом свежемолотого кофе.

— Госпожа Батлер, представьте себе, произошло еще одно убийство, и не где-нибудь, а в «Зеленой мельнице», при этом господин Фриман сбежал. Так что насчет ужина не беспокойтесь, пожалуйста. Дот еще не спит?

— Нет, мисс, — отозвалась госпожа Батлер, отличавшаяся устойчивостью к большинству домашних неприятностей. — Она в гостиной, мисс, читает новые книги из библиотеки. Убийство, говорите? Неужто в таком добропорядочном заведении, как «Зеленая мельница», произошла драка?

— Нет, драки не было, просто кое-кого закололи. Одного из участников этого жуткого танцевального марафона.

— Я всегда говорил, это настоящая мерзость, — заметил господин Батлер, оказавшись в дверях кухни. — Вы проходите, мисс, а я сейчас приду и приготовлю вам один из моих особых напитков.

Фрина отправилась в гостиную — одна только мысль о фирменных коктейлях господина Батлера уже грела ее. Он наотрез отказывался раскрывать рецептуру и готовил их втайне на кухне, но получались они мягкими, ароматными и действенными. Фрина подозревала, что туда входят кирш, лимонный сок и лед, но остальное распознать не могла.

— Мисс, вы так рано вернулись!

Дот поднялась из глубокого кресла, где пребывала с тремя книжками и коробкой шоколадных конфет «Хилльер», из которой она съедала по четыре штуки за вечер. Фрина плюхнулась на диван, отбросив в сторону шляпу и плащ, и с нежностью посмотрела на свою служанку и компаньонку. Дот никто не назвал бы девушкой современной. Ее длинные каштановые волосы были заплетены в лежащую на спине косу, лицо никогда не знало пудры, а губы — помады. К сожалению, она придерживалась старомодных вкусов, что проявлялось в тяге к синельным халатам и тапочкам из овчины. Она была дисциплинированной девушкой и никогда не съела бы в один присест целую коробку шоколада, поскольку от этого можно заболеть. Фрина очень любила Дот. Девушка заслуживала безграничного доверия.

— Убийство, Дот, всегда портит приятный вечер. А мой кавалер повел себя как слабонервная дамочка и сбежал. Кстати, надо бы позвонить госпоже Фриман, прежде чем к ней нагрянет полиция. Я мигом.

Фрина скинула туфли, босиком вышла на прохладные плитки холла и набрала номер навязчивой мамочки господина Фримана.

— Это Фрина Фишер. Госпожа Фриман еще не легла? Ах, уже? А господин Фриман не возвращался? Нет? О, боже мой. Послушайте, я полагаю, вам все же следует позвать ее. Да, это серьезно. Да, я понимаю, о чем прошу Зачем? Видите ли, сегодня вечером в «Зеленой мельнице» произошло убийство, а Чарльз довольно легкомысленно ушел оттуда, ничего не объяснил и не оставил адреса. А полиция вот-вот будет у вас. Нет, я не шучу. Так что давайте, поторапливайтесь. Если госпожу Фриман разбудит полиция, ее вообще кондрашка хватит. Хорошо, я подожду.

Фрина присела на ажурный металлический стул и, пошевелив пальцами ног, подумала: новые туфли пошли не на пользу ее ногам. В трубке слышались звуки домашней суматохи: быстрые шаги, голоса, хлопанье дверей. Она стала вспоминать, что известно о семье Фриман. Два брата, один из которых погиб на Великой войне. Младший, Чарльз, теперь единственный, вырос избалованным, изнеженным юношей. Богатое семейство занималось овцеводством и сколотило состояние на одеялах во время упомянутой Войны за Окончание Всех Войн. Папаша недавно дал дуба — кажется, от сердечной недостаточности, оставив юного Чарльза с двумя дядьями, по-прежнему производившими одеяла, и крупным наследством. К сожалению, сынок не обладал ни умом, ни вкусом. Фрина размышляла, почему ни один ученый не изобрел еще лекарство, прививающее хорошие манеры, и тут резкий голос прервал ее размышления:

— Мисс Фишер! Что это за… бредовая история? Убийство в «Зеленой мельнице»? Как вы могли допустить, чтобы мой сын?..

— Секундочку, госпожа Фриман. Это не моя инициатива, и я ничего общего с этим не имею. Произошло убийство, Чарльз увидел труп и потерял голову — только дрожал и что-то невнятно лепетал. Потом он выбежал… полагаю, его стошнило, а затем Чарльз исчез. Я позвонила узнать, не вернулся ли он домой.

— Нет, его здесь нет, — в следующее мгновение голос в трубке взлетел до визга. — Чарльз! Что могло с ним случиться?

Это, по мнению Фрины, было жестоко по отношению к неизвестному, которого, собственно, и убили. Чарльз, как известно, пребывал в полном здравии.

— Успокойтесь, госпожа Фриман, с Чарльзом ничего не случилось, всего лишь расстройство желудка.

Раздался пронзительный вскрик и глухой удар. Голос в трубке сменился, став вежливо-услужливым:

— Мисс Фишер? Госпожа Фриман упала в обморок.

— Я слышала. Немедленно вызовите врача и готовьтесь к приходу полиции. Похоже, господин Чарльз исчез.

— Да, мисс.

— С места преступления.

— Да, мисс?

— Поэтому передайте ему, если будет звонить: когда понадобится помощь, пусть обратится ко мне.

— Да, мисс. Это все, мисс? Доброй ночи, мисс Фишер.

Фрина положила трубку и вернулась в гостиную.

— Убийство, мисс? — спросила Дот; она уже успела выбраться из кресла и теперь складывала плащ. — В «Зеленой мельнице»? Как вы себя чувствуете?

— Небольшое потрясение, Дот, но ничего страшного, не суетись. Это не так, как в прошлый раз. Я не видела, как умер этот человек. Я просто танцевала рядом, и вот он уже валяется на полу, бедняга, словно выброшенная на берег форель. Должно быть, он даже не понял, что его убили. А вот чего я в толк не возьму, так это реакцию Чарльза Фримана. Он весь трясся, Дот, совсем рехнулся.

— А что его так потрясло, мисс? Он видел, как это случилось?

— По правде говоря, Дот, я его об этом не спрашивала. Он попятился от убитого, налетел на эстраду, чуть не опрокинул себе на голову тарелки ударника и все время ныл, что никогда прежде не видел трупов. Да и не было у меня возможности спросить его, поскольку он тут же меня оттолкнул и помчался в туалет, а больше я его и не видела.

— А мог он сам это сделать, мисс?

— Да. Он бы мог спрятать нож в рукаве, в ножнах на запястье — так, как прячу свой нож я; он держал меня не так уж близко, и если бы действовал быстро и ловко, я бы ничего и не заметила. Но, знаешь, Дот, как-то не тянет этот слабак на роль убийцы. И я сильно сомневаюсь, что он вообще знает, куда надо метить, чтобы убить наповал.

— Значит, этого человека закололи? — спросила Дот, втайне удивляясь, насколько далеко она ушла от той наивной простушки, какой была в материнском доме.

Если бы еще год назад кто-нибудь сказал, что она будет сидеть в салоне настоящей леди, в ее же халате, есть конфеты Хилльера и, как ни в чем не бывало, обсуждать убийство, Дот подняла бы этого человека на смех и велела бы выкинуть из головы подобную чушь. Она решительно закрыла коробку с конфетами и приняла стакан с лимонадом из рук господина Батлера, который принес мисс Фишер один из своих особых коктейлей в покрытом сахарным инеем бокале.

Фрина взяла напиток и отхлебнула немного, сосредоточенно и оценивающе.

— Шедевр, господин Батлер, как обычно, — похвалила она. — Дот, ты уверена, что не хочешь такой же?

Дот вздрогнула. Она с удовольствием выпила бы бокал шерри, горячий пунш из виски с лимоном при простуде, а в жару — прохладительный шанди[9], однако не разделяла хозяйкиного интереса к тому, что ее матушка-трезвенница назвала бы Крепкими Напитками. Фрина сделала еще глоток. Кирш — наверняка и еще какой-то терпкий фруктовый аромат — что же это такое? Она сдалась. В каждом деле должны быть свои секреты.

— Да, заколот прямо в сердце тонким острым клинком. Очень ловко придумано, поскольку почти не было кровотечения, и…

— А там были итальянцы, мисс?

Фрина сбилась с мысли. Что-то мелькало в глубине ее сознания и снова ускользало, как золотая рыбка в пруду.

— Проклятье, никак не соображу. Что-то с ним было не так, Дот, а что — не могу вспомнить. А при чем тут итальянцы?

— Они пользуются тонкими ножами. В романе, который я только что читала, как раз говорится о таком. Он называется стилет.

Дот продемонстрировала обложку с надписью «Убийство в Милане».

— Экая ты кровожадная, Дот. Нет, итальянцев не было. Синьор Антонио не больший итальянец, чем я. От огорчения весь его акцент тут же исчез. Я полагаю, Чарльз мог бы сделать это, но не думаю, что в этом тихом омуте черти водятся. Впрочем, возможно, музыканты что-то видели.

— Джазисты?

— Да, «Тинтаджел Стоун и Джазисты». И позволь заметить, Тинтаджел — самый привлекательный мужчина, который встретился мне за последние несколько недель. Оркестр тоже хорош, что и следовало ожидать, раз они выступают в «Зеленой мельнице». А танцевальный марафон закончился. Парочка победителей, бедняжки, протанцевали почти двое суток, чтобы выиграть эту малютку «Остин», помоги им Бог. Хотя им наверняка потребуются услуги мисс Айрис Джордан, если они снова захотят встать на ноги.

— Мисс Джордан? А, та дама, инструктор по физкультуре, — догадалась Дот, возвращая стакан из-под лимонада на поднос. — Знаете, она дает объявления в газете: массаж и все такое. Горничная госпожи Фриман говорила мне, что она очень помогла ее хозяйке. Сидячие ванны, знаете? Она ведь нездорова.

— Она просто наслаждается хворями. Эта женщина не чувствовала себя хорошо с девятьсот пятнадцатого года, при том, что здорова, как лошадь. Так, так, обнаружилась связь. Мисс Джордан не говорила, что знает Чарльза.

— Так, может, она его и не знает, если виделась только с его матерью.

— Ладно, приму ванну — и спать. Ты еще посидишь, Дот?

— Нет, мисс, я вас дожидалась. А что не так было с убитым?

— Если бы я только могла вспомнить, — вздохнула Фрина, поднимаясь вслед за Дот по лестнице. — Я бы тогда не страдала от неприятного чувства, что пропустила нечто важное.

Глава третья

Элен: Свечи сгорают ужасно быстро, если их жечь с двух концов сразу.

Ники: Хочешь сказать, что я выгляжу жалкой развалиной в сравнении с тем, кем была раньше?

Элен: Именно.

Ноэл Коуард[10] «Водоворот»

Мертвец улыбнулся и вытащил руку из-за спины. В ней оказался букет цветов, и она тянулась к Фрине. Это были красные розы, бутоны и распустившиеся цветы, от их запаха голова шла кругом. Фрина подошла ближе и в одном цветке с отвращением заметила слизняка — черного и блестящего, он ворочался, стараясь забраться в самую сердцевину розы. Фрина отпрянула, а мертвец сунул букет прямо ей в лицо. Она вскрикнула и проснулась.

— Ох ты Боже мой, гадость какая! Мое подсознание подкидывает весьма неприятные фантазии! — Она отбросила зеленое одеяло, выскочила из постели и отдернула занавеси, чтобы увидеть холодный бледный свет раннего утра. — Слава Богу, я проснулась! Интересно, что может значить эта склизкая тварь в сердцевине цветка? И кстати, который час? — Она поискала глазами свои часики. — Шесть тридцать. Давненько я так рано не поднималась. И мне совсем не хочется засыпать снова, особенно если тот слизняк все еще прячется в цветке. Лучше, пожалуй, оденусь и пойду прогуляюсь. Вот соседи-то удивятся! И Дот тоже. Похоже, весна решила ненадолго задержаться; что ж, октябрь[11] — непредсказуемый месяц.

Она нашла платье и босоножки, умылась, почистила зубы, подхватила сумочку и ключи от дома.

Фрина на цыпочках спустилась по лестнице и самостоятельно вышла через парадную дверь, которая закрылась с легким щелчком. Вставало солнце, небо напоминало очаровательный пастельный рисунок с полосками темных облаков; в воздухе пахло свежестью. Фрина пересекла притихшую эспланаду и вышла на дорожку, тянувшуюся вдоль пляжа. На пристани виднелась грузная фигура какого-то упрямого рыбака, сидевшего на своей корзине. Фрина тряхнула головой, избавляясь от остатков неприятного сна.

Возвращаясь с бодрой получасовой прогулки, она увидела повозку молочника, которая была запряжена лошадкой, покорно цокавшей по дороге. Набитая бутылками тележка грохотала словно танк. Лошадь останавливалась перед каждым домом, словно знала дорогу лучше, чем хозяин. Фрина задержалась, чтобы погладить это громадное животное — оно приводило ее в изумление и восторг: сто восемьдесят пять сантиметров в холке, а кроткое, как ягненок. Лошадь с надеждой обнюхала ее ладони — губы у нее нежные, как у ребенка, — и позволила погладить себя по шее.

— Доброе утро, мисс! — приветствовал Фрину молочник. — Домой или из дома?

Фрина частенько встречала молочника, поутру возвращаясь домой. Сейчас она почувствовала себя непривычно добродетельной.

— Вышла прогуляться, — отозвалась она. — Прекрасный денек!

— Да уж, будет солнечно, — предсказал молочник и, подмигнув, бросил взгляд на холодный рассвет. — Вот ваше молоко, мисс. И сливки. Доброго дня!

С этими словами он взвалил ящик с громыхающими пустыми бутылками на плечо — почти такое же могучее, как у его лошади.

Фрина взяла молоко и вошла в дом, удивив госпожу Батлер, которая как раз ставила на плиту первый чайник.

— Доброе утро, госпожа Батлер. Мне что-то не спалось, и я вышла пройтись. Надо бы мне почаще так вставать. Давным-давно рассвета не видела.

Фрина пролетела мимо ошеломленной экономки и, подхватив с верхней ступеньки газету, уселась в гостиной читать.

На страницах газеты воодушевленно обсуждалось убийство в «Зеленой мельнице». Детектив-инспектор Робинсон на фотографии выглядел так, словно с радостью арестовал бы за что-нибудь фотографа. Здесь же был и снимок самой «Зеленой мельницы» на фоне вокзала Флиндерс-стрит. У синьора Антонио вид был обезумевший. Поместили и фотографию покойного. Фрина прочла:

«В убитом опознали господина Бернарда Стивенса, складского клерка, служившего у Майеров[12]. Ему было тридцать четыре года, проживал в меблированных комнатах в Сент-Кильде с другими молодыми людьми. Похоже, он был заколот в сердце, когда танцевальный марафон подходил к концу. Победителями, выигравшими автомобиль-малютку „Остин“, стали господин Перси Макфи из Карлтона и мисс Вайолет Кинг из Саут-Ярры. Они протанцевали сорок семь часов и двадцать одну минуту, а затем марафон досрочно закончился столь ужасным происшествием. До сих нор никто не был арестован, хотя, говорят, детектив-инспектор Робинсон уверен, что загадка скоро разрешится».

Фрина улыбнулась. Когда она в последний раз видела детектива-инспектора Робинсона, он вовсе не казался таким уверенным. Впрочем, за ночь могло что-то измениться.

Она как раз успела позавтракать и дочитать скудные газетные сообщения, когда зазвонил телефон.

Фрина поняла, кто звонит, еще до того, как господин Батлер позвал ее.

— Мисс Фишер, это госпожа Фриман.

— Боже мой, господин Батлер, готова поспорить — она захочет, чтобы я нашла Чарльза, — простонала Фрина, откладывая газету с любопытной колонкой о пикантных разводах. — Как вы думаете?

— Полагаю, да, мисс. Дама очень огорчена, — добавил дворецкий.

Фрина подошла к телефону.

— Да, мисс Фриман, — сказала она, отведя трубку подальше от уха.

Когда рыдания немного стихли, она стала слушать.

— О, его не было дома всю ночь, а Чарльз никогда не уходил на ночь. Что могло с ним произойти? Он всегда был таким чувствительным — если подхватит простуду, она непременно перейдет на легкие, и…

— Послушайте! — гаркнула Фрина. — Прекратите истерику! Кончайте психовать и скажите мне спокойно: Чарльз не пришел домой?

— Нет, — голос был холоден, встряска подействовала благотворно.

— И не звонил?

— Хорошо. Видите, как просто? Госпожа Фриман, я сейчас же приеду, если вы обещаете принять изрядную порцию валерианы, выпить чашку чая и больше не рыдать. Ладно?

— Да.

— Кто ваш доктор? Вы ему звонили?

— Да. Он оставил мне лекарства.

— Хорошо. Примите их, а я мигом буду у вас.

Фрина повесила трубку и крикнула Дот, чтобы та принесла ей пальто и шляпу. В дверь позвонили, и Фрина, поскольку находилась к ней ближе всех, сама ее открыла.

Вошел детектив-инспектор Робинсон, он выглядел усталым и постаревшим. Фрина провела его в столовую и велела принести крепкий кофе.

— Если можно, чаю, мисс Фишер. Вы куда-то собрались?

— Госпожа Фриман попросила меня найти Чарльза.

— Неужели? Мне не удалось обнаружить никаких его следов.

— Ну, если я найду его, то передам вам, дорогой Джек, хотя и не считаю, что он способен убить. Вы хотите поговорить со мной сейчас или подождете, пока я проведаю госпожу Фриман?

— Я хочу поговорить с вами, — неожиданно резко сказал полицейский. — Госпожа Фриман может подождать.

— Хорошо, Джек, разумеется. Господин Батлер, не могли бы вы позвонить госпоже Фриман и сказать, что я задерживаюсь? Если будет возмущаться, дайте ей адрес мисс Руссо и передайте, что она — профессиональный детектив, более компетентный, чем я. Спасибо. Джек, у вас смертельно усталый вид.

Робинсон снял плащ, сбросил шляпу и потер лицо руками — грязными, заметила она про себя.

— Может, стоит сначала умыться и причесаться, а? — предложила Фрина. — Гостевая ванная там, крикните, если что понадобится. Затем для поднятия духа можете поглядеть на новую орхидею госпожи Батлер — кажется, это каттлея; затем выпьете чашку чая и станете заново родившимся полицейским.

Джек Робинсон последовал совету: вымыл руки и лицо цветочным мылом и направился в оранжерею для знакомства с цветущей новинкой госпожи Батлер. Это действительно была бело-розовая каттлея, и она действительно порадовала его. Вернувшись в столовую, Робинсон молча выпил две чашки чая и откинулся на спинку кресла, чувствуя себя если не заново родившимся полицейским, то, по крайней мере, изрядно обновленным.

— Спасибо. Это именно то, что надо. А цветок и впрямь хорош. Без сомнения, госпожа Батлер знает толк в орхидеях.

— Да и в завтраках тоже, если вы проголодались.

— Нет, я поел часов в шесть. Жирная похлебка из передвижной столовой. Мисс Фишер, поганый у нас случай-то, простите за выражение. Никогда прежде у меня не было такого дела — столько свидетелей, и никто из них ничего не видел! Я поговорил с каждым, кто находился в зале рядом с покойным, и никто не заметил, как произошло убийство. Даже такая наблюдательная особа, как вы! Я могу точно сказать, когда это случилось: на тридцать пятом такте «Дрозда». Все музыканты видели, как этот человек упал. Трое из них спустились, чтобы поднять бедолагу, но он уже помер. Это совпадает с тем, что видели вы?

— Да. Я стояла спиной, когда он упал. Он замер и повалился назад, я полагаю, он умер раньше, чем коснулся пола. Я свалилась на него, его партнерша опустилась на колени, другая пара участников марафона тоже рухнула. В одну минуту весь пол был завален телами. Оркестр перестал играть, трое музыкантов подошли к нам: я помню, трубач, Тинтаджел Стоун и кто-то еще.

— Кларнетист Хью Андерсон.

— Да. Тот человек уже умер. Это было очевидно. Я сказала об этом Чарльзу, и он отполз, поджав хвост.

— А затем он сбежал и до сих пор не объявился.

— Что дал обыск? Вы нашли орудие убийства?

— Нет, — признался детектив-инспектор Робинсон и хмыкнул, — зато нашли кучу других вещей. Поразительно, сколько выпивки люди тайком протаскивают в танцзал. Там было несколько перочинных ножичков и прочей подобной мелочи, открывалки для бутылок, два порошка неизвестного происхождения — как было сказано, от головной боли, обычное дело. Но никакого ножа, ничего нужной длины и остроты. Мы обшарили «Зеленую мельницу» сверху донизу и ничего не обнаружили.

— У меня есть версия, как его могли вынести, — сказала Фрина. — Готова поспорить, вам это в голову не приходило.

— И как же?

— Шляпная булавка, — коротко сообщила Фрина.

Робинсон задумчиво поглядел на свои ногти и потянулся за трубкой.

— Булавка, ну надо же! А что, бывают такие длинные?

— Дот, принеси, пожалуйста, длинные булавки! — крикнула Фрина.

Через минуту Дот спустилась по лестнице с небольшим арсеналом в руках: здесь были разнообразные миниатюрные пики с квадратным сечением, украшенные аметистами, драгоценными камнями и эмалью. Одна из таких булавок, если специально подготовить лезвие, вполне могла бы пронзить сердце Бернарда Стивенса, тридцатичетырехлетнего клерка, мгновенно и без особых усилий.

— И как ее можно было спрятать?

— Воткнуть обратно в шляпу, разумеется. Вы провели досмотр посетителей?

— Нет, но их обыскивали на предмет орудия убийства. Я велел своим людям искать нож. Возможно, что… Бог мой, такую штуку могли и не заметить. Несколько дам были в больших шляпах. Ну что ж, может, и прошляпили. Все равно ни на ком из тех, кто находился поблизости, не было подходящего экземпляра. На мисс Джордан была повязка для волос, как и на госпоже Винтер, даме в пюсовом. Если бы такая булавка была у мужчины, при обыске наверняка это заметили бы. Правда, мы не досматривали ту худенькую девушку в голубом, партнершу убитого. Она все еще в больнице. Доктор говорит, у нее нервное истощение и перелом ноги. Зовут ее Педрестина Шор.

— Вряд ли она убийца, — рассмеялась Фрина, но тут же взяла себя в руки. — Какое, однако, необычное имя. Простите, Джек, что задала вам еще одну задачку. Где вы искали моего беглого кавалера?

— В доме его матери, в его клубе, еще в нескольких подобных местах. Никто его не видел. До сих пор не обнаружено никакой связи между этим вашим Фриманом и покойным. Ума не приложу. Ну и дельце!

В конце концов Робинсон раскурил трубку и некоторое время неподвижно сидел, тупо разглядывая гостиную, выполненную в морских тонах. Фрина молчала. Джек Робинсон вдруг подумал, что она может быть вполне тихой и спокойной, если не устраивает никакой заварухи, и на минутку прикрыл глаза.

Полчаса спустя его разбудила музыка. Из фонографа лились странные, но приятные звуки.

— Что это? — спросил он, с трудом разгоняя глубокий сон.

— «Бэйзин-стрит блюз»[13]. Ладно, Джек, если я вам пока больше не нужна, пойду навещу госпожу Фриман, а то еще взорвется. Может, вас куда-нибудь подвезти?

— Да, подбросьте домой. — Робинсон выбил потухшую трубку в пепельницу. — Надо поспать хотя бы немного. Передайте мои поздравления госпоже Батлер — она превосходный садовник. — Он поднялся, натужно крякнув: — А вы отдадите мне Чарльза, если найдете его?

— Он будет доставлен к вам незамедлительно. У вас был плащ? Господин Батлер! Я поехала к госпоже Фриман. Когда вернусь, не знаю. Если успею к обеду — позвоню. Пойдемте, Джек. И можете обойтись без своих обычных нотаций насчет правил ограничения скорости, — добавила она, заходя в гараж и пропуская полицейского в большую красную машину. — Я прекрасно их знаю.

— А я никогда и не утверждал обратного, — запротестовал детектив-инспектор Робинсон, когда машина выехала на дорогу. — Я лишь говорил, что вы не обращаете на них никакого внимания!

Госпожа Фриман, худая взволнованная дама с ярко выраженной неврастенией, возлежала на кушетке, в окружении стопки носовых платков и флакончиков с нюхательной солью. Возмущенная горничная провела к ней Фрину.

— С ней творится что-то ужасное, — шепнула она. — Я никогда не видела ее в таком состоянии. Мисс Фишер, может, вам как-то удастся повлиять на нее, а то ведь она ничего не ест и не принимает успокоительных, а доктор ничего не может с ней поделать.

— А где господин Фриман? Ах да, забыла. И давно он?..

— Шесть месяцев назад, мисс, хозяйка уже свыклась с этим. Все равно она не слишком любила его, но вот Чарльз для нее все, настоящий маменькин сынок. Если бы она знала хотя бы о половине его похождений, она бы с ним так не носилась.

Последнее высказывание явно носило личный характер. Фрина скосила глаза и увидела на лице служанки гримасу отвращения.

— И ладно еще были бы девушки… — начала горничная, но осеклась.

Фрина попыталась найти подходящий эвфемизм:

— Вы хотите сказать, что он… вряд ли женится?

— Вот именно, — прошипела горничная. — Парни!

Затем она открыла дверь и, объявив: «Мисс Фишер!», пропустила Фрину.

Фрина очень сожалела о том, что гомосексуализм существует, поскольку он отнимал у нее много ярких и привлекательных молодых людей. Но считала его неизбежностью — все равно что родиться рыжим, а потому не одобряла попыток излечить страдальца, особенно если тот не очень-то и страдал и, возможно, хотел излечиться от пристрастия к симпатичным юношам не больше, чем сама Фрина. Бедный Чарльз! Это многое объясняло. Раз уж у него была Страшная Тайна, ему приходилось либо мучиться, либо трястись от страха.

Интересно, знает ли об этом госпожа Фриман?

Секундного наблюдения хватило, чтобы убедиться: госпожа Фриман знает исключительно то, что ей хочется знать.

— О, мисс Фишер, извините, что не встаю, но я в таком расстройстве! Куда же мог деться Чарльз? Он так никогда раньше не делал! Как он мог так поступить со мной?

Поскольку на этот вопрос мисс Фишер отвечать была явно не готова, она пропустила его мимо ушей и присела на краешек кушетки.

— А как насчет его приятелей? — спросила она.

Костлявая лапка, похожая на птичью, потянулась к ее пальцам, и Фрине пришлось собрать волю в кулак, чтобы не отдернуть руку. Госпожа Фриман говорила хрипло и прерывисто, словно рыдания повредили ей горло.

— Я обзвонила всех его друзей, которых знала. Никто из них его не видел. Бобби Салливан — знаете, эти Салливаны из Корка, эти ирландцы, — так вот, он рассмеялся и сказал, что Чарльз вернется сам, как овечка Мэри, если я оставлю его в покое. Он смеялся! Чарльз, конечно, якшается с весьма легкомысленными молодыми людьми, они ветрены, но не порочны.

Ага, как же, подумала Фрина и мысленно выругалась. Знаем мы этих молодых красавцев. Они напоминают мне о том, что я уже не так юна, как прежде.

— Да, госпожа Фриман, — ободряюще согласилась Фрина. — Так вы поговорили со всеми?

— Бобби очень близкий друг. Кто-кто, а он должен знать, где Чарльз. О, мисс Фишер, меня не оставляет мысль… а вдруг авария, а ведь есть еще и река!

— Есть ли причина опасаться, что Чарльз мог… — Фрина помедлила, подыскивая нужные слова, и остановилась на самом туманном определении: —…совершить какую-нибудь глупость?

Оно оказалось не особенно туманным. Госпожа Фриман вскрикнула и разразилась такой истерикой, что Фрине пришлось воспользоваться бренди, нюхательной солью и очередным платком.

— Послушайте, — строго сказала она. — Если вы намерены взвиваться в стратосферу при малейшем упоминании о возможных неприятностях, нас это ни к чему не приведет. Успокойтесь. Будете так себя изводить — долго не протянете. И какая польза Чарльзу, если вы превратите себя в развалину? Итак, успокойтесь. Я прикажу подать вам завтрак, вы его съедите, а потом мы поговорим о Чарльзе, и вы прекратите вопить.

Это лекарство подействовало. Фрина отдала необходимые распоряжения; госпожа Фриман перестала хныкать и покорно съела вареное яйцо, три ломтика поджаренного хлеба, а также выпила две чашки чая. Поднос убрали. Привести себя в порядок хозяйке помогла словоохотливая горничная, которая Фрину явно не одобряла, однако сказать об этом не решалась, поскольку никто с момента исчезновения Чарльза был не в силах заставить госпожу Фриман поесть хоть что-нибудь.

Служанка вышла, чересчур громко хлопнув дверью, и Фрина вернулась к своему вопросу:

— Итак?

— Нет, судя по поведению, он никогда не хотел… сделать такое.

— А наркотики? Подозрительный белый порошок, оставленный в кармане выходного костюма? Не замечали у него возбуждения или подавленности? Постарайтесь припомнить. Вы должны были обратить внимание.

— Нет, он всегда вел себя одинаково, — судя по виду, госпожа Фриман снова собиралась разрыдаться, однако, взглянув на Фрину, передумала. — Он был очень чувствительным, это верно — за завтраком всегда замечал, что яичница пережарена или что рубашка плохо накрахмалена, такие вещи. А вечерами по большей части его дома не было — уходил куда-то с Бобби или другими молодыми людьми; вот почему я была так рада, мисс Фишер, что вы взяли его с собой в «Зеленую мельницу». Он почти не знается с девушками, хотя эта придира Мэри Эндрюс пыталась заполучить его для своей чахлой невзрачной дочурки. Разумеется, Чарльз на такое не польстился, хотя денег у них куры не клюют. Нет, Чарльз всегда вел себя ровно. Был таким заботливым, когда скончался его отец. Оставался дома, читал мне и… Он же у меня один остался, с тех пор как Виктор…

— Его старший брат?

— Да, Виктор. Он участвовал в боях на Галлиполи[14]. Такой впечатлительный мальчик, пошел в армию, когда ему исполнилось восемнадцать. Там, на фортепьяно, его фотография.

Фрина взяла снимок. Юное лицо, менее симпатичное, чем у Чарльза, широкие скулы, решительный рот под маленькими усиками, глубоко посаженные глаза. Взгляд его казался напряженным, словно в ожидании грядущих сражений. В своей шляпе со страусиным пером юноша напоминал рыцаря в дозоре.

— Он так и не вернулся? — осторожно спросила Фрина.

— Ах нет, мисс Фишер, вернулся. Но мы все равно его потеряли. Потеряли и теперь даже не знаем, как он и что с ним. Бедный Вик! Он вернулся совсем другим — не выносил городской жизни и ушел куда-то странствовать. Мы много лет посылали ему чеки куда-то в Гипсленд, он всегда получал их, но никогда не писал. Затем, года четыре назад, чеки стали приходить обратно. Я не знаю, что случилось с Виктором. Видите ли, у меня был Чарльз. Теперь же, когда Чарльз пропал, полагаю, я должна выяснить, что с Виктором. Но он всегда был таким трудным мальчиком, нетерпеливым и своевольным, а Чарльз…

А Чарльз, язвительно подумала Фрина, был тут как тут, постоянно утешал маменьку, подавал ей нюхательные соли и говорил, что не стоит беспокоиться о непочтительном и, возможно, контуженом сыне, который вдобавок не столь привлекателен и чье тело и разум, вероятно, обезображены отметинами войны. Так пусть бедный Виктор влачит свою жалкую долю в безлюдном буше, тогда как милашка Чарльз останется, чтобы купаться в материнской любви и наслаждаться деньгами и положением.

— И вы действительно не знаете, что произошло с Виктором? — спросила Фрина, безуспешно пытаясь скрыть звучащее в голосе недоверие.

Госпожа Фриман сдержалась и потянулась к нюхательной соли.

— Там, в буше, ему не угрожала никакая опасность, а я всегда могла написать ему. И писала ежегодно на день рождения, рассказывала, что произошло за год, как идут дела и что Чарльз…

Что Чарльз просто великолепен, подумала Фрина, а Виктор не нужен здесь, и лучше ему оставаться на прежнем месте и не рушить домашнее благополучие. Ох, госпожа Фриман, вам очень повезет, если вы не растеряете своих сыновей — при таком-то обращении. Но вслух она произнесла:

— Итак, госпожа Фриман, каких действий вы ждете от меня? К сожалению, в последнее время мне пришлось поднять гонорары. Знаете, жизнь дорожает.

— Гонорары? Мисс Фишер, я так поняла, что…

Взгляд Фрины был учтив, но тверд.

— Ну да, конечно. Сколько скажете, если отыщете Чарльза. — Затем госпожа Фриман добавила: — Я думаю, вы могли бы еще и Виктора найти. Если Чарльз пропал, мне может понадобиться Виктор. В последний раз, когда мы о нем слышали, он был в Толботвилле, в Гипсленде.

— Давно?

— В двадцать четвертом. Затем чеки начали возвращать.

— А письма?

— О, я перестала писать, — не задумываясь, ответила госпожа Фриман. — Какой смысл, если его там уже нет?

— Понятно. — Фрина проглотила рвущуюся наружу ярость. — А как насчет наследства? Разве ему ничего не причитается, раз его отец э-э… скончался?

— О Господи! — госпожа Фриман резко выпрямилась. — Завещание! Господин Фриман так и не изменил его! Мисс Фишер, вы должны установить, что Виктор умер! Дело переходит к Чарльзу, а дом и деньги — к Виктору!

— Это вам скажет адвокат. Я полагаю, у вас есть адвокат?

— Конечно, — подтвердила госпожа Фриман. — Но я сказала ему, что Виктор умер. Ради Чарльза, понимаете?

— Ради Чарльза, — кивнула Фрина. — Разумеется.

Глава четвертая

О, Чолли, сыграй на той штуке,

Ну вон на той, на тромбоне.

Джордж Брукс «Тромбон Чолли»

Фрина устроила себе обед в «Ритце» — такой обильный, что с трудом съела его. Мисс Фишер была потрясена встречей с госпожой Фриман и решила, что омар поспособствует ее мыслительному процессу.

Она снова взглянула на фотографию Виктора Эрнста Фримана, который вернулся с Великой войны контуженным и был так запросто отвергнут. Очень приятное лицо, подумала она, честное, открытое и до боли юное. Расспрос язвительной горничной госпожи Фриман показал, что внешне Виктор пострадал не слишком сильно, лишь на виске у него остался белый шрам — там его задела шрапнель, едва не снеся голову. Однако юноша стал раздражительным, резким, не выносил никакого шума и того, что горничная назвала «хозяйкиными глупостями».

— Он был хорошим мальчиком, — признала горничная, — лучше Чарльза да и честнее — всегда было понятно, что у него на уме. Но эта мерзкая война испортила его, и он сильно изменился.

Разумеется, изменился. Кампания в Галлиполи оказалась безуспешной и малоприятной. Фрина решила, что стоит пригласить на обед Берта и Сеса и расспросить их об этом.

Однако остается еще и Чарльз. Куда он мог подеваться? И какое отношение имеет к убитому?

Неторопливо смакуя кофе с конфетами, Фрина вспоминала Тинтаджела Стоуна, на которого положила глаз. Затем позвонила домой.

— Господин Батлер, меня никто не спрашивал?

— Да, мисс Фишер. Звонил господин Тинтаджел Стоун, просил пойти сегодня вечером в клуб вместе с ним. Номер телефона он оставить не мог, так что позвонит позже.

— Скажите ему «да». Что-нибудь еще?

— Кто-то звонил, но ничего не сказал и бросил трубку. Два раза.

— Хм. Интересно, может, это Чарльз? Если звонки повторятся, скажите ему, что я скоро вернусь и подойду к телефону с шести до семи. И не могли бы вы позвонить господам Берту и Сесу и попросить их поужинать у меня завтра вечером? А сегодня пригласите к ужину господина Стоуна. Вероятно, у госпожи Батлер еще осталась та восхитительная телятина, и, может, она приготовит из нее лангеты.

— Полагаю, еще осталась, мисс Фишер. Этот новый мясник — настоящая находка. Вы не против, если ужин будет в семь? Госпожа Батлер хочет посмотреть новую картину.

— Конечно. Сообщите господину Стоуну, а если он не сможет прийти на ужин так рано, закажите мне столик в «Виндзоре». Спасибо, господин Батлер, я буду дома к шести.

Она положила трубку и вышла из отеля. Прогулка вдоль модных витрин на Коллинз-стрит — это как раз то, что нужно.

Фрина завершила восхитительный послеполуденный променад покупкой платья от мадам Флоретт, расшитого бисером с узором в виде павлиньих перьев, причем за более чем разумную сумму, если учесть, сколько швей понадобилось, чтобы пришить все эти бесчисленные бусинки. Она прошлась до конца Коллинз-стрит, чтобы сесть в машину и, оказавшись в назначенное время дома, дождаться звонка. Домой она добралась около пяти — оставалось время выпить чашечку чая и примерить новое платье.

— О, мисс! — воскликнула Дот. — Оно прекрасно!

— Неплохо, а? Мне нравится, что оно спадает сзади до самых пяток.

— Но у вас же голая спина, мисс, вы бы лучше подождали, пока станет теплее. А кто этот человек?

— Что? А, это пропавший брат Чарльза Фримана. Я тебе все расскажу, когда у меня появится хоть какая-нибудь идея, как отыскать его. Что ты о нем думаешь, Дот?

— Его не назовешь симпатичным, — отозвалась служанка, наклоняя рамку со снимком так, чтобы на нее падал солнечный свет. — Но я бы такому поверила. Открытое лицо, этот человек вызывает доверие.

Она поставила фотографию на ночной столик Фрины.

— А что он натворил, мисс?

— Он пропал. Как и его непутевый братец. И теперь, Дот, я должна найти одного или обоих, я даже и не знаю. Ладно, наверняка что-нибудь да придет в голову. Господин Стоун звонил?

— Да, мисс, и он будет сегодня к ужину. Надеюсь, вы найдете его.

— Кого? Господина Стоуна?

— Нет, мисс, молодого человека с фотографии. Он мне нравится, — решительно добавила Дот, отправляясь наливать ванну для Фрины.

В одиннадцать минут седьмого зазвонил телефон. Фрина сняла трубку и услышала чье-то дыхание.

— Фрина Фишер слушает.

— О, Фрина, что мне делать? — воскликнул обезумевший голос.

— Ты должен вылезти из гардероба, в котором сейчас прячешься, и пойти со мной в полицию, — рассудительно заметила Фрина.

Трубка охнула:

— О нет, я не могу, они все узнают!

— Узнают что?

— Про Бернарда. Они про него узнают. О, Фрина!

— Так, Чарльз, поменьше стонов, побольше информации. Что они узнают? Где ты? Ты понимаешь, что твоя мать бьется в истерике?

— Ничего ей не сделается, она всегда такая, — легкомысленно заявил Чарльз. — Я в безопасности. За меня не беспокойся.

— И не думаю, — откровенно призналась Фрина. — Ты где?

— Прячусь, — сказал Чарльз.

— Да-да, это я уже поняла! — вспылила Фрина. — Так что насчет Бернарда?

— Он был… он… ой нет, я не могу…

На этом связь прервалась. Фрина подождала еще немного, а затем повесила трубку.

— Ну так что, мисс, это был господин Фриман? — поинтересовалась Дот. — Вы наденете это павлинье платье?

— Нет, не хочу быть слишком заметной в клубе. Лучше темно-синий костюм и шляпка-клоше. Это действительно был Чарльз, похоже, он все еще паникует, но он на это мастер. Он сказал, что полиция узнает про него и Бернарда, а если учесть, что рассказала мне эта злючка-горничная, боюсь, этот Бернард был э-э… очень близок с Чарльзом. Что, несомненно, дает этому плутишке мотив. Какая банальность! Впрочем, не обращай внимания. Дай-ка мне работу Перси Грейнджера[15] о джазе и оставь меня на волю судьбы.

Фрина быстро пробежала глазами ученый трактат, сообщавший, что джаз изначально назывался «джэс», а до этого — «джэзм» или «джизм»[16]; последний термин господин Грейнджер обсуждать отказывался, однако сексуальная подоплека этой музыки была очевидна. Церковники и добродетельные матери-католички, возможно, были правы, объявляя джаз негритянской музыкой, полной темных страстей и дикого грохота африканских барабанов. Джаз, как сообщал Фрине сведущий в этом деле Грейнджер, это истинно народный стиль — соединение европейской духовой гармонической конструкции с африканскими пентатонными напевами. И поэтому, утверждал Грейнджер, он уникален и должен поощряться.

Похоже, в своем мнении он был одинок. Фрина завела граммофон, поставила «Диппермаус блюз» и вслушалась. Да, она тоже ощутила это. В пентатонной гамме отсутствовали третья и седьмая ноты гаммы европейской, а выходцы из Африки, пытаясь приспособить свою музыку к этой новой гамме, не знали точно, какую ноту вставить, из-за этого блюз и получил свое неповторимое звучание. Фрина почувствовала удовлетворение от собственной образованности. В школьные годы ей пришлось напряженно бороться, чтобы не посещать уроки фортепиано, как полагалось всем хорошим девочкам, поскольку она твердо решила быть плохой девочкой; теперь же она об этом жалела. Возможно, музыкальная грамота помогла бы ей устроить какую-нибудь диверсию, вроде той, что учинили освобожденные рабы, воспользовавшись духовыми инструментами как боевым трофеем и приспособив непоколебимое «ум-па-па» польки и марша к собственным нуждам.

Тинтаджел Стоун пришел без опоздания, да еще в вечернем костюме, который хоть и был несколько поношен, но казался вполне приличным. Госпожа Батлер, как и обещала, приготовила овощной суп и лангеты.

— Шикарно выглядите, — заметила Фрина, передавая соль.

Тинтаджел Стоун усмехнулся.

— Это моя рабочая одежда, — пренебрежительно сказал он. — Скажите, мисс Фишер, как продвигается ваше расследование?

— Мое? Меня наняли, только чтобы найти Чарльза, а еще его брата — госпожа Фриман вдруг вспомнила, что потеряла его некоторое время назад. И я понятия не имею, где они находятся. Вы разговаривали с полицией еще раз?

— О да. Они перерыли все наши комнаты, даже заведение Айрис. Она была в ярости! Но так ничего и не нашли.

— А что они искали?

— Нож, — ответил Тинтаджел Стоун, глядя прямо в глаза Фрине.

Мисс Фишер уже давно поняла, что подобной уловке доверять не следует. Из этого она моментально сделала вывод: Тинтаджелу есть что скрывать. Впрочем, у большинства людей есть секреты, которые могут не иметь отношения к убийству в «Зеленой мельнице».

— И они его не нашли?

— Нет.

— Хорошо. Возьмите еще лангет. Я тут читала кое-что о джазе, — сказала Фрина, меняя тему. — Как это начиналось, я поняла, но вот что было дальше? И почему Новый Орлеан?

— А! Интересное местечко. — Тинтаджел немного помолчал, отдавая должное кулинарному искусству госпожи Батлер. — В девяностые был регтайм — рваный ритм рваного времени. Затем цирковые оркестры и им подобные начали выступать в поселках и городках и в конце концов обосновались в Новом Орлеане, поскольку это французский город, и там существуют традиции популярной музыки; кроме того, в Сторивилле возле Нового Орлеана жили негры и креолы.

— А в чем разница?

— Креолы освободились раньше, — пояснил Тинтаджел. Говорил он кратко, довольно отрывисто, с едва ощутимым намеком на корнуоллскую картавость. — Креолы принадлежали старым французским плантаторам и получили свободу задолго до Гражданской войны. Поэтому креолы смотрели на американских негров свысока, что породило социальные трения. Джаз родился из столкновения, он — слияние различных музыкальных стилей. Вот поэтому, ведь если что-то идет не так, то по-крупному. Это местечко, Сторивилль, было, прошу прощения, скопищем борделей. В таких заведениях всегда играли хорошую музыку, и вот утонченная креольская и энергичная африканская музыка соединились, и мы получили новоорлеанский джаз. Позже, во время Великой войны политики решили, что Сторивилль представляет угрозу для здоровья моряков, и прикрыли его. Многие джазисты перебрались в Чикаго, где джаз играли и белые. В старом новоорлеанском стиле используется три основных инструмента — тромбон, труба и кларнет, а белые оркестры использовали все: и фортепиано, и скрипку, и банджо. Так получился чикагский стиль.

— В котором и играют ваши «Джазисты».

— Единственная разница — в синкопировании и соло. Джазисты не упускают случая покрасоваться.

Он небрежно усмехнулся. Внезапно он показался Фрине невероятно привлекательным.

— Куда идем сегодня? — поинтересовалась она, когда господин Батлер, убрав тарелки, принес яблочный пирог и сливки.

— В «Джаз-клуб». Местечко несколько…

— Убогое? — предположила Фрина, и он засмеялся.

— Показушное, — согласился он. — И подают только кофе. А джаз-бэнд трудно раскочегарить одним кофе.

— Ну, вы-то с этим справляетесь, если учесть то количество выпивки, которое вы выносили из «Зеленой мельницы».

Тинтаджел вздрогнул — совсем чуть-чуть, Фрина могла бы этого не заметить, если бы не смотрела на него так пристально.

— Невозможно часами дуть в трубу без пива, — попытался оправдаться он. — Требуется усиленное дыхание, и теряется много жидкости. Даже Айрис признает, что пиво идет на пользу тем, кто играет на духовых.

— А как насчет красного вина для банджоистов?

Он снова усмехнулся.

— Я не люблю пиво. В парижских клубах всегда подают vin ordinaire. Très ordinaire^1.

— Ах, да, припоминаю. Столовое вино, которое, кажется, и делают из досок.

— В Париже я разучил много хороших мелодий. Можно назвать это ностальгией. Так вы интересуетесь джазом, мисс Фишер?

— Зовите меня Фриной. Да. Замечательная и почти не изученная музыка. Перси Грейнджер считает, что это новый музыкальный стиль.

— Никогда про такого не слыхал — что он играет?

— Господин Стоун, с вами не поймешь — вы шутите или нет?

— Если я буду звать вас Фриной, пообещайте называть меня Тинтаджелом. А вообще-то многие зовут меня Теном.

— Откуда у вас такое имя?

— Мои родители были в отпуске и зачали меня на скале у замка Тинтаджел. Могло быть и хуже. Моего брата зачали в Блэкпуле. К счастью, его решили назвать Александр.

— Александр?

— Сэнди, в честь песков[17].

Фрина хихикнула.

— Ну, так мы идем?

— Еще нет, они разогреются только часам к одиннадцати. А пока можно послушать какие-нибудь ваши диски. Ладно, ладно! Я объявляю расовую Дискриминацию!

Он почтительно перевернул пластинку Бесси Смит[18]. Фрина отхлебнула кофе.

— Блюзы. Я всегда любила блюзы, — пояснила Фрина. — Вот и попросила одного из друзей в Америке купить для меня пластинки с негритянскими записями. Их издавали подпольно. У «Колумбии», должно быть, духу не хватает. Но теперь, когда джаз завоевал популярность, думаю, они снова будут выпускаться.

Появились господин и госпожа Батлер — супруги направлялись в кино. Фрина помахала им рукой.

— Приятно вам провести время! — напутствовала она.

Из фонографа неслись причитания «Блюза пустой постели». Фрина и Тинтаджел сидели молча, а голос, исполнявший божественный распев, тянул каждую ноту, демонстрируя невыносимое страдание.

— Хватит, пожалуй, — сказала Фрина. — А то на меня нападет хандра. У меня есть и новоорлеанские пластинки — поставьте одну из них.

Тинтаджел завел граммофон и поставил «Бэйзин-стрит блюз».

— Потанцуем? — предложил он и раскрыл объятия.

Фрина поднялась к нему.

Продолжительный контакт с мускулистым гладким телом, источающим мужественный запах, смешанный с ароматом мыла и крахмала, всегда сокрушительно действовал на ее и без того не слишком эффективный контроль над основными инстинктами. Фрина неохотно отстранилась и осторожно поцеловала партнера в губы, отметив про себя, что банджоистов целовать гораздо приятнее, чем духовиков, у которых от мундштука твердеют губы.

— Пошли, — вздохнула она. — Мы ведь идем в клуб, помните?

— Ах да, «Джаз-клуб», — пробормотал Тинтаджел Стоун без особого энтузиазма. — Может, в другой раз?

— Сегодня, — настойчиво повторила Фрина и взяла его за руку. — Интересно, — проговорила она. — У вас на мизинце мозоль.

— Интересно? — удивился Тинтаджел. — Я ведь играю на банджо. Струны-то стальные.

— Такие сильные руки, — сказала Фрина. — Послушайте, нельзя же весь вечер любоваться вашим физическим совершенством.

— Неужели? — проговорил Тинтаджел, проводя рукой по спине Фрины.

В «Джаз-клубе» царил приятный полумрак и пахло кофе. Фрина оставила свою «Испано-Сюизу» на Гертруд-стрит, попросив патрульного полицейского присмотреть за ней. Похоже, Тинтаджела здесь хорошо знали: несколько человек, неразличимых в полумраке, помахали ему, приглашая к себе. Он не обратил на них внимания и прошел прямиком к эстраде, где пела девушка в красном платье, которое обтягивало ее, словно вторая кожа, в сопровождении контрабаса, барабана и Бена Роджерса на корнете. Печальная мелодия тянулась своим двенадцатитактовым путем под пронзительные и прекрасные звуки духовых инструментов. Это была жалостная песня проститутки, которая по принуждению сутенера обманывает клиентов. «И это все из-за того, кто бьет меня и мучит, — напряженно и хрипло стенала рыжеволосая женщина. — И это все из-за того, кто бьет меня и мучит, придется мне убить его…» Корнет вскрикнул, голос стал ниже, напоминая драматичный, вибрирующий от гнева и страха тенор чернокожего исполнителя: «…Тогда любить наскучит»[19]. Публика слушала, разинув рты. Никто в Мельбурне прежде не слышал блюзов.

— Потрясающе! А кто она? — спросила Фрина.

Тинтаджел вздохнул.

— Это Нерина, девушка Роджерса. Боже, она может петь, как Бесси Смит. Если только…

— Если только — что? Ну же, Тен, скажите мне!

— Вы можете сами спросить у нее, — уклончиво ответил банджоист. — Если она захочет рассказать. Но она довольно чувствительна.

— Готова поспорить, что в этом она уступает старине Бену. Но трубачи…

— Вообще такие. Вы быстро схватываете, — с удовольствием заметил Тинтаджел. — А еще они очень классные, только никому не рассказывайте, что я так сказал. Труба — сердцевина джаза. А Бен играет как сам архангел Гавриил.

Фрина всегда представляла себе архангела, исполняющего «Зазвучит труба…» Генделя, но сейчас ей хотелось, чтобы ее переубедили. Что отличало Бена Роджерса от ангельского образа, так это темперамент. Несмотря на всю свою суровость, архангел наверняка так не хмурился.

— Значит, на трубачей большой спрос.

— Да, а надежные в особой чести. На Бена можно положиться. Малый он не слишком дружелюбный, но если сказал, что придет, — точно придет. Это нечасто встречается. Кроме того, он мой старый приятель, — добавил Тинтаджел. — По крайней мере, он не рвется петь.

— Почему?

— Фальшивит. А голос у него — словно со дна колодца. — Тинтаджел рассмеялся.

Подошел официант, и Стоун заказал кофе.

— Вы бы не стали пить чай, который тут подают, — пояснил он. — Эй, Нерина, иди сюда! Ты только что приобрела новую поклонницу в лице этой дамы.

Нерина моргнула, погладила трубача по руке и осторожно стала спускаться с эстрады. Фрина поняла, что она близорука и идет, ориентируясь на голос Тинтаджела.

— Нерина, это Фрина Фишер.

Певица села на предложенный деревянный стул и взяла кофейную чашку Тинтаджела.

— Вам понравилось? — спросила она глубоким приятным голосом уроженки Джорджии. — Я рада.

На этом ее красноречие иссякло. Бен Роджерс, застрявший на сцене из-за следующей песни, мрачно глядел на Фрину. Она улыбнулась ему своей самой обворожительной улыбкой. Это не возымело эффекта.

— Нерина, я кое-кого ищу, и вы могли бы помочь мне. Я частный детектив, — начала Фрина.

Нерина порылась в сумочке и достала очки. Линзы были очень сильными, в очках она становилась похожа на Бетти Буп[20].

— Правда? — Казалось, она приняла какое-то решение. — Хорошо. Я помогу вам, если вы поможете мне. Я хочу найти своего неблаговерного, чтобы развестись.

— Ты замужем? — изумился Тинтаджел. — Прости. Я думал, что вы с Беном…

— Ты прав, Тен. Я хочу выйти за Бена. Тот подлый пес охмурил меня, когда мне было шестнадцать, оставил без гроша и смылся в неизвестном направлении.

— Я попробую что-нибудь сделать, — пообещала Фрина. — Расскажите мне все подробности, и, если получится, я найду его, чтобы вы смогли выйти замуж за Бена — если вы, конечно, отдаете себе отчет, что он трубач, — а вы поможете мне найти человека, которого ищу я.

— Договорились, — согласилась певица. — Тен, дорогой, принеси мне лимонада. А потом исчезни на время. Нам с мисс…

— Фишер.

— …с мисс Фишер надо кое-что обсудить.

Тинтаджел мужественно стерпел свою отставку, принес лимонад и скрылся, направившись к кому-то из своих закадычных приятелей, невидимых в сигаретном дыму.

— Так вот, мисс Фишер, зовут этого человека Билли Симондс, мы с ним расписались в Мельбурне двадцать первого января двадцатого года.

— Ваше полное имя? — осведомилась Фрина, деловито записывая.

— Нерина Синклер. Урожденная Нерина Мэри Родригес. Моя мама любила цветы. Этот негодяй Билли, я полагаю, родился здесь, а потом уехал в Сидней. Никто тут его не видел с декабря двадцатого. Вы можете найти его?

— Попытаюсь. Чем он занимался?

— Он был моряк. Я всегда от них теряла голову. Обожаю их раздвоенные белые шапчонки. — Нерина мечтательно улыбнулась. — Но теперь хочу выйти замуж за Бена.

— Разумеется. Если получится, я найду его, однако на это может уйти некоторое время. У моряков есть свойство пропадать.

— Сделайте все, что в ваших силах, душечка, мне нужно отыскать этого человека. Я не слишком полагаюсь на своего Бена. Теперь вы: кого вы хотите найти? Похоже, мы, женщины, вечно жаждем найти какого-нибудь мужчину.

— Чарльза Фримана, — сказала Фрина.

Нерина поперхнулась лимонадом, закашлялась, затем отдышалась, вытерла глаза и воззрилась на Фрину почти так же пристально, как до этого Бен Роджерс.

— Зачем он вам? — буркнула она.

— Нерина, прежде чем я умру от любопытства, скажите: что вам-то он сделал? Я бы не стала задавать этот неделикатный вопрос, но я ведь прекрасно знаю, что дело не в его распутстве.

Нерина глубоко вздохнула, отчего сидевшие поблизости лица мужского пола, казалось, потеряли способность дышать, и встряхнула копной рыжих волос.

— Вам надо это знать? — Ее голос дрожал от гнева.

— Надо, — подтвердила Фрина.

— Он ко мне клеился, — сердито выпалила Нерина. — Цветы мне слал, украшения, водил меня по ресторанам, я даже подумала… Я подумала… Ну, это было еще до того, как я решила выйти за Бена. Как-то раз мы сидели у него в квартире, свет был приглушен, и Чарльз присел возле меня, он сказал, что хочет сделать мне предложение. Душечка, я чего-то в этом роде ожидала — все эти бриллианты, орхидеи и все такое. Но он… Он…

— Что? — спросила Фрина, затаив дыхание.

— Он хотел, чтобы я пела в новом оркестре! Хотел, чтобы я бросила Бена и стала петь с группой какого-то его приятеля! Я сказала, что дала Тену честное слово, и останусь у них. Он засмеялся — так подленько хихикнул — и сказал, что у женщин нет чести.

— О, — протянула Фрина, не зная, смеяться ей или нет. — Так значит, он к вам не приставал?

— Как раз этого я и ожидала, дорогуша, — презрительно буркнула Нерина. — А потом поняла, что он один из этих чудиков — у нас на юге они тоже есть, — швырнула все цветы и побрякушки ему в физиономию и ушла. Я поклялась, что никогда в жизни не буду петь для него, вот почему Тену приходилось обходиться без меня, поскольку я больше никогда в жизни не желаю видеть этого Чарльза.

— Откуда вы родом?

— Из Джорджии, — сообщила Нерина. — Я приехала сюда с Билли, я вам уже говорила, что к морякам у меня слабость. А потом мне тут понравилось. Знаете, если бы не Фриман, я бы тут осталась навсегда.

— Он исчез, — сказала Фрина, пробуя кофе, который, казалось, был приготовлен из древних зерен, весь свой век боровшихся за выживание.

Нерина просияла.

— Исчез? Тогда я могу остаться! Меня в жизни так не оскорбляли! Просить меня нарушить клятву! Надо будет рассказать Бену.

— Он знает. В квартире, говорите? У Чарльза Фримана есть квартира? Где это?

Нерина дала адрес. По ее словам, он навсегда запечатлелся в ее памяти.

— Нерина, а вы рассказали Бену об этом э-э… оскорблении? Он об этом знает?

— Ну, он знает, что я встречалась с Чарльзом. Он ужасно ревнив и нередко закатывал мне сцены. Я говорила ему, что вольна любить кого хочу. Ему это не понравилось, — хихикнула Нерина; скандалы явно доставляли ей удовольствие.

— Да уж наверняка. А вы не слишком рисковали, так распаляя трубача?

— Он бы меня и пальцем не тронул, ему нужен мой голос, — самодовольно заявила Нерина. — Я пою блюзы лучше всех в этом городе. Он это знает. Но на беднягу Чарльза он взъелся основательно. А мне, знаете, Чарльза было даже жалко. Похоже, он совсем не знает девушек. И ведь впрямь не знает, — добавила она, обнажив прекрасные зубы в мстительной улыбке. — Совсем не знает. Ну, мисс Фишер, я помогла вам, чем могла. Думаете, вы сможете найти моего негодяя?

— Приложу все усилия, — пообещала Фрина.

Нерина ощупью вернулась на сцену и встряхнулась. Зал ахнул. Съехавшее набок красное платье скользнуло вниз и словно перчатка сползло с роскошного тела Нерины. Она обладала такой сексуальной притягательностью, что Бен наверняка был на взводе все то время, пока она находилась на публике.

Вернулся Тинтаджел с лимонадом.

— Ну что, поговорили?

— Да, такой истории мне слышать еще не приходилось. Я понимаю ваши затруднения. Не знаю, поверила бы я вам или нет, если бы вы рассказали ее раньше. Но после разговора с Нериной все обрело смысл. Пойдемте, Тен, я устала.

— Домой? — с надеждой спросил Тинтаджел.

Фрина улыбнулась, и это произвело желаемый эффект. Улыбка обещала безграничное чувственное удовольствие.

— Домой, — согласилась она.

Глава пятая

Танцуйте, танцуйте, юная леди,

И завтра станет вчера!

Ноэл Коуард «В это лето Господне»

Проснувшись, мисс Фишер обнаружила, что ее голова покоится на плече банджоиста. Он спал глубоким сном, нагой и спокойный, все еще крепко обнимая Фрину, — ей пришлось приложить усилие, чтобы выбраться из его объятий. У него и вправду были очень сильные руки. Фрина мечтательно улыбнулась, поднялась и раздвинула шторы. Утро, хотя вряд ли его можно назвать ранним.

Тинтаджел Стоун все еще спал, когда Фрину позвали к телефону. Накинув халат, она босиком спустилась по лестнице.

— Господин Батлер, если это снова госпожа Фриман, у меня случится истерика.

— Некий господин Бобби Салливан, мисс.

Фрина взяла трубку. Приятный мягкий тенор уточнил:

— Мисс Фишер?

— Да.

— Я слышал, вас попросили разыскать Чарльза.

— Вы не ошиблись.

— Мы можем об этом поговорить?

— Мы уже говорим.

— Могу я попросить вас приехать ко мне?

— Да, это можно устроить. Скажем, во второй половине дня.

— Отлично. В два.

Он назвал адрес в шикарной части Саут-Ярра. После обмена обычными любезностями разговор закончился, и Фрина повесила трубку. Странно, подумала она, поднимаясь наверх и с наслаждением ступая босыми ногами по ковру. Бобби Салливан — семья Салливанов из Корка. Она хмыкнула. Все равно что сказать «Смит из Бирмингема», никакой определенности. Бобби явно насмехался, играя на снобизме госпожи Фриман.

Однако в спальне все еще лежал Тинтаджел Стоун, и у него наверняка не было времени одеться.

Фрина снова проснулась в полдень, подкрепилась легким завтраком и отправила Дот в Государственный архив — найти свидетельства брака Нерины и Билли, а также просмотреть записи о смерти.

— Почему записи о смерти?

— Я не могу себе представить моряка из плоти и крови, который смог бы надолго оставить Нерину. Эта девушка — ходячий секс. Подозреваю, что голубчик Билли уже покинул нас. Если не сможешь ничего найти, мы разошлем письма в другие штаты. Сегодня придут Берт и Сес. Пообедаешь с нами?

— Да, мисс, конечно. До встречи! — и Дот исчезла.

Тинтаджел отодвинул свою тарелку.

— Пожалуй, мне тоже пора идти, — с неохотой проговорил он. — Сегодня мы опять играем в «Зеленой мельнице». Хорошо, что их руководство не суеверно. Мы еще увидимся, Фрина?

— Я никуда не денусь, — заверила Фрина, легонько целуя его.

— Надеюсь. Ведь нашему оркестру достаточно и одного солиста, поющего тоскливый блюз.

Фрина обвила шею Тинтаджела рукой и притянула его к себе. Синие глаза вспыхнули.

— Дорогой, я тебя ни за что не забуду, — пообещала она.

Принесли почту, и за второй чашкой чая Фрина занялась ее разбором. В одну стопку легли счета, в другую — письма с просьбами о помощи. В послании из Парижа сообщалось, что Саша[21] женится на наследнице американской компании, производящей тушенку, это вызвало у Фрины довольный смешок. Здесь были также письмо из Бандаберга, Квинсленд, от некоего Питера Смита[22], самого лучшего анархиста на свете, и замурзанное послание с подписью: «Вайолет Кинг (мисс)».

Фрина сунула письмо Питера, которого нежно любила и по которому очень скучала, в карман халата и сосредоточилась на послании мисс Кинг.

«Многоуважаемая мисс Фишер!

Я позволила себе дерзость написать Вам и попросить: сообщите, пожалуйста, полицейским, что мы не имеем никакого отношения к убийству. „Зеленая мельница“ не хочет с нами расплачиваться. Я бы пришла к Вам сама, но все еще не могу ходить».

В письме был указан адрес, а также телефон. Фрина набрала номер.

— Да? — откликнулся пронзительный женский голос.

— Вы можете принять сообщение для мисс Кинг? — вежливо осведомилась Фрина.

— Ладно, — ворчливо согласился голос. — Вы кто?

— Фрина Фишер. Могу я навестить мисс Кинг сегодня в четыре пополудни?

— Никуда она не денется, — пообещал голос. — Я ей передам.

Затем Фрина позвонила Айрис Джордан и договорилась о встрече возле дома Вайолет в четыре часа.

— А теперь действительно пора одеваться, меня ждет Бобби. Странно, что я терпеть не могу это имя. Что бы такое надеть? Пожалуй, что-нибудь строгое. Изумруды и темно-зеленый костюм от Диора.

Она быстро оделась: шелковые чулки цвета «шампань», черная шелковая грация, бледно-желтая блузка и костюм, сидевший как влитой — Фрина никогда не надевала его, если предстояло активно двигаться. В костюме от Диора бегать просто немыслимо. Ансамбль дополнили изумрудно-зеленые лайковые туфли. Фрина оглядела себя в зеркало, надвинула на брови шляпку-клоше с опущенными полями, припудрила нос рисовой пудрой рашель, поправила волосы так, чтобы они лежали на щеках изящными уголками, и улыбнулась. Ярко-зеленые глаза в зеркале улыбнулись ей в ответ.

— Очень мило, — оценила она. — Прямо как на обложке «Вог».

С разумной скоростью — не превышая дозволенную больше, чем наполовину, — она ехала по адресу, который назвал Бобби Салливан, и очутилась возле аккуратной таблички с готическими буквами на верхнем этаже старого викторианского дома, недавно превращенного в две роскошные квартиры.

Фрина позвонила; бледный опрятный юноша проводил ее в комнату, убранство которой представляло собой смесь стилей антик и модерн — очаровательную и причудливую.

Светло-персиковые стены были увешаны шелковыми гобеленами. Угловатая мебель в стиле ар-деко соседствовала с китайским резным черным деревом; пол был застелен пушистым персидским ковром.

— Пожалуйста, садитесь, мисс Фишер. Этот диван очень удобный. Не хотите ли чаю?

— Нет, спасибо, я только что пообедала. Так что, господин Салливан, я могу для вас сделать?

— Дело в Чарльзе, — сказал Бобби Салливан, откидываясь, насколько было возможно, на спинку кубистского кресла. — Я хочу поговорить с вами о нем.

— Ах, да. Вы же большие друзья, — Фрина произнесла эти слова без какой-либо иронии или нажима. — Расскажите мне о нем.

— Он не был… моим любовником. — Молодой человек метнул на Фрину умоляющий взгляд. — Мои пристрастия… совпадают с вашими, мисс Фишер.

— Тогда чем же нехорош оказался Чарльз? — поинтересовалась Фрина. — Он вполне привлекателен.

— О да, привлекателен, это верно. Однако меня он не желал. Холоден, Чарльз холоден и жесток.

Фрина откинулась на спинку роскошного дивана и закурила.

— Я стал таким не потому, что мне захотелось, — тихо проговорил Бобби. — Я таким родился: с такими чувствами, с такой душой. Мне было пять лет, когда я влюбился в мальчика — одного из сыновей матушкиной лучшей подруги. Он меня не любил, но это было не важно. В школе я предпочитал не футбол, а искусство и музыку. На свое счастье, я нашел подходящую профессию, которая приносит мне неплохой доход. Я разрабатываю интерьеры домов для богатых людей. Им это обходится в целое состояние, а я могу позволить себе эти персидские ковры, чай «Эрл Грей» и прочие маленькие удовольствия. Я бы женился, но не могу. Любовные отношения с женщиной для меня — как и для вас — невозможны.

— Понимаю, — кивнула Фрина. — Вы прекрасно справляетесь, господин Салливан. Нужно вести себя сдержанно и с достоинством. Разумеется, иногда нужна и разрядка. Это просто необходимо.

— Но мне приходится так осторожничать! Не могу же я рыскать по общественным туалетам и снимать любопытных мальчишек. У меня есть положение. Моя жизнь — карточный домик. Лишь один намек на скандал — и все рухнет.

— Ясно. Что вы хотите рассказать мне о Чарльзе?

— Он ведет себя очень странно. Бедный Чарльз. Он… он лишен способности любить. Кроме того, он не так умен, как сам думает, но любит играть людьми. Так вышло и со мной: он заставил меня влюбиться, а потом отверг. Он говорил мне очень жестокие вещи.

Фрине было искренне жаль Бобби. Каждый из его любовников мог легко обернуться шантажистом, а закон беспощадно карает за содомию. Что стало бы с франтом Бобби в тюрьме? Фрина в ужасе отбросила эту мысль.

— М-м-м… Видите ли, я предполагала, что он гомосексуалист, судя по отношению ко мне. Не хочу хвастаться, господин Салливан, но при желании я умею произвести впечатление на мужчину. Однако с Чарльзом все мои усилия пропадали зря, впрочем, мне он особо нужен не был. Я не люблю игры.

— А Чарльз это любит. Разбив мое сердце, он упивался победой. Я, кстати, тоже умею производить впечатление. Мы с вами похожи, мисс Фишер, если вы простите мне это сравнение. А Чарльз отверг нас обоих. Между прочим, этот темный цвет вам очень идет. Зеленые глаза — такая редкость, их нужно подчеркивать.

— Спасибо. Давно вы знакомы с Чарльзом?

— Еще со школы. Он тоже не интересовался спортом. Мне кажется, он очень страдал от потери брата, Виктора. Знаете, тот погиб на войне. Он был героем, и Чарльзу казалось, что он никогда не сможет с ним сравниться. Да еще эта его мамаша. Настоящий вампир, поверьте: с виду такая слабая, того и гляди в обморок упадет, а на самом деле у нее в жилах не кровь, а синильная кислота. Она держала его мертвой хваткой, вешалась на него, словно хористка, даже в постель с собой укладывала. Боже, у этой женщины ни стыда, ни совести! Но когда я понял… — Бобби помолчал, прикуривая тонкую дорогую сигарету в длинном мундштуке, — что меня привлекают люди того же пола, я подумал, что Чарльз такой же. Он никогда не интересовался девушками, никогда ни в кого не влюблялся — ни в парней, ни в девиц. Мне стоило уже тогда понять, что у него нет сердца. Его мать высосала из него всю способность любить. Пару раз я пытался заигрывать с ним, но он даже не заметил. А когда я спросил напрямик, он только посмеялся. Однако мы продолжали встречаться. Он очень начитан, остроумен и умеет составить компанию. Правда, он всегда был немного ипохондриком, вечно воображал, что у него пневмония, стоило ему даже слегка простудиться. Но это не такая уж редкость. Мы ходили с ним в оперу, а иногда сидели здесь и читали друг другу книжки, как пожилые супруги. Глупо, правда?

Он смахнул слезу и отвернулся к китайской ширме, на которой кружились в танце изящные красавицы. Фрина расчувствовалась.

Подавшись вперед, она взяла Бобби за руку. У него были нежные наманикюренные пальцы, и только указательный был истыкан иголкой, как у швеи. Бобби рухнул на колени, зарылся лицом в ее светлую блузку и принялся тихо, душераздирающе всхлипывать. Фрина нежно обняла его, уткнувшись подбородком в аккуратно подстриженную темноволосую макушку.

Проплакав минут десять, он отодвинулся и полез в карман за платком. Фрина предложила свой — большой мужской платок с монограммой, который она всегда держала при себе для клиентов. Молодой человек вытер лицо и сел на корточки.

— Простите, — извинился Салливан, все еще прижимая платок к лицу.

— Не за что, — ровно проговорила Фрина. — Мне очень жаль, Бобби. Я постараюсь разыскать Чарльза, но действительно ли вы хотите, чтобы я нашла его, если его отдадут под суд за убийство?

— Кого, Чарльза?

— Да, он сбежал из «Зеленой мельницы», и орудие убийства до сих пор не найдено. У него были причины убить Бернарда Стивенса?

— О да, — сказал Бобби, сидя на полу и опираясь на колено Фрины. — Да, причина была. Бернард Стивенс был… даже не знаю, как сказать…

— Попытайтесь.

— Он не был… одним из нас, однако гульнуть с нами любил. И делал это с размахом. Чарльз с удовольствием играл им. Бернард заставил его пообещать, что тот придет посмотреть на окончание танцевального марафона.

— А я все удивлялась, почему он хотел пойти именно в этот день, — сказала Фрина, высвобождая ногу из-под острого локтя Бобби.

— Да. Но было и еще кое-что. У него были снимки.

— Снимки?

— Да, фотографии. Сделанные на вечеринке. На них были Чарльз и Бернард, а на одном я целую Чарльза в губы — иногда он позволял мне это, если считал, что я того заслуживаю. Там были и другие мои снимки. Очень рискованные: если их найдут, я погиб.

— А что на них? — мягко поинтересовалась Фрина.

— Был там один морячок, парень из Глазго. Чарльз позволил мне лишь поцелуй, а тут этот парень подвернулся, и я потерял голову; он был такой милый и нежный, и мы пошли в постель, и он… и я… и мы оба лежали обнаженные поверх белья — представляете, что со мной могут за такое сделать? Меня упекут в тюрьму! А мне лучше умереть, чем сесть в тюрьму! Но я не хочу умирать!

Бобби снова уткнулся лицом в колени Фрине. Отплакавшись, он шмыгнул носом и поднял глаза.

— Поэтому мне пришлось сидеть здесь два дня, выслушивать по телефону панические вопли Чарльза и ждать, ждать, пока за мной явится полиция. Наверняка они обыскали комнату Бернарда. Наверняка нашли эти снимки. Наверняка они знают… кто я такой. А я просто сижу и жду…

— …когда рухнет ваш карточный домик, — подытожила Фрина. — Не отчаивайтесь. Я знакома с полицейским, который ведет следствие. Он мой давний друг. Я раздобуду снимки и верну их вам, если это возможно. Где вы были в ночь убийства?

— Ужинал с клиенткой в «Виндзоре». У нее уйма вещей из парчи, о которых ей требовалось мое мнение, и она отвезла меня к себе; пришлось рассматривать каждый образчик этого барахла — кричащая безвкусная ерунда, очень дорогая. Домой добрался только часам к двум ночи, зато получил заказ на отделку ее загородного дома.

— Тогда беспокоиться не о чем. Детектив-инспектор Робинсон разыскивает убийцу. Его не волнуют свидетельства нравственной распущенности. А теперь будьте умницей, Бобби, поднимайтесь, налейте себе бренди с содовой и расскажите, почему Чарльз не может быть убийцей.

Слегка ошарашенный Бобби встал, смешал себе выпивку, как было велено, и залпом выпил. На его лице появилась слабая, неуверенная улыбка.

— Чарльз не выносит вида крови. А ведь кровь там была, верно?

Фрина выпрямилась. Острое ощущение, что она упустила нечто важное, промелькнуло и исчезло.

— Да, кровь была, — подтвердила она, пытаясь вытянуть из подсознания искомый образ, как рыбак — невод из моря.

Однако ее сеть оказалось пустой.

— Так вот, я могу представить, что Чарльз, если его достаточно запугать, кого-то отравит, могу представить, что он найдет наемного убийцу, но что он вонзит в кого-то нож — я не представляю. Это просто невозможно.

— Хм-м. И вы не знаете, где он сейчас?

— Нет. Он звонил из уличных таксофонов, были слышны сигналы автомобилей. Я обзвонил всех общих знакомых — никто его не видел. Его жуткая мамаша звонила мне, из чего я понял, что не она его прячет. Деньги у него есть, так что он может скрываться в какой-нибудь гостинице. Пожалуйста, найдите его, мисс Фишер. Он не убийца.

— Сделаю все, что в моих силах. А насчет его брата Виктора — Чарльз не говорил, когда он погиб?

— Во время кампании в Галлиполи, — сказал Бобби. — Да, Чарльз говорил, что брат состоял в АНЗАК[23] и что мать очень им гордилась.

— Понятно. Вы учились в интернате?

— Да, а что?

— И Чарльз уезжал домой на каникулы?

— Не домой; он всегда отправлялся с матерью на какой-нибудь курорт, она любила ездить на воды в Хепберн-Спрингс. А иногда они уезжали на побережье.

— Вдвоем с матерью?

— Да. Его отец вечно был занят на работе. А что?

— Ничего, пустяки. Мне пора идти, господин Салливан. Не изводите себя. Думаю, все будет в порядке. Скоро увидимся.

Фрина спустилась к машине, удивляясь, как госпоже Фриман ловко удалось все устроить. Негодный сын объявлен героем, а память о нем используется, чтобы подначивать Чарльза. Каникулы вдали от дома, где живет Виктор. Осторожные разговоры с Виктором: вероятно, о том, что его впечатлительному братишке лучше не встречаться с предметом обожания, превратившимся в контуженого инвалида. Жестоко, злонамеренно и очень, очень умно. Рассчитано безукоризненно. Чарльз считал Виктора героем войны, а себя — единственным оставшимся сыном.

— Бедного Чарльза ждет если и не пеньковый воротник, так изрядное потрясение, — проговорила Фрина, заводя мотор. — Предположим, Виктор все еще жив, что на самом деле неизвестно. Если бы мне только удалось ухватить это воспоминание!

Автомобиль плавно затормозил в извилистом тупике более запущенной части Саут-Ярра. Несколько секунд Фрина сидела, разглядывая нужный дом.

Кто-то решил, что подлинную, но незатейливую викторианскую террасу можно усовершенствовать, застроив обе веранды, чтобы вместить как можно больше жильцов. Здесь было уныло и безрадостно, но чисто — пахло хозяйственным мылом и инсектицидом; мрачности добавляли стены, выкрашенные в темно-серый цвет. Фрина позвонила в колокольчик, и чей-то голос сообщил ей, как пройти в комнату Вайолет Кинг. На лестнице не было ковра — ступени покрыли только краской. Фрина начала понимать: ради возможности выбраться из этого дома можно танцевать до обморока.

Дверь открыла Айрис Джордан. Мощный поток жизненной энергии, исходившей от нее, заполнял комнатушку, уставленную грошовыми сувенирами, пупсами и приглашениями на танцы. Айрис уже скинула свободную блузку оставшись в юбке и синей майке, какие носят работяги. На ее мускулистых руках, плечах и груди играли тени.

— Мисс Фишер, рада видеть вас. Эти глупые доктора не надумали ничего лучше, как дать бедняжке морфия. Гляньте на нее.

Хрупкая девушка со слипшимися от пота светлыми волосами и утратившим всякий цвет личиком, бессильно согнувшись, лежала на кушетке, какую инквизиция наверняка использовала для того, чтобы заставить еретиков говорить. Девушка прерывисто дышала открытым ртом, зрачки распахнутых глаз были расширены.

— Что нам делать? — спросила Фрина. — Может, позвать другого врача?

Айрис фыркнула.

— Надо заставить ее мышцы расслабиться, медлить нельзя. Освободите этот стол и постелите на него простыню, а я сниму с нее ночную рубашку. Бедная малышка! Если бы она попала ко мне вовремя, пока не свело мышцы, дело обстояло бы гораздо лучше.

Фрина, как было велено, сгребла со стола журналы и разносортные мелочи, переложила их на пол и расстелила простыню, очевидно, принадлежавшую Айрис, — бледно-розовую, помеченную ее инициалами. Айрис вытряхнула мисс Кинг из рубашки и поставила на ноги.

Мисс Кинг сделала два неуверенных шага на трясущихся ногах и повалилась, испуганно вскрикнув. Айрис поймала ее и без малейшего усилия положила на стол.

— Нужно расслабить икроножные мышцы, мисс Кинг, — заявила она своим непоколебимо уверенным тоном. — Вы были на каблуках?

Мисс Кинг кивнула, совершенно подавленная властным видом Айрис.

— Глупо. Если надумаете снова заняться танцами, надевайте туфли на плоской подошве. Ваши икры стянуло, как старую кожу.

Айрис вылила на ладонь немного жидкости. Запахло эвкалиптом и перцем.

— Мой собственный рецепт, — похвалилась Айрис, переворачивая мисс Кинг на живот. — Я мажу им спортсменов и лошадей. Немного пощиплет, — добавила она. — Просто расслабьтесь. Через несколько дней, голубушка, ваши ножки будут как новенькие.

Фрина смотрела, как сильные руки нанесли масло на моментально покрасневшую кожу. Айрис принялась растирать худенькие ножки Вайолет, безжалостно выискивая узлы в мышцах. Неискушенному взгляду Фрины все мышцы девушки представлялись сплошным узлом. Вид тонких ножек и костлявой попки расстроил Фрину, и она отошла — полистать журналы и поглядеть на картинки, которыми были увешаны стены. Похоже, мисс Кинг была страстной любительницей кино. Почетное место занимал громадный портрет Дугласа Фербэнкса. Рядом с ним помещался кабинетный снимок худого, напряженного на вид юноши; Фрина узнала в нем Перси Макфи. Интересно, как у него дела, подумала она. Очевидно, он живет отдельно. Под часы была подоткнута заметка, аккуратно вырезанная и наклеенная на листок бумаги. Это было объявление из газеты «Эйдж».

Фрина подошла ближе, чтобы прочитать его, стараясь не обращать внимания на шлепки ладоней по телу и приглушенные стоны пациентки.

«Небольшая молочно-овощная ферма в Бахус-Марш, собственный источник воды, персиковые деревья, дом, 10 дойных коров, хозяйственные постройки. 200 фунтов или в обмен на автомобиль-малютку».

Так вот зачем Перси Макфи и Вайолет Кинг протанцевали сорок семь часов и двадцать одну минуту, что едва не привело к смерти их самих и действительно убило одного из партнеров в другой паре. Неужели Перси и Вайолет до такой степени отчаялись, что закололи своего соперника? Оба они очень молоды и очень бедны и наверняка считали эту ферму единственным шансом на счастливое будущее после свадьбы. Когда Фрина впервые увидела их, они явно были на пределе — ни одна другая пара не смогла продержаться дольше. Возможно, однако у этой версии два недостатка. Первый — орудие убийства. Их обоих обыскали, и шляпы на мисс Кинг не было. Второй — точность удара. Смог бы человек, протанцевавший почти двое суток, сохранить столько силы, чтобы ударить кого-нибудь точно в сердце, да еще так ловко потом спрятать орудие? Куда же оно делось? Фрине даже пришла странная мысль: а вдруг его проглотил убийца?

В дверь постучали. Старуха в накрахмаленном чепце недобро взглянула на Фрину.

— Явился, — буркнула она. — Этот Перси Макфи. И еще, скажу я вам, кем бы вы ни были, я не позволю всяким там кавалерам превращать мой дом в непотребное место. Если он не прекратит ходить сюда, я не стану терпеть здесь эту девицу, помяните мое слово.

— Помяну, — холодно пообещала Фрина. — О чем это вы?

— Ее же-е-ни-и-х, — процедила хозяйка. — Все время она с ним где-то шастает, а как-то и вовсе две ночи не являлась, хоть по виду и не скажешь. Вылетит она у меня, не потерплю я подобных загулов в респектабельном доме.

— Совершенно с вами согласна, — сказала Фрина, оттесняя женщину на лестничную площадку. — Как вас зовут?

— Госпожа Гарланд. И я не…

Голос ее увял, стоило ей присмотреться к Фрине повнимательнее. Вот оно, богатство, подумала госпожа Гарланд: туфли ручной работы, изумрудные серьги, шелковая блузка, модный костюм. Госпоже Гарланд и в голову не приходило, что у Вайолет Кинг могут быть такие друзья. Фрина слегка улыбнулась, чтобы закрепить впечатление.

— Так вот, госпожа Гарланд, я пригласила для мисс Кинг массажистку, — сообщила она. — Девушка выиграла танцевальный марафон, и я не думаю, что она впредь намерена занимать ваш респектабельный дом. К тому же я хотела бы поговорить с господином Макфи. Разумеется, не в комнате мисс Кинг — я уверена, что вы не будете против. Полагаю, у вас есть гостиная? Хорошо. Я только скажу мисс Джордан, куда направляюсь.

Фрина крикнула Айрис, что отлучится на полчасика, и последовала за госпожой Гарланд вниз по лестнице в холодный викторианский салон, прекрасно сохранившийся — от скользкого дивана с набивкой из конского волоса до «Повелителя Глена»[24] над каминной полкой. В холле поджидал, опираясь на трость, молодой человек.

— Благодарю вас, госпожа Гарланд, — сказала Фрина. — Проходите, господин Макфи. У вас измученный вид. Присядьте. Меня зовут Фрина Фишер, возможно, вы меня помните.

Перси, который все еще не оправился от тяжелого испытания и передвигался с трудом, усмехнулся.

— Вас трудно было не заметить, — признался он, откидываясь на спинку дивана. — Я пришел повидать Вайолет. Как она?

— Я пригласила массажистку, она сейчас у Вайолет. Бедняжку едва не искалечили. Она мне написала. Беспокоилась, что «Зеленая мельница» откажется выдавать приз.

— Да. Не знаю, что и делать. Понимаете, мисс, мы с Вайолет хотим перебраться в деревню. В Бахус-Марш есть ферма, на которую мы можем обменять этот автомобиль. Это наш единственный шанс. Я ведь без работы, а Вайолет — билетерша в кинотеатре.

— А вы справитесь?

— Я вырос на молочной ферме. Доить научился раньше, чем ходить. — Перси снова усмехнулся. — Приехал в город, думал, тут мостовые из золота, а оказался простой асфальт. Полагаю, я справлюсь. Если не удастся заработать, так хоть с голоду не помрем. Этот марафон был нашей единственной надеждой. И мы выиграли его честно. А теперь эти подлецы… хотят лишить нас приза. А еще раз нам так не сдюжить. Во всяком случае Вайолет. Я ведь последние десять часов носил ее на руках.

— Да, я вас видела, вы были позади меня. И не могли этого сделать. — Фрина вспомнила расстановку танцоров. — Нет, не могли, вы находились у меня за спиной, и Вайолет висела у вас на плечах. Вы бы не смогли попасть в него.

— Ну да, я и сам мог сказать вам это. И полицейскому тоже говорил. Не думаю, что я бы смог поднять руку и заколоть кого-то. Да и не стал бы. Речь идет о нашем будущем, моем и Вайолет. О нашей судьбе, обо всей нашей жизни. Негоже начинать ее с убийства. Это было бы неправильно. А я хочу быть счастливым, — сказал он со спокойной убежденностью. — И буду.

— А способна ли Вайолет работать на ферме? Готова поспорить, она отродясь коровы не видела.

— Наверное. И все же она готова попробовать. Но если нам не дадут приз — все пропало.

Перси Макфи, казалось, вот-вот готов расплакаться; Фрина подумала, что ее сегодня уже залили слезами, и одного раза в день более чем достаточно.

— Я поговорю с управляющим, — пообещала она, похлопав юношу по руке. — Не беспокойтесь. Вы получите свой автомобиль. И тогда Вайолет сможет распрощаться с госпожой Гарланд. Уверена, она сделает это с радостью. А вы уже обсудили сделку с продавцом?

— Да, я туда ездил на прошлой неделе, милое местечко. Хозяин не собирался продавать ферму, но его жена заболела чахоткой, и он хочет отвезти ее в Квинсленд. У него там родня. Похоже, долго она не протянет, потому он и торопится. Две недели — и ферма может стать нашей. Мы, конечно, поженимся, — поспешно добавил он. — Можем пожениться, как только Ви снова встанет на ноги. У нее уже три года как припасено все, что нужно для свадьбы, — разрешение и все такое. Мой отец сказал, что можно устроить завтрак у него в Рокбэнке, это как раз по пути. У него там магазинчик — коровы ему тоже надоели. Но, судя по всему, мне от коров никуда не деться. — Он усмехнулся, затем озабоченно добавил: — Так вы уверены, что сумеете утрясти это дело с управляющим?

— Уверена. А теперь я пойду взгляну, как массаж действует на мисс Кинг. Я очень рада, что вы не виноваты.

Фрина вышла. Одного звонка в «Зеленую мельницу» будет вполне достаточно. Фрина обладала немалым влиянием на общество, к которому чрезвычайно чувствительны все танцевальные клубы. Сильный запах мази Фрина учуяла еще на лестнице. Снадобье мисс Джордан, как и коктейли господина Батлера, имело особый авторитет.

Когда Фрина вошла, мисс Вайолет Кинг стояла посреди комнаты в новой ночной рубашке и опасливо отхлебывала из чашки охлаждающий травяной настой. Судя по выражению лица, на вкус он был ужасен, но девушка упрямо пила. Впервые после окончания марафона Вайолет выглядела так, словно очнулась от страшного сна.

— Каждый час, — втолковывала ей Айрис, — нужно делать десять кругов по комнате, а затем ложиться, подняв ноги вверх. Завтра я приду снова. Оставляю аспирин и бутылку с микстурой, выпить надо все. К вечеру вам станет лучше, но пока вам нельзя ни выходить, ни переохлаждаться.

— Да, мисс Джордан, — пробормотала Вайолет.

Она взглянула на Фрину, но не узнала ее.

— Меня зовут Фрина Фишер. Я пригласила мисс Джордан и заплатила ей, так что на этот счет можете не беспокоиться. Перси внизу, с ним все хорошо, только немного хромает. Свой приз вы получите, насчет фермы все улажено, поэтому сейчас вам нужно только выздоравливать и прихорашиваться к свадьбе.

Вайолет, еще слегка одурманенная, во все глаза глядела на Фрину и пыталась подобрать слова.

— Я расследую убийство в «Зеленой мельнице». Мне нужно знать, видели вы что-нибудь, хоть что-то?

— Нет, мисс, я была позади вас. Теперь-то я вас узнала, вы — та красивая дама в синем. Я тогда уже еле держалась, просто висела на Перси. Он сказал, что «Дрозда» играют уже в тридцатый раз, а я ответила, что это любимый фокстрот герцога Йоркского — лишь бы что-то сказать. Я не смотрела на других, но кое-что слышала.

— Что именно?

Вайолет сложила губки и издала странный звук:

— «Пффт».

— «Пффт»? — переспросила Фрина.

Вайолет кивнула. Айрис, которая складывала свою розовую простынку, обернулась:

— Я тоже слышала. Не знаю, что это было. Прямо перед тем, как Бен перешел к репризе под сурдину.

— «Пффт», говорите? Не знаю. Это дело меня с ума сведет. Что-нибудь еще, Вайолет?

— Нет. Затем этот парень упал, а вы свалились на него, да и я рухнула. Я никогда в жизни так не уставала, никогда. Все будет хорошо, мисс? С машиной? И с фермой?

— Да и да. Кстати, вот вам свадебный подарок. — Фрина достала из сумки свернутые в трубочку банкноты. — Припрячьте их. Это небольшой запас.

— На случай, если дела не заладятся?

— Нет, с таким опытным фермером, как ваш Перси, я не думаю, что дела пойдут очень уж плохо. Это вам, чтобы съездить в ближайший город, — пояснила Фрина уже от дверей, — в кино сходить.

Когда закрылась дверь, Вайолет развернула купюры. Там было двадцать фунтов. Снова свернув деньги, она спрятала их в ящик с нижним бельем и, прихрамывая, вышла на лестницу.

— Перси! — крикнула она, забыв об обидчивой госпоже Гарланд. — Тебе нельзя подниматься, дорогой, а мне нельзя спускаться. Но все будет в порядке, Перси. Все будет отлично.

Глава шестая

Австралия победит

У. У. Френсис (Скиппер)

«В память прошлых дней! Австралия победит»[25]

— Что ж, Дот, у тебя довольный вид!

— Я нашла его, мисс!

У Дот обнаружился талант, а также искренний интерес к прилежному изучению тихих-спокойных архивных документов, которые не рыдают, не сбегают и не таят опасностей.

— Я просмотрела все бумаги с декабря двадцатого до июля двадцать первого и наконец отыскала его.

Дот продемонстрировала свидетельство о смерти Уильяма Симмондса, причиной каковой была «остановка сердца вследствие десяти дней алкогольного слабоумия». Нерина, сама того не зная, была свободна от супружеских уз уже семь лет. Уильям скончался в благотворительном отделении Мельбурнской больницы. Он значился нищим, а в графе «Ближайшие родственники» стояло: «Неизвестны».

— Отличная работа, Дот! Это заверенная копия? Превосходно! Одну задачу мы решили. Звонил кто-нибудь?

— Только этот, мисс, который дышит. Я сказала ему, что вы вернетесь часам к шести.

— Эта игра в прятки уже порядком надоела. А ты просто неоценима, Дот, правда-правда. Так, теперь мне нужно позвонить в «Зеленую мельницу», а потом пойдем одеваться к обеду. Раз уж ты будешь обедать со мной, не хочешь ли надеть то платье с павлинами?

— О нет, мисс, это было бы слишком. Но нельзя ли мне одолжить то платье, которое вы называете «утренней зарей»? Мне так нравится его расцветка!

— Одолжить? Ты получишь его насовсем. Это золото с коричневым не очень-то идет мне, а к твоим глазам и волосам будет в самый раз. Что ж ты раньше не сказала? А сначала можешь принять ванну. Представляешь, эти негодяи из «Зеленой мельницы» хотят отказать в призе бедным плясунам.

Фрина прошествовала к телефону и после некоторой заминки добилась, чтобы к телефону позвали самого синьора Антонио. Возникла небольшая пауза — он не сразу понял, с кем говорит, а затем из трубки полились клятвенные заверения: мисс Фишер совершенно не о чем беспокоиться; конечно, обещанная награда будет выдана; разумеется, молодые люди выиграли. Задержка вызвана всего лишь слухами вокруг того неприятного происшествия, которым закончилось состязание. Синьор Антонио выражает признательность мисс Фишер за столь неоценимое покровительство. Может ли синьор Антонио и впредь надеяться на удовольствие лицезреть ее в своем заведении?

Фрина уверила синьора, что непременно снова посетит «Зеленую мельницу», которая и впрямь была лучшим танцевальным залом в Мельбурне, и повесила трубку. Хорошо. Будущее Перси и Вайолет решено. Фрина снова задумалась, что же это был за звук. Его слышали Айрис и Вайолет, значит, это не порожденная усталостью галлюцинация. «Пффт»?

Отбросив мысли о странном звуке, Фрина осталась сидеть у телефона, ожидая звонка Чарльза. Внезапно ей пришла в голову одна идея, и она позвонила детективу-инспектору Робинсону.

— Джек, это Фрина Фишер. Как поживаете?

— Отвратительно. Дело совершенно гиблое. Я нашел уйму причин, почему вашему кавалеру стоило убить Стивенса, но не могу найти его самого.

— Что касается этих причин, дорогой Джек, вы, наверное, имеете в виду фотографии усопшего и Чарльза в компрометирующих позах?

— Именно. Ничего чересчур непристойного, однако они действительно компрометирующие. У него под половицей нашлась целая пачка таких картинок.

— Ладно, я не прошу отдавать мне то, что может послужить уликой, Джек, но если среди них есть те, на которых не изображен Чарльз, но присутствует другой молодой человек в очень компрометирующей позе, я полагаю, такие вам не слишком нужны?

— Нет, не слишком. А что? Вы тоже шантажом промышляете?

— А Бернард промышлял?

— О да. Вежливый и изысканный, но шантаж есть шантаж. Гадкое дельце. Похоже, он из вашего Чарльза сотни две фунтов вытянул.

— Джек, Чарльз вовсе не мой. Я просто пытаюсь его отыскать. И как только найду, сдам вам.

— Хорошо, мисс Фишер, я дам распоряжение, чтобы констебль занес вам остальные карточки и негативы. Я верю, что вы распорядитесь ими как должно. Иначе мне придется передать их в Отдел нравов. Не хочется наказывать этих бедных педерастов, но закон велит нам так поступать. Только найдите мне Чарльза! — В голосе детектива-инспектора Робинсона звучала смертельная усталость. — Иначе начальство с меня шкуру спустит!

— Найду. Спасибо, Джек. Вы просто душка.

За годы службы Его Величеству королю Георгу на поприще Спокойствия и Порядка Джеку Робинсону довелось слышать много разных слов в свой адрес, но «душкой» его назвали впервые. Он растерянно заморгал.

— Не за что, мисс Фишер, и поторопитесь с этим Фриманом. Если он не объявится сам, мне уже завтра придется объявить его в розыск.

— Сделаю все, что в моих силах. До свидания, Джек.

Встревоженная Фрина осталась сидеть у аппарата. Вскоре телефон зазвонил.

Кто-то опять дышал в трубку.

— Чарльз, дорогой, если ты сегодня же не объявишься, завтра тебя будет искать вся австралийская полиция. И вот еще что. Расскажи мне о твоем брате Викторе.

— Вик умер, — отозвался заговоривший от удивления Чарльз. — Погиб на Великой войне.

— Нет, голубчик, это все сказки твоей мамочки. По крайней мере, до двадцатого года твой брат был жив, а сейчас она хочет, чтобы я его нашла.

— Ты с ума сошла?

— Я — нет, но насчет твоей матери у меня есть сомнения. И если бы ты не улизнул, как крыса в подпол, мы могли бы поговорить об этом, а также о многих других удивительных и странных вещах. Но в нынешней ситуации, если ты не оденешься в приличный костюм и не придешь ко мне к одиннадцати вечера, я сообщу твоей матери, что не могу найти тебя и бросаю это дело. Я не могу вести расследование, сидя у телефона. Я вообще терпеть не могу телефоны. Я видела твоего приятеля Бобби, он очаровашка, и я знаю, что у полиции есть фотографии, где вы с ним целуетесь. Они об этом знают, Чарльз, так что нет смысла прятаться. Если ты не причастен к убийству, мой мальчик, то ради Бога, дай мне это доказать. Если же ты виновен, мчись в порт и ищи корабль, который идет в Америку. Впрочем, подойдет и Новая Зеландия. Решай, только поживее. Я не собираюсь ждать ответа весь вечер, у меня к обеду гости, а мне еще надо переодеться.

— Вик жив?

— Возможно. Так ты придешь?

— Я подумаю. — Телефон отключился.

Фрина раздраженно грохнула трубкой и пошла смотреть, как выглядит Дот в «утреннем» платье.

Та была сногсшибательно хороша, и Фрина забыла про досаду. Светлокожая кареглазая Дот с роскошными каштановыми волосами обожала осенние цвета — теплые коричневые тона, золото, умбру, оранжевый, в отличие от Фрины, любившей холодный синий, темно-зеленый, фиолетовый, серебряный и черный. Фрина купила «утреннее» платье у дорогого модельера, прельстившись изысканной вышивкой бисером. Красно-коричневый подол представлял собой землю, шар восходящего солнца сиял золотом — таким ярким, что слепило глаза, а небо переливалось красным и оранжевым с легкими прожилками лазури на плечах. Дот заплела волосы в косы и уложила узлом на затылке. Она надела коричневые чулки и коричневые кожаные туфли с каблуками-рюмочками. Фрина застала ее в тот момент, когда девушка изумленно разглядывала свое отражение в зеркале.

— О, Дот, ты выглядишь потрясающе! Это платье прямо на тебя сшито. Хью обязательно должен тебя увидеть такой. Обидно, что жалованье полицейского не позволяет сводить тебя в какое-нибудь подходящее место.

— Скоро Бал полицейских и пожарных, — возразила Дот. — Я могу надеть это платье туда. В любом случае даже лучше, что мне некуда выйти в нем. А то еще испортится, кто-нибудь прольет на него что-нибудь.

Девушка заботливо погладила ткань. Фрина отправилась в ванную, сбрасывая но пути одежду.

— О, мисс, я забыла. Звонили девочки. Можно им поехать на школьный рождественский пикник? Скорее всего это потребует дополнительных расходов.

— Разумеется.

Приемные дочери Фрины, обретенные при странных обстоятельствах, находились в Пресвитерианском женском колледже, где учились манерам высшего общества. Познав нищету, они очень трепетно относились к деньгам Фрины, в отличие от нее самой. Она считала эту черту трогательной и необычайно редкой.

— Им нужны обновки? — спросила она через открытую дверь ванной, потянувшись за душистым мылом «Ночь любви».

Дот развернулась на каблуках, глядя, как играют и переливаются в движении роскошные оттенки платья.

— Нет, мисс, они хотят, чтобы вы приехали на вручение подарков. На «Испано-Сюизе», так сказала Джейн.

— Будет им «Испано-Сюиза».

Вспомнив, что в кармане халата ее все еще дожидается непрочитанное письмо от Питера Смита, Фрина вылезла из ванной и взяла полотенце.

Письмо было кратким. Пока Дот помогала ей одеться в подходящий вечерний наряд, Фрина успела трижды прочитать его.

— Питер пишет, что у него все в порядке, и анархисты его больше не преследуют, — сообщила она Дот.

Любовники в жизни Фрины могли появляться и исчезать, однако анархист Питер был особенным.

Письмо гласило:

«Моя дорогая Фрина!

Я люблю тебя всем сердцем и никогда тебя не забуду. Не забывай и ты меня. Ты была словно видение, словно глоток воды умирающему в пустыне. Ты спасла меня и Революцию. Пиши мне. Разлука с тобой — словно жизнь без солнца.

Питер».

Фрина вздрогнула, внезапно и остро вспомнив его прикосновения.

— Я вас уколола, мисс? Извините. Постойте спокойно, — посоветовала Дот.

Фрина застыла, как было велено, а Дот тем временем подправляла струящиеся складки платья от Эрте, драпируя шелк на манер древнегреческих дев, и искала сандалии.

— Готово, — провозгласила Дот, вставая перед трюмо рядом с Фриной. — Чем не пара?

Фрина улыбнулась. Дот светилась в золотом платье, Фрина сияла в белом. Она послала воздушный поцелуй своему отражению.

— Мы красавицы, — игриво заметила она, погладила Дот по щеке и стала спускаться по лестнице.

В этот момент раздался звук гонга, объявивший, что скоро накроют обед.

Тем временем Берт и Сес попивали в гостиной пиво, поданное господином Батлером. Сам в прошлом военный, он симпатизировал молодым людям, при этом нисколько не одобряя их политические взгляды. После первой встречи с ними он, уединившись с госпожой Батлер на кухне, сказал ей: «Красные босяки, однако парни хорошие». Самой же госпоже Батлер льстило их полное и безоговорочное признание ее кулинарных способностей. Ни одна кухарка не останется равнодушной, если мужчина трижды просит добавки. Один раз — из вежливости, два — от голода, но три — это истинный и щедрый комплимент.

Поэтому госпожа Батлер приготовила любимый пудинг Сеса — мясной с почками и весь день пребывала в тревоге: а вдруг блюдо окажется недостаточно совершенным?

Господин Батлер в таких случаях всегда старался держаться подальше. Он полагал, что подобное напряжение не на пользу его здоровью. Как только он услышит звякание кухонного колокольчика, извещающего, что можно подавать первое блюдо, он вернется к супруге без опасений, что в него швырнут сковородкой. Даже лучшие кухарки склонны метать кастрюли, когда их суфле оседает.

— Эй, Сес, глянь-ка! — Берт с улыбкой оторвался от своего стакана.

Сес преданно улыбнулся. Фрина и Дот с королевской грацией вплыли в гостиную и выжидательно остановились.

— Не соизволят ли джентльмены сопроводить нас к столу? — осведомилась Фрина, и Берт впервые в жизни отставил недопитое пиво.

Фрина взяла его под руку. Сес осторожно вел Дот, благоговея от близости столь высокой моды.

— Отлично выглядите, мисс, — растягивая слова, похвалил Сес. — Даже и не знаю, когда я видел вас такой хорошенькой. Этот коп просто счастливчик.

Дот зарделась. Берт поддержал:

— Точно, мы с приятелем просто раздавлены вашей красотой. Мы не привыкли обедать с такими чудесными созданиями, а, Сес?

— Точно. — Сес, улыбаясь, взглянул на Дот, и та снова вспыхнула.

Господин Батлер принес Берту новый бокал пива, поскольку тот презирал любые вина, именуя их «пойлом», как и Сес, хотя последний признавался в пристрастии к араку.

— И где же это ты пробовал арак? — спросила Фрина, когда подали суп — куриный бульон. Он был прозрачным, горячим и в меру подсоленным.

— На войне, мисс. Мы выменивали его у турок на медицинский спирт.

— Ах да, ведь вы оба побывали в Галлиполи, верно? Думаю, что у нас найдется и арак. По мне, так у него вкус конфет из анисовых семечек, а это на любителя.

— А я вообще не люблю лакрицу и все такое прочее, — заявил Берт, за обе щеки уплетая суп, однако не хлюпая и не проливая ни капли.

— А я когда-то любила такие конфеты, — призналась Дот. — Мне-то как раз и давали лакричный жевательный мармелад, но, к счастью, я его обожала.

— В школе от тебя была бы немалая польза, Дот; я обычно скармливала его собаке садовника. Похоже, он ей нравился.

— Как поживают девочки? Джейн и моя маленькая подружка Рути? — спросил Берт.

Он принял самое деятельное участие в спасении Рут от домашнего рабства, а ее желание стать поваром отзывалось радостью в самых дальних уголках души Берта, который изрядно поголодал в своей жизни.

— У них все в полном порядке. Меня только что просили приехать на вручение призов в конце года. Думаю, Джейн получит награду по математике. А Рут всех обошла в плавании. Если не считать нелюбовь к учительнице музыки, они довольно весело проводят время. Хоть мне и странно иметь дочерей, я рада, что они у меня появились. Очень интересные дети.

Принесли пудинг в окружении овощей — совершенный образец пудинга, без малейшей трещинки. На некоторое время Берт и Сес умолкли, поскольку такой шедевр, как пудинг госпожи Батлер, не следовало портить разговорами.

Немного погодя Берт отложил вилку и вздохнул.

— Каждый раз, когда я его ем, мне кажется, что это лучший мясной пудинг на свете, — сказал он. — Наша хозяйка печет хорошо, но госпожа Батлер делает это все лучше и лучше.

Господин Батлер принял это к сведению и снова наполнил стакан Берта. Затем подали фрукты и сыр, выставили кофейные чашки, гости откинулись на спинки стульев, а господин Батлер, порывшись в своих запасах, принес пастис, очень похожий на арак. Дот взяла бокал, Сес тоже, Фрина же предпочла портвейн. А Берт остался верен пиву.

— Закуривайте, господа, у меня есть некоторые трудности, — сказала Фрина.

— Я так и думал, что нас позвали не за красивые глаза, — заметил Берт, извлекая из кармана кисет и папиросную бумагу — Но ради такого обеда я готов поговорить о чем угодно.

— Я пытаюсь найти одного человека, — медленно произнесла Фрина. — Когда он уходил на войну, выглядел он вот так.

Она через стол передала фотографию Виктора Фримана Берту.

Он долго смотрел на снимок, затем передал его Сесу.

— Ох ты, я тоже когда-то был таким молодым, — сказал Берт. — А, старина? Ушел воевать таким же. В глазах огонь — герой да и только.

Он привычным движением лизнул папиросу, помедлил, затем нащупал спички.

— Он был в Галлиполи, вернулся домой контуженый и раненный в голову шрапнелью. После этого он переменился. Не выносил шума. Ссорился со своими родственниками, точнее говоря, со своей противной мамашей. И в конце концов ушел — отправился в горы, чтобы остаться там в одиночестве; с двадцатого года о нем ничего не известно. Почему он ушел?

Берт прикурил папиросу и уставился на стоявший у камина пышно-зеленый адиантум.

— Знаете, кому попало мы бы не стали об этом рассказывать. Но вы умная. Вы должны понять, что это такое, — неохотно начал Берт. — Это был ад. Не забывайте, мы были очень молоды. Мне было восемнадцать, Сесу… Тебе сколько было, дружище?

— Семнадцать.

— Вот. Мы спешно записались в армию, боясь, что все закончится без нас, а затем несколько месяцев били ноги в Каире. Из всех паршивых городов это наипаршивейший. Мы топали взад-вперед целыми днями так, что даже по ночам нам снилась строевая подготовка. Но встретились мы с Сесом не тогда. Наступил апрель двадцатого, нас всех погрузили на какие-то старые посудины, а потом снова выгрузили. Началась паника. И я тоже струсил. Так или иначе, мы наконец перебрались через море, и нам велели высаживаться в той маленькой бухточке. Сейчас я думаю, эта кампания в Галлиполи была хорошей затеей. Начнись она двумя месяцами раньше, высадись мы в правильном месте, и война года на три была бы короче. Но пока эти штабные подонки чесали затылки, турки сообразили, что к чему, и у них было время приготовить нам горячий прием. Мы подошли к берегу на шлюпках; я был по пояс в воде, когда по нам открыли огонь из ружей и пулеметов. Пули так и прыгали по воде, вжик-вжик, и надрывались пулеметы, и артснарядом разнесло судно позади нас — такого грохота мне в жизни слышать не приходилось. Ты не просто слышишь его, а чувствуешь всем телом. Он пробирает насквозь, аж кости дрожат. Я даже почти не боялся, что в меня попадут. Мы с трудом добрались до берега и стали карабкаться на скалы, крутые утесы, а наверху сидели эти чертовы снайперы и пулеметчики. Парню передо мною снесло голову — подчистую, одним махом, а я никогда прежде не видел крови, только в уличных драках. Ох и напугался я! Но деваться было некуда, кроме как вверх, вот я и лез, и к полудню, думаю, на этих скалах было тысяч десять народу. Через некоторое время мы закрепились, а инженеры начали строить окопы. Два дня мы находились под непрерывным огнем, а когда они замолчали — эти большие пулеметы, я решил, что оглох. И было слышно, как турки орут: «Аллах! Аллах акбар!» Ты помнишь, Сес?

— Конечно помню, старина. — Глаза Сеса потемнели от горя. — Мы поднялись на ту первую высоту часа через два после вас. К тому времени, помнится, все мои товарищи погибли. Да еще жара дикая стояла. Какой-то подлец снайпер продырявил мою флягу с водой. Я умирал — пить хотел. А кругом ничего, кроме раскаленных скал, только пули позвякивают — напоминают, чтобы не высовывался.

— Чуть позже мы ожили, — продолжал Берт, потушив папиросу и начав сворачивать другую. — Получили кое-какую еду, и нам подогнали этих индийцев с ослами, чтобы они доставляли воду из баков. Так оно и пошло. Мы урывками добывали воду там и сям, а наверху все еще думали, что мы можем взять эту гряду. Черт возьми, мы старались. А затем какой-то умник сообразил использовать перископ, так что можно было прицельно стрелять, не боясь, что тебе снесет голову. Но мы гибли, право слово. Мертвые лежали среди нас, распухали от жары и воняли. Месяц спустя любая царапина гноилась. А большие орудия, палившие бризантной взрывчаткой, так и не умолкали — то наши, то их. Вскоре мы уже по звуку различали, с какой стороны огонь. Эти турки тоже драться мастера. Они вопили: «Аллах!», а мы в ответ орали: «Саид бакшиш!» или «Игзакук!»[26], как кричали черномазые торговцы в Каире, или «Австралия победит!» А они отвечали «Австралия конец!», а мы орали: «Салаги!» Они были нормальные ребята и попали в ту же ловушку, что и мы. Пару раз мы устраивали перемирие, чтобы захоронить покойников. А иногда меняли наш ром на их арак, по вкусу похожий на бензин.

— А вы видели Симпсона и его осла[27]?

— Да. Мерф и его Ослик[28]. Видели, как он проходил по траншее вдоль линии огня: один человек верхом, а другой лежит на нем. А у турков два пулемета были нацелены прямо на эту траншею, так и палили бризантной взрывчаткой. Ею-то в него и попали, но позже. Ею во многих наших попали.

— А где вы познакомились с Сесом? — спросила Фрина.

— На Лоун-Пайн, — сказал Сес. — Вот что Берт подразумевает под адом. Многие парни, которым довелось прорываться сквозь болота Фландрии, говорили, что ад — это топкая грязь, в которой ничего не стоит утонуть. Но ад не сырость. Ад — это крошечный раскаленный от стрельбы пятачок на холме, где жир мертвецов капает тебе на голову, так что ты сам потом смердишь как труп и чешешься от вшей, сдирая кожу, а большие бурые личинки падают тебе в лицо. Мне эти личинки потом годами снились. И есть не можешь: едва откроешь рот, так туда мухи залетают. А потом все ребята Берта полегли, а у меня в отряде оставалось всего трое; тогда мы и подружились. Меня послали на Лоун-Пайн, и первое, что я увидел, — лицо Берта, который высунулся из окопа. Турецкий снайпер чуть было не подстрелил его, но я успел столкнуть Берта вниз, и мы стали друзьями.

Сес, не привыкший к столь долгим речам, отхлебнул пастиса.

— Ты и снайпера снял, — добавил Берт. — Через его бойницу. Отличный выстрел. Мы уже два дня сидели в этой вони, жалея, что подались в солдаты. Да уж, черт возьми, жутко это было.

— И как вы сумели выбраться? — поинтересовалась Фрина.

Глаза Берта полыхнули яростью.

— Мы с Сесом были новичками. Нас просто кинули туда подыхать, когда увидели, что дело плохо. Мы установили водяные ружья и приготовили еще несколько сюрпризов для турок, которые первыми полезут в наш окоп. Уходить было ужасно. Оставлять наших товарищей, бежать, как побитые псы. Я ходил там, устанавливал эти ружья и объяснял парням, которых мы бросали, что мы не сбегаем, что выполняем приказ. Мне сказали, что турки еще два дня не смели нападать. Начни мы вовремя, всех их положили бы, — заметил Берт. — Нас опять отправили в Каир — ненавижу Каир! — в плавучем госпитале, там были даже простыни и одеяла. У Сеса был брюшной тиф, а у меня шрапнель в колене — раздуло его неслабо. Мы ужасно себя жалели. Но моряки не подкачали. Они приняли нас на борт и отмыли, отскребли морским мылом — я никогда не чувствовал себя таким чистым. А потом нам выдали чистую одежу, и похлебку с мясом, и апельсин — первый после отъезда из Мельбурна. А потом милая сестричка отвела меня в чистую постель, и я подумал, что умер и попал в рай. Так, Сес?

— На сестричку я не смотрел, — усмехнулся Сес. — Я на еду смотрел. Какао такое густое, что ложка стояла. Хлеб с настоящим маслом. Чай с молоком. И никаких вошек. Я был весь в красных точках от их укусов.

— Да, это и называлось Воинской Славой, — добавил Берт. — Ну вот, приехали мы в Каир с лычками и одеялами, и нас опять поместили в госпиталь. Но ваш пропавший парень контузию свою получил не там, если и был среди нас. Нас-то слишком быстро перебили, не помню, чтобы на Галлиполи кого-то контузило. Наверное, это было позже.

— И куда вы оттуда отправились?

— Во Фландрию. Теперь мне кажется, что ад — это сплошная сырость. Меня не слишком доставали жара или мухи. Но во Фландрии вся эта грязь — липкая, вонючая, гниющая жижа, в которой вязнут и руки, и ноги, и лошади. Мне надо еще выпить.

Господин Батлер, чья военная служба пришлась на Бурскую войну, так увлекся рассказом, что даже забывал подливать в бокалы. Однако он тут же исправил свою оплошность.

— М-м-да. Нас отправили… это был Марсель, Сес?

— Угу. Снабдили шлемами и послали в корпус Бриду. В район Армантьера.

— Верно. Это было аккурат перед Позьером[29]. Там-то, в Позьере, мы оба и получили путевки домой; там небось ваш парень и схлопотал контузию. Это со многими было. Двадцатое июля. Такого обстрела я еще не видел, хуже, чем в Галлиполи — гораздо ближе и орудия большего калибра. Мы с Сесом вылезли наверх, тут нас пулеметом и скосило. Мне пуля навылет грудь прошила, а другая через мое бедро вошла Сесу в ногу, да еще одна в левую руку. Сес оттащил меня обратно через проволоку. А то бы мне конец.

— Ведь ты прикрыл меня от пуль, старина, — кротко отозвался Сес.

Берт засмеялся.

— Я ничего про это не помню, кроме как я уже на эвакопункте, и доктор говорит Сесу: «Мне очень жаль, он умер». Сес бледнеет и валится на меня, а доктор думает, что у него теперь два трупа. Вот он взвился-то, когда я на него выругался! И нас отослали обратно в Англию.

— А помнишь, что ты сказал мне в больничке? — спросил Сес.

Берт хохотнул.

— Он лежал там под кучей бинтов, — пояснил Сес, — подозвал меня и говорит: «Нечестно, дружище, что эти ублюдки используют боевое оружие». Со мной от смеха чуть снова сердечный приступ не приключился.

— Ну да, и нас поместили в плавучий госпиталь. Мы еще чуток побыли в Лондоне, пока мне не сказали, что колено мое навсегда останется хлипким и маршировка уже не для меня, а у Сеса кардионевроз, и он может откинуться в любой момент. Спасибо, парни, сказали нам, но вы можете отправляться домой. Мы и вернулись.

— А что насчет Позьера?

— Паршиво. Мы видели этих бедолаг в госпитале, а потом их отсылали в дурдом. Они были не в себе; некоторые ослепли, онемели или оглохли, хотя на теле — ни одной царапины. У некоторых были видения. Эти контуженные не выносили шума. Они бесились, если слышали выхлоп грузовика. Но в буше вашему парню было бы неплохо, шума там немного, если только от грозы какой. Если уж он выжил на войне, есть шанс, что он жив и до сих пор. Да, вот такая была Великая война. Атакуй, атакуй, подставляй свою башку. Но мы победили, — добавил Берт. — «Австралия победит». Даже если это заговор капиталистов, а это он и был. А, Сес?

— Мне все еще тяжко думать об этом, — тихо признался Сес. — Что их там оставили. Ребят наших. На этом проклятом утесе.

— Да, — поддержал его Берт.

Пиво он допивал молча.

— Давайте поговорим о чем-нибудь более приятном, — предложила Фрина. — Как дела с такси?

— Хорошо, — ответил Сес. — Раз порт бастует, мы можем ездить вдвое больше. Клиентам нравится новая шикарная машина.

Позже, когда Фрина прощалась с гостями у дверей, Берту вдруг пришла в голову важная мысль.

— Вы поосторожнее, — сказал он серьезно. — Эти контуженные иногда могут быть мерзкими. Вдобавок отличаются немалой силой. Если уж вам так нужно его найти, лучше взять оружие.

— Для самозащиты?

— Чтобы вытащить бедного психа из пропасти отчаяния. Извините. Капеллан всегда говорил, что язык у меня ядовитый. Но вы бы послушали его самого, когда он провалился в воронку от снаряда! Спокойной ночи, спасибо за ужин.

Берт и Сес ушли.

Фрина, потрясенная жуткими картинами войны, попросила еще портвейна и снова села у камина.

Дот уже спала, повесив «утреннее» платье на дверь так, чтобы его было видно с кровати. Ее отец и два брата были на Великой войне. Все это она уже слышала.

Глава седьмая

Флоренс: Это не моя вина.

Ники: Разумеется, твоя, мама, чья же еще?

Ноэл Коуард «Водоворот»

Заголосил дверной звонок, и Фрина взглянула на часы. Одиннадцать.

— Чарльз! — воскликнула она.

Господин Батлер впустил дрожащую фигуру и снабдил бокалом горячительного.

— Чарльз, ну наконец-то!

Фрина заметила, что встряска не пошла ему на пользу. Обычно румяное лицо побледнело. Видимо, он до крови прикусил губу, и теперь она распухла: словно от укуса пчелы. Когда молодой человек протянул руку, Фрина обратила внимание, что у него до мяса обгрызены ногти.

— Ты сказала, что я должен прийти, — буркнул он. — Вот и я. Они наверняка хотят упечь меня за решетку?

— Да, Чарльз, ненадолго. Пока я не найду настоящего убийцу. Выпей-ка и давай поговорим. Где ты был?

— Первую ночь я провел в гостинце. А затем — ты не поверишь! — меня приютил Бен Роджерс.

— Бен Роджерс? Но ведь ты пытался увести у него девушку! Зачем Бену тебя прятать?

— Не знаю. — Чарльз залпом проглотил свою порцию бренди с содовой и протянул руку за второй. — Он собирался пристроить меня на какой-нибудь корабль и вообще оказался весьма любезен. Еще неделю назад он грозился убить меня, и я думал, он так и сделает. Я боялся его до смерти. А потом мне передали, что Бен хочет мне помочь; он пришел и забрал меня из гостиницы. Я жил в его квартире. Полицейские до этого уже обыскали ее. Я объяснился насчет Нерины. Эта глупая девка сказала Бену, что я пытался ее соблазнить, а он жутко ревнив. Когда я объяснил, чего хотел от нее, Бен совсем успокоился. Сказал, что ошибся в моих намерениях. Еще он сказал, что Нерина ни за что не уйдет из его оркестра, и это правда. Конечно, он меня презирает. Но относился он ко мне очень хорошо. Если бы ты не настояла, чтобы я сдался, я бы уже сегодня вечером отправился в Новую Зеландию на грузовом судне.

— Я разговаривала с Бобби, — сказала Фрина, снова удивляясь Чарльзу: во время разговора он постоянно менялся.

— И ты сказала, что Вик жив.

— Да. Во всяком случае был жив до двадцатого года. Он был в Гипсленде. С войны вернулся контуженным. Не знаю, как долго он пробыл в Мельбурне до отъезда в буш.

— О, я знаю. Примерно шесть месяцев. Меня всегда интересовал этот период. Мама на полгода отослала меня из дома, это было летом и осенью шестнадцатого года. Тогда она и сказала мне, что Вик умер. Она вечно меня им попрекала. Виктор был храбрым, а я нет, так оно и есть. Вик был умным, а я нет, и это правда. Единственное, в чем я лучше, не считая того, что я жив, так это дела. У меня есть деловая хватка. Моя фабрика шьет очень хорошие одеяла. Однако одеялами славы не сыщешь. Я страдал из-за Вика. А мама все это время знала, что он жив, вот стерва! Хитрая старая стерва! Как она могла со мной так обойтись?

— Хороший вопрос, однако у меня нет на него ответа. Но есть и еще одна тонкость. Дела отец оставил по завещанию тебе, а деньги и дом — Виктору. Менять завещание он, видимо, не собирался, а может, знал, что Вик все еще жив. Значит, его необходимо найти или доказать, что он умер. Понимаешь?

Чарльз понимал. Он осушил стакан и протянул руку за добавкой, исходя яростью.

— Значит, мало того, что меня обвинят в преступлении, которого я не совершал, так еще Виктор объявится и отнимет мое наследство! Это уж слишком! И почему все напасти сыплются на мою голову! Почему ему не оказать любезность и не пасть смертью храбрых?

— Чарльз, дорогуша, прекрати задавать риторические вопросы и послушай меня. Вернемся к убийству Бернарда. Ты был с ним знаком?

— Да.

— И ты знал, что у него есть компрометирующие снимки?

— Да.

Чарльз взял со столика сигарету из пачки и прикурил от затейливой резной зажигалки.

— И ты был в «Зеленой мельнице», чтобы посмотреть на его участие в этом жутком танцевальном марафоне?

— Да. Мама все нудела, чтобы я куда-нибудь сходил с тобой. Я подумал: если уж мне придется куда-то идти, так почему бы не взглянуть на Бернарда — может, мне повезет, и он сломает ногу. Но мне вечно не везет. Если уж кто-то собирался его убить, и наверняка существовали сотни людей, желавших ему смерти не меньше меня, так надо же было выбрать именно тот вечер, когда пришел я! Нехорошо, правда?

— Действительно. Но и в твою пользу кое-что есть. Во-первых, ты теряешь сознание при виде крови. Во-вторых, оружие. Его так и не нашли.

— А музыкантов обыскали?

— Да.

— Потому что они так и крутились возле трупа, Тинтаджел Стоун и Бен.

— Да, но ни у кого из них не было причин убивать Бернарда. Кроме того, они подошли уже после того, как тот упал, а упал он уже мертвым.

— Меня повесят, да? Придет палач в маске, накинет мне на голову мешок и петлю на шею, и меня убьют, убьют!

Чарльз перешел на крик. Фрина отвесила ему размашистую пощечину. Он вытаращил глаза:

— Ты меня ударила! — ахнул он. — Ударила меня!

— Получишь еще, если не уймешься. Ты мне весь дом на ноги поднимешь. Ты упустил из виду один фактор, он и сохранит твою ничтожную жизнь.

— И что же это?

— Я, — нескромно сообщила Фрина. — Твое спасение во мне. Я выясню, что произошло, и вытащу тебя.

Фрина взяла сигарету, и Чарльз наклонился, чтобы дать ей прикурить.

— Какая любопытная зажигалка. Никогда таких не видела.

— Бен сделал. Он раньше был ювелиром. Колечки делал, браслетики всякие, хотя, конечно, не такие, как у тебя. Нерина любит золото. Он отдал эту мне — я потерял свою.

— Бен знает, что ты пойдешь сдаваться?

— Нет, его не было дома, я оставил ему записку.

— Понятно. Ладно, сейчас я позвоню в полицию и позабочусь, чтобы тебе выделили уютную тихую камеру на ночь. Не беспокойся, Чарльз. Я найду преступника, и тебя отпустят.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Через полтора часа громадный, но вежливый сержант забрал Чарльза; у того в глазах стояли слезы, но он держался. Сержант согласился поместить узника в одиночку и допустить мисс Фишер и родных Чарльза навестить его утром. Со смешанными чувствами Фрина наблюдала, как его уводят. Кто же все-таки прикончил незадачливого Бернарда, которого, похоже, никому не жаль?

Взвизгнув тормозами, подлетело такси и едва не врезалось в фургон, на котором увозили задержанного. Из машины выскочил пунцовый от злости Бен Роджерс и взлетел на крыльцо.

— Где Чарльз? Он у вас?

— Нет, — ответила Фрина; немного отступив, она ухватилась за горлышко стоящей возле двери вазы. — Его забрала полиция. Он сдался. Это не его рук дело.

— Откуда вам знать? — рявкнул трубач. — У него был мотив.

— Мотив был, а средств не было. И я это докажу, — добавила она, не выпуская вазу на случай, если трубач начнет действовать согласно своей репутации.

— А сумеете? — ухмыльнулся он.

Фрина улыбнулась.

— Сумею, — заверила она.

Бен Роджерс глянул на нее своим убойным стоваттным взглядом, сплюнул ей под ноги и метнулся вниз по ступеням. Лишь когда трубач благополучно сел в такси и укатил, Фрина закрыла дверь.

— Раз так, пойду-ка я спать. Жаль, конечно, что в одиночестве, но ничего не попишешь.

Подавив острое сожаление, что с нею нет Питера Смита, самого страстного из анархистов, она подчинилась собственному решению и вскоре уснула.

Проснулась Фрина рано утром, ей опять снились розы. Черный блестящий слизняк забрался в самую сердцевину одной из них. Проснувшись, она решительно заключила: ее подсознание пытается что-то сообщить — и вновь погрузилась в сон, чтобы дать ему еще один шанс.

Однако все оказалось впустую, и Фрина проснулась уже в обычное время, так ничего и не прояснив, с мыслью, что ей опять придется нанести визит госпоже Фриман. Это решение не улучшало и без того гнетущий день. Небеса рыдали.

— Да что ж такое, боже мой! — воскликнула Дот, когда у нее в руках порвался шнурок от туфли Фрины. — День, видать, не задался, мисс.

— Это верно. Чарльз Фриман в руках полиции, а мне надо еще разок повидать его припадочную мамашу и расспросить про Виктора. Фотографии от Джека Робинсона доставили?

— Да, мисс. — Дот потянула за второй шнурок, и он тоже лопнул.

— Наверное, мне лучше надеть другие туфли, Дот, — мягко сказала Фрина. — Похоже, с неодушевленными объектами сегодня мне не везет. Слетаю-ка я по делам, навещу госпожу Фриман и Бобби. Один из них точно будет рад меня видеть.

Бобби открыл дверь в халате.

— У меня для вас подарок, — объявила Фрина.

Он схватил пачку фотографий и прижал к груди.

— Спасибо, мисс Фишер, как мне вас благодарить? После разговора с вами я почувствовал, что наконец-то освободился от Чарльза. Он больше не имеет надо мной власти. Я не предлагаю вам войти, у меня э-э… гости. Может, вы поужинаете со мной сегодня?

— Я уже приглашена, — с улыбкой сообщила Фрина и ушла из его жизни.

— Дот была права, — проговорила она, заводя машину. — День не задался. Благодарности мне не досталось, однако хоть снова слезами не залили, и на том спасибо. Ладно, а теперь — к госпоже Фриман.

К счастью, хоть дождь прекратился.

Госпожа Фриман, похоже, с прошлого раза так и не поднималась. Она по-прежнему лежала на кушетке и плакала под присмотром заботливой горничной. Может, сердца у нее и нет, подумала Фрина, зато слезные железы работают бесперебойно.

— Мисс Фишер, они арестовали моего сына!

— Которого? — ехидно поинтересовалась Фрина, присаживаясь на край кушетки. — Хватит истерик, госпожа Фриман, на меня это не действует и только утомляет. Женщине с таким сердцем, как у вас, не пристало ныть. Выходит неубедительно. Чарльз будет на свободе, как только я раскрою убийство. Теперь, вы хотите, чтобы я продолжала искать вашего второго, позорно отвергнутого сына, или бросить это дело? В Мельбурне есть еще две женщины-детектива, они будут рады продолжить поиски.

С минуту госпожа Фриман молчала. Фрине стало интересно: неужели она собирается с силами, чтобы выставить дерзкую гостью из дома, но госпожа Фриман заговорила спокойно:

— Пожалуйста, продолжайте. Не знаю, мисс Фишер, почему я вам доверяю, вы самая большая грубиянка из всех, что я имела несчастье встречать, но все-таки я вам верю.

— Замечательно. Есть у вас какие-либо догадки, где может быть Виктор? Когда он вернулся в Мельбурн, откуда и с какими ранениями?

— Домой его отправили из Англии в сентябре шестнадцатого года. Он был в Восстановительном госпитале леди Монтегю, но там сказали, что его нельзя вылечить окончательно. Говорят, три месяца он вообще был слепым. После Галлиполи он попал во Францию, про это место еще песенку поют. Как она там?.. — Госпожа Фриман что-то напела себе под нос, а затем тихонько вывела надтреснутым фальшивым сопрано: — «Мадемуазель из Армантьер, вот как было. Бой в местечке под названием Позьер».

Значит, Берт был прав. Там-то бедный Виктор и свихнулся. Позьер. Берт сказал, что так произошло со многими.

— Видите ли, я стояла перед ужасной дилеммой. Он был, как бы это сказать, весь на нервах, грубил, не спал. Я не могла позволить бедному Чарльзу быть свидетелем того, как его отважный брат верещит, словно торговка на базаре. Он стал просто невыносим, мисс Фишер. А ведь был такой тихий мальчик, музыку любил, езду верховую. Поэтому я сказала Чарльзу, что Виктор умер. А наглец поверенный заявил, что назвать кого-то умершим, если знаешь, что человек жив, это мошенничество, и я вынуждаю его жульничать в Верховном суде. Да ни о чем таком я и не думала! Так или иначе, Виктор где-то пропадает уже восемь лет. Его можно признать умершим. У этого поверенного еще хватило бесстыдства сказать мне, что, если я хочу подать такое прошение, искать Виктора не стоит. Но в таком случае, если Виктора признают мертвым, и если он так и не женился — а я в этом уверена — тогда другая часть собственности не переходит к Чарльзу. Это называется — как бишь его? — наследство без долгов и налогов. Так вот этот остаток мой глупый муженек завещал Королевской детской больнице. А это значит, что у меня нет ничего, кроме украшений и одежды, которая на мне!

Теперь причина истерики прояснилась.

— Но если выяснится, что Виктор и впрямь умер, дом перейдет ко мне, поскольку по армейскому завещанию мой мальчик оставляет мне все свое имущество.

Фрину уже тошнило, но приходилось слушать.

— В любом случае, — продолжала госпожа Фриман, изнемогая от несправедливости закона, — с Виктором было так тяжело, что я предпочла уехать, пока он был дома. Мой муж всегда ему потакал. Я жила в отеле «Брайтон», пока не получила телеграмму, что могу вернуться. Приехав домой, я узнала, что Виктор решил отправиться в буш, поскольку не выносил шума. Он ушел среди бела дня, даже не попрощавшись со мной. Я так страдала! Я же мать! Как он мог просто так уйти, не сказав мне ни слова! Я так и не поняла, когда он уехал, и никогда больше не получала о нем вестей. Мой муж каждый год отправлял чек в местечко под названием Толботвилль, это где-то в Гипсленде. Но никогда не говорил, что поддерживает связь с Виктором. На днях, после нашего с вами разговора я обшарила стол мужа; никаких документов, конечно, там не было, зато я нашла вот это. Я даже о таком и не подозревала.

Она протянула стянутую тесемкой пачку писем. Их явно много раз перечитывали, а затем любовно сворачивали по первоначальным сгибам и складывали в порядке получения.

— Подлец! — госпожа Фриман негодующе помахала веером. — Я даже не знала, что Виктор писал ему. Мне он ни разу не ответил. А я писала ему каждый год!

— Я бы хотела их забрать, — сообщила Фрина. — Вы их прочитали?

— Нет. Ну, только первое. Он там такое пишет — я просто не могла этого вынести. Так что с удовольствием передам их вам.

Фрина, чувствуя, что более не выдержит общества госпожи Фриман, поднялась и сунула письма в сумку.

— А вы вернете мне Чарльза, вы его вернете? — всхлипнула госпожа Фриман, хватая Фрину за руку.

Мисс Фишер отстранилась, подтвердила, что вернет Чарльза как можно скорее, и вышла.

Фрина остановилась в парке, чтобы понаблюдать за детьми, играющими с духовым ружьем. Вероятно, духовушки, как танцы, пение, езда на велосипеде, игры в мяч и прочие развлечения, которые могли показаться местным властям опасными, в парке были запрещены. Фрина надеялась, что их не застукают. «Пффт!» — чихнуло ружье, бередя смутные воспоминания. Детей было четверо: пухлая белобрысая заводила, худенькая брюнетка, упрямая девчушка с каштановыми волосами и рыжий веснушчатый малыш. Они ссорились; похоже, это их привычный способ общения.

— А теперь я, теперь я! — завыл мальчуган, когда его темноволосая сестрица схватила ружье.

Несмотря на то, что она строила ужасающие гримасы, зажмуривала оба глаза и целилась трясущимися руками, она была непревзойденным стрелком в этой компании.

Пффт!

— О, вот здорово! — воскликнула пухлая блондинка. — В яблочко!

— Не знаю, как это получается, что ты стреляешь лучше, чем мы все, — сказала она, забирая ружье и отдавая меньшей девчушке. — Ты же закрываешь оба глаза, а надо только один. А то как же ты мишень увидишь? Теперь ты, Энн.

Маленькая крепышка уперла приклад в плечо, старательно прицелилась и попала в самый край мишени.

— Сорвалось, — пожаловалась она.

Фрина заметила за деревьями смотрителя парка.

— Дети, бегите, смотритель идет! — крикнула она.

Подхватив ружье, упавшую панаму и бумажную мишень, они бросились наутек.

Фрина завела «Испано-Сюизу» и поехала домой — перекусить для успокоения нервов и почитать письма Виктора.

Тинтаджел Стоун позвонил, чтобы пригласить Фрину еще в один джаз-клуб; она попросила передать, что согласна.

Обед состоял из жареного на гриле мерланга с салатом и отварной молодой картошкой, русской шарлотки[30] и нескольких чашек крепкого кофе. Что-то было не так, размышляла Фрина, не то с правовым консультантом госпожи Фриман, не то с тем, как она поняла его совет. Есть ли разница в правилах наследования, когда человек мертв и когда он только признан таковым? Эти законы — настоящее минное поле. Фрина позвонила в контору Джилли, чтобы прояснить ситуацию. Она надеялась, что та уже простила ее за срыв большого процесса об убийстве, которым Джилли, по ее убеждению, могла прославиться.

— Фрина, как я рада тебя слышать! Извини, старушка, что тороплю тебя, но через час у меня освобождение под залог на Рассел-стрит, а мне приходится лепить кирпичи не только без соломы, но и без глины, извести и даже воды. Чем я могу тебе помочь?

Фрина изложила суть вопроса.

— Нет, она, должно быть, не так поняла своего поверенного. Никакой разницы, мертв человек или признан мертвым, нет. В смысле, для закона. Мне кажется, есть разница только тому, кто остался в живых на необитаемом острове, а государство передает твое имущество неизвестно кому.

— То есть в случае с наследством нет разницы, действительно ли ты умер или просто признан умершим?

— Именно так, дорогая. А теперь, если я тебе пока больше не нужна, я побегу. Просто не представляю, как мне вызволять этого клиента из кутузки, право, не представляю.

Джилли повесила трубку. Прихватив письма и кофе, Фрина расположилась в гостиной на первом этаже. В доме было тихо. Супруги Батлер отдыхали после обеда. Дот поехала навестить сестру которая недавно разрешилась первенцем. Бумага хрустнула, когда Фрина осторожно развернула письмо.

Всего их было восемь, все начертаны старательной, но тренированной рукой угольно-черными чернилами на простой писчей бумаге. Написаны они были очень аккуратно, без единой помарки, кляксы или потека. Какого-либо постоянного адреса Виктор не давал, быть может, не считал нужным.

На первом письме стоял штемпель «Дарго» и дата: 29 марта 1917 года. В шапке значилось: «Железнодорожная гостиница, Бэйрнсдейл».

«Дорогой папа!

Добрался я благополучно. Собираюсь отсюда отправиться в буш — в поисках тишины. Даже здесь для меня слишком шумно. Один парень, который возит товар в Дарго, сказал, что я могу поехать вместе с ним. Наверное, так я и сделаю. По-прежнему плохо сплю. Прости, что не смог остаться дома. Мама не перестала бы изводить меня своими истериками и обмороками, а я не смог бы выносить это. Даже когда она была в отъезде, я чувствовал: она вот-вот вернется. Я дам тебе знать, когда обоснуюсь где-нибудь.

Вик».

На следующем послании значилось: «Гостиница для коммивояжеров, Дарго», оно было датировано 15 апреля 1917 года.

«Дорогой папа!

Спасибо за чек. В такое время года уже поздно забираться в настоящие горы, снеговая граница опускается, так что я собираюсь податься в местечко под названием Толботвилль, где есть почта, а дальше можно взять лошадь. Все еще не сплю, но мой случай — еще не самое худшее.

Вик».

Адрес на следующем гласил: «Паб, Толботвилль». В нем сообщалось следующее:

«Дорогой папа!

Мне очень понравился этот городок, он совсем маленький. Поначалу местные приняли меня не слишком приветливо — дали мне дьявольски норовистого жеребца, но я сумел на нем удержаться. Я надолго уезжал с караваном — доставить товар тем, кто живет высоко на равнинах, всякую всячину, консервы и даже кухонную плиту! И поперечную пилу! Можешь себе представить, как все это нравится лошадям! Думаю, здесь я и останусь.

Вик».

Четвертое послание пришло после большого перерыва. Когда Фрина разворачивала бумагу, оттуда выпал небольшой спрессованный цветок, похоже, когда-то он был розовым. От него исходил слабый запах эвкалипта. «Родники Макалистер», — гласила шапка письма.

«Дорогой папа!

Спасибо за чек. Извини, что так долго не писал. Как только снега отступили, я купил в Дарго палатку, кое-какое снаряжение и отправился в путь. Здесь так тихо! Горы великолепны. Сплю как сурок. Не верится, что прошел год с тех пор, как я вернулся домой. Мне гораздо лучше. Арендатор говорит, что я могу оставаться здесь, покуда не начну свое дело, так что беспокоиться не о чем. Бизнесмен у нас Чарли. Я получил письмо от мамы, она пишет, что сказала Чарльзу, будто я умер. Возможно, так оно и лучше. У меня есть собака, лошадь и полная тишина. Учусь строить хижину из горбылей.

Вик».

Фрина задумчиво прихлебывала кофе. Она никогда не бывала в настоящем буше, только в раннем детстве, еще до отъезда в Англию, выезжала на природу в Верриби, на церковные пикники. Ей стало интересно, что за утешение нашел контуженый парень, проведший долгое время в скотских условиях бок о бок с другими такими же бедолагами, среди горных вершин, тишины и одиночества. Фрина решила, что при ее общительности она бы такой жизни не вынесла.

«Родники Макалистер» было написано на следующем письме, и дата — 2 декабря 1918 года.

«Дорогой папа!

В Толботвилле мне сказали, что все кончено. Я имею в виду Великую войну. Я не чувствую никакого торжества, только облегчение и печаль, что многие из моих товарищей не вернулись домой. Папа, мы оставили их на скале в Галлиполи и в грязи у Позьер. По сравнению с ними мне повезло. У меня есть конь (Счастливчик) и собака (Мак). Прошлой зимой я достроил свой дом. Если у меня кончится запас мяса, тут полно кроликов. Я подобрал дрозда со сломанным крылом, и теперь он тоже живет у меня, а свой завтрак я делю с кукабуррами. За прошедшее время я научился ладить с бездомным зверьем. Пап, не проси меня вернуться. Я счастлив. Я больше не смогу выносить маму и город. Кроме того, ведь я умер.

Вик».

Письмо номер пять, датированное 11 ноября 1919 года, начиналось просто:

«Папа, чек я получил. Не могу отделаться от воспоминаний. Один из ребят в Толботвилле спросил меня, как это было. Я не смог ему рассказать. Зима выдалась тяжелой. Ты можешь выслать мне книги? Не авантюрные романы — мои собственные детские книжки: „Ветер в ивах“, „Остров сокровищ“ и все такое. Остальное можно заказать в Мельбурне».

Оставались еще три письма, а ведь Фрине сказали, что о Викторе с 1920 года вестей не приходило. Шестое письмо датировалось 26 сентября 1920 года.

«Дорогой папа!

Нашел себе работенку, так что денег больше присылать не нужно. Я не могу вернуться домой, пойми. Мой дом здесь. Я бы слишком тосковал по этому великому безмолвию. Спасибо за книги, дошли в целости и сохранности.

Вик».

В седьмом по счету послании обнаружился еще один цветок. Поблекшие желтые лепестки зашуршали, хотя Фрина едва коснулась их. В шапке письма стояло: «Родники Макалистер, 12 января 1921 г.»

«Дорогой папа!

С новым годом! У меня все отлично. Спасибо за шоколад, печенье и все остальное. Основные запасы я делаю в Толботвилле, но тамошний магазин не настолько роскошен, чтобы там продавался шоколад. Так что спасибо. Папа, я вправду не могу вернуться домой. В этом году весь лес посох, и мы все настороже, не задымит ли где.

Вик».

В последнем письме стояла только дата — 9 октября 1924 г. Начиналось оно торопливо:

«Папа!

Пожалуйста, перестань уговаривать меня вернуться. Работы в большом городе у меня нет. Мама объявила меня умершим. Что подумает Чарли, если я вдруг появлюсь? Да и отвык я от общества. Больше писать не буду. Спасибо за все, папа».

В этом письме стояла особая подпись:

«Твой любящий сын Вик».

Фрина аккуратно сложила письма и снова перевязала их тесьмой. В доме стояла тишина. Фрине захотелось немедленно включить радио, запеть, громыхнуть чем-нибудь. Тишину она не любила. Городской шум, звуки шагов и автомобилей, голоса и смех, лай собак — все это радовало и успокаивало ее. Права ли она в своем решении разыскивать контуженого парня, который в девятнадцать лет отправился в неизвестные дали, в попытке притащить его обратно в шум и гам лишь из-за того, что его невротичная мамаша боится за наследство?

Внезапно ее охватил озноб. Фрина вспомнила, что госпожа Фриман вовсе не хочет вернуть Виктора. Она хочет, чтобы тот был мертв.

Глава восьмая

Коль персики не любы, то веткам не вреди,

Коль персики не любы, то веткам не вреди

У. К. Хэнди[31] «Сент-Луис блюз»[32]

Принаряжаясь к свиданию с Тинтаджелом Стоуном, Фрина нечаянно порвала свое ожерелье из черного янтаря. Они с Дот бросились на пол, чтобы успеть собрать бусины, пока те не закатились под мебель, иначе потом они сгинут в недрах нового пылесоса господина Батлера. Фрина высыпала собранные бусины в чулок; Дот подошла, чтобы добавить свои, сложенные в красный шелковый шарф, который тоже обнаружился на полу.

Дот раскрыла ладонь: черные бусины покоились в ложе из красного шелка, и Фрине удалось наконец поймать тот смутный образ, который уже несколько дней от нее ускользал. Теперь перед ее мысленным взором возникла ясная картина, которую можно было рассмотреть и обдумать. Слизняк в сердцевине красной розы. Черные бусины в красном шелке на ладони Дот. Нож, все еще торчащий в ране убитого в «Зеленой мельнице»; странная круглая рукоятка ножа в груди Бернарда Стивенса. И вокруг нее — алое пятно крови размером с ладонь.

Нож был там, когда Стивенс упал, Фрина это видела. Его там не было, когда музыканты Тинтаджела рассматривали труп. В этот промежуток времени кто-то забрал орудие убийства, а затем сумел незаметно вынести его из зала. Как? Это уже другой вопрос. По крайней мере Фрина была довольна, что ей удалось вернуть свое воспоминание.

— Мисс, что с вами? — спросила Дот, обеспокоенная отсутствующим видом и молчанием Фрины. — Его можно починить. Все бусины мы собрали. А пока вы наденете другое.

— Все хорошо, Дот, дорогая, дело совсем не в бусах. Я пыталась кое-что вспомнить, и это мне удалось, когда я увидела, как ты держишь эти бусины. И слава Богу, а то мне казалось, что я навсегда потеряла эту мысль. А она всего лишь затерялась, — рассмеявшись, добавила Фрина. — Так-так! Над этим придется поразмыслить.

Дот аккуратно завязала чулок, чтобы не повредить его бусинами.

— И вечер мне предстоит весьма интересный. Все ли я взяла? Сигареты? Нет, Дот, я возьму сумку побольше.

— Она сюда меньше подходит, — заметила Дот, доставая объемистую сумку из черного бархата и откладывая в сторону плоскую, расшитую бисером сумочку.

— Знаю, но в эту маленькую не поместится все, что мне нужно.

Под неодобрительным взглядом Дот Фрина положила в сумку маленький пистолет, пачку банкнот, носовой платок, сигареты, зажигалку и губную помаду.

— Мисс, вы ожидаете неприятностей, — проворчала Дот. — И идете одна? Почему бы не взять с собой господина Берта и господина Сеса?

— Они тут не годятся. Со мной все будет в порядке, Дот, уверяю тебя. — Фрина поспешно обняла свою компаньонку. — Дорогая, не стоит быть такой противной, говорю тебе: все будет хорошо. Ничего со мной не случится, — пообещала Фрина и поспешила вниз, на встречу со своим кавалером, уже двадцать минут ожидавшим в гостиной.

Фрина вошла так, что этого стоило дожидаться. На ней было черное шелковое платье до колен, переливавшееся созвездиями серебряных блесток; наряд дополняли серебристые чулки и черные туфли. На голове красовалась серебряная шляпка, плоские поля которой покрывала вышивка бисером — знаки Зодиака. Длинные изящные нити бус, закрепленные на шляпке и доходившие почти до шеи, обрамляли таинственное лицо мисс Фишер.

— О, Фрина! — ахнул Тинтаджел Стоун, окидывая ее горящим взглядом. — Ты великолепна!

Она шагнула в его объятия.

— Любишь звезды? — кокетливо спросила она.

— Всегда к ним стремился, — ответил он, и его пальцы скользнули ниже, к Южному Кресту.

Фрина мягко оттолкнула его.

— Мы уходим, — напомнила она, и Тинтаджел неохотно отпустил ее.

— Раз ты так настаиваешь, — сдался он. — Мы играем в «Джаз-клубе», и Нерина согласилась петь. Не знаю, чем ты ее взяла, но это произвело потрясающий эффект. Ты нашла ее мужа?

— Да. Он умер, — сообщила Фрина, ведя Тинтаджела через холл. — Я исходила из предположения, что ни один мужчина по доброй воле не отказался бы от Нерины. Она… привлекательна.

— Да. — Тинтаджел Стоун открыл дверь и сел в машину. — Можно сказать и так. Но скорее, это неприкрытая чувственность и страстность.

— А тебя к ней не тянуло?

Фрина завела мотор.

— Меня? Ты с ума сошла! Когда мы познакомились, она уже была с Беном Роджерсом, а ты знаешь…

— …каковы эти трубачи. Да, — вздохнула Фрина. — Знаю. Он всегда был так ревнив?

— Да. Одного из посетителей ночного клуба как-то раз спустил с лестницы; больше мы там не играли. Тот был такой здоровяк, но Бену, если он в раж вошел, все нипочем. И ждать он умеет — терпелив как кошка, утончен и изыскан как белая акула. Может, человек он и не слишком приятный, но чертовски хороший трубач. Но будь уверена — даже для трубача он чересчур вспыльчив.

— Ты даже такое готов признать? — изумилась Фрина. — Он что, способен на убийство?

— Фрина, ты хочешь сказать?.. Что ты хочешь сказать?

— Просто ответь на вопрос.

— Да, способен. Слушай, ты думаешь, Бен убил этого Бернарда? Он ведь даже не знал его! И мотива у него не было. В любом случае, он стоял прямо передо мной, когда этот парень упал. Готов поклясться: Бен не сходил с эстрады, пока тот был жив.

— Тинтаджел, боюсь, ты не до конца честен со мной, — строго возразила Фрина. — И даже совсем не честен. От корнуольца я ожидала другого. Если ты не думал, что Бен к этому причастен, зачем было уносить из «Зеленой мельницы» орудие преступления?

— А я-то при чем?

— Очень хорошо, — одобрила Фрина его реакцию оскорбленной невинности. — Такой тон, должно быть, очень полезен в затруднительных ситуациях. Наверняка он убедил уже немало подозрительных копов.

— Но не тебя? — Голос Тинтаджела звучал ровно, но в нем чувствовалось скрытое напряжение: возможно, гнев, возможно, изумление.

— Не меня, — подтвердила Фрина. — Наверняка, вернувшись домой, ты застирал манжету рубашки, однако забыл о засохшей крови на внутренней стороне рукава своего пиджака; она попала туда, когда ты засунул нож в рукав, думая, что никто не видит.

— Откуда ты узнала про кровь? — Голос был по-прежнему спокоен.

— Я заметила это лишь сейчас, когда обняла тебя.

— Ты самая… — Он не мог найти подходящего слова. — Самая…

— Обычно в таких случаях говорят «бесчувственная лживая стерва», — услужливо подсказала Фрина, подкатывая к тротуару и глуша мотор.

Без тени улыбки она повернулась к Тинтаджелу.

— Потрясающая женщина! — с явным восхищением воскликнул Тинтаджел, глядя в зеленые глаза Фрины. — Я думал, никто этого не заметил.

— Почти. Как только я это поняла, я задумалась: зачем тебе понадобилось прятать оружие, если оно прямо не указывало на того, кого ты хотел защитить. Айрис этого сделать не могла — она не двигалась с места; ты тоже не мог. Где был ты, я знаю. — Ее голос немного потеплел при этом воспоминании. — Я тебя видела. Ты не имел отношения к танцевальному марафону и в любом случае не мог бы добраться до танцора — на пути была я. Значит, Стивенса убили издалека. Давай беги, а то опоздаешь.

Хотя чувства в Тинтаджеле так и кипели, он по-прежнему был профессиональным артистом. В два прыжка он оказался в «Джаз-клубе», где его уже ждали «Джазисты».

Подхватив банджо, он вышел на сцену, где уже стояла Нерина; она была в черном платье с искрящейся розовой шифоновой накидкой и вырезом, почти полностью обнажавшим грудь — мраморную, мягкую, потрясающей формы, хотя такая и не в моде. И Нерина, и Бен Роджерс, прищурившись, взглянули на Фрину; Нерина продолжала щуриться даже на расстоянии трех метров.

— Тинтаджел Стоун и «Джазисты», — объявил конферансье. — Именно они заставили плясать Святого Витта!

Музыканты начали с оживленной, слегка нестройной версии «Тайгер Рэг», уже ставшей их визитной карточкой. Поверх мелодии ложились стенания корнета, глуховатые и причудливые, но всегда гармоничные.

— Я ненавижу эти подлые закаты, — запела Нерина, принимавшая, казалось, всю печаль «Сент-Луис блюза» как свою собственную. — Я ненавижу эти подлые закаты, ушел мой мальчик, ушел, проклятый…

Как всегда, ее чувственность давала о себе знать. Переполненный клуб сосредоточенно внимал исполнительнице. Даже яростный спор об Истинном Предназначении Джаза, что кипел у дверей на кухню, стих до шепота.

— Вся в бриллиантиках та сент-луисочка, — пела Нерина хрипловатым, но сильным голосом, — и он пошел за ней, пошел на цыпочках. — Последовавшие далее причитания могли бы показаться нелепыми, не будь они столь душераздирающими: — Когда б не пудры слой на ней и не накладка, меня не бросил бы мой мальчик сладкий.

Фрина села за один из передних столиков, несмотря на явное неодобрение компании джентльменов, которым хотелось подобраться к Нерине как можно ближе.

— Коль персики не любы, то веткам не вреди, — пела она, уперев руку в бедро и легонько покачивая им.

Зал затрепетал. Нерина склонила голову, и рыжие волосы рассыпались по груди.

— Коль персики не любы, то веткам не вреди!

Голова вскинулась, тело подалось немного вперед, платье заколыхалось и распахнулось. Даже Фрина, которую женщины не увлекали, не могла остаться равнодушной.

— Оставь мой сад в покое, из сада уходи!

Певица знала, какое впечатление она производит на преимущественно мужскую аудиторию, и наслаждалась им. Она улыбнулась в темноту — за алыми губами приоткрылись белоснежные зубы. Перед лицом этой надменной и роскошной чувственности Фрина впервые, с тех пор как ей стукнуло четырнадцать, почувствовала себя бесцветной, плоской и непривлекательной. Встряхнувшись, она заказала кофе.

Музыканты перешли к «Бэйзин-стрит блюзу». Выпив кофе, Фрина обрела прежнее самообладание. Я могла бы потребовать объяснений, думала она, пока труба стонала и кряхтела в умелых руках. Могла бы превратить этот праздник в восхитительный скандал. Я знаю, что Тинтаджел кого-то покрывает. Но он мне нравится. Нет никакой нужды в немедленных действиях. Через пару дней Джек Робинсон выяснит, что Чарльз не виноват, и отпустит его. Да и какая, в сущности, разница, кто убил Бернарда Стивенса. Он был шантажистом. Чарльз тоже хорош — флиртовал с беднягой Бобби и морочил ему голову. Ни один из них мне не симпатичен, так чего я лезу?

Ей принесли еще кофе, она расплатилась; затем вдруг почувствовала отвращение к самой себе.

Фрина отхлебнула кофе, который был не крепче помоев. Может, стоит заняться поисками блудного сына? В любом случае надо позвонить в этот Толботвилль. Мне нужны сейчас холод и тишина. Как он это называл? Великое безмолвие. Здесь сейчас чересчур шумно, и я себе совсем не нравлюсь, равно как и та игра, в которую играю.

Оставив недопитый кофе, Фрина решительно поднялась и вышла. Блеснули созвездия, и дверь захлопнулась.

Глава девятая

Но прочь! Меня умчали в твой приют…

Джон Ките «Ода к соловью»[33]

Фрина проспала всю ночь без сновидений, а утром взялась за пачку писем, которые Виктор написал отцу Она перечитала их еще раз, а потом посмотрела на фотографию, которую Дот поставила на ее ночной столик. Не слишком симпатичное лицо, но, как сказала Дот, такому можно доверять. Его письма были до боли искренними, отчего отцовская назойливость выглядела вдвойне эгоистичной. Она начала думать, что госпожа Фриман и ее супруг были достойны друг друга. Та эгоцентрична как компас. Как и Чарльз, вечно причитающий с несчастным видом: «И почему это должно было случиться именно со мной? Как такое могли сделать мне?» Фрина не любила риторические вопросы, а единственный ответ на эти восклицания — «Почему бы и нет?» — несмотря на свою правдивость, его явно не удовлетворил бы. Бедному Виктору, вновь обретшему душевный покой в холодном безмолвии и счастье наедине с горами, приходилось отбиваться от настойчивых попыток отца вернуть его в город, где юноша был бы совершенно чужим. Мать его не любила, брат считал погибшим, а сам он полагал, что не годится для дела. Возможно, отец хотел вернуть его лишь для того, чтобы сделать своим компаньоном или, быть может, пешкой в сражениях с женой. Чарльз даже не знал, что Виктор жив. Как опрометчиво требовать от Виктора вернуться! Почему отец сам не отправился навестить его или не встретился с ним в одном из городков с диковинными названиями — в Толботвилле или Дарго, вместо того чтобы письменно требовать возвращения сына?

Вероятно, он все-таки навещал Виктора. Фрина задумалась, кто мог бы об этом знать. Господин Фриман не был склонен доверять другим. Госпожа Фриман даже не знала, что муж переписывался с Виктором.

Фрина спустилась вниз и связалась с оператором, который после продолжительного ожидания соединил ее с почтовым отделением Толботвилля.

— Да! — ответил сильный уверенный мужской голос.

— Я хочу поговорить с Виктором Фриманом.

— С Виком? Он не… — Голос внезапно изменился. — Никогда о таком не слышал.

— Разумеется, слышали, — раздраженно парировала Фрина. — Я не собираюсь причинять ему никакого вреда, но мне нужно с ним поговорить.

— Тут такого нету, — огрызнулся голос, и линия умолкла.

Вот загадка, подумала Фрина, неожиданно рассердившись. Что там происходит, в этом Толботвилле? Что ж, она это выяснит. Мисс Фишер не любила, когда ее обрывают в то время как она из самых лучших побуждений пытается получить необходимые сведения. Как только я найду нужные карты, решила она, я подниму в воздух «Бабочку»[34], полечу туда, и буду искать Вика. И если я найду его, а он захочет остаться ненайденным, я оставлю его в покое.

Разложив карты в столовой летной школы «Выше всех», что в Эссендоне (владелец У. Макнотон), Банжи Росс поморщилась.

— Фрина, местность-то очень гористая, — заметила она. — Самое высокое место в Австралии, простирается до Большого Водораздела и дальше к Снежным горам. Я бы назвала эти места недоступными; понимаю, почему ты хочешь лететь, но…

Фрина с любовью смотрела на Банжи. Бывшая наездница превратилась в очень хорошего пилота. Упитанная коротышка Банжи, с каштановыми волосами, безжалостно остриженными, поскольку они мешали ей в летном шлеме, вечно ходила с перепачканными в чернилах пальцами. Они с Фриной вместе учились в школе, где Банжи и получила свое прозвище за свою бесконечную изобретательность в применении ластиков[35]. Она была самой меткой в стрельбе чернильными дротиками.

— Берешь «Бабочку»?

Фрина кивнула.

— Ладно, давай поглядим на маршрут. Эти карты самые лучшие; вроде бы планируется новая съемка, но эти сделаны здешним топографом еще в 1856 году. Я полагаю, местность не слишком изменилась с тех пор. Значит, ты летишь отсюда — куда? Как называется этот город?

— Толботвилль.

— Ага, вон он. В этой большой речной долине, вот. Похоже, здесь можно приземлиться, хотя, если там все заросло лесом, снова подняться оттуда может быть трудновато.

— Тогда в… — Фрина сверилась с письмами. — Родники Макалистер.

— Фрина, налей-ка мне еще чайку, ладно? Не вижу я никаких Родников Макалистер, а вот река Макалистер есть, вот она. Похоже, начинается возле вот этой вершины, горы Хауитт. Эта долина, старушка, непроходима. Посмотри на карту!

Фрина вгляделась в линии на бумаге. Из толщи горы Хауитт вытекали две речки: Воннангатта направлялась вокруг горы на восток, а Макалистер текла на юго-запад. Банжи права. Похоже, в долине реки Макалистер нет ни одного ровного местечка, горы, примыкающие к Хауитт, судя по контурам, были отвесными.

— А эту я позаимствовала в туристическом клубе, — сказала Банжи, расстилая на столе еще одну карту. — Ею пользуются пешие туристы. Здесь отмечены все эти вершины. Смотри вот отсюда, от горы Хауитт. Тебе понравятся названия.

Ее указательный палец с коротко обрезанным ногтем следовал вдоль остроугольных линий.

— Между Хауитт и следующей вершиной располагается так называемая Поперечная Пила, а там, где вытекает Воннангатта, находится Страшная Впадина. Похоже, и впрямь глубоко. Затем идет гора Раздумье, а на другой стороне — Викинг. А вот этот кусочек высокогорья рядом с горой Хауитт — равнина Хауитт, которая ведет к Снежной равнине. Такие высоты я видела только в Гималаях. Большие горы — серьезная проблема для полета. Воздушные ямы, в которые можно провалиться в один миг, и сразу метров на сто пятьдесят. Туман. Облака. Ты знаешь, что такое облака? Летишь себе, беззаботно насвистываешь, а тут облачность, и вот ты уже в скалу головой втыкаешься. Фрина, дорогая, не думаю, что это здравая мысль. А каким-нибудь иным способом в это проклятое место попасть нельзя?

— На вьючной лошади дней за сто, — отозвалась Фрина. — Но я тороплюсь.

— Ни к чему слишком торопиться, можно прибыть туда мертвой, — возразила Банжи. — Однако, если ты настаиваешь… Ладно, до Толботвилля ты благополучно доберешься; тут бассейн вот этой большой реки, Вонгунгурры, и, похоже, здесь просторно, по крайней мере метров восемьсот в ширину. Возможно, лучший способ попасть к Родникам Макалистер — сесть на равнину Хауитт. Ага, вот и эти Родники. От Толботвилля, если ты сможешь оттуда взлететь, не такое уж большое расстояние. Нужно захватить побольше топлива, чтобы добраться, но при условии, что ты будешь оставаться между двух рек и держать курс на гору Хауитт. Да. Из Толботвилля бери на запад, через гору Синтия, следуй через Снежные равнины к Хауитт и садись прямо перед горой. Если верить туристическому клубу, здесь находится девственный лес, притом в долинах он очень густой, а вот Снежные равнины и равнины Хауитт достаточно плоские, деревьев там мало, поскольку они выше снеговой линии. Если там прохладно, может, и снег лежит. Я тут раздобыла заметку из информационного бюллетеня турклуба об этих местах. Она может пригодиться. Кто второй пилот?

— Никто, — ответила Фрина. — Это слишком опасно.

Она просмотрела статью, с трудом разбирая мелкий шрифт. «Мельбурнский клуб пешего туризма, — гласил заголовок. — Ландшафт Буллер-Хауитт».

— Спасибо, Банжи. Ты можешь связаться с «Шелл» и попросить их доставить полный запас топлива в Толботвилль и Мэнсфилд? Я полечу через два дня, чтобы они успели добраться первыми.

— А ты не можешь подождать до субботы? Тогда я полетела бы с тобой.

— Нет. Говорю же, я спешу, к тому же это слишком опасно, чтобы брать друзей. Кроме того, у меня может появиться пассажир на обратном пути. Попроси Билла Макнотона подготовить для меня «Бабочку», ладно? Ну, проверить покрышки, поставить новые свечи, и всякое такое.

— Нет, только не Билла, — решительно возразила Банжи. — Я сама займусь твоей «Бабочкой» И не забудь, что я тебе говорила насчет гор. Лети над облаками, если сможешь, ниже них, если иначе нельзя, но только не в них самих. В девяти случаях из десяти это смертельно. И не вздумай задремать. Горы не прощают. Там ведь не будет ровной площадки, на которую можно выскользнуть в случае неприятностей. Держись как можно ниже. Ты поймешь, что началось обледенение, если крылья отяжелеют и перестанут слушаться.

— А если крылья обледенеют?

— Сядь где-нибудь. Если внизу деревья — срезай верхушки, это замедлит скорость посадки.

— И мне оторвет крылья?

— Да, оторвет, зато, возможно, останешься жива.

Фрина недоверчиво хмыкнула, допила чай и поднялась, сворачивая карты.

— Я их внимательно изучу. Кроме того, мне лучше сообщить в Толботвилль, чтобы меня ждали. Полагаю, самолеты к ним залетают нечасто. Спасибо, Банжи, — добавила мисс Фишер и отправилась поглядеть, как новички делают первые шаги на пути к тому, чтобы стать воздушными асами.

Банжи Росс вздохнула. Ей казалось, что Фрине недостает осторожности, отличающей настоящих пилотов.

Мисс Фишер отправила телеграмму начальнику почты в Толботвилль, где сообщалось, что она вскоре намерена приземлиться в их городке и просит выставить ветроуказатель в подходящем для посадки месте. Фринина «Бабочка Шелкопряд»[36], носившая имя Ригель[37], была способна сесть на полосу длиной в сто метров и имела скорость сваливания шестьдесят четыре километра в час. Фрину перехватил Билл Макнотон[38], переполненный впечатлениями от новой модели, «Бабочка Древесница»[39].

— Мисс Фишер, у нее есть тормоз. Вы должны признать, это большой шаг вперед по сравнению с базовой моделью.

— Да, но разве он не утяжелит покрышки? И наверняка от торможения они пойдут пузырями. Это же резина.

— Но здесь и покрышки сработаны по-новому. Это чудесная машина, мисс Фишер. Вы знаете, мое сердце принадлежит «Фоккеру», но «Бабочка Древесница» и впрямь хороша.

— Что ж, Билл, я подумаю. Если мое путешествие столь опасно, как считает Банжи, то мне может потребоваться новый самолет.

Билл Макнотон склонился с высоты своих почти двух метров роста и насупил мохнатые брови.

— Банжи считает, что это опасно? Значит, наверняка. Она отличный пилот, эта девушка. Куда направляетесь?

— За Австралийские Альпы, — сообщила Фрина, разворачивая карту, чтобы показать маршрут. — На северо-восток до Мэнсфилда, потом через Буллер и вот сюда, в долину Воннангатты, а затем в местечко под названием Толботвилль.

— Похоже, горы здесь довольно высокие, — сказал Билл, взглянув на маршрут. — Это свежая карта? На вид ей лет сто.

— Горы обычно не двигаются с места.

— Хм. Ладно, я закажу «Древесницу». Никогда не знаешь, в крушении можно и выжить. Но мне будет жаль ее, малышку «Бабочку». Хорошая машинка. Мне надо идти, там трое новичков сгорают от нетерпения полетать. Удачи, Фрина.

Билл Макнотон пошагал прочь, а Фрина задумчиво отправилась домой.

— Вы летите одна! — Дот выронила туфлю, которую держала в руках.

— Конечно. Я не хочу, чтобы кто-то еще по… То есть я люблю летать одна.

— Но ведь это опасно, верно? — не унималась Дот. — Возьмите меня!

— Не говори глупостей, Дот, ты никогда прежде не поднималась в воздух.

— Я научусь. — Дот сжала губы, демонстрируя решимость. — Может, это не так уж и сложно. Многие женщины летают.

— Нет, Дот.

— Но… — начала Дот, однако Фрина, усадив ее на диван, мягко забрала у девушки вторую туфлю.

— Нет, Дот. Я никого с собой не беру. Ты останешься здесь, пойдешь в своем чудесном платье на Бал полицейских и пожарных вместе со своим милым Хью и прекрасно там повеселишься. Со мной все будет в порядке. Я хороший пилот, у меня есть карты и компас, и я найду дорогу домой, вот увидишь. В последнее время я слишком долго жила в тепличных условиях, и теперь мне требуется немного риска. Я уже задыхаюсь в этой переокультуренной атмосфере джаза и выпивок, мне надо от нее на время избавиться. Ты меня понимаешь?

Дот понимать такое отказывалась. После изнурительного труда в детстве и драматичной жизни в прислугах, пока Фрина ее не спасла, идеальная жизнь представлялась девушке сплошным потоком спокойных дней. Угадав ее мысли, Фрина вздохнула.

— Дот, дорогая, мы никогда с тобой толком не понимали друг друга, — огорченно констатировала она. — Но, по крайней мере, научились с этим мириться. Мне нужны приключения, тебе — покой. Значит, ты останешься здесь в тишине и покое, а я отправлюсь искать приключения. Тебе не понравилось бы летать, поверь мне. А мне бы пришлось беспокоиться за тебя, а не за себя и самолет, а это в полете было бы весьма некстати. Да и небезопасно. Все, решено. Собери-ка мое летное снаряжение и посмотри, нужно ли что починить или заменить. А теперь взгляни на карты.

Фрина прочертила маршрут — Дот заглядывала ей через плечо — рассуждая о грузоподъемности и запасах топлива; Дот вежливо слушала, ничего не понимая. Как и было велено, она отправилась в гардеробную и достала экипировку: шлем, шарф, теплое шерстяное белье, брюки и рубашку, а также куртку и отороченные овчиной сапоги. Однако ей было грустно. Сумасшедшая хозяйка снова намерена пуститься в какую-то опасную авантюру, и Дот не перестанет беспокоиться, пока та не вернется домой целой и невредимой, не начнет снова менять наряды к обеду и вести себя, как подобает истинной леди.

Затем Фрина позвонила в «Хилльер» и заказала самую большую коробку их лучших конфет.

Господин Батлер подошел к телефону в тот момент, когда Фрина объясняла Дот, зачем нужна мягкая резиновая воронка с трубкой, — Дот обнаружила ее в саквояже, который Фрина брала с собой в полет.

— А это что такое, мисс?

— Дорогая, даже и не знаю, как тебе объяснить, чтобы не оскорбить твою невинность. Подумай о форме этой штуки, о долгих часах, которые человеку приходится проводить в воздухе, и о неизбежном давлении на его мочевой пузырь. Да, господин Батлер?

Не успела Фрина перейти к физиологическим подробностям, как вошел господин Батлер. Дот кивнула и покраснела.

— Из «Шелл Ойл» сообщили, что горючее будет ждать вас в Мэнсфилде и Толботвилле в пятницу.

— Отлично.

— Кроме того, из «Хилльера» прислали коробку конфет.

— Хорошо.

Господин Батлер бросил любопытный взгляд на резиновую трубку, которую Дот наспех прикрыла подушкой, и вышел.

— Понятно, Дот?

— Очень полезная вещь. Удобно на пикнике, как сказала одна девчушка, увидев, что ее братец писает на дерево. Тут у вас на брюках дырочка, мисс, похоже, прожгли сигаретой. Заштопать ее?

— Да, будь добра.

— Все остальное снаряжение в хорошем состоянии; правда, сапоги с внешней стороны совсем сносились. Но еще один полет, думаю, они выдержат. Что мне упаковать, мисс?

Дот героически боролась со страхом за Фрину, так что той оставалось лишь подыгрывать служанке.

— Совсем немного, Дот, в полете нельзя забывать о весе. Смену белья и еще одну рубашку. Думаю, этого хватит. Сигареты, разумеется, деньги, мой маленький пистолет…

— Вы ждете неприятностей?

— Это от змей, Дот, не волнуйся.

Фрина не стала говорить, что пилоты нередко берут с собой оружие. Считалось, что при крушении горящего самолета им хватит времени покончить с собой. Размышляя об этом на земле, Фрина сомневалась, что в подобной ситуации у человека хватит присутствия духа, чтобы найти пистолет, зарядить и выстрелить, но в воздухе наличие оружия успокаивало ее.

— Когда вы отправляетесь, мисс?

— В пятницу. Надо подождать, пока доставят топливо. Да и от погоды зависит. Кажется, на горе Буллер есть метеостанция; я смогу узнать прогноз, когда попаду в Мэнсфилд. Возможно, меня не будет дня три, а может, неделю или больше, если погода в горах испортится. Но ты ведь пойдешь на бал и наденешь «утреннее» платье?

— Да, мисс. — Голос Дот звучал глухо и бесцветно.

— Обещаешь?

— Да, мисс, обещаю, — заверила Дот и добавила: — Если вы будете осторожны.

— Буду.

— Обещаете? — Дот обернулась и в упор поглядела на Фрину.

Та вздохнула:

— Обещаю.

После обеда, когда Фрина погрузилась в изучение карт и «Руководства по управлению летательным аппаратом», ей сообщили о приходе Айрис Джордан.

Подталкивая худенькую девушку, в гостиную влетела пышущая здоровьем контрабасистка.

— Я подумала, вам интересно, как дела у мисс Кинг, — заявила она.

Фрина вскочила.

— Мисс Кинг! Вы снова ходите!

Мисс Кинг покраснела, улыбнулась и продефилировала по гостиной; лишь небольшая скованность выдавала, что совсем недавно бедняжка едва не дотанцевалась до паралича.

— Очень хорошо, правда, замечательно! Мисс Джордан, вы просто волшебница.

— Пустяки. Надо просто работать заодно с организмом, а не против него. Если бы она не была на высоких каблуках, мы управились бы с этим еще вчера. А если потрудиться еще немножко, и если мисс Кинг будет слушаться, она скоро станцует на собственной свадьбе.

Отношения между массажисткой и пациенткой явно потеплели.

— Дамы, присаживайтесь, пожалуйста, выпьете чаю или, может, чего покрепче?

— Спасибо, мисс, я не могу, Перси ждет меня на улице, — сказала мисс Кинг, снова краснея. — Мы получили…

— …машину? — закончила за нее Фрина. — Так пойдемте посмотрим.

Она помогла Вайолет Кинг спуститься по ступенькам, которые та преодолевала с грацией двухлетнего малыша, и оглядела сверкающий белый «Остин». Рядом с автомобилем покуривал Перси Макфи; завидев мисс Фишер, он выбросил папиросу.

— Какая милая машинка, господин Макфи, и совсем новенькая!

— Э-э… спасибо, мисс Фишер, ее доставили сегодня. Должно быть, вы здорово их запугали, они даже сами оформили на нее бумаги и все такое. Выходит, я даже чуток сэкономил на регистрации. А мисс Джордан была так любезна, что и мне ноги подлечила. Так что мы с Вайолет сегодня уезжаем, а в субботу поженимся. Мы были бы рады видеть вас на нашей свадьбе.

— Простите, господин Макфи, но в пятницу я улетаю и не знаю, когда вернусь. Спасибо за приглашение. Значит, ваша сделка остается в силе?

— Вчера я ездил туда и обо всем договорился. Хозяин хочет уладить это дело прямо сейчас. У него есть лошадь с экипажем; мы встретимся у моего отца, обменяемся, он отправится в Квинсленд, а мы доберемся до фермы. Отличное место. Он только что высадил еще сотню груш. И коровы все дойные.

У Перси Макфи горели глаза, что было удивительно для человека, который наверняка полдня потратил на дорогу до фермы и полдня на дорогу обратно. Вайолет жалась к его плечу с видом доверчивого ягненка, что немало растрогало Фрину.

— Что ж, тогда удачи вам и счастливого пути, — пожелала она, отступив назад.

Перси Макфи крепко пожал ей руку, а Вайолет поцеловала Фрину.

— Мы ни за что не справились бы с этим без вас, — сказала Вайолет.

— Нет, дорогие мои, это вы сами сделали, дотанцевавшись до бесчувствия.

— Мне бы тоже хотелось что-нибудь сделать для вас! — пылко воскликнула Вайолет.

— Конечно, конечно, — поспешно отозвалась Фрина, зная, какой тяжелой ношей может быть благодарность. — У вас там есть белые персики?

Перси Макфи кивнул.

— Это мои любимые фрукты, и я могу есть их без конца, ведь большинство садоводов предпочитают сорта с неотделяющейся косточкой. Пришлите мне ящик белых персиков, когда они поспеют. Мне всегда хотелось, чтобы их было много. До свиданья, — добавила мисс Фишер.

Перси осторожно завел мотор и отъехал от тротуара.

Айрис Джордан и Фрина проводили взглядом новехонький блестящий автомобильчик.

— Ну, хоть эта история со счастливым концом, — заметила мисс Фишер. — Жаль, что с другими так просто не получается. Может, зайдете ко мне, мисс Джордан, если не торопитесь?

— Нет, не тороплюсь. Я просто хотела показать вам, как выздоравливает мисс Кинг. И поговорить о…

— Разумеется. Но не на улице же.

Фрина усадила гостью в самое мягкое кресло и угостила, по просьбе самой Айрис, свежевыжатым апельсиновым соком. Мисс Джордан кашлянула, глотнула сока, хотела что-то сказать и, сделав еще глоток, наконец проговорила:

— Вы же знаете, кто убил, правда?

Фрина кивнула.

— И вы можете просто так это оставить? — воскликнула Айрис; ее румяные щеки даже побледнели от возмущения.

— Почему бы нет? Я не мститель в маске из грошового романа. У меня нет особой заинтересованности ни в Истине, ни в Правосудии. Всегда есть некие сопутствующие обстоятельства. Бернард Стивенс, жертва, был неприятным типом со склонностью к шантажу. Смерть Стивенса позволила мне предотвратить скандал, который мог уничтожить невинных людей — ну, относительно невинных. Из-за того, что умер Стивенс, Макфи и Кинг выиграли танцевальное состязание и, возможно, свой шанс на счастливую жизнь. С другой стороны, вероятно, и Стивенса кто-то любил и теперь оплакивает его потерю.

— Но вы хотите все так и оставить.

— Пока. Насколько я понимаю, этим сейчас занимаются другие люди.

— И почему я не остановилась на массаже? — Айрис потерла лоб. — Там все просто. Знаешь, как работают нервы и мышцы, и помогаешь им излечиться. А у людей все так запутанно!

— В пятницу я улетаю. А когда вернусь, расскажу ВСЕ.

Айрис отставила стакан и без малейшего усилия поднялась из мягких глубин кресла.

— Грязное это дело, верно? — огорченно проговорила она.

— Да. — Фрина похлопала ее по мускулистому плечу. — Еще какое.

Глава десятая

Если чует полицейский: долг зовет, долг зовет, —

Это значит, попадет он в переплет, в переплет.

У. Гилберт и А. Салливен[40] «Пираты Пензанса»[41]

Рассвет четверга был светлым и ясным. Выйдя на прогулку по берегу, Фрина с наслаждением вдыхала утренний воздух. На пляже не было никого, кроме нее да стаи белоснежных чаек — белее она в жизни не видела. Птицы следовали за ней, перебраниваясь и стремительно ныряя вниз, чтобы схватить кусочки хлеба, которые кидала Фрина. Она с умиротворением наблюдала за ними. Ах, взлететь бы сейчас словно чайка, чувствуя ветер под собственными крыльями из плоти и перьев, подняться и стремительно упасть вниз, ощущая сопротивление воздуха! Стая пеликанов кружилась в восходящих потоках, петляя и скользя с естественной грацией.

Фрина кинула остатки хлеба чайкам и вдруг поняла, что уже давно сама не поднималась в воздух. Даже рев мотора, вонь топлива, запах смазки и парусины не могли уменьшить удовольствие от полета над миром, когда все остальные вынуждены ползать внизу муравьями.

Дот паковала небольшой чемоданчик, надеясь не найти больше ничего, что могло бы поколебать ее благонравие.

— Что это? Штопальные иглы и шпагат?

— Да, чтобы наложить заплатку. А это банка со смазкой, не открывай.

— Но, мисс, вы же не умеете шить!

О неспособности Фрины к рукоделию ходили легенды.

— Дот, чтобы починить самолет, нужно просто наложить косые стежки, и я научилась этому у ирландца Майкла на базе КЛК[42] в Англии. Она располагалась рядом с моей школой. Я не училась рукоделию, поскольку не видела в нем никакого смысла, однако коли смысл есть — дело другое. Если тебе нужно что-нибудь зашить «елочкой», обращайся ко мне.

Дот аккуратно свернула кусок парусины и добавила его к пестрой кучке, которую составляли свечи зажигания, гаечный ключ, сменное белье, шоколад с изюмом, фляжка с бренди, нитка с иголкой, самолетная смазка, пудреница, две отвертки и пилочка для ногтей, а также запасная пара носков и шелковый чулок.

— А чулок зачем?

— Фильтр для авиатоплива, — объяснила Фрина. — Так, ну вот и все. Теперь, Дот, я еще разок проштудирую карты.

Северо-восточное направление на Мэнсфилд, решила Фрина, не должно представлять особых трудностей. Нужно перелететь через Кинглэйк, затем держаться восточнее озера Эйлдон, которое на вид довольно обширно, а в верхней его оконечности уже Мэнсфилд. А вот после Мэнсфилда полет представляется более опасным. Некоторые из горных пиков превышают две тысячи метров. Воздух там более разреженный, вдобавок будет чертовски холодно. Гористая местность, сказала Банжи, это значит — гибельная. Банжи летала через Гималаи — крышу мира — и осталась жива. Однако Фрина понимала, что Банжи гораздо искусней, ей до нее далеко.

Тем не менее Фрине вовсе не хотелось плестись на вьючной лошади со скоростью шестнадцать километров в час через всю эту горную глухомань. Там живут люди. Они должны знать все пути-дорожки. Все что нужно для успеха — холодная голова и ясная погода. Лучше всего пуститься через Буллер, решила Фрина, пересчитав горные пики, проскочить между горами Хауитт и Раздумье, а потом следовать над долиной реки Воннангатта, резко взять к востоку над горой Сильвия и Кривой рекой и опуститься в Толботвилле. Она вытащила бюллетень, который ей дала Банжи, и углубилась в чтение.

— Ага, — произнесла Фрина вслух минут через пять. — Золото, а? Я думала, «золотая лихорадка» была только в Бендиго, Балларате и центральной Виктории. И это доказывает, что в школе многое недоговаривали. Я всегда это подозревала.

Она продолжила чтение. Золото было найдено на Кривой реке и речке Черная Змея — рассыпное золото, близкое к поверхности. Хлынувшие туда золотоискатели основали несколько поселений: Грант, Хауиттвилль, Кривая река, Хогтаун, Винчестер, Мэйфэйр. Все они опустели, когда золото иссякло, за исключением Гранта — тот покинули в 1923 году, когда почтовое отделение (нач. Альберт Стаут) переехало в Толботвилль, единственный все еще населенный городок в этом районе. Толботвилль располагался на Кривой реке к востоку от реки Воннангатта.

— Похоже, это вообще единственный городок, кроме Дарго, — рассудила Фрина. — Жалко, карта слеповата! Кажется, Толботвилль играет роль базы для всего этого огромного горного района! Они, наверное, чувствуют себя совсем отрезанными от мира, эти поселенцы. Как там это называл Виктор? Великое безмолвие. А какие чудесные названия дали они этим скалам! Роза Австралии, Великий Западный Пик, Утренняя Звезда, Добрая Надежда, Первопроходец, Сент-Легер, Лунный Свет!

Фрина поужинала в одиночестве и уснула с мыслями о золотом рифе под названием Лунный Свет.

Утро пятницы выдалось прохладным. Фрина встала и взглянула на океан — в небе не было ни облачка.

Телефон зазвонил во время завтрака, состоявшего из кеджери, тоста, яичницы и маффинов. Предстоящая опасность всегда пробуждала у нее аппетит.

— Мисс Фишер, детектив-инспектор Робинсон.

Фрина быстро глотнула кофе и взяла трубку.

— Доброе утро, Джек! — приветливо сказала она.

— Звоню вам, чтобы сообщить: мы выпускаем вашего приятеля Чарльза Фримана, — голос полицейского был холоден. — Спасибо, конечно, что нашли его, только он этого сделать не мог. Два свидетеля видели, что он был слишком далеко от тела.

— Что ж, мне очень жаль, дорогой Джек.

— Мисс Фишер, вы знаете об этом больше, чем кажется. Послушайте, я постарался вам удружить. Отдал неприличные снимки, чтобы снять вашего гомика с крючка, а мог бы передать их в Отдел нравов, да и стоило бы. Если вам известно, кто это сделал, вы могли хотя бы по-дружески мне сказать.

— Не сейчас, Джек. Я сегодня улетаю в Гипсленд.

— Улетаете? Полетите над Альпами? Это ведь очень опасно!

— Да, очень. Я могу разбиться. И если так случится, я больше никогда не буду вмешиваться в ваши дела.

— Не говорите так, — судя по голосу, полицейский был сконфужен. — Мисс Фишер, я вовсе не хочу вас потерять. Я просто прошу о помощи.

— Говорю вам, дорогой мой Джек, по-моему, я знаю, кто это сделал и как; когда вернусь, я вам все расскажу.

— Обещаете?

— Даю слово.

Джек Робинсон был высокого мнения о женской чести, в особенности, если дело касалось Фрины. Она еще ни разу не нарушала слова.

— Хорошо, мисс Фишер. Увидимся, когда вы вернетесь.

— Удачи вам в этом деле, Джек. Да, кстати, я хотела спросить: как там мисс Шор, партнерша убитого?

— Ее уже выписали из больницы, мисс. Она не видела ничего, что могло бы нам помочь. Такая суета — уму непостижимо! — хихикнул Джек Робинсон. — Ее мать, три сестры и прочая родня так и мельтешили, не позволяя мне поговорить с «бедняжкой Педрестиной», пока ей не станет лучше, а бедняжка Педрестина, откинувшись на подушку, обещала, что вернется домой и впредь будет хорошей девочкой. Она не была близка с погибшим, мисс Фишер. Лишь откликнулась на газетное объявление о поиске партнерши. Сказала, что он обещал ей десять фунтов и половину выигрыша в случае удачи.

— Эти десять фунтов с меня, — пообещала Фрина.

— Нет надобности, мисс, один друг Бернарда Стивенса уже заплатил; тот, кого не было на всех этих снимках, что не внесены в список улик, и которые вы ему не возвращали. Он дал двадцать фунтов и, судя по его виду, был очень рад. К тому же он оплатил ее больничный счет. Приятный молодой господин, даже не подумаешь, что он…

— …это он. Хорошо. Не люблю оставлять хвосты. Что ж, Джек, если мы не увидимся, с вами было приятно работать.

— Не говорите так, мисс Фишер. Вы вернетесь.

— Это одно из предчувствий Шерлока Холмса?

— Да, — твердо сказал детектив-инспектор Робинсон, затем добавил: — Счастливого полета!

И повесил трубку.

Госпожа Батлер вышла к машине, держа в руках плетеную корзину для пикников и термос.

— Черный кофе, как вы просили, мисс, сандвичи и все такое. Еще я положила ту большую коробку конфет и печенье.

— Спасибо, госпожа Батлер, я уверена, что они очень пригодятся.

Госпожа Батлер слезла с подножки и умиленно посмотрела на облаченную в летное обмундирование Фрину.

— Счастливого полета, мисс, и возвращайтесь целой и невредимой, — велела она. — Поезжайте, господин Батлер.

Двое мужчин вывели «Бабочку» Ригель из ангара на взлетную полосу.

— Ну, старушка, — сказала Банжи Росс. — Я разобрала и проверила весь двигатель. Какой-то болван заменил шплинт куском провода, который точно раскололся бы. Свечи стоят новые, все отлажено любо-дорого. Так, ты помнишь, что не надо летать в облаках? Либо выше, либо ниже. Карты взяла? Добро.

Банжи помогла Фрине залезть в кабину двухместной «Бабочки Шелкопряда». Ее желто-синяя окраска поблескивала в лучах бледного солнца. Фрина уложила свой багаж на место второго пилота и начала предполетную проверку. «Никогда не поднимайте машину в воздух, пока не убедитесь в том, что она взлетит», — предупреждали «Правила управления летательным аппаратом», и Фрина убедилась, что закрылки слушаются и компас в исправности.

— Заводи! — прокричала она сквозь внезапный рокот. — До свиданья, Дот! Будь умницей и не волнуйся! Выше нос! Передай от меня привет Хью, ладно? Один, два, три, пошел!

Банжи крутанула пропеллер, двигатель завелся; «Бабочка» покатилась вперед навстречу судьбе и, набрав скорость, подпрыгнула в воздух.

Дот смотрела, как маленький самолет сделал широкий круг; кожаный шлем и защитные очки Фрины все еще можно было разглядеть. Дот вдруг пришло в голову: а что, если они видят Фрину в последний раз? Господин Батлер положил руку ей на плечо.

— Ладно, Дот, поедем домой. С ней все будет в порядке. Она жутко везучая. В конце концов, у нее есть мы, а? Ну, давай же, пойдем. Вернемся домой и выпьем чайку, — предложил господин Батлер, уверенный в целительном воздействии чая на все женские несчастья — от выкидыша до банкротства.

Дот оторвала взгляд от неба и забралась в большой автомобиль. Теперь она уже ничем не могла помочь Фрине, кроме как повиноваться ее последнему распоряжению — не беспокоиться. Глупость какая-то! Как можно не беспокоиться?

Но, по крайней мере, господин Батлер вел машину как благоразумный гражданин и по пути домой не доставил Дот никаких тревог.

Глава одиннадцатая

Выше и выше, к небу, к небу…

У. Гилберт и А. Салливен «Иоланта»[43]

Самое сложное в полете, подумала Фрина, когда земля отпустила самолет, а ветер принялся рвать с нее защитные очки, — это взлет и посадка. Оказавшись в воздухе, «Бабочка Шелкопряд» будет лететь до тех пор, пока не закончится топливо и не возникнут неблагоприятные условия. «Бабочка» не дергалась, она просто выскользнула из оков земного притяжения и кинулась в воздушный простор, словно пес на грудь любимого хозяина. «Бабочка» скорее дурачила притяжение, чем сражалась с ним. Поднявшись на полторы тысячи метров и рассматривая землю, Фрина развернула самолет к северу и немного на запад.

День прекрасно подходил для полета, пухлое белое облачко маячило где-то вдалеке. Земля была видна как на ладони. Крохотные автомобили, похожие на жуков, неторопливо ползли по земле, дороги змеились внизу, словно узкие ленты.

— Я сбежала от них, — пела себе под нос Фрина, — я парю над людьми, над суетой, высоко-высоко в небесах, и надо мной ни души — разве это не рай?

Держа курс на северо-запад, она пролетела над лоскутом леса, водами озера Кинглэйк, а затем достала термос и позволила себе немного расслабиться. Ригель шла ровно и прямо, так что Фрина налила себе кофе и с тихим ликованием выпила.

Земля стала выше, и Фрина поднялась до двух тысяч двухсот метров; сейчас она летела над горами.

— Должно быть, это гора Отчаяния. Если это гора Митчелл, значит, я сбилась с курса. Скоро я это выясню: сейчас я должна пересечь реку Ахерон[44] — а, вот и она. Интересно, кто давал имена этим местам? Должно быть, какие-нибудь заблудившиеся бедолаги. Все-таки эта страна невероятно велика, верно? — В воздухе Фрина по обыкновению разговаривала сама с собой. — Ага. Вот эта широкая водная гладь наверняка озеро Эйлдон, а Мэнсфилд находится в самом дальнем его уголке. Надеюсь, там есть куда приземлиться. «Шелл» наверняка предупредили местных. Любопытно, доводилось ли им раньше видеть самолет? Боже, холмы-то вокруг непомерно высокие, а? Чуть выше, Ригель, дорогая.

Над озером Эйлдон она поднялась повыше, и люди в лодках помахали ей руками.

— Еще одна гора, и должен показаться Мэнсфилд. Отлично. Наверное, стоит держаться дороги.

Она летела вдоль петляющей линии и едва не врезалась в отвесный склон горы, под которую убегала дорога. Фрина рывком вздернула самолет в небо, обогнула гору и снова спустилась к мирным окрестностям Мэнсфилда. Здесь она кружила, пока не увидела поникший ветроуказатель и длинную расчищенную дорожку посреди фермерского поля.

— Спускаемся, — строго приказала она себе. — Посадка все равно что взлет, только наоборот, так утверждает Банжи.

Ветер совсем не ощущался, и Фрина зашла с востока. На земле собралось множество людей, включая детей со всей округи, и Фрина искренне надеялась, что не опозорится в глазах населения центральной Виктории. Ригель спускалась, сбрасывая скорость. Фрина полагала, что должна была израсходовать почти все горючее. Если она рухнет, то по крайней мере вероятность пожара будет небольшой. Она снижалась, по-утиному раскачиваясь и переваливаясь с боку на бок, пока колеса не коснулись расчищенной дорожки, и машина гладко не побежала, сбавляя ход, — все как по учебнику.

Эта посадка удалась Фрине гораздо лучше, чем большинство предыдущих. Один из ее инструкторов говорил, что хороша любая посадка, при которой самолет остается цел, и приземления Фрины определенно относились к этой категории.

Отчасти проблема, по ее мнению, была в том, что ей вовсе не хотелось спускаться на землю. Полет приносил ей такое наслаждение, что ей ни на кого не хотелось обращать внимание.

Она выключила двигатель, и пропеллер, сбавив обороты, встал. Фрина спрыгнула — немного неловко из-за того, что тело затекло, и, решив, что неподвижный воздух безопасен для самолета, не стала вбивать колышки и привязывать Ригель. Порыв ветра легко может опрокинуть машину и сломать раму, но здесь было тихо и жарко.

Фрина сняла шлем и подхватила первого же ребенка, который мчался мимо нее к самолету.

— Стой! — строго сказала она. — Можешь смотреть, но трогать нельзя. Крылья очень хрупкие и могут сломаться от одного удара башмаком.

Услышав голос, ребенок обернулся.

— Мам! — завопил он. — Мам, это дама!

Фрина отпустила малыша. Толпа подошла поближе.

— Бог мой, — сказал тучный хозяин магазина, вытирая руки о белый фартук, — а пацан прав. Это действительно женщина.

— Что значит «это»? — спросила Фрина. — Таким радушием встречают в городе Мэнсфилд?

— Прошу прощения, мисс, мы не ожидали, что появится дама, вот и все, — объяснил высокий молодой человек, растягивая слова. — Ваше топливо уже доставлено, мисс. Принести его? А если не откажетесь от чашечки чая, то у хозяйки все готово.

— Приятно познакомиться, — с признательностью ответила Фрина. Ей вовсе не улыбалось перетаскивать все эти канистры самой. — Спасибо, с удовольствием выпью чайку. Фрина Фишер.

Она протянула руку. Молодой человек от души пожал ее.

— Тим Уоллес. Рад знакомству. Это мисс Фишер, мамочка, — представил он, обращаясь к полной женщине.

Та улыбнулась и откинула назад распущенные седые волосы.

— Приятно познакомиться, мисс. Проходите, пожалуйста.

Она проводила Фрину с дорожки в тень деревьев. На огне уже закипал чайник. Все остальные разделились поровну между Фриной и самолетом, чтобы не упустить главного зрелища.

— Господин Уоллес, вы не могли бы отогнать ребятишек от машины, — попросила Фрина. — Пусть смотрят сколько хотят, но она действительно очень хрупкая.

Здоровяк усмехнулся и ухватил пробегавшего мимо ребенка под мышку.

— Будет в целости и сохранности, — пообещал он, и Фрина оставила самолет в его надежных руках.

Госпожа Уоллес не стала спрашивать, как Фрина пьет чай, а просто сунула ей в руку громадную оловянную кружку, предварительно добавив туда сахар и молоко. Фрина потянулась, распрямляя затекшую спину. Местные жители молча глядели на нее.

— А как там, в небе? — спросил какой-то мальчуган.

Фрина отхлебнула чаю и улыбнулась.

— Чудесно, — сказала она. — Восхитительно. Высоко и далеко.

— А он быстро летает? — спросил мальчик.

— Крейсерская скорость — сто двадцать девять километров в час. Как у вас тут с погодой?

— Ясно и жарко, — ответил местный фермер. — Дождь нужен.

— А в горах?

— Тоже ясно. Буллер сообщает, что облачность на трех тысячах метров, — сказал мужчина, похожий на почтальона. — Похоже, ясная погода еще продержится, однако снега непредсказуемы. Буран может начаться неожиданно. Вам нужно быть осторожней, мисс.

— Хорошо, — улыбнулась Фрина.

Госпожа Уоллес внезапно похлопала ее по плечу.

— Я думаю, это замечательно, — задиристо сказала она, словно опровергая общественное мнение. — То, что сегодня доступно девушкам. Все эти штуки, эти самолеты, они могли бы здорово нам помочь. Доставлять провизию, когда снег отрезает дороги. Забирать захворавших. Думаю, мисс, вы очень отважная, и — удачи вам.

Собравшиеся мужчины что-то пробурчали, однако никто не изъявил желания спорить с госпожой Уоллес. Фрина улыбнулась.

— На обратном пути у меня останется время покатать кого-нибудь из вас, — кокетливо сказала она. — Кого?

Послышалось беспокойное шарканье, словно люди попятились. Руководивший заправкой Тим Уоллес подошел сказать Фрине, что бак полон, а детей у самолета больше нет.

— Я! — заявил он к явному облегчению сограждан.

— Да, Тим полетит с вами, — гордо подтвердила госпожа Уоллес.

— Спасибо за чай, и до скорой встречи, — сказала Фрина, пожала руку госпоже Уоллес и вернулась к Ригель. — Теперь мне понадобится один помощник, а остальных попрошу отойти. Посторонитесь-ка, ребятишки, этот пропеллер не для красоты. Вот так.

Она забралась в кабину и натянула шлем.

— Встаньте с этой стороны от пропеллера, господин Уоллес, когда я скомандую, опустите его вниз, а затем сразу убирайте руки. Хорошо? Запускаю.

Она запустила двигатель и, слушая, как он набирает обороты, глядела вперед, на изгородь в конце взлетной полосы с надеждой, что окажется в воздухе раньше, чем уткнется в нее.

— На старт, раз, два, три — пошел!

Крутанув винт, Тим Уоллес, к невероятному облегчению Фрины, успел отдернуть руки, и «Бабочка» ринулась вперед, слегка спотыкаясь на редких камушках, а затем, подпрыгнув, взмыла в небо.

Фрина сделала круг, набирая высоту, помахала рукой, сверилась с компасом и направилась на восток и чуть южнее, в сторону гор, которые маячили впереди — высокие, хмурые, все еще покрытые снегами.

Глава двенадцатая

И если завтра будет не лучше, чем вчера,

Я быстро соберусь — и ходу со двора!

У. К. Хэнди «Сент-Луис блюз»[45]

Фрина хорошо помнила карты, однако, когда ландшафт внизу совпал с мысленной картинкой, что-то ёкнуло у нее внутри; похожее ощущение точности возникало у нее, когда удавалось после долгого блуждания по волнам радиоэфира найти нужную частоту. Внизу расстилалась та самая долина, которую она искала. Перемахнув через каменную вершину Викинга, Фрина стала спускаться в долину Воннангатты, берущую начало от Страшной Впадины. Взяв круто к востоку, она перескочила Синтию и нырнула в теснину Кривой реки.

Приземлиться тут было негде: повсюду камни и непроходимые заросли. В случае чего шансы на выживание будут весьма небольшими. Но вот долина стала шире. Фрина пролетела над фермой, похожей на игрушечный домик в роскошном пейзаже, и еще сорок восемь километров — туда, где, как она от всей души надеялась, ждал Толботвилль. Воздух был по-прежнему чист, но тучи уже начали собираться. Было очень холодно, и на высокогорных плато лежал снег. Снег в октябре! Фрина допила кофе и принялась растирать пальцы, занемевшие в отороченных овчиной перчатках.

Внизу вдоль реки протянулась расчищенная полоска; ветроуказатель стремился к северу. Хорошо. Стало быть, ветер в долине дует либо на север, либо на юг. Описав круг в воздушном потоке, она заметила, что ветроуказателем служит обыкновенный носок. На земле наблюдалось оживление.

Фрина снижалась до тех пор, пока Ригель не стала задевать верхушки деревьев. Она дала машине коснуться колесами земли, выключила мотор и пожалела, что не стала дожидаться оснащенную тормозами «Бабочку Древесницу». Ригель неслась по дорожке со скоростью шестьдесят четыре километра в час. Фрина едва успела развернуть ее возле забора так, чтобы в случае возможного столкновения пропеллер остался цел. Люди что-то кричали. К счастью, большая часть дорожки была покрыта грязью. Ригель быстро потеряла скорость и наконец остановилась в десяти метрах от ограды.

— Спасибо, Господи, за трясину вдоль реки, — выдохнула Фрина и ступила из кабины в жуткую черную топь.

Испытав чувство невероятного облегчения, которым всегда сопровождалось приземление, Фрина с трудом пробиралась через густую жижу; из неожиданно глубокой ямы ей помогла выбраться высокая мускулистая загорелая женщина в бриджах.

— Добро пожаловать в Толботвилль, — сияя радушием, сказала она.

Фрина обрадовалась. Это было гораздо лучше, чем: «Боже, это женщина». Особенно ее тогда взбесило «это». Фрина улыбнулась в ответ.

— Спасибо! Отличную дорожку вы раскопали. И благодарю за ветроуказатель. Меня зовут Фрина Фишер.

— Энн Пурвис. А это Джо.

Еще одна радушная улыбка исходила от более полной и не такой высокой женщины в широченных, похожих на юбку брюках и мужском твидовом пиджаке. У нее были приветливые карие глаза, дружелюбием которых, впрочем, не стоило обольщаться, и курчавые каштановые волосы.

— Джозефина Бине.

— Писательница? — заинтересовалась Фрина. — Я читала ваше «Убийство у скотного двора». Превосходно. Обычно я вычисляю преступника к третьей главе, а тут не могла сообразить до десятой.

— Открою вам секрет, — доверительно сообщила Джо Бине, выводя Фрину через небольшой ручей на тропинку. — Я тоже поняла это только тогда. Пойдемте в город. Надо признать, на город он мало похож, но тем не менее.

Возле самолета толклись трое худощавых парней. Фрина строго посмотрела на них.

— Можете разглядывать все, что хотите, господа, но держите ваши сапоги подальше от крыльев. Они очень хрупкие. Если топливо уже доставили, я попрошу вас помочь — если, конечно, вообще смогу снова взлететь. Возможно, завтра. Здесь бывает встречный ветер?

Потрепанные фетровые шляпы сгрудились, словно совещаясь. Затем средняя качнулась:

— Нет, встречного не бывает, мисс.

— Хорошо, значит, привязывать ее не придется. А теперь, дамы, я была бы очень признательна за чашку чая. Здесь довольно холодно.

— Начальник почты говорит, снег будет. Он всегда погоду знает, наш Альберт Стаут. Пойдемте, мисс Фишер, и вы получите свой чай.

— Скажите, мисс Бине, а почему вы поселились в этих краях? Я хочу сказать, писатели обычно живут в городе — поближе к издателям, агентам, кафе. Мне всегда казалось, что кафе — неотъемлемая часть творческого процесса.

Джозефина остановилась на том месте, которое, за неимением подходящего определения, можно было бы назвать главной улицей Толботвилля, и сказала просто:

— Взгляните.

Фрина взглянула. Хотя ее била дрожь, она замерзла и ужасно хотела чаю, пейзаж произвел на нее сильное впечатление. Далекие холодные синие горы уютно возлежали под теплой дымкой леса. Эвкалипты поражали невероятной высотой, шелковистой корой и яркими цветами, напоминавшими о модных парижских дефиле. Громадная речная долина, одетая в гранит, была накрыта неправдоподобно синим небом и выглядела так, словно в плодородную влажную землю беспорядочно натыкали шпилями вниз готические соборы. У ног Фрины под перистыми листьями черной акации розовели мелкие орхидеи. В воздухе пахло древесным дымом и свежей зеленью с легкой нотой чистого снега.

— Да, — согласилась Фрина. — Понятно.

— Чай и лепешки, — объявила Энн Пурвис, потянув Фрину за руку. — Природа подождет.

Толботвилль гнездился в гористых окрестностях так непринужденно, будто вырос тут сам по себе. Здесь было двенадцать деревянных домов с железными крышами и несколько старых срубов, крытых дранкой.

— Мы живем в одном из этих домов, поскольку Джо терпеть не может пауков, — пояснила Энн, прокладывая путь через небольшую толпу людей, глядевших на Фрину так, словно она свалилась с Марса.

Какой-то малыш, державший большой палец во рту, попятился, когда Фрина ему улыбнулась. Еще один с криком бросился к матери.

— Они впервые видят шлем, — пояснила Энн, и Фрина сняла пугающую экипировку.

Малыш вытащил палец изо рта и улыбнулся в ответ.

— Мне нравятся старые дома, но в них полно пауков, — сказала Энн. — Входите.

В доме было три комнаты, одна из которых служила кабинетом: пишущая машинка, стопка бумаги, сотни книг — некоторые стояли на деревянных полках, но большая часть располагалась на полу — раскрытые, сложенные стопками или заложенные полосками голубой бумаги. В средней комнате стояла массивная плита в колониальном стиле и еще один очаг — искристый розовый камелек. В углу были аккуратно сложены докторский саквояж, седло, упряжь на разных стадиях починки и накрахмаленный белый передник.

Поставив чайник на плиту, Энн указала Фрине на кресло.

— Когда нечего делать, приходится чинить упряжь, — пожаловалась Джо. — Хорошо, что у меня руки не из того места растут, и я этим не занимаюсь. Не хотите разуться?

— Нет, у меня ноги еще не отогрелись. А почему упряжь?

Руки Энн были по локоть в муке. В буше бытует поговорка, что хорошая хозяйка успевает испечь лепешки, пока закипает чайник, и ей не хотелось осрамиться перед гостьей.

— Энн здешняя медсестра, — пояснила Джозефина. — Ее вечно вытаскивают в самую плохую погоду, а до некоторых мест в округе можно добраться только верхом. Мы держим лошадь в общественной конюшне, однако Энн очень заботливо относится к седлу.

— И правильно, — согласилась Фрина. — Плохо закрепленное седло может повредить спину лошади, да и наезднику придется несладко.

Ни одна из женщин не спросила Фрину, что ее привело в Толботвилль, хотя наверняка они сгорали от любопытства. Фрина, считавшая, что деликатность уже вышла из моды, была рада, что это качество сохранилось в Гипсленде. Тесто, которое месила Энн, издавало громкое многообещающее чавканье. Госпожа Батлер рассказывала Фрине, что для хороших лепешек требуется немалая сила; Энн и вправду на вид была сильной — крепкой и жилистой, как и подобает наезднице. Джозефина казалась более изнеженной. Фрина решилась на вопрос:

— Энн, а вы здесь родились?

— Обследовала другую сторону горы Косцюшко еще до того, как начала ходить, — усмехнулась Энн. — Но папа не хотел, чтобы я пасла скотину, поэтому я пошла в школу и выучилась на медсестру. Кроме того, — добавила она, нарезая лепешки банкой от пюре из маракуйи, — в качестве медсестры мне приходится скакать подчас опасней, чем когда я гоняла быков по кустарнику. Ей-богу! Джо, помнишь ребенка госпожи Джонсон?

— А что случилось с ребенком госпожи Джонсон? — спросила Фрина, чувствуя, что пальцы на ногах стали наконец оттаивать.

— Роды начались посреди ночи, — пояснила Джозефина своим тягучим, словно патока, голосом. — Эта недотепа должна была понимать, что малыш вот-вот появится, — как-никак он был у нее уже пятый, но ее сын примчался за Энн ни свет ни заря. «Маме плохо», — сказал он, и Энн поехала с ним. А обратно она неслась с горы, как Человек со Снежной Реки[46], только искры из-под копыт летели, а на седле у нее был белый сверток. У меня чуть сердце не выпрыгнуло. Оказалось, это младенец госпожи Джонсон, завернутый вот в этот передник и, по словам Энн, слегка ошарашенный. Да после такой скачки я удивляюсь, как он вообще ума не лишился с перепуга. Но дети — крепкий народец.

— Он выжил?

— Вы его видели на улице, — ответила Энн. — Малыш с пальцем во рту. Я заказала для него в Бэйрнсдейле горькое алоэ. Ух, замерзла же я тогда, а Джо сердится, когда у меня ноги холодные. А почему бы мне не скакать, как Человек со Снежной Реки? Я выросла неподалеку отсюда. Мой отец был с ним знаком. Джек Райли[47]. Отец говорил, хороший был малый.

Энн сунула противень с лепешками в духовку, громко хлопнув дверкой, помешала огонь короткой кочергой и отряхнула руки от муки.

— Лепешки поспеют через десять минут, — со сдержанной гордостью сказала она.

Услышав про холодные ноги, Фрина вдруг поняла, что в доме только одна спальня и одна кровать, а живут здесь две женщины. Она заморгала. И вдруг заметила, что Энн и Джозефина с вежливым терпением смотрят на нее в ожидании, когда до нее дойдет. Фрина улыбнулась.

— А что думают местные? — спросила она.

— Да ничего, — засмеялась Джозефина. — Ничего они не думают. Ничего плохого в том, что две женщины живут вместе. Это даже не противозаконно. А теперь — хотите вы нас о чем-нибудь спросить, пока мы одни? А то ребята и так взбудоражены из-за самолета, да и слюнки у них текут в ожидании чая с лепешками.

— Да. Я ищу человека, пропавшего много лет назад. Он бежал от Великой войны и не вернулся.

Наступило молчание. И тут запел чайник. Два умных, совершенно непохожих, если не считать сходного выражения, лица смотрели на Фрину.

— Как его зовут? — хрипло спросила Энн.

— Фриман, — ответила Фрина, выдержав их пристальный взгляд. — Виктор Эрнест Фриман. Его отец умер. Думаю, он об этом не знает. Встал вопрос о наследстве. Я пыталась позвонить сюда, но на почте меня отшили.

— Если все это время он скрывался, возможно, он не хочет, чтобы его нашли, — холодно заметила Джозефина. — Зачем его тревожить?

— Я и не хочу его тревожить. Мне только нужно знать, жив ли он. Его брат тоже хочет его отыскать. Он считал, что Виктор умер.

— Возможно, уже умер.

— А возможно, и нет. Он жил в Родниках Макалистер, — продолжала Фрина. — Он писал оттуда отцу. Так вы можете мне сказать, там ли он? Я оставлю его в покое, если он не желает возвращаться в мир. Кстати, семья у него препротивная, и я ничуть не буду винить его, если он не захочет видеть их. И если он пожелает остаться наедине с горами, я оставлю его.

— А откуда вы знаете, что он хотел остаться наедине… — начала было Джозефина.

— С горами? Я читала его письма к отцу. Великое безмолвие, так он это называл. Сжальтесь, дамы, или мне придется обратиться к мужчинам.

— Нет, не надо. — Энн и Джозефина переглянулись. — Не говорите им, куда направляетесь. Они любят Вика. Как и все мы. Они могут попытаться остановить вас. Да, он все еще здесь.

Джо снова взглянула на Энн; та ответила кивком.

— Мы вам поверим. Вик Фриман живет в хижине в Родниках Макалистер.

— Джо считает, что он — как один из тех прежних христианских монахов, ну, знаете, отшельник. Она говорит, его религия — природа. Однако он не псих. Просто любит тишину. Вы наверняка найдете его там. Но вы не станете пытаться увезти его в город?

— Нет. Обещаю.

— Тогда ладно. Лепешки готовы. Чайник закипел. Зови ребят, Джо, и молчок — да, мисс Фишер?

— Фрина. И молчок.

В дом вошли десяток мужчин, несколько женщин и четверо очень стеснительных ребятишек. Тем временем Энн залила кипяток в громадный заварочный чайник и вывалила лепешки на салфетки. Фрине выдали лепешку, масло, джем и еще одну кружку чая с молоком и сахаром. Вкус был божественный. Крепкий чай, пышная лепешка, масло домашнего приготовления и купленный в лавке в честь приезда Фрины клубничный джем.

— Красивое место, — сказала Фрина. — Прекрасные горы.

За время предыдущих попыток вести беседы с обитателями австралийского буша она поняла, что нужно говорить медленно и короткими предложениями. И это не из-за ошибочного предположения, что народ здесь туповат. Просто говорить им приходится немного, а потому они придают каждому слову должный вес. Фрина подумала, что писатель мог бы счесть эту черту довольно трогательной. Люди редко относятся к словам с подобающим почтением.

— Да, — подтвердил самый старший из присутствовавших мужчин, являвший собой яркий образчик легендарной суровости; про таких говорят, что они бреются двуручной пилой. — У нас красивые места, точно.

Его поддержал нестройный хор, приглушенный лепешками.

— Отличная машина, — похвалил молодой человек. — Что за модель?

— «Бабочка Шелкопряд», — сказала Фрина.

— Хорошо летает?

— Да. Крейсерская скорость — сто двадцать девять километров в час. Садится даже на короткую полосу, было бы ровно. Долина — идеальное место.

— Хочу тоже обзавестись, — признался парень, вызвав всеобщее изумление. Очевидно, прежде он не посвящал земляков в свои намерения. — Здорово будет добираться на Высокие равнины.

— Да, — согласилась Фрина. — Только мало где можно приземлиться. Я сегодня была в Мэнсфилде, местность очень непростая.

— Верно, — согласился парень. — Зато скорость!

— Скорость зависит от погоды и топлива. Кстати, «Шелл» доставила горючее?

— Да, сегодня утром я привез канистры из Дарго, — отозвался тучный господин в жилете. Он явно пользовался авторитетом; Фрина предположила, что он и есть почтмейстер.

— Хорошо. А каков прогноз погоды?

Все обернулись к Альберту Стауту. Он немного наклонил голову, словно прислушиваясь к ветру.

— В ближайшие двое суток ясно, — веско заявил он. — Облачность высокая. Я сомневаюсь, что вы так высоко залетите, мисс Фишер. — Хохотнув, он помолчал немного. — Потом, думаю, затянет. Возможен и снег, но дождь — наверняка.

— В таком случае, если кто-нибудь из вас захочет мне помочь, я, пожалуй, лучше отправлюсь в путь.

Фрина втиснула согревшиеся ноги в меховые сапоги, вытащила свою куртку из-под спящего кота, забрала шлем у любопытного ребенка и поднялась.

— Вы сказали, что прокатите меня, — напомнил молодой человек, назвавшийся просто Дэйвом.

Фрина взяла его за руку.

— Обязательно, но не сейчас. Я вернусь, — пообещала она, с признательностью оглядывая теплую комнату и по пути прихватывая лепешку. — И тогда мы устроим увеселительную прогулку вокруг горы Хауитт.

После заправки «Бабочка» потяжелела, и Фрина засомневалась, успеет ли она набрать скорость для взлета, прежде чем врежется в забор.

— Друзья, придержите крылья, отпустите по моей команде, — перекрикивая шум мотора, обратилась она к четырем крепким мужикам.

Обороты нарастали, «Бабочка» дрожала и раскачивалась.

— Отпускайте! — крикнула Фрина.

Ригель, подпрыгивая, стремительно понеслась к забору но в последний момент успела взмыть в воздух.

Набрав высоту, Фрина возблагодарила небеса и, качнув крыльями, описала круг. Поднявшись вверх, она оказалась над горой Синтия, нашла долину Воннангатты и взлетела над Снежными равнинами.

Взяв резко к северу Фрина направилась к горе Хауитт. Она как раз высматривала расщелину, в которой находились Родники Макалистер, когда влетела прямиком в низкое облако, мгновенно потеряв способность ориентироваться в пространстве.

— Боже мой! — горестно воскликнула она, вспоминая «Правила управления летательным аппаратом».

«Не летайте в облаках», — сурово предостерегали они. Фрина слегка утешилась, вспомнив, что те же правила запрещали пилотам носить шпоры, и задумалась, какие еще бесполезные советы может предложить этот справочник. Леденящий туман обволакивал ее лицо. Это издали облака такие мягкие и пушистые, а вблизи они похожи на мокрую вату. Видно не было ничего. Ни единый луч не мог пробиться сквозь белую мглу, непонятно было, с какой стороны солнце, а определить по памяти, где оно находилось, не представлялось возможным. В свете зажигалки компас показывал, что нужно держаться к северу. Фрина стала понемногу снижаться, надеясь отыскать чистое пространство. Ей вовсе не хотелось закончить свою летную карьеру, став первой женщиной, влетевшей в гору Хауитт, к которой она по-прежнему приближалась со скоростью восемьдесят километров в час. Но где же земля? Фрина сбросила высоту и скользнула немного в сторону. У нее онемели руки и заиндевело лицо.

Крылья наливались тяжестью. «Бабочка» покрывается льдом! Пора приземляться. «Может, я и смогла бы не убиться при посадке, если бы только поняла, где эта чертова земля!» — выругалась Фрина, закусила губу и ринулась в могильно холодную белую пелену. Моргнув, она заметила, что у нее смерзлись ресницы. Внезапно ее охватил ужас: а что если она сядет вверх ногами? Может, потому она и не может найти землю?

Фрина ощупью нашла зажигалку, но уронила ее. С громадным облегчением она увидела, что та упала ей под ноги. Значит, она все еще находится в правильном положении — уже неплохо в сложившейся ситуации. Внезапно впереди возникли деревья, которые стремительно неслись к ней, словно орава призраков. Она сбросила скорость до нуля, и машина беспомощно закачалась. Фрина услышала хруст веток под колесами, увидела впереди полянку, наверняка помещенную здесь самим провидением, и нырнула прямо в ее середину. «Бабочка» покатилась по травке — такой ровной, что сделала бы честь любому городскому газону. Фрина выключила мотор и с минуту просидела неподвижно. Приземлилась благополучно, подумала она, хотя такой благодати и не заслуживала. Придется впредь вести себя лучше.

Преисполненная благих намерений, она стала выбираться из самолета и была крайне удивлена, когда чьи-то крепкие руки схватили ее, выдернули из кабины и взвалили на плечо, а десятью секундами позже она оказалась прижата к земле незнакомым мужским телом.

Глава тринадцатая

Банти: Так забавно, когда тебе о чем-то напоминают.

Ники: И так мучительно!

Ноэл Коуард «Водоворот»

— Ложись! — прошипел голос в ответ на гневный писк Фрины. — Закрой уши! Сейчас рванет!

Фрина, с облегчением понявшая, что на ее жизнь и честь никто не покушается, расслабилась под навалившимся на нее телом и вежливо сказала:

— Вряд ли она рванет. Понимаете, бомб я с собой не везла. И посадка вышла очень удачной, несмотря ни на что. Во всяком случае для меня такое приземление просто замечательно.

— Женщина? — ахнул ее похититель и отскочил.

Фрина увидела крепкого мужчину в типичной для буша одежде, с длинными светлыми волосами и рыжей бородой. На равнине Хауитт, подумала она, довольно странно наткнуться на Старого Моряка[48].

Она осторожно поднялась и отряхнула траву с летного костюма.

— Я к вам в гости, — приветливо сказала Фрина. — А это мой самолет, Ригель.

— «Так бабочку тянет в костер»[49], — процитировал Старый Моряк уже совершенно нормальным голосом. — Рад познакомиться. Извините меня. Я думал…

— Конечно. А где вы видели, как взрываются самолеты?

— На войне, — ответил мужчина.

— Мне лучше привязать ее, — сказала Фрина, возвращаясь к Ригель. — Возьмитесь с той стороны, и мы закрепим крылья.

— Никогда не видел, чтобы самолеты стреноживали, — изумился мужчина. — Она что, сорвется и улетит, заскучав по сородичам?

— Поземка, — пояснила Фрина. — А она очень хрупкая.

Проведя рукой в перчатке по краям крыльев, мисс Фишер поняла, что на каждом их них образовались ледяные наросты. Она задумалась: сколько еще удалось бы ей продержаться в воздухе, если бы не подвернулось это местечко? Недолго, решила она, загоняя колышек в трещину между камнями. Вокруг расстилалась альпийская лужайка, усыпанная сладко пахнущими цветами; из травяного покрова торчал одинокий валун. Совсем рядом маячила гора Хауитт — так близко, что Фрина зажмурилась, осознав, что лишь несколько секунд полета отделяли ее от неизбежной катастрофы.

— Простите, с вами все в порядке? — осведомился Старый Моряк. — Извините, что так сграбастал вас. Я думал, самолет вот-вот взорвется. Я вам не сделал больно?

Он закрепил крыло со своей стороны и теперь подошел, чтобы заботливо поддержать Фрину под локоть. Она открыла глаза и взглянула на него.

«Лицо, заслуживающее доверия», — сказала Дот. За взлохмаченной бородой и длинными волосами скрывалось сильное угловатое лицо с массивной челюстью. У незнакомца был широкий нос и невероятно красивые ясные глаза серо-зеленого оттенка с золотыми точками, напоминающими отблески солнца в ручье с форелью. Он застенчиво улыбался. Фрина улыбнулась в ответ.

— Нет-нет, мне вовсе не больно. И вы спасли бы мою жизнь, если бы у меня на борту вдруг оказалась взрывчатка или больше топлива. А вы быстро среагировали! Меня зовут Фрина Фишер.

— Приятно познакомиться, — ответил он, похоже, искренне. — Здесь, наверху, меня зовут Виком.

— И все? Просто Вик?

— Вик-отшельник, — пояснил он. — Погонщики скота нанимают меня осенью, чтобы помочь со сбором стада. Помимо них, я вижу людей, лишь когда спускаюсь за покупками в Толботвилль. Для меня это как увеселительная прогулка. Но вы, должно быть, замерзли, да и улететь все равно не сможете, пока туман стоит так низко. Не хотите ли пока пойти ко мне?

— Очень любезно с вашей стороны, господин Фриман, — отозвалась Фрина.

Рука выскользнула из-под ее локтя. Мужчина уставился на гостью, лицо его стало похожим на маску. Но был он не Старым Моряком, поняла Фрина, это была золотая маска древнего викинга. Мисс Фишер решилась открыть карты, поскольку ей не хотелось идти в обиталище отшельника под надуманным предлогом.

— Я здесь, чтобы найти вас, господин Фриман, но уйду, как только позволит погода. Я не собираюсь нарушать ваше уединение. Зная вашу историю, я прекрасно вас понимаю. Однако вам не удастся полностью отгородиться от мира. Нужно кое-что уладить, после чего я вас покину, и при желании вы сможете забыть и обо мне, и о мире, и обо всем.

Он повернулся и, сжав кулаки, пошел прочь, пока не исчез в тумане. Фрина села, чтобы собраться с мыслями, и, нащупав сигареты, вспомнила, что зажигалка все еще валяется где-то в самолете. Она успела сделать лишь несколько затяжек, когда вернулся Виктор.

— Я знал, знал, что однажды кто-то до меня доберется. Наверное, мне еще повезло, что это вы, мисс Фишер. Что случилось? Это из-за отца, или матери, или…

— Ваш отец умер, — мягко сообщила Фрина. — Шесть месяцев назад. Вы получали письма от матери?

— Ну да, однако я ни разу не отвечал на них. Знаете, она никогда меня не любила; я думал: если я исчезну, хоть у Чарльза появится шанс. А как там Чарльз?

— Отлично, — солгала Фрина. — Он, правда, не самый блестящий образец мужской половины человечества, но в наше сложное время таких вообще вряд ли удастся встретить. Он считает вас погибшим.

— Да, так она ему и говорила. Несколько раз я писал отцу, но он все время настаивал, чтобы я вернулся. А я не мог больше жить в городе, просто не мог! Поэтому я и ему писать перестал. Я нашел собственный источник дохода, и его деньги мне больше не были нужны. Бедный папа! Она устроила ему собачью жизнь. Он наверняка обрадовался, что все кончилось. Вылезайте из самолета, мисс Фишер, скоро начнется снегопад, все к тому идет.

— Я спрашивала о погоде Альберта Стаута, и он сказал, что будет ясно, — возмутилась Фрина, вытаскивая из самолета свой саквояж и дорожную корзину.

Вик усмехнулся, без малейшего усилия поднимая корзину на плечо.

— Вам следовало спросить его о погоде на Высоких равнинах. В долине наверняка будет по-прежнему ясно. Стаут никогда не ошибается, однако запрос должен быть точным. Самолеты для него в диковинку. Да и я к ним не слишком привык. А как вы собирались найти меня, мисс Фишер? Ведь я здесь оказался лишь потому, что мой вьючный конь сбросил поводья, и мне надо отвести его вниз, пока не слишком похолодало. Счастливчик любит горную траву. А я заодно ямс нашел — неплохая еда для разнообразия.

Вик свистнул, и из тумана вынырнул очень довольный собой пес, сопровождавший коня, шедшего весьма необычной походкой.

— Он что, наполовину кенгуру? — удивилась Фрина, когда конь скакнул вперед обеими передними ногами сразу.

— Нет, он стреножен. Но даже так этот мошенник может забрести довольно далеко.

Конь покорно стоял, пока Вик освобождал его ноги от пут и грузил корзину, саквояж и мешок ему на спину. Пес тем временем сидел, аккуратно поставив лапы и всем своим видом демонстрируя, что он хороший.

— Ну вот, а теперь пошли, пока не замерзли. Идем, Мак. Вы сможете идти, мисс Фишер?

— Давайте вы будете звать меня Фриной, а я вас Виком, а? Далеко идти?

— Примерно триста метров, — сообщил Вик, шагая сквозь заросли окутанной туманом акации к тому, что больше всего походило на край пропасти. — Недалеко. Однако смотрите под ноги.

Фрина мысленно возблагодарила Бога за то, что на ногах у нее удобные сапоги, и последовала за Виком по каменистой тропке, уходящей крутыми извивами вниз по склону; на ней с трудом умещались идущие рядом человек и лошадь. Это было странное путешествие. Деревья — таких высоких Фрине видеть еще не приходилось — вздымались над головой, исчезая в незримой вышине. Фрина сосредоточилась на ходьбе. В тумане царила тишина, лишь иногда до ее слуха доносилось шуршание невидимых обитателей травы и кустарников. Всю свою жизнь она провела в больших городах, лишь изредка выезжая в ухоженные перелески Англии и окультуренные окрестности Мельбурна. Эта холодная дикая местность была совершенно непривычной; впрочем, враждебности в ней не ощущалось, одно только безразличие к ее жизни. Если бы Фрина сорвалась и разбилась вдребезги, ничто вокруг не проявило бы к ней внимания. Фрина не сводила глаз с тропы и пыталась не цепляться за деревья. Кожа не идеальный материал для подошв, которые, казалось, скользили по любой поверхности. Под камнями тропы заструился тонкий ручеек. Фрина подумала, что в сезон дождей по этой тропке наверняка несется бурный поток.

— Вик, нельзя ли помедленнее, я не поспеваю! — крикнула она в приступе паники, когда конь скрылся за поворотом.

И услышала, как Вик велел ему остановиться.

— Идите сюда, вперед, и хватайтесь за уздечку, — скомандовал Вик. Уже сам звук человеческого голоса принес Фрине облегчение. — Это непросто, а вот через эти заросли и впрямь тяжело пробираться. Не торопитесь, обойдите Счастливчика вот здесь. Он не лягается.

Фрина ухватилась за ветку дерева, окатив себя ледяным душем. Она фыркнула, выругалась и ощупью нашла лошадиный круп. Между конем и краем тропы места оставалось совсем немного, однако ей удалось протиснуться. Животное приветливо засопело, когда она взялась за уздечку.

— Мы уже прошли половину пути, — сообщил Вик, указывая на привязанный к нижней ветке красный носок. — Это моя метка. Сейчас мы немного свернем, а потом снова двинемся вниз. Пусть конь сам выбирает дорогу, а вы просто идите рядом. Он не свалится.

Уверенность вернулась к Фрине, когда она уцепилась за живое существо, которое к тому же, похоже, точно знало, что ему делать. Заросли стали гуще, тропинка не столько спускалась по склону, сколько петляла, и у Фрины было время заметить перемены в растительном мире. Стало больше мимозы — уже почти отцветшей, но все еще золотившейся; в оливково-зеленых листьях эвкалиптов застряли ленты тумана. Разноцветная кора казалась раскрашенной; в одном из стволов Фрина заметила круглую глубокую отметину.

— Здесь жили аборигены? — удивилась она.

— Они не жили здесь, они сюда приходили. Каждый год с ноября по январь брабиралунги и яматанги — это племена курнаи — были здесь.

— Приходили? Но зачем? — удивилась Фрина. — Наверняка охотиться лучше в низинах, да и как они переносили такой холод?

— Октябрь в этих краях непредсказуем. Обычно бывает тепло, однако в один миг погода может испортиться. А в ноябре приходит лето, а с ним и бабочки богонг.

— Какие бабочки?

— Богонг. Agrotis Infusa, если быть точным. — Сдержанная, культурная манера речи, усвоенная Виком еще в школе, так и не покинула его и довольно странно звучала в девственном лесу. — Это бурые бабочки, которые на лето погружаются в спячку в здешних пещерах. Этих бабочек тут миллионы. Племена аборигенов поднимались сюда, чтобы ловить их и есть. Отметина, которую вы видели, осталась оттого, что кто-то из туземцев вырезал куламон — плошку такую. Однако надолго племена тут не задерживались. Это случалось в моменты перемирий, обычно племена не слишком ладили между собой. Не то что сейчас. Мак!

Фрина прижалась к коню, не выпуская из рук уздечку, и пес промчался мимо, чуть не сбив ее с ног, на которых она и так едва держалась. Тропа казалась бесконечной. Из-за тумана было не разглядеть, что там впереди; Фрина решила, что оно и к лучшему.

Наконец склон стал более пологим. Мисс Фишер отпустила ремень, и конь уверенно вывел ее через дебри на прогалину, о существовании которой мгновение назад она и предположить не могла.

Это была ровная площадка метров сорок в длину и пятьдесят в ширину — уступ на склоне горы, откуда несколько миллионов лет назад рухнула громадная каменная глыба. На поляне, где явно ощущались следы обитания, росла мягкая серебристая трава. Там, где из скалы бил ключ, очевидно, и давший название этому местечку — Родники Макалистер, был пристроен деревянный короб. Конюшня и дом с пристроенным к нему сарайчиком вжимались в склон. Они были сложены из бревен, обшиты досками внакрой и покрыты аккуратно нарезанной дранкой. Поперек каждой крыши лежали по два бревна, закрепленные стропами и прижатые массивными камнями. Что-то швейцарско-альпийское было в этом местечке, и выглядело оно чрезвычайно гостеприимно.

— Заходите, — пригласил отшельник, толкнув крепкую деревянную дверь.

Переступив порог, Фрина оказалась в просторной комнате. Она подошла к очагу и обессиленно опустилась перед ним, вдруг осознав, что страшно замерзла.

Вик развел огонь из узловатых сучьев, растения, которое он называл «шерстяной ствол»[50]; и вот уже языки пламени устремились в сложенный из камня дымоход, изрыгая жар, словно огнедышащий дракон. Вик наполнил чайник, подвешенный над огнем при помощи массивной цепи и толстого почерневшего крюка, и вышел, чтобы почистить и распрячь Счастливчика. Фрина постепенно оттаивала. Как только к ее ногам вернулась чувствительность, она решила осмотреться.

Значит, вот как выглядит воспетая народом старая хижина[51]. Интересно. Очевидно, это роскошный ее вариант. Прежде всего здесь дощатый пол, тогда как в оригинальной версии он был, вероятно, земляным. Толстые стены были обклеены поразительной коллекцией старых газет. Весьма полезно, подумала Фрина: если кончатся книги, можно будет почитать то, что есть на стенах. «Мир», — гласил один заголовок. «Эпидемия инфлюэнцы: новые меры правительства», — заявлял другой. Вик сколотил себе достаточно мебели. У стены стоял высокий буфет, набитый книгами и газетами. Фрина вытащила большой красный том. «Племена юго-восточной Австралии», А. Хауитт[52]. Интересно, это тот самый, именем которого названа гора? Фрина решила, что так оно и есть. Сколько может быть Хауиттов в восточном Гипсленде? Она быстро осмотрела остальные книги. Ботаника, этнология, знаменитые путешественники, детские произведения; приключенческие романы Джона Бакена[53], полный Диккенс — на всю зиму. В другом шкафу хранились всевозможные консервы, соль, мука, несколько чашек и тарелок. Постелью отшельнику служила койка, встроенная в стену, на ней громоздились одеяла и шкуры. Единственной деталью, выдававшей прежний род занятий Вика, был его армейский ранец — на нем все еще виднелось имя хозяина, написанное белой краской по трафарету.

На стене висели топор, метла из тонких прутиков и всевозможные кроличьи силки; из чурбака торчало несколько разделочных ножей.

Фрина села в кресло, вырезанное из колоды и двух толстых ветвей камедного дерева и застеленное отлично выделанными кроличьими шкурками. Свет в комнату проникал сквозь два окна с закатанными шторами и ставнями. С потолка на цепи свисала керосиновая лампа. В комнате было чисто прибрано и пахло свежей сосной.

Очаг Вик сложил из серого вулканического камня, выбрав подходящие по форме и размеру образцы и склеив их глиной. На вид сооружение казалось довольно прочным.

Фрина вдруг поняла, что ее руки уже настолько отогрелись, что можно снять перчатки. За этим занятием и застал ее Вик, принесший в дом саквояж, корзину и мешок.

— Помогите мне, пожалуйста, — попросила она. — А то пальцы не слушаются.

Вик опустился на колени и осторожно стянул насквозь промокшие перчатки, при этом вывернув их наизнанку. Пальцы Фрины все еще были синеватыми от холода.

— Надо согреть, — сказал он, и руки Фрины утонули в его теплых ладонях. — А что с ногами?

Фрина позволила Вику расстегнуть и снять с нее сапоги и обе пары носков (шелковые и шерстяные). Он растер ей ступни, возвращая их к жизни.

— Наверное, в небе очень холодно, — предположил он, опуская одну ее ногу и беря в руки другую. — И что, всегда так?

— Вовсе нет. Если только не взбредает в голову идиотская мысль перелететь через гору в ледяном тумане. По сравнению с сегодняшним все предыдущие морозы кажутся приятной прохладой.

— Я принес весь ваш багаж. Достать вам что-нибудь оттуда? А вы пока сидите, грейтесь.

— Нюхательную соль? Нет, мне и так хорошо, я согреваюсь. А вот чашка чая была бы очень кстати. Скажите, Вик, а зачем вы сделали два? — Фрина указала на второе массивное кресло.

— Ну, на случай гостей. Я же за сезон много народу вижу. Даже сюда ко мне доходит большая часть новостей, я заказываю в Мельбурне книги, а в Толботвилле — еду и всякие другие товары. Иногда погонщики скота заходят поговорить, а как-то раз трое из них попали в такой буран, какого я в жизни не видел. Мы потом три дня конюшню откопать не могли. Хорошо, у меня запасов было вдоволь, а то погибли бы. А-а, вот и чайник. Я только собаку накормлю, и вы получите свой чай, мисс… э-э… Фрина.

Он обворожительно улыбнулся, извлек из сетки с мясом кроличью тушку и кликнул Мака.

— А что это за порода?

— Келпи. Думаю, какая-то помесь. Черно-белый пес. — Вик старался подобрать подходящие слова. — Госпожа Энн отдала его мне совсем щенком. Он хороший пес, — добавил отшельник, отдавая кролика Маку.

Пес почувствовал, что его хвалят, и радостно завилял хвостом.

— Только унеси его наружу, вот молодец.

Мак ухватил кролика и одним прыжком махнул через окно на улицу.

— Воображала, — снисходительно заметил Вик. — Обычно он так делает, когда слишком много снега и он не может открыть дверь.

Фрина приняла чай, налитый в громадную фарфоровую кружку.

— Молока нет, а сахар в этой миске. Здесь, наверху, муравьев почти нет. Может, вас укрыть? Все еще мерзнете?

— Да, спасибо.

Фрина удивлялась морозостойкости Вика, одетого лишь в тиковые брюки и фланелевую рубаху. Он обернул ее в громадное покрывало из кроличьего меха.

— Прекрасная выделка. Ваша работа?

— Я не охочусь на местных зверей, но кролики — настоящая напасть, а их шкурки легко обрабатывать. Мне нужно мясо — кормить Мака. Он и сам охотиться умеет, но только если снег не слишком глубокий. А в этом году зима задержалась.

— А Счастливчик?

— Я покупаю в лавке мешок овса и фасоль, к тому же у него и подножный корм есть. Трава тут не очень густая, но хорошая.

— А там еще что-то… большое, у вас под кроватью, — заметила Фрина.

Вообще-то сказать она собиралась совсем другое, но так вышло. Кровать скрипнула. Вик засмеялся. Порывшись в мешке, он вытащил пригоршню ярко-желтых маргариток с корешками, положил их на пол и свистнул. Звук был нежный, призывный, похожий на птичий пересвист. Существо вылезло из-под кровати, подслеповато заморгало от света и громко по-поросячьи хрюкнуло.

— Это вомбат! — с восторгом воскликнула Фрина. — Я никогда не видела их так близко!

— Это Вом. Я подобрал его совсем маленьким, наверное, он отбился от матери. Он и сейчас еще не совсем вырос. Давай, старина Вом, познакомься с дамой.

Он подтащил вомбата поближе, дал ему еще горсть маргариток, и Фрине впервые выпала возможность погладить зверька. Это был крупный, совсем не задиристый зверь с черными глазками-бусинками и короткими толстыми лапами. Наступив передними ногами на край пледа, он позволил Фрине погладить свой густой длинный мех, провести по носу и почесать за круглыми пушистыми ушами. Его торчащие черные усы были жесткими, как сапожная дратва.

— Очаровашка, — пробормотала Фрина. — Правда, ты прелесть?

Вом покончил с цветами и вернулся под кровать. Представление закончилось.

— Теперь вы понимаете, почему я не могу вернуться в город? — спросил Вик.

Фрина оглядела уютную хижину, прислушалась к чавканью вомбата, который дожевывал маргаритки. Тихо-тихо, словно откуда-то издалека, доносилась песня дрозда и еще шуршание лошадиных копыт на лужайке — там пасся Счастливчик.

— Да, — хмуро сказала она. — Понимаю.

Глава четырнадцатая

Ники: Забавно, мамино поколение в молодости всегда хотело быть старше, мы же силимся остаться молодыми.

Банти: Просто мы гораздо лучше понимаем, что нас ожидает.

Ноэл Коуард «Водоворот»

— Скоро стемнеет, — заметил Вик. — Пойдемте, я покажу вам горы. Туман уже немного поднялся.

Натянув задубевшие сапоги, Фрина накинула на плечи меховой плед на манер римской тоги. Она уже успела проиграть в шахматы, чему совершенно не удивилась, и съесть какой-то необыкновенный суп из местного ямса, лука и еще каких-то ингредиентов, опознать которые она не смогла, а спросить не решилась. Нежное мясо, похожее на рыбу, действительно рыба или, может быть, змея? Лучше уж не знать. Мисс Фишер отыскала в саквояже английскую булавку, заколола свою накидку и последовала за хозяином дома через лужайку, чтобы полюбоваться пейзажем.

— Боже мой! — только и смогла вымолвить Фрина, отступив от обрыва.

— Гора Хауитт, — пояснил Вик, довольный произведенным впечатлением. — Вот это Поперечная Пила, а под ней — Страшная Впадина, где-то в ее недрах берет начало Воннангатта. Видите, какое глубокое ущелье? Вон там, по краю, видны только самые верхушки эвкалиптов. Это гора Раздумье, а рядом с ней — Викинг.

Великолепный край с жуткой, холодной геометрической точностью очертаний. Зубцы Поперечной Пилы наверняка вырезал какой-то насмешливый божок — он знал: люди станут приходить сюда собирать урожай и валить лес, и порой им придется платить за это собственной жизнью. Оливковые листья, серые скалы, бледное небо, серебристая кенгуровая трава, усыпанная пестрым конфетти альпийских цветов. А прямо у ног — отвесный обрыв трехсотметровой пропасти.

— И зачем они сюда приходили? — спросила Фрина, ни к кому, впрочем, не обращаясь. — Зачем вообще люди приходят сюда? Они здесь не нужны.

— Не то что не нужны, а просто незаметны. В этой долине можно спрятать целую армию, никто и не догадается. Это опасное место, Фрина, но я люблю опасность. Я пришел сюда совсем разбитым, практически уничтоженным — по крайней мере, не подлежащим восстановлению, так мне казалось. Придя сюда, я ничего не ждал, совсем ничего, мне просто нужно было сбежать от людей — этих болтливых злобных обезьян. Вы не представляете, что это такое. Хотя вы про меня многое знаете, раз искали меня. Но вы не знаете про Позьер.

— Ну, в общем, знаю. Я говорила с друзьями, которые побывали там. Они были правы. Они сказали, что Позьер наверняка повлиял на вас — так же, как и на них.

— А что с ними произошло? — спросил Вик, глядя на синюю дымку далеких гор, расположенных позади Викинга.

— Они были ранены; вернее, один ранен, а у другого обнаружили кардионевроз, и их отправили домой.

— Им повезло.

— Они это знают. Сказали, что в Позьере было куда хуже, чем в Галлиполи.

— Позьер был сущим адом. За первые двенадцать часов я просто оглох. То есть голосов я не слышал, зато в моей голове не смолкал грохот орудий. Они не затихали ни на миг, даже когда я ел или спал; едва я закрывал глаза, мне мерещилась линия заграждения — все ближе, ближе, а потом снаряд и вспышка. Меня трясло, как в малярии. Эта дрожь проникала в самые кости. Я хотел умереть, но, похоже, так легко мне было не отделаться. — Теперь Вик говорил охотно, как будто слова слишком долго копились в нем, не высказанные ни самому себе, ни собаке, ни этим горным вершинам. — Когда я вернулся домой, за этим грохотом я не слышал людей. Я знал, что мне придется бежать; на самом деле я пришел сюда умереть. Я знал, что не смогу убить себя в доме матери, ведь был еще и Чарльз. А потом произошло самое удивительное. Я пришел сюда пешком, у меня была только палатка, кое-какие пожитки да револьвер, которым я собирался воспользоваться. Но я был так вымотан подъемом, что решил подождать до рассвета. Я даже не ставил палатку, а просто улегся на траву возле ручья. И уснул, поскольку очень устал. В то время я вообще был страшно измучен. А проснувшись, я услыхал журчание воды, бегущей по камням. И не сразу понял, где я и что произошло, а потом сообразил: орудия в моей голове затихли. Просто замолчали, совсем. Я лежал там и целый день слушал пение ручья. Никогда в жизни я не слышал музыки чудесней. Я боялся уснуть, боялся, что все опять вернется — и грохот, и лихорадка. Но все же я уснул, а проснулся уже от холода, ведь я так и лежал на мокрой траве. Но по-прежнему слышал только шум воды. Я поставил палатку, развел костер, а потом еще долго чихал. Но был совершенно счастлив — впервые в жизни. Затем я спустился с горы, купил кое-каких припасов и отправил послание арендатору этой земли с вопросом, можно ли мне остаться. Он не возражал.

— И что вы делали дальше?

— Погонщики скота помогли мне. Сначала они отнеслись ко мне настороженно, а потом поняли, что я не доставлю им неприятностей; я доказал, что умею держаться в седле, и они пришли к заключению, что я хороший парень. Возможно, странноватый, но не конокрад и не безумный охотник. Они показали, как сложить сруб. Знаете, здесь каждая семья строит себе такой. Они многому меня научили. Мне потребовалось целое лето, чтобы сделать все правильно: сначала надо сложить дымоход, в чем я убедился, когда первый плод моих усилий сгорел дотла. На второй раз у меня все получилось. Местные знают и как прокормиться в буше; если у тебя хоть что-то есть в голове, голодать не придется. Вдобавок мне приходили переводы от папы, и я мог позволить себе такую роскошь, как джем, книги и табак, и даже иногда бутылку бренди. А хижина вышла вполне уютная, правда?

— Превосходная, — согласилась Фрина. — Вы знакомы с дамами из Толботвилля? Энн Пурвис и Джозефина Вине. Я спросила мисс Вине, почему она поселилась здесь, и она показала мне горы. Ее ответ убедил меня. Я никогда не видела такого прекрасного пейзажа.

— Это больше, чем пейзаж. Здесь поразительно деликатный народ. Я боялся, что меня засыплют вопросами, но никто не задал ни единого. Они, конечно, люди суровые и даже грубые, но при мне говорили только одно: «Тебе, наверное, сильно досталось на войне». И это правда. Но, можно сказать, оно того стоило. Если бы этого не случилось, я остался бы в городе, проявлял бы свою бездарность в делах и никогда не стал бы действительно счастливым.

— Можно было бы жениться, детей завести, — заметила Фрина.

— Наверное. И сделать несчастной какую-нибудь женщину. Нет, я уже никогда не женюсь. Я слишком привык к обществу самого себя. Старик Трэжер продал мне Счастливчика. Сказал, что это первый на его веку дурачок, ненавидящий других лошадей. «Малый он своенравный, — объяснил господин Трэжер. — Думаю, вы друг другу подойдете». Так оно и вышло.

— Мне вы не кажетесь своенравным, — улыбнулась Фрина, глядя в прозрачно-голубые глаза. — Вы были очень добры ко мне, хотя я свалилась на вас прямо с неба и разнесла в пух и прах ваше уединение.

Вместо ответа он задумчиво взял ее за руку.

— Если уж кому-то это суждено было сделать, я рад, что именно вам, — помолчав, признался он.

Фрина пребывала в некотором замешательстве. Этот человек, по его собственному признанию, почти год провел в полном безумии. С другой стороны, сейчас он совершенно здоров, силен и добр. Она пожала его руку и высвободилась.

— Мне надо отойти от обрыва, — сказала она. — Я не люблю высоту.

— Неужели? А как же самолет?

— Это совсем другое дело. — Фрина отступила метров на десять от пропасти и лишь тогда присела на траву. — В самолете не ощущаешь притяжения земли. Я вам завтра могу это продемонстрировать. Если захотите, я вас прокачу.

— Возможно, — уклончиво ответил Вик. — Я подумаю.

Он повел Фрину осмотреть остальное хозяйство. Счастливчик на длинной привязи и в поводьях мирно щипал траву. Ему была предоставлена комфортабельная конюшня с удобной кормушкой и надежной защитой от сквозняков. Пол был покрыт мягкой подстилкой из высокогорных трав.

— Взгляните сюда, — предложил Вик, приподнимая клок сена. — Я нашел их вчера и перенес кормушку Счастливчика в другое стойло, чтобы он их не потревожил.

В плетеной чаше, похожей на птичье гнездо, обитали крохотные существа: из прорези материнской сумки торчали три головенки. Их мать, потревоженная светом, приоткрыла один глаз и снова закрыла его, когда Вик заслонил от нее солнце.

— Кто это? — спросила Фрина, когда малютки с писком стали забираться глубже в свое укрытие.

Прежде чем ответить, Вик снова прикрыл гнездо сеном.

— Летающие поссумы. Не представляю, почему она решила поселиться в сене, вообще-то они обитают в дуплах деревьев. Однако с поссумом не поспоришь.

Фрина обратила внимание, что шерстка у зверька серая и длинная, в отличие от темных барханных шубок его сородичей, населяющих менее гористые земли. Наверняка так они приспособились к холоду. Без всяких причин Фрина вдруг вспомнила о нерешенной проблеме, которую оставила в городе. Чарльз освобожден и, предположительно, вернулся к матери. Та наверняка сказала ему, что мисс Фишер отправилась на поиски Вика. Интересно, а как поживает Нерина? Фрина обнаружила, что думает о них с каким-то вялым безразличием. Какая, в сущности, разница, что там с ними происходит? Разумеется, за исключением очаровательного Тинтаджела Стоуна. Фрина вышла из конюшни, чтобы рассмотреть деревянный бассейн, который соорудил Вик, запрудив сбегающий по склону ручей. Рядом с деревянным коробом лежало какое-то странное сито. Фрина подняла его.

— А это что? — без особого интереса спросила она, поглощенная неуместно чувственными воспоминаниями о Тинтаджеле Стоуне.

Вик забрал сито у нее из рук.

— Так, ничего. Просто сито.

— Ах ничего? — поддразнила Фрина, неохотно отвлекаясь от своих мыслей. — Вряд ли вы просто так стали бы тащить тридцать километров в гору какой-то ненужный предмет. Вик, вы не производите впечатления человека легкомысленного.

Он промолчал. Фрина еще раз осмотрела предмет.

— Ага! — догадалась она. — Что-то в этом духе я уже видела. Говорите, нашли собственный источник дохода, а? Достаточный, чтобы приобретать книги, овощи и даже купить лошадь?

— Вы угадали, — признался Вик. — Но, ради Бога, обещайте сохранить это в тайне!

Он схватил Фрину за плечи, но та раздраженно высвободилась.

— Разумеется, я никому не скажу. За кого вы меня принимаете? И не трогайте меня, пока вас о том не просят!

Она встряхнула головой: взметнулись черные пряди волос, вспыхнули зеленые глаза.

Вик отступил.

— Простите.

— Значит, вы нашли золото. Мне следовало раньше догадаться. В книжке говорилось, что здесь есть рассыпное золото. Но мне казалось, что все запасы уже закончились.

— Нет, просто оказалось, что добывать и перевозить его слишком дорого. Его находили в низовьях Кривой реки и возле речки Черная Змея, там были обнаружены большие месторождения: Риф Первопроходцев, Роза Австралии. Но золото есть и почти во всех ручьях. Я нашел его случайно — экспериментировал, пытаясь изготовить пергамент. В «Справочнике поселенца» описан один способ. Там вообще много полезных советов, хотя их «Превосходная мышеловка» не работает, я пробовал.

— И кто же в нее ловился?

— Главным образом я сам. Но потом решил, что пальцы мне еще пригодятся, а с мышами я как-нибудь договорюсь. В общем, опустил я в эту запруду овечью шкуру мехом вверх, а когда вытащил…

— Это было уже золотое руно, — усмехнулась Фрина. — Классика!

— Да. Думаю, так и мыли золото во времена Ясона. Я высушил шкуру (мой опыт с пергаментом все равно провалился), вытряхнул ее над куском полотна и обнаружил немного чистого золота. Я отнес его в Толботвилль, взял с Альберта Стаута клятву хранить это в секрете и почтой отправил золото к оценщику в город. Он покупает его по обычной цене. Сито действует так же, как овечья шкура, но лучше пропускает воду. Я не хочу мешать течению, мне хватает и такого, особенно летом, а зимой напор грунтовых вод и без того велик. Но весной и осенью я могу получать достаточно золота и ни в чем себе не отказывать. Фрина, я счел это благим знаком. И понял: горы меня не отвергли, они не против, что я остался, даже наоборот — они поддержали меня. Вы понимаете? Вот почему я не хочу, чтобы об этом узнал кто-то еще. В городе наступают суровые времена. Если станет известно, что здесь есть золото, сюда нахлынут желающие — раскапывать буш, вырубать деревья, убивать друг друга. Ради золота люди пойдут на что угодно. Понимаете?

Его лицо по-прежнему напоминало маску, в глазах застыла тревога. Фрина обвила его шею руками.

— Конечно, понимаю, и никто никогда от меня ничего не узнает, даю слово, — сказала она и поцеловала его.

Губы у Вика были теплые, а объятия крепкие. Фрина слышала, как его сердце бьется у нее под щекой — почти как молот.

— Обещаешь? — прошептал он.

— Обещаю, — ответила она.

На этот раз поцелуй был длиннее; ее руки скользнули по мускулистой спине Вика. Он затаил дыхание.

— Пойдем в дом. Холодает, а нам еще нужно поговорить, — предложила Фрина и добавила: — Я здесь не для того, чтобы тебя соблазнить. Я не собираюсь тебя использовать. Пойдем. У меня с собой столько полезных вещей, а я ничего еще не распаковала.

Одной из таких полезных вещей был противозачаточный колпачок. Так, на всякий случай.

Отпущенный на свободу и снедаемый жаждой мести, Чарльз Фриман пытался привлечь к себе внимание почтмейстера из Дарго.

— Есть место, называется Толботвилль, — нетерпеливо заявил он. — Мне срочно нужно туда попасть!

— Вам потребуется лошадь, — равнодушно отозвался почтмейстер.

Вид Чарльза ему не понравился. Молодой человек был растрепан и взвинчен, а к людям в таком состоянии почтмейстер относился с инстинктивным недоверием.

— А нет здесь автобуса или чего-то в этом духе?

— Автобуса? Здесь и дорог-то нет, только конная тропа. А вы уверены, что вам нужно в Толботвилль? Для такого городского жителя, как вы, там еще меньше развлечений, чем у нас в Дарго.

Чарльз глянул в окошко. Городишко выглядел весьма непрезентабельно и казался недостроенным. Создавалось впечатление, что возник он на развалинах города побольше. Дома обветшали и покосились. Постель на местном постоялом дворе была холодной и отсыревшей, а перегонщики скота, пировавшие этажом ниже, всю ночь не давали Чарльзу спать. Трактирщица подала ему на завтрак шматок жесткого мяса размером с ладонь и глазунью, которая, казалось, пялилась в его перекошенное лицо. Единственным источником кофе в Дарго была бутылка с этикеткой «Кофейный экстракт с цикорием». Грубые местные мужчины и неопрятные женщины приводили Чарльза в ужас. Ему отчаянно хотелось вернуться в Мельбурн, где понимают, что такое цивилизация. Но у него было задание. Мама очень ясно дала ему это понять. Не выполнив его, Чарльз потеряет свое положение и богатство, которыми так дорожит. Поэтому он решил не отступать.

— Где я могу нанять лошадь? — спросил он у местного полицейского.

В дорожной корзине обнаружился фруктовый пирог — свежеиспеченный, завернутый в холщовую салфетку и упакованный в жестяную коробку; добрый кусок ветчины, батон свежего белого хлеба, фунт масла, две банки концентрированного молока, еще несколько консервных банок, а также открывалка, вилки, ложки, ножи и тарелки; кроме того, баночка чая и еще одна — с кофе, черным итальянским эспрессо, любимым сортом Фрины; походный котелок, спиртовка, бутылка метилового спирта, тщательно завернутая в клеенку, и коробка конфет «Хилльер».

— Суп из дичи, — прочла Фрина этикетку одной из банок. — Так, в этой помидоры, а здесь — абрикосы. Ну что, гуляем?

Вик изумленно глазел на расставленные по полу припасы.

— Я бы никогда таких деликатесов не купил, — сказал он. — Я бы не посмел нагружать бедного старичка Счастливчика шоколадом и кофе. Кофе! Я не пил его целую вечность. И молоко! Вот молока мне тут действительно не хватает. Я даже подумывал завести козу, но они животные стадные, бедняжка страдала бы от одиночества и к тому же могла убежать. А козы вредят бушу. А что в этой коробке?

— Яйца, — сообщила Фрина, заглянув внутрь. — Надо же, только одно треснуло. Уже темнеет, я сейчас отлучусь на минутку и мигом вернусь. А если не вернусь, высылай поисковый отряд, — добавила она, копаясь в своем саквояже в поисках нужной вещицы.

Пристроенный к дому туалет содержался в безупречной чистоте; газетная бумага была нарезана аккуратными квадратами и подвешена на веревочке. Становилось темно и холодно, и тишина стала приедаться Фрине. Это не отсутствие звука, которое возникает, если вставить в уши затычки. Это молчание бесконечной пустоты: всевозможные мелкие создания живут своей жизнью в центре мира столь громадного, что звуки их существования и смерти незаметно и бесследно растворяются в пространстве.

Что-то вскрикнуло в низине; Фрина подскочила, строго сказала себе, что это всего лишь птица, и почти бегом вернулась в хижину.

Вик уже развел огонь; узловатые поленья давали яркое пламя. Фрина сняла сапоги и летный костюм, оставшись в шерстяном исподнем и кроличьем покрывале, и села на прогретые половицы. Она пожалела, что не прихватила с собой платье. Вик взглянул на нее и подумал, что выглядит она одновременно изящной и сильной. От вида ее ног, обтянутых тонкой красной фланелью, и пледа, который сполз с угловатых плеч, приоткрыв ее маленькую, четко очерченную грудь, у Вика перехватило дыхание. Она вскинула голову, черные пряди разлетелись в стороны, открывая щеки и ярко-зеленые глаза.

— Нам надо поговорить, — настойчиво повторила она. — Что у нас на ужин?

Он зажег керосинку, от которой лился мягкий золотистый свет. Фрине, привыкшей к яркому сиянию электрических ламп, был приятен этот свет, не дававший резких теней.

— Омлет с ветчиной, — мрачно объявил Вик. — Мадам также может насладиться супом из дичи. Хлеб с маслом. Кофе по-ирландски. Конфеты. Обслуга ужинает сеном, сырым кроликом и картошкой. Фрина, положи картофелину на пол — для Вома.

Фрина поднялась, вытащила картошку из сетки, подвешенной к стропилам, и торжественно положила рядом с собой.

— Только не за спину! — поспешно добавил Вик. — Клади перед собой!

Но было поздно. Существо крепкое и могучее, как танк, резвой трусцой выскочило из-под кровати и пробежало по Фрине, даже не заметив ее присутствия. Вома, почуявшего лакомство, нисколько не смутила такая мелочь, как человек на пути. Он промчался по упавшей Фрине; она так и осталась лежать, беспомощно смеясь. Но не успела она подняться, как зверь снова подмял ее — зажав картофелину в мощных челюстях, он протопал обратно. Ужинать Вом предпочел на своей территории.

— Извини, Фрина, — сказал Вик, глядя на ее вздрагивающие плечи. — Он тебе не сделал больно? — Поняв, что гостья смеется, он успокоился. — Вомбаты несутся прямо к цели. Ничто не заставит их свернуть, а ведь они очень сильные. Если окажешься у них на пути, тебя просто сомнут, как траву на поляне.

— А если перед ними окажется стена? — поинтересовалась Фрина, ощупывая бедра в поисках синяков.

Вик засмеялся.

— Без разницы. Он просто пойдет напролом. Наверняка мне предстоит еще немало дверей починить, когда он подрастет.

— А если напролом не выйдет? Если преградой станет камень или, скажем, дерево?

— Сделает подкоп. Они роют норы не хуже барсуков. Единственное, чего они не могут, так это свернуть.

— А на этот раз он был шустрее. — Фрина пришла к выводу, что повреждения оказались не слишком серьезными.

— Сейчас ночь, их время. На свет он вышел тогда лишь потому, что любит корешки маргариток. Но от картошки он просто теряет голову. Почему — ума не приложу, ведь в дикой природе она ему наверняка не встречается. Я обнаружил эту его страсть, когда однажды собрался варить суп. Едва он попробовал очистки, тут же направился прямиком к мешку, прогрыз двойную мешковину и смолотил не меньше фунта, прежде чем я успел спасти остальное. Теперь приходится держать картофель повыше. Там он пока не пытался его достать.

— Он просто еще не заметил его, а то разнес бы весь дом. Вкусно пахнет.

— Ужин готов, — объявил Вик, помогая Фрине подняться и придвигая кресло к столу. — Приятного аппетита.

Чарльз Фриман все-таки нашел место, где можно было нанять лошадь. Человек, от которого невыносимо несло конюшней, сообщил, что следующим утром в пять часов в Толботвилль уходит караван. Чарльз поморщился: ну и время же они выбрали! Человек пренебрежительно взглянул на него.

— Можем дать вам скакуна. Вы хорошо в седле-то держитесь?

Чарльз немало катался на лошадях в парке и считал себя мастером верховой езды. Он выпрямился.

— Я хороший наездник, — рявкнул он.

— Что ж, для вас найдется подходящая кляча. — Мужчина сплюнул; плевок приземлился в опасной близости от начищенных штиблет Чарльза. — А одежа-то для верховой езды имеется?

— Только та, что на мне.

Конюший оглядел Чарльза. Серый запыленный костюм, белая сорочка с поникшим воротом, городские туфли. Он хмыкнул.

— Ступайте лучше в лавку, прикупите молескиновые брюки да пару сапог. Нельзя же в этом ехать.

— Я поеду в том, в чем захочу!

Чарльз выскочил из конюшни. Грубый мужлан! Его наряд был достаточно модным и годился для верховой езды даже в компании со сливками общества. Не думал он, что в буше столь требовательные вкусы.

Теперь ему осталось только распорядиться, чтобы та ужасная женщина разбудила его пораньше: нельзя упустить караван, поскольку иным путем ему, похоже, в Толботвилль не попасть. А попасть было крайне важно — необходимо найти Вика.

— Теперь мы можем поговорить? — спросила Фрина, вдыхая бодрящий аромат кофе с коньяком, не оскверненный концентрированным молоком, которое Вик добавил себе.

Фрина посмотрела на отшельника. Длинные волосы цвета кукурузных рылец спадали ему на плечи, доходя до груди. Борода, как уже успела убедиться Фрина, была мягкой, не то что жесткие завитки-пружинки, популярные у молодых богемных художников, — таких мисс Фишер касалась довольно часто. Глаза Виктора излучали покой.

— Да. С чего начнем?

— С юридических процедур. Отец завещал тебе дом и деньги. Дело он оставил Чарльзу. Как ты намерен поступить с наследством?

— Оно мне не нужно, — ответил Вик, слегка удивившись ее вопросу. — Я ничего этого не хочу. Не хочу снова видеть маму. На самом деле, я и Чарльза видеть не хочу, хоть и желаю ему добра. Наверняка есть какой-нибудь законный способ отказа от наследства.

— А ты действительно хочешь отказаться? Ведь это немалые деньги.

— А что мне с ними делать? — улыбнулся Вик. — Я и так невероятно богат. Вот если бы мне пришлось вернуться в Мельбурн, я никогда не выбрался бы из нищеты.

— Ты уверен?

— Да, уверен.

— Хорошо. Мой знакомый адвокат составил бумагу, которая удостоверяет отказ от наследства. Но…

— Где мне подписаться?

— Не торопись. Подписав его, ты лишаешься права претендовать на какое-либо имущество отца. А вдруг ты заболеешь и не сможешь больше здесь оставаться? Вдруг не рассчитаешь траекторию Вома и сломаешь ногу или еще что?

— Мисс Энн и мисс Джо позаботятся обо мне, а потом я снова приду сюда. Здесь я и умру, — спокойно заключил он. — Я никогда не вернусь в город. У тебя есть ручка?

Передав Вику собственную авторучку, Фрина стала наблюдать, как он пишет свое полное имя — Виктор Эрнест Фриман. Затем она засвидетельствовала документ своей подписью. Вик открыл буфет и показал Фрине сберегательную книжку. Увидев сумму, она даже чертыхнулась.

— Золото?

— Золото. Деньги мне больше не нужны. Вот почему я уже давно перестал мыть золото. Я собирал его по крупицам, пока не набралось достаточно, а потом остановился. Кто-то еще может прийти сюда после меня, и я не хочу лишать его этого открытия. Я не стану опустошать это место. Ну вот, слава богу, наследство мне больше не грозит. Еще кофе?

Фрина сложила бумагу и убрала ее в саквояж.

— Что ж, свое дело я сделала. Твоя мама наняла меня, чтобы я тебя нашла, и я тебя нашла. Она беспокоилась из-за дома и денег, и ты решил этот вопрос одним росчерком пера. Теперь я могу ехать.

— Но ведь не прямо сейчас?

— Нет. Не прямо сейчас.

Наступила тишина. В очаге потрескивал огонь. Мак дергал лапами, гоняя кроликов во сне. За окном чернела ночь. Фрина заметила, что в доме нет двух вещей, которые она ожидала увидеть.

— Ни часов, ни оружия, — сказала она.

— Ненавижу часы. Они тикают. Другие вещи тоже так или иначе издают звуки, однако часы отбивают время механически, отсчитывая секунды, оставшиеся до нашей смерти. Никаких часов. Да они мне и не требуются. А оружие… Оно у меня было, когда я сюда перебрался, я же тебе рассказывал. Но когда грохот в моей голове прекратился, оно мне было уже не нужно. Я разобрал его и выкинул. Когда-то я был солдатом и был обязан носить оружие. Теперь я человек вольный и больше никогда не возьму его в руки. Кроликов я ловлю силками, гибнут они сразу. Кролики — единственные существа, которых я намерен убивать и впредь.

— Меня беспокоит… — начала Фрина, выпростав руку из-под своей накидки и протянув ее к сидящему напротив мужчине. — Меня беспокоит, что своим приездом я нарушила твое уединение. Меня тревожит мысль: дорогой Вик, если мы займемся любовью, твой покой рухнет. Все это время ты жил без женщин и не скучал по ним. Думаешь, стоит пробуждать страсть, дремавшую так долго? Не сожжет ли она тебя, когда я уеду? А я уеду, — добавила она. — Здесь я жить не смогла бы. Тишина меня нервирует. Я люблю город.

Вик раздумывал, нежно поглаживая руку Фрины.

— Я уже сгорал однажды, — поведал он. — Была одна девушка во Франции, настоящая мадемуазель из Армантьер, а еще медсестра в Англии. Но я… не перестал быть мужчиной. Фрина, я лучше вытерплю эту боль, чем отпущу тебя, не узнав по-настоящему.

— Ты уверен? — спросила она.

Он кивнул.

— Уверен.

Придерживая плед, она скинула красное фланелевое белье и свернулась калачиком на кровати, наблюдая, как раздевается Вик. Из-под клетчатой рубашки явились мощная грудная клетка и широкие плечи, из-под грубых штанов — узкая талия и крепкие бедра. Он уверенно откинул покрывала и забрался в постель; Фрина скользнула ближе к стене и заключила его в объятия.

Сначала он был нерешителен, словно вспоминал ощущение чужой плоти и боялся причинить боль. Они разогревались, приближаясь друг к другу, их дыхание, приправленное ароматом кофе, слилось воедино. Длинные волосы щекотали Фрине лицо, а борода покалывала, пока рот Вика искал нужное место.

А если она и кричала в экстазе под покровом золотистых волос, придавленная сладкой мукой, словно добыча львиной лапой, кто бы ее услышал, кроме гор?

Глава пятнадцатая

Вы сочли, что буш печален, нет безрадостней земли?

А слыхали ль вы, как ночью распевают стригали?

Эндрю «Банджо» Патерсон «В защиту буша»[54]

Хребет мерзкого, искусанного мухами серого жеребца выпирал, словно горная гряда, причиняя Чарльзу боль при каждом шаге. Мало объезженное животное, которое, по мнению Чарльза, хозяин конюшни выдал ему исключительно из зависти, шло костедробительной трусцой и при всяком удобном случае норовило тяпнуть седока за ногу. Рот же у этой скотины был жестким, как выдубленная кожа, так что управлять ею было почти невозможно. К счастью, жеребец любил других лошадей почти так же сильно, как ненавидел людей, и с удовольствием плелся в хвосте каравана, злонамеренно пытаясь сбросить Чарльза на окружавшие дорогу скалы.

Ландшафт совершенно не нравился Чарльзу своей абсолютной неупорядоченностью. Никто не сажал все эти деревья и низкорослый кустарник, все они росли, где и как хотели. Дорога тоже не воодушевляла: безобразно неровная и каменистая, она была нелегка даже для жеребца; Чарльз с удовольствием наблюдал за усилиями груженого животного и мечтал, чтобы эта скотина переломала себе ноги.

Караван тащился гуськом, оставляя кучки свежего навоза, от которого шел пар. Чарльз морщился. Эти животные настолько… анималистичны. Он был уверен: ему повезет, если в Толботвилле удастся найти гостиницу, а еще большой удачей будет, если на ужин подадут не жесткий кусок мяса и не яичницу.

Жеребец споткнулся, и Чарльз, ударившись о его шею, выругался. До отъезда из города буш представлялся ему приятной романтикой — неизведанными далями, где живут храбрые женщины и сильные мужчины. Теперь же он чувствовал ненависть к каждой строчке Банджо Патерсона и твердо решил: нужно только довести дело до конца и больше никогда-никогда сюда не возвращаться.

Согревшаяся и умиротворенная Фрина проснулась с уверенностью, что ее волосы за ночь стали золотыми. Она легонько потянула за одну прядь, вызвав сонное бормотание мужчины, лежавшего рядом под одеялом из кроличьих шкурок, и вспомнила, что накануне соблазнила отшельника. Впечатления от прошедшей ночи оказались весьма приятными, она закрыла глаза и поудобнее устроилась в объятиях Вика.

— М-м? — вопросительно буркнул он. Затем, опознав ее, удовлетворенно заключил: — Фрина, милая.

Фрина решила: пусть уже рассвело (по крайней мере настолько, что можно отличить черные волосы от золотистых), и обитателям этих суровых мест в такой час полагается быть на ногах и при деле, ей самой вовсе не требуется вскакивать и приниматься за дела — во всяком случае пока.

Но едва она снова задремала, мужчина рядом с ней дернулся и чертыхнулся:

— Да чтоб тебя! Прости, Фрина, это Мак. Он всегда меня так будит, когда считает, что я проспал.

— И как же он тебя будит?

Ей стало интересно, за какое место Мак куснул Вика.

— Тычет своим холодным мокрым носищем мне в ухо. Сейчас я его выпущу.

— Я тоже выйду, если только найду свои сапоги.

Она отыскала их и не без труда обулась (после просушки сапоги совершенно потеряли форму), надела шерстяное белье и накинула покрывало. Вик открыл дверь, и в хижину хлынуло солнце. Мак вырвался на волю, облаял пролетавшего мимо попугая, казавшегося против света черным, и помчался к ручью напиться. Последовав за ним, Фрина умылась; вода была такой студеной, что она чуть не окоченела.

— Талая, — пояснил наполовину обнаженный Вик, выходя под неуверенные солнечные лучи. — Ты принесла сюда лето, — восхитился он, с удовольствием обмывая грудь и лицо.

Фрина предпочла держаться подальше от столь бурной гигиенической процедуры и с благоговейным восторгом наблюдала за Виком. Ледяная вода, стекавшая по его разгоряченному телу, превращалась в пар. Волосы и борода сияли в лучах солнца. Он казался настоящим первобытным титаном.

Она стряхнула наваждение. В конце концов, это просто бежавший от мира затворник в знававших лучшие времена молескиновых штанах, а свой необычный колер он унаследовал от какого-нибудь дальнего скандинавского предка. И тем не менее Вик производил сильное впечатление.

Лес перешептывался, дыша запахами воды и папоротников. Высоко в небе расслабленно кружил орел. Фрина вернулась к дому, присела на ступеньку и с наслаждением закурила. Солнце играло на посеребренной росой траве, по которой, оставляя примятые зеленые проплешины, катался Мак. Рай, подумала Фрина, пуская колечко дыма. Сущий рай. И лишь когда запах поджаренного хлеба поманил ее к завтраку, она вспомнила, что в раю существует и еще один постоянный обитатель — змей.

Лишь в сумерках Чарльз добрался до Толботвилля, преодолев казавшиеся бесконечными цепи скал; в них то там, то тут попадались словно случайно оставленные флажки и каменные пирамидки, означавшие, что в этих непроходимых горах все же есть проходы. Он страшно устал; из-за неудачно закрепленного седла и непривычной нагрузки у него болело все тело. В Толботвилле, как он и опасался, нашлась всего одна гостиница, а женщина с каменным лицом подала ему обед, состоявший действительно лишь из яичницы и куска мяса. Но проголодавшийся Чарльз съел и его. Караван встретили две старомодно одетые женщины, тучный господин в сюртуке и с часами на цепочке, разношерстная толпа невзрачных горожан и несколько чумазых ребятишек.

После нелегкого сражения с бифштексом Чарльз, поскольку пойти все равно было некуда, остался сидеть в баре, прислушиваясь к разговорам работяг.

— Что новенького? — спросил один из них.

Хозяин бара, обладатель пышных бакенбардов, похвастался:

— К нам тут недавно красотка на аэроплане залетела!

— Джим, да ты, верно, перебрал своей бормотухи. Этак тебе скоро змеюки на велосипедах чудиться начнут.

Все засмеялись. Видимо, свойства хозяйского напитка были здесь хорошо известны. Чарльз потягивал пиво из своего стакана.

— Ей-ей, чистая правда. Мы все ее видели. Истинная леди, точно. Да что я тебе говорю, приятель, ты же сам доставил топливо для самолета.

— Так вот с чего вся эта кутерьма! На самолете? Лихо.

— Ну да, и наш Дэйв тоже решил такой заиметь! — Бармен засмеялся. — Запал он на нее, видать. Ну, а она хороша, верно. Стройная, волосы черные. Имя такое чудное, как бишь ее? Фрина. Да, так ее и звали, мисс Фрина Фишер. Вот уж не подумал бы, что она с такой штукой управиться сумеет. А она точнехонько провела самолет по той полосе, что мы расчистили вдоль реки, и села легко, будто птичка.

— А что она тут делает? — залпом осушив стакан, спросил один из караванщиков. — Джим, повтори.

— Она приехала, чтобы найти… мне кажется, она хочет найти Вика. Наши женщины уверены, что она ему не навредит. Они взяли с нее обещание, что она не попытается увезти его в город. По их словам, она хочет сообщить ему о смерти отца.

— Бедняга Вик, — заметил Дэйв. — Будто мало ему досталось, так еще девица на его голову свалилась.

— Да она вполне себе ничего. Госпожа Энн сказала, что она нормальная. Они бы ей ничего не рассказали, ежели бы она им не показалась, — возразил бармен. — Обещала, что вернется.

— Да, а еще она обещала прокатить меня на самолете, — ухмыльнулся Дэйв. — Уж я своего не упущу. Мне кажется, она довольно шустрая.

— Девица или машина? — поддел его мрачный погонщик.

— Машина, разумеется. А она — настоящая леди, — огрызнулся Дэйв.

Чарльз был в ярости. Похоже, Фрина его обскакала. Он знал ее методы: за пару минут она заставит его бедного безумного брата валяться у нее в ногах. Чарльза тошнило от всех этих баб, их запаха, их похоти. Ладно, он ей покажет. Он им обоим покажет. Теперь ясно, что Вик не только не умер, но живет себе преспокойно где-то на Высоких равнинах.

— Прошу прощения, — вклинился он в разговор. — Я брат Вика, Чарльз. Может кто-нибудь меня к нему отвезти? Мне с ним нужно повидаться.

Все, кто был в баре, молча уставились на Чарльза.

— Ты? — наконец заговорил Дэйв. — Брат Вика? Да вы совсем не похожи.

В его голосе звучало скрытое презрение. Чарльз вспыхнул:

— Вот наша фотография. Ее сделали перед тем, как он ушел на войну. Я тогда еще в школу ходил, — добавил он.

Снимок пошел по рукам; каждый из присутствовавших желал рассмотреть его как следует. Несомненно, это был Вик — его легко было узнать даже с короткой стрижкой и без бороды. Глаза его совсем не изменились. Он был в форме. Рядом с ним стояла его более юная и невысокая копия — пусть круглолицый и пухлощекий мальчишка, но все-таки очень похожий. На обороте округлым почерком Вика было написано: «Моему брату Чарльзу с любовью от Вика». Доказательство выглядело убедительно.

— С твоим братом все в порядке. Но с чего ты взял, что он захочет тебя видеть?

— Я его брат!

— Об этом ты уже говорил, — заметил старик.

Снова наступило молчание.

— Я заплачу, — гордо заявил Чарльз.

Воздух в пивнушке, казалось, застыл. Чарльз понял: он сказал что-то не то и поспешил объясниться:

— Ну, за потраченное время, — пролепетал он в ледяной тишине.

— Я провожу тебя, — сжалился Дэйв. — Но не из-за денег. А если Вик не захочет тебя видеть, я отвезу тебя обратно. На расходы хватит и фунта.

Чарльз протянул ему деньги.

— А это много времени займет? — робко поинтересовался он.

Дэйв задумался.

— Дня два, может, три. Смотря по погоде. Лучше узнай, есть ли у госпожи Пламптон лишняя клеенка. Нам придется вброд переходить Воннангатту.

— А что, там нет моста? — недоуменно обратился Чарльз к пустому месту, на котором только что сидел Дэйв.

Ежась под взглядами множества глаз, он пошел к дверям, надеясь, что ему удастся купить все необходимое у жены бармена.

Влетев в дом, Энн Пурвис скинула охапку дров и завопила:

— Джо! Просыпайся!

— Что такое? — раздался голос из середины огромной постели.

Энн шлепнула по бугру под одеялом, где, по ее мнению, находилась пятая точка подруги.

Джо сердито высунулась из-под одеяла.

— Я всю ночь работала. Не могла бы ты демонстрировать свое дурацкое деревенское чувство юмора где-нибудь еще?

— Слушай, это важно. Сегодня с караваном прибыл какой-то парень, говорит, брат Вика. Между прочим, сначала он об этом помалкивал, признался, лишь когда остальные принялись обсуждать визит мисс Фрины, самолет и все такое.

— Как он выглядит? — спросила Джозефина, собираясь с мыслями, отыскивая и натягивая юбку и сапоги.

Энн сморщила лоб.

— Джо, не понравился он мне. Пухлый слабак с вечной кривой ухмылкой. Совсем не похож на Вика. Если бы мне нравились мужчины, я бы выбрала Вика, он мне напоминает одного из тех викингов, о которых ты мне рассказывала. Вик любит буш. А этот парень вряд ли прежде бывал в таких местах, и ему тут явно не нравится.

— Ну и? Что дальше?

— Молодой Дэйв согласился доставить его в Родники Макалистер, — сообщила Энн.

— Не думаю, Энн, что он причинит Вику вред, — рассудила Джозефина. — По крайней мере в присутствии Дэйва. Должно быть, он хотел появиться неожиданно. Хотя жаль, что Дэйв согласился. Зачем?

— Госпожа Пламптон говорит, Дэйв его пожалел. Тот предложил ему много денег, лишь бы добраться к Вику.

— Неосмотрительно. Он ведь не привык к бушу, верно? Энн, дорогая, думаю, не стоит слишком беспокоиться, однако парой слов я бы с Дэйвом перекинулась. Ставь чайник. Когда они отправляются?

— Утром, — ответила Энн, с грохотом опуская чайник на старинную плиту. — Но мне все это не по душе, Джо, ох, не по душе.

— Мне тоже, — согласилась Джозефина. — Я приготовлю чай, а ты сходи за Дэйвом.

Фрина провела чудесный день: нежилась на солнышке и играла с Маком — швыряла ему палочки, которые тот приносил с достойной восхищения неутомимостью; потом занималась с Виком любовью в кенгуровой траве, а когда стало смеркаться, заплела роскошные волосы Вика в косу.

— Они лезут мне в лицо, и я чихаю, — пояснила она.

Вик сидел смирно и безропотно терпел, если расческа застревала в спутанных прядях. Когда волосы были убраны, резкие и выразительные черты его лица стали яснее. Фрина поцеловала треугольник светлой кожи на шее.

— Прелесть. Любая девица полжизни бы отдала за такие волосы. Знаешь, ты совсем не похож на своего брата.

— Мама говорила, что я напоминание о предках отца. Они перебрались сюда из Норвегии поколений шесть назад. Как насчет кроличьей похлебки на ужин?

Фрина решила не говорить, что это будет первый кролик со времен ее нищего детства. Она вспомнила, как поклялась больше никогда не есть крольчатину, но, сообщив самой себе, что большинство обещаний просто замки из песка, улыбнулась и ответила:

— Хорошо.

Основательно подготовившись, Чарльз и Дэйв отправились в дорогу. Погода благоприятствовала, путь был ясен — во всяком случае для Дэйва. У него в ушах все еще звучали наставления госпожи Джо и предупреждения, что она с ним, Дэйвом, сделает, если Вик попадет в беду. Впрочем, глядя, как его наниматель стонет и ерзает в превосходном седле, едва не выпадая оттуда, хотя в таком и младенец мог бы преспокойно спать между луками, Дэйв полагал, что вряд ли этот городской хлыщ может представлять опасность для Вика. Отшельник — хороший, крепкий парень, привычный к бушу и всем его особенностям. Странноват, конечно, — живет один-одинешенек в горах. Нет, этот горожанин не сможет навредить Вику. Да и выглядит он неважно. На земле он спать не привык; переходя Воннангатту, простудился. И все же продвинулись они изрядно. Погода стояла отличная, сухая и не слишком жаркая, и два дня спустя они уже карабкались на скалистую гряду, которая приведет к Поперечной Пиле, затем они обогнут Равнину Хауитт и двинутся вниз, к Родникам Макалистер. Дэйв тряхнул головой. Ладно, завтра, а то и сегодня, если погода продержится, он доставит этого трясущегося недотепу на место. Интересно, что с ним будет делать Вик?

— Уже недалеко, — подбодрил он. — Сейчас выйдем на открытое место, и ты сможешь увидеть все окрестности хребта Барри.

— Превосходно, — с легким сарказмом отозвался Чарльз.

— Да, вид прекрасный, — простодушно согласился Дэйв.

Чарльз выпрямился в седле и вздохнул.

Фрина отвела себе три дня, и третий уже клонился к закату. Виктор колол дрова. Она смотрела, как напрягается его спина, как играют мышцы, как одним точным ударом он раскалывает полено. Затем он перекидал дрова в поленницу. Фрина обняла его, с наслаждением втянув запах разгоряченного мужского тела.

— Завтра я уезжаю, — спокойно сообщила она. — Я обещала вернуться через неделю. Мне было так хорошо, что я забыла про время. Но мне пора, Вик.

— Ты не вернешься? — спросил он, обняв ее за плечи.

— Думаю, не стоит, верно?

— Наверное, нет. Но ты бы вернулась, если бы я не смог жить без тебя?

— Конечно.

— Я напишу, — пообещал он. — Поживем — увидим. Впереди еще одна ночь, Фрина. Этого достаточно. Ты не покормишь Мака? Там в сетке есть кролик. А я пока почищу Счастливчика. Он опять катался по мокрой траве. Я не хочу, чтобы его свалила колика.

Когда Фрина зашла в дом, Мак, чьи познания в английском не обошлись без слов «кормить» и «кролик», едва не сбил ее с ног.

Она понимала, что и сама хочет уехать — вернуться к ярким огням, к шуму, к людям, к телефонам и автомобилям. Безмолвие, исцелившее Вика, угнетало ее. Теперь она еще сильнее боялась ночной тьмы, чем в день приезда. Она ловила себя на том, что напевает вслух. Иногда, несмотря на тепло спящего рядом мужчины, она просыпалась в темноте с бешено колотящимся от ужаса сердцем. Вик был великолепен, однако и он, и его окружение относились к тем удовольствиям, которые следует употреблять умеренно, как абсент, рано или поздно сводящий с ума.

Она выдала Маку кролика, велела убираться вместе с ним за дверь и вытащила свои пожитки. Свой вклад в хозяйство Родников Макалистер она внесла. В саквояже не осталось ничего, кроме испачканной одежды и маленького пистолета. Фрина радовалась, что воспользоваться им не пришлось. Она положила в складки рубашки пучок бледных альпийских цветов и кусочек коры, источавшей странный пряный запах.

Вошел Вик и, поставив на огонь котелок, начал крошить в него лук. Фрина взяла небольшой ножик и села чистить картошку.

Кроличьей похлебкой она была сыта по горло.

— Вот и приехали, — удовлетворенно сообщил Дэйв. — Родники Макалистер. Хорошая вышла прогулка, без всяких змеюк-гадюк.

— Кого-кого? — слабым голосом спросил Чарльз.

Дэйв помог ему слезть с лошади и продолжал поддерживать спутника, пока того не начали слушаться ноги.

— Змеи, — пояснил Дэйв. — Пойду свистну Вику.

— Нет, я так давно его не видел, пусть это будет сюрприз. Пожалуйста, подождите здесь. Я недолго.

— Хорошо, — легко согласился Дэйв и отвернулся.

Чарльз что есть силы ударил его по голове камнем, который незаметно подобрал, когда Дэйв помогал ему спешиться. Парень рухнул на землю.

Чарльз подошел к хижине, копаясь в карманах своей непромокаемой куртки. Дверь была открыта. Из дома выскочил Мак и, скуля, помчался к лежащему Дэйву. Чарльз наконец вытащил то, что искал, и переступил порог.

Заслышав шаги, стоявший у очага Вик обернулся. Слова приветствия застыли у него на губах, когда он увидел появившееся в дверях пугало.

Чарльз не привык к подобным путешествиям. Он двигался, словно мумия, на негнущихся ногах, лицо его было исцарапано, а волосы растрепаны ветками, от которых он по своей неловкости не мог увернуться. На подбородке запеклась кровь из прокушенной губы. Но главное, что привлекло внимание Вика, был револьвер в руке.

— Чарльз, — спокойно сказал он. — Входи.

— Он уже вошел, — заметила Фрина, все еще сидевшая с картошкой на коленях. — Чарльз, ты совсем рехнулся?

— Ты здесь? — проворчал тот. — А, не имеет значения. Мне нужен Вик.

— Я так и поняла, но зачем тебе оружие? — поинтересовалась Фрина, неторопливо растягивая слова в самой раздражающей манере.

Чарльз даже не взглянул на нее.

— Я пришел тебя убить, — прохрипел Чарльз, задыхаясь от злости. — Ты всегда стоял на моем пути. Даже мертвый. В смысле, когда я думал, что ты умер, она использовала тебя, чтобы меня мучить. Нет! Не двигайся!

Выстрел пришелся вправо. Мягкие стены ослабили звук. Фрина понимала, что в таком состоянии Чарльз легко может убить Вика, но сначала он хочет завершить свою злорадную речь. Внезапно ее осенило — не иначе, сам ангел-хранитель ниспослал ей эту мысль. Она очень медленно, чтобы не привлекать внимание Чарльза, наклонилась так, что ее рука почти коснулась пола.

— Она твердила мне, что ты хорош, настоящий мужчина, не то что я. Она изводила меня, Вик, она убила во мне всякую возможность любить. Я больше не могу никого любить. Ни мужчину, ни женщину.

— Чарли, — начал Вик, протягивая руку.

— Нет, не называй меня так! — Он снова выстрелил. Лязгнув об чайник, пуля канула в темноту. — Она меня так звала! Она мне говорила, уверяла меня, что Вик умер! Так вот теперь это будет наверняка! И ей после этого придется меня полюбить!

— Вом, — тихонько позвала Фрина в надежде, что уже достаточно стемнело и зверь будет вести себя шустро.

Чарльз глянул на нее.

— Ты что там делаешь?

На мгновение сердце Фрины замерло — черное дуло револьвера целилось прямо ей в голову. Она положила картофелину на пол и выпрямилась.

— Ничего, Чарльз. Ну, давай, — подбодрила она.

Тот одарил ее злобным взглядом.

В эту секунду Вом вылетел из своего убежища. На его пути оказались чьи-то ноги, но сей факт нимало не смутил зверя, ведь там, за ними, лежала невероятно вкусная штуковина. Вомбаты не ведают преград. Одним махом Вом сбил Чарльза с ног, и тот повалился как подкошенный. Точнее говоря, Чарльз повалился прямо на зверька.

Фрина обеими коленками уперлась в грудь Чарльза и приставила нож к его горлу.

— Даже не думай шевельнуться, — посоветовала она.

Увидев приближающийся нож, Чарльз зажмурился. Вик вытащил оружие из ослабевшей руки брата. В таком виде их и застал Дэйв, очнувшийся после удара и напуганный выстрелами, несвойственными столь тихому месту.

— А-а, Дэйв, — с некоторым усилием произнесла Фрина. — Не мог бы ты мне подсобить? Не хотелось бы всадить ему в глотку нож, хотя я все больше склоняюсь к мысли, что это было бы неплохо. Спасибо. Вик, ты в порядке?

— Да, а ты?

— Да. Найди какую-нибудь веревку.

Вик и Дэйв скрутили Чарльза вожжами, стянув ему руки и ноги, и приподняли, чтобы высвободить застрявшего под ним Вома.

— Ой, бедняжка, его не зашибло? — воскликнула Фрина.

Вом поднял голову, определяя источник звука, поморгал и продолжил трапезу, так грубо прерванную совершенно некстати свалившимися на него людьми.

Фрина поднялась с пола и выложила перед ним целую миску картошки.

Глава шестнадцатая

По ночам над головою — звезд извечных светляки

Эндрю «Банджо» Патерсон

«Кленси с Бурного ручья»[55]

— Я совсем не так представлял себе нашу последнюю ночь, — шепнул Вик на ухо Фрине. — А тут, надо же: мы с тобой, Дэйв, Мак и связанный вожжами братец Чарльз на полу.

Фрина повернулась в его объятиях и положила голову ему на плечо.

— Ты еще забыл Вома под кроватью.

— Верно. А ведь он спас нам жизнь. Ты не растерялась, Фрина. А теперь, наверное, нам лучше поспать.

— О, я думаю, мы еще успеем, — Фрина закрыла ему рот поцелуем.

Дэйв спал как убитый, завернувшись в свой всепогодный плащ, вытянув ноги к очагу и подсунув под забинтованную голову томик Диккенса вместо подушки. Чарльзу не спалось: связанный и униженный, он сгорал от ярости.

С большой кровати до него доносились приглушенные звуки смыкавшихся тел, доводя его до исступления.

Потертый промасленный ремень ослаб, и Чарльз сильнее дернул узел. Рукам стало свободнее. Дождавшись, пока бодрствующие отвлекутся, он изловчился и, обдирая кожу, сумел высвободить верхние конечности. Затем быстро согнулся и распутал ноги.

После этого он некоторое время лежал неподвижно, лихорадочно соображая, что предпринять дальше. Куда Вик дел револьвер? Чарльз ясно видел: Вик прошел шагов десять по лужайке и вышвырнул его. Должно быть, он так и лежит там. Чарльзу нужно лишь выбраться наружу, и он снова обретет силу. И тогда они умрут: сначала Вик, потом этот простак Дэйв, потом собака, потом эта жуткая серая тварь, и последней — Фрина, которая испортила его триумф и хитростью свалила с ног.

Он осторожно поднялся на колени, ни единым стоном не выдав, как ноют затекшие мышцы, и стал пробираться к двери. Она оказалась не заперта. Она и не могла быть заперта. Открывалась дверь, как и любая другая в этом краю снегов, внутрь. Интересно, дверь скрипит?

Мало-помалу Чарльз подобрался к двери и потянул за ручку. Она не скрипнула. Затем переступил порог и оказался на воле.

Небесный свод, ясный и черный, был так ужасающе близок, что Чарльз непроизвольно пригнулся. Полная луна струила странный голубоватый свет, выбеляя серебром траву и превращая небольшие рытвины в черные ямы. Внезапно ему стало страшно: ночь шептала ему о смерти, о холоде бесконечного пространства, где электрическим светом сияли далекие звезды. Он съежился, но затем собрался с духом и припустил к тому месту, куда, как он видел, Вик бросил револьвер. С оружием он обретет прежнюю силу. С ним он станет всемогущим богом, повелевающим жизнью и смертью.

Дверь хижины с грохотом захлопнулась. Вик одним прыжком выскочил из постели; Фрина последовала за ним, белея наготой. Дэйв проснулся и вскочил. Они все кинулись к двери и увидели Чарльза, который бежал прямо к обрыву за лужайкой, к бездонной пропасти, где берет свое начало река.

— Чарльз, не смей! Там обрыв! — окликнул Вик громовым голосом, словно стараясь перекрыть грохот боя; а ведь он полагал, что больше никогда ему так кричать не придется.

Этот голос многих людей отправил на смерть, а теперь остановил брата на краю пропасти, — он замер как вкопанный. Чарльз увидел черную бездну, услышал гул реки, по-совиному вскрикнул и кинулся в сторону, но потерял равновесие, неловко повернулся и упал навзничь, ударившись головой о камень, — звук вышел хлюпающий, краткий и гулкий.

Фрина, Дэйв и Вик помчались по заиндевевшей траве к обрыву. Мужчины подхватили Чарльза, однако тело его безвольно повисло. Фрине уже доводилось видеть такие обмякшие тела. Видел их и Вик.

— Бесполезно, — спокойно сказал Вик. — Он мертв. Положи его, Дэйв.

Обнаженный Вик опустился на колени и заключил в объятия тело покойного брата. Из легких Чарли вырвался последний вздох.

— Бедный Чарли! Ты всегда пытался угодить ей и в конце концов умер в очередной попытке, — сказал Вик. И добавил: — Не каждый солдат способен на такое.

Опустив тело, он закрыл Чарльзу глаза, неподвижно и невидяще уставившиеся на луну. Дэйв стоял с открытым ртом, стараясь не глядеть на Фрину. Она казалась ему серебряной нимфой — как та девушка на лампе госпожи Энн — безупречно сложенная, без малейшего изъяна. Казалось, она совершенно не замечала своей наготы, и Дэйв прекратил попытки отводить глаза, поскольку ей было явно безразлично, смотрит он на нее или нет.

— Покойся с миром, — заключил, поднимаясь, Вик. — Дэйв, принеси мне брезент, он лежит вместе с упряжью, надо его завернуть. Фрина, ты, наверное, замерзла.

— Не больше, чем ты, — отрезала Фрина. — Я найду какую-нибудь веревку.

Она принесла из дома бухту новой пеньковой веревки; они приподняли тело и обмотали, чтобы удобнее было нести.

Фрина подбросила в огонь несколько чурок и завернулась в меховое покрывало. Эта смерть оказалась такой неожиданной, такой невероятной, что Фрина была в замешательстве. Она долго придумывала, что делать с Чарльзом, и вот он сам решил эту проблему. Она постановила: лучше уж иметь дело с пеньковой веревкой, когда тебя это уже не потревожит, чем провести несколько месяцев в ожидании суда, который приведет на виселицу за убийство брата, его друга, нескольких невинных животных и мисс Фрины Фишер.

Она отыскала бутылку бренди и села, пытаясь прийти в себя.

Вошли Дэйв и Вик. Даже в такой холод Вик не мерз. Он взял штаны, рубаху и оделся. Дэйв отобрал у Фрины бренди.

— Зачем? — недоуменно спросил он. — Почему он пытался это сделать? Хотел броситься со скалы?

— Нет, — ответил Вик. — Он плохо разглядел это место. Ты говорил ему, что любой шаг в горах может быть опасен?

— Нет, а зачем? Это же и так ясно.

— Не Чарльзу, — возразила Фрина, возвращая себе бренди. — Он никогда не обращал внимания на обстановку и не ориентировался на местности.

— Он видел, как я бросил туда револьвер, только он не знал, что там пропасть, — пояснил Вик. — Он сумел распутать ремни.

— Что ж у тебя они гнилые-то такие? Откуда ты их взял? — укорил его Дэйв.

— Что есть, то есть. Счастливчик тоже вечно их скидывает. Он хотел добраться до револьвера…

— …чтобы прикончить всех нас, — договорила за него Фрина. — Глупая затея, без Дэйва у него не было ни малейшего шанса найти обратную дорогу в Толботвилль, да и куда бы то ни было. Можно мне бутылочку, Дэйв?

— Да, он собирался всех нас убить, — согласился Вик. — Спаси Господь его душу.

Повисло тяжелое молчание.

— Это не испортит тебе жизнь? — спросила Фрина.

Вик отхлебнул еще бренди и покачал головой.

— Нет. Завтра мы все отправимся в Толботвилль. Я возьму лошадь и Чарльза. Это мой долг. Мы можем отослать его тело матери. Живым я бы не стал его отдавать, однако теперь он мертв, и она уже не сможет причинить ему вреда. Мы сообщим о случившемся в полицию Дарго и объясним, как было дело. С таким солидным свидетелем, как досточтимая мисс Фрина Фишер, у нас не будет проблем. И тогда здесь снова станет тихо. Смерть не опорочит эту землю, она слишком обширна. Фрина, когда вы оба уедете, у меня все будет в порядке.

— Точно! — согласился Дэйв. — Мне поехать с тобой?

— Нет, отправляйся с Фриной на самолете. Она же обещала тебя прокатить, верно?

— Ух ты! — обрадовался Дэйв. — Я все-таки туда попаду! А как ты, дружище, ведь три дня с трупом?

— Я целый год провел среди трупов, — улыбнулся Вик своей обворожительной улыбкой. — Они меня не тревожат. Я должен многое сказать Чарльзу, и сейчас у меня появилась такая возможность. Я отлично управлюсь.

— Все же, думаю, стоит сделать для тебя новую упряжь, — проворчал Дэйв, снова протянул ноги к огню и, казалось, мгновенно уснул.

— Пойдем, — позвала Фрина. — Я совсем замерзла.

Согревшись в объятиях Вика, она уснула.

«Бабочка Шелкопряд» Ригель по-прежнему стояла на привязи, когда на следующее утро Фрина и Дэйв добрались до высокогорья Хауитт. В руках у мисс Фишер был саквояж, его она и погрузила в самолет. Было ясно, солнечно и безветренно; Фрина надеялась, что такая погода еще продержится.

— Нам придется повернуть машину, — пояснила она, ухватившись за крыло и описав небольшой круг с помощью шасси самолета.

— Такая легкая! — восхитился Дэйв. — А мне что делать?

— Становись у пропеллера и будь готов повернуть его вниз. Руки сразу убирай и запрыгивай сюда, только постарайся не продырявить крыло сапогами. На счет три.

Фрина включила зажигание; к ее большому облегчению, мотор легко завелся. Она подождала, пока он наберет обороты, выключила его и досчитала до трех; Дэйв повернул винт в тот момент, когда она снова завела двигатель. Легко и умело Дэйв запрыгнул на место позади Фрины, при этом руки его ничуть не пострадали.

— Полетели! — крикнула Фрина, горячо надеясь, что так оно и будет.

Ригель запрыгала вперед, набрала скорость и, подскочив, оказалась над деревьями, кроны которых ее шасси задели при посадке.

Фрина поднялась выше, описала круг и увидела Родники Макалистер — небольшую зеленую заплатку на склоне горы. Вик махал им рукой. Она помахала в ответ, приветственно качнула сначала одним, затем вторым крылом и полетела на юг — над Снежными равнинами, а потом на восток — через гору Синтия, чтобы опуститься возле Кривой реки.

Фрина обернулась, чтобы взглянуть, как дела у Дэйва. Некоторые из ее пассажиров застывали от страха, большинство просто мерзли. Было и впрямь очень холодно, зато ясно. Восходящие потоки швырнули «Бабочку» в сторону, Дэйв вцепился в края своего сиденья, сияя от восторга. А из него мог бы выйти летчик, подумала Фрина.

Носок на шесте висел неподвижно — значит, ветра у земли не было. Фрина зашла на полосу со стороны забора и посадила «Бабочку» аккурат посреди громадной лужи, которая успела образоваться со времени ее предыдущего визита.

— Ух ты! — воскликнул Дэйв, выпрыгивая из самолета и помогая вылезти Фрине. — Это было… просто ух!

Ковылявшую через топкую жижу Фрину подхватили под руки Энн Пурвис и Джозефина Бине. Они ни о чем не спросили, однако смотрели очень пристально.

— Все хорошо, — заверила их Фрина. — У Вика все в полном порядке.

Они вытащили ее на дорогу, оставив Дэйва в восторженном забытьи созерцать самолет.

— А что с его братом? — спросила Энн. — Он уехал отсюда с Дэйвом четыре дня назад. Где он?

— Полагаю, в аду, — кротко ответила Фрина.

Джо Бине захлопнула рот, так и не задав следующий вопрос.

— Дэйв расскажет вам об этом, — сказала Фрина. — А мне надо заправиться и добраться домой, не то я скончаюсь от недостатка углекислого газа. Чарльз пришел, чтобы убить Вика, но не сумел; потом он упал и умер сам. Вик доставит его тело на лошади Дэйва.

— Несчастный случай? — брови Джозефины поползли вверх.

Фрина усмехнулась.

— Понимаю, понимаю. Но это действительно несчастный случай. Будь это убийство, неужели вы думаете, Вик отклонил бы мое предложение доставить тело самолетом и захотел бы трое суток путешествовать в компании покойника?

— Нет, — решила Джозефина. — Нет. Кроме того, я не могу представить, чтобы Вик кого-нибудь убил. Энн сказала, с его братом было что-то не так. Как вышло, что он пытался убить Вика? Я этому Дэйву уши оборву!

— Чарльз не казался ему таким уж опасным, — ответила Фрина. — В глазах Дэйва он выглядел полным недотепой. Как бы то ни было, всех нас спас вомбат. Это долгая история, и у меня нет времени на подробности. В этом прекрасном голубом небе не хватает самолета.

— А как там Вик? — спросила Энн.

Фрина пожала плечами.

— С ним все будет хорошо, как только я уеду, а Чарльз будет предан земле. Он сказал, что эти горы кровью не запятнаешь.

— Это верно. Но участок у Воннангатты мне никогда не нравился.

— Где?

— Вы над ней пролетали, должны были видеть. Знаете, семья, которая построила там хижину, вся вымерла, один за другим, а потом были убиты еще два человека, жившие там. Одного нашли в реке, другого — в горах. Так и не выяснилось, кто это сделал.

— И?

— Там меня одолевает неприятное ощущение. Воздух кажется тяжелым.

— По сравнению с воздухом в Позьере, — заметила Фрина, — тамошний воздух чист, как полярное сияние. Мне нужно идти. Было очень приятно с вами познакомиться. Если вдруг приедете в город, мой дом в вашем распоряжении.

— Вы еще вернетесь?

Фрина на мгновение задумалась.

— Не знаю, — призналась она. — Это зависит от одного отшельника.

— Дэйв! — крикнула она, выводя парня из транса. — Твой следующий летный урок называется «заправка самолета».

Дэйв усмехнулся и принялся перетаскивать к самолету канистры, сложенные под речным обрывом.

Джозефина, Энн и все население Толботвилля наблюдали, как взмывший в небо самолет описал круг, как Фрина помахала рукой и направилась на север, превращаясь в серебристую точку в бесконечном голубом небе.

— Надеюсь, она ничем не обидела Вика, — обеспокоенно проговорила Энн.

Бросив последний взгляд вслед самолету, Дэйв с сожалением отвернулся.

— Думаю, она сделала для него много хорошего, — доверительно сообщил он. — Пойдемте в пивнушку, дамы, и я все вам расскажу.

Глава семнадцатая

Коль не любишь виски, так пристрастись к вину,

Ну если уж не виски, так пристрастись к вину,

Мой мальчик бросил нас с вином, вина себе плесну.

У. С. Хэнди «Сент-Луис блюз»[56]

— Черт побери! — воскликнул Билл, когда Фрина посадила «Бабочку» в Мельбурне. — Таки сумела!

Да, она сумела. Обратный полет прошел без всяких осложнений, не считая резкого хвостового ветра, который все время порывался сбить ее с курса. Она благополучно приземлилась и была польщена изумленным и богохульским приветствием Билла.

Господин Батлер доставил Фрину домой в ее роскошном автомобиле и передал с рук на руки Дот, которая проводила хозяйку наверх. Скинув вонючий летный костюм и отсыревшие сапоги, Фрина улеглась в очень горячую ванну, чтобы смыть с себя въевшуюся грязь, сажу и моторное масло, размышляя, остался ли у нее хоть один приличный ноготь на руках.

Она вытянула ноги, чтобы Дот поскребла ей ступни. Как приятно, когда за тобой ухаживают!

— Мисс! — окликнула Дот.

Фрина села — очень вовремя, не то еще немного, и она утонула бы от удовольствия. Дот улыбнулась, однако вид у нее был немного встревоженный.

— Дот, дорогая, расскажи мне про бал!

— Мисс, это было чудесно! Я надела то платье, и Хью сказал, что я очень красивая, а я танцевала все-все танцы и совершенно стоптала туфли. Это было восхитительно! — Она мечтательно улыбнулась и добавила: — Я танцевала с начальником полиции.

— Правда?

— Он наступил мне на ногу.

— Что ж, если начальник полиции отдавит тебе ногу, это тоже своего рода знак уважения. А вот по мне прогулялся вомбат.

— Вы летали так далеко, мисс! Я очень переживала! Но в газетах ничего не сообщали, поэтому я знала, что вы живы-здоровы.

— Да. — Фрина прикрыла улыбку мочалкой.

— Вы нашли того парня, мисс? Который на фото?

— Да, на вершине горы. Очень милый человек, он бы тебе понравился.

— Наверняка, — согласилась Дот. — А что случилось с этим господином Фриманом? Он сюда приходил; его чуть удар не хватил, когда он узнал, что вы улетели. Господину Батлеру пришлось его выпроводить.

— Больше мы его не увидим, Дот.

Девушка сосредоточенно терла Фрине лодыжку, явно не решаясь задать следующий вопрос.

— Он что… умер?

— Да, причем совершенно случайно, что сильно облегчает жизнь всем нам. Дот, не смотри на меня так — говорю тебе, это был несчастный случай. Господь тому свидетель. — Дот отпустила ногу Фрины, перекрестилась и вздохнула. — Упокой Бог его душу, — хмуро сказала она. — Хотя не думаю, что это большая потеря. Правда, брат его мне понравился. Он собирается приехать сюда, в город?

— Нет, в город он не вернется никогда. Я могу иногда летать туда, навещать его. Мне он тоже понравился. Но оставаться там, в этой холодной тишине я не могу.

— У меня от одной мысли мороз по коже, — согласилась Дот, которая с глубоким недоверием относилась к природе более дикой, нежели ближайший городской парк. — Ну вот, мисс, с вашими ножками я сделала все, что могла. Здесь еще на подошвах смола или нечто подобное.

— Живица, наверное. Не беспокойся, потом ототрется. Ох, какая же я чистая, какое блаженство эта горячая вода! Великое изобретение. Неудивительно, что римляне правили миром. Помоги-ка мне выбраться из ванны. Иначе я пролежу тут, пока не растворюсь без остатка.

Фрина вытерлась громадным пушистым полотенцем и облачилась в шелковую ночную сорочку и бархатный халат с кроличьим воротником. Пока Дот расчесывала ей волосы, она сидела, поглаживая мех, глядела в зеркало на знакомое изображение и размышляла, почему в ее глазах не видно следов того, что ей довелось пережить в горах. Глаза смотрели на нее из зеркала — зеленые и непроницаемые, как обычно.

— Были какие-нибудь сообщения, пока я отсутствовала?

— Да, мисс. Подождите минутку, я их записала. Несколько джентльменов интересовались, когда вы вернетесь. Господин Линдсей[57] сообщил, что сдал экзамены, и интересовался, не хотите ли вы устроить афинские вечера. Понятия не имею, что он имел в виду, он всегда так мудрено выражается. — К иронии Дот была совершенно нечувствительна. — А еще господин Стоун, мисс, тот музыкант.

— Неужели?

— Он хотел, чтобы вы позвонили, когда вернетесь.

— Боже, я совсем забыла про это дело. Кто еще?

— Господин, который не пожелал назваться.

— Я знаю, кто это. Специалист по любви, который не осмеливается называть вещи своими именами. Пытается остаться неузнанным.

Это замечание, как и предполагала Фрина, Дот пропустила мимо ушей. Затем девушка что-то вспомнила и пошла в спальню.

— А вот это вам принесли. Тут есть этикетка.

На небольшой замусоленной коробке виднелась надпись: «Спасибо за все, Перси и Вайолет». Внутри лежал кусочек свадебного пирога.

— Значит, с этим все решилось. Надеюсь, они будут счастливы. А то вся эта история не слишком-то изобилует счастливыми развязками. Когда пойдем обедать, напомни, пожалуйста, попросить госпожу Батлер приготовить мне плотный завтрак. Придется идти к госпоже Фриман, сказать, что ее непутевый сын умер, а для этого нужно подкрепиться.

По окончании великолепно приготовленного и безупречно сервированного ужина в роскошной столовой без всяких отшельников и вомбатов Фрина отправилась на боковую, чтобы вновь полетать во сне.

Возле двери госпожи Фриман она помедлила. Подписанный и теперь уже датированный документ, в котором Виктор отказывался от наследства, лежал у нее в сумочке. Фрина выполнила обещание. Сделав глубокий вдох, она заставила себя протянуть руку к звонку.

Госпожа Фриман по-прежнему лежала на кушетке — под бдительным присмотром и в окружении носовых платков. Фрина шепотом велела прислуге остаться — в случае бурных излияний она за себя не поручилась бы. Когда госпожа Фриман узнает, что лишилась любимой игрушки, последует истерика, сравнимая по мощности с извержением вулкана, сметающего с лица земли все живое.

— Что скажете?

— Я нашла Виктора, — сообщила Фрина. — Он оказался жив и жив до сих пор. Он подписал бумагу, в которой окончательно и бесповоротно отказывается от какого-либо наследства отца.

Фрина передала документ госпоже Фриман, и та жадно впилась в него глазами.

— А где же Викки? Почему он не пришел ко мне? — простонала она. — Вы уверены, что эта бумага имеет законную силу?

— Он никогда не покинет горы, госпожа Фриман. И уверяю вас, что это совершенно правильный с юридической точки зрения документ, который он подписал добровольно, находясь в здравом уме и твердой памяти. Он очень счастлив там, в горах, — добавила Фрина.

Пора было переходить к рискованной части. Госпожа Фриман ее опередила.

— А где Чарльз? Что вы с ним сделали? Он помчался вслед за вами в эти ужасные горы, и уже неделю от него нет никаких вестей.

— Госпожа Фриман, боюсь, у меня для вас плохие новости, — начала мисс Фишер.

Пожилая женщина не дала ей продолжить.

— Викки жив, — прошептала она. — А Чарли умер.

Фрина кивнула; она обрадовалась, что ей не пришлось произносить это самой. Повисла пауза.

— Он приехал, чтобы найти Вика и убить его. У него не получилось. Потом он упал в темноте и разбил голову. Я это видела, видел и местный фермер. Вик отвезет его тело в Толботвилль. Думаю, в Дарго проведут расследование и установят, что это был несчастный случай. Вик его не убивал.

— Это я знаю, — рассеянно проговорила госпожа Фриман. — Вик никогда не был способен на убийство. Потому война и свела его с ума. У него было золотое сердце. Однако Чарли могли убить вы. Так и было?

— Нет.

— Значит, они оба покинули меня, — всхлипнула она. — Чарли и Викки. И Джимми. И осталась я одна-одинешенька.

— При этом вы достаточно богаты и возглавляете семейную компанию, — заметила Фрина.

Взгляд неожиданно сухих глаз пригвоздил ее к креслу.

— Всю жизнь они не давали мне ничего делать. — Госпожа Фриман говорила по-прежнему слабым надтреснутым голосом женщины преклонных лет. — Всю жизнь мне приходилось смотреть, как у них все валится из рук, хотя у Чарли таланта было больше, чем у его отца. Он унаследовал его от меня. Вы правы, мисс Фишер. Теперь семейное дело в моих руках. И управлять им я буду так, как я сочту нужным.

У Фрины зародилось столь чудовищное подозрение, что больше оставаться в одной комнате с этой женщиной она была не в силах. Ухватившись за ручку кресла, она рывком поднялась. Госпожа Фриман хихикнула, заметив, как побледнела Фрина.

— Вы думаете, что это я послала Чарльза убить Вика в надежде, что и с ним что-нибудь случится, — констатировала она.

— Так и было?

— Лучше вам, милочка, этого не знать, — хмыкнула она. — Лучше не знать.

Не говоря больше ни слова, Фрина выскочила из дома, добежала до стоящей у обочины машины и щедро выплеснула свой завтрак в водосточный желоб.

Потрясенная до глубины души, она проспала большую часть послеобеденного времени, а проснувшись, сумела осилить лишь вареное яйцо и ломтик поджаренного хлеба. Она решительно постаралась собраться, сказав себе, что людей, подобных госпоже Фриман, надо топить при рождении, и стала собираться в «Джаз-клуб». Дот подала ей белье и чулки, сегодня Фрина предпочла мягкий костюм от Шанель и маленькую, плотно сидящую шляпку с кокардой из красных перьев. Но, несмотря на наряд, настроение у нее было вовсе не праздничное.

Тинтаджел Стоун немного развеселил ее. Он приехал, одетый элегантно и респектабельно, а пристальный взгляд его синих глаз все еще бередил ей душу. Она рассказала ему о полете над горами; он улыбнулся и отделался вежливой фразой — тема была ему явно неинтересна.

К тому же он заодно с убийцей.

Дверь в «Джаз-клуб» распахнулась, и Фрину окатила волна привычной и любимой атмосферы, по которой она так соскучилась, — шум голосов, ароматы кофе и сигаретного дыма. Хандра ее мигом улетучилась, и она решительно вошла в зал.

Возле двери на кухню трое музыкантов вели спор о Предназначении Джаза. Ей показалось, что этот спор она уже слышала неделю назад. За одним из столиков впереди сидели «Джазисты».

Оркестр на сцене доиграл «Бэйзин-стрит блюз», Нерина спустилась с эстрады и ощупью добралась до них.

— Нерина, у меня хорошие новости, — сказала Фрина, ловя певицу за руку и помогая сесть.

Кожа на руках Нерины на ощупь казалась атласной.

Певица узнала Фрину и улыбнулась:

— Вы нашли моего лоботряса? — произнесла она со своим ярким акцентом.

Фрина протянула ей свидетельство о смерти; Нерина достала очки.

— Так он, оказывается, давно умер! — Она протянула бумагу Бену Роджерсу. — Ну-ну. А я-то думала, он в бегах.

— Нет, допился до смерти, — возразила Фрина. — Семь лет назад. И вы были свободны все это время.

— А я и не знала. Спасибо, мисс Фишер, теперь у меня отлегло от сердца. Отличная работа — и так быстро.

Она забрала свидетельство у Бена Роджерса и аккуратно убрала его в сумочку, затем посмотрела на Бена таким долгим и многообещающим взглядом, что Фрина отвернулась. У Бена даже дыхание перехватило.

— Есть еще кое-что, — сказала Айрис. — Мисс Фишер, нам надо поговорить.

— Сейчас? — удивилась Фрина, указывая на остальных джазистов.

Айрис кивнула.

— Что ж, если вы настаиваете. Вам уже известно — меня наняли, чтобы вытащить Чарльза Фримана из неприятностей, — начала она, обращаясь ко всем собравшимся и внимательно оглядывая каждого по очереди.

Айрис — спокойная и рассудительная. Взволнованный Джим Хайд. Кларенс Дэвис замер с кофейной чашкой в руке, на лице — отработанная, но очаровательная улыбка. Хью Андерсон задумчиво теребит прядь кудрявых волос. Тинтаджел — с пристальным взором синих глаз. Хмурый Бен Роджерс. Нерина улыбается, думая о том, как глупо было полагать, что кто-то может сбежать от ее страстных объятий.

— Упомянутый Чарльз имел основания желать смерти Бернарду Стивенсу, убитому в «Зеленой мельнице». Бернард шантажировал Чарльза. Но Чарльз его не убивал.

Молчание. Никто не проронил ни слова. Барабанщик Кларенс Дэвис принялся выстукивать по столу рэгтаймовый ритм, но Айрис накрыла его пальцы ладонью.

— Не надо, — шепнула она.

Хью Андерсон глазел на Фрину так, словно увидел инопланетянку.

— Это было делом непростым, — продолжала Фрина, начиная получать удовольствие от ситуации. — Такая головоломка мне еще не попадалась. Вопрос первый: как был убит тот человек? Рядом с ним не было никого, кто мог бы его заколоть. Но Чарльз этого не делал. Равно как и другие участники марафона — дама в пюсовом, и, разумеется, я. Вопрос «как?» был таким же сложным, как и другие — «кто?» и «почему?». Что-то в убитом было не так, что-то изменилось после падения Бернарда и еще до прибытия полицейских. Но что? Мне это не давало покоя, словно заноза. В конце концов я вспомнила. Из тела пропал нож, и нож этот был довольно странным. С необычной рукояткой — круглой, похожей на деревянную затычку. Удивительно, ведь лезвие было очень острым, а за такую ручку при ее длине сантиметра два с половиной очень неудобно держаться. Но нож был сделан не для того, чтобы нанести удар обычным способом. Его сделали, чтобы выстрелить.

Фрина внимательно оглядела слушателей. Хью Андерсон растерянно моргал. Джим Хайд затаил дыхание. Барабанщик снова принялся постукивать по столу. Айрис озадаченно хмурилась. Тинтаджел Стоун прятал глаза. Только Бен Роджерс и Нерина, не шевелясь, смотрели прямо на Фрину. Даже их неподвижность казалась выразительной.

— Так кто же убрал его? — спрашивала я себя. А затем обнаружила кровь на рукаве Тинтаджела. Он вытащил нож из трупа и спрятал его, а потом тайком вынес из «Зеленой мельницы», причем я думаю, вынес именно в той бутылке кьянти с плетеным чехлом, ведь только это вино он и пьет. Vin très ordinaire[58], а? Отличный способ спрятать окровавленный нож. Незаурядная сообразительность, учитывая обстоятельства. Следовательно, это сделал Тинтаджел? Я так не считала. Кроме того, я не сплю с убийцами без особой нужды, — бесхитростно добавила Фрина. — Бернард был заколот спереди и упал от толчка навзничь, насколько я помню, ногами к оркестру, раскинув руки в стороны. Так падают солдаты, раненные в сердце. Кто метнул в него нож? Я подумала о музыкантах, стоявших впереди. Кларнет отпадал, поскольку господин Андерсон играет, держа его раструбом вниз. Тромбон возможен, однако его звук сильно изменится, если встроить в него какое-то приспособление. Оно бы заглушало звук, а Джим Хайд играл громко и чисто. Нет, это был…

— Хватит! — воскликнула Нерина. — Это была я. Я его убила.

Все уставились на нее, разинув от изумления рты. Видя такое внимание, Нерина строптиво тряхнула головой, и в полутьме ее волосы вспыхнули медными искрами.

— Меня он тоже шантажировал.

— Как вы это сделали? — спросила Фрина.

Нерина схватилась за Бена Роджерса, словно желая удержать его на месте, и поспешно сказала:

— Я знала, что он будет здесь. Он мне сам сказал. Я переоделась официанткой. Оружие пронесла через кухню. Выждала, пока притушат свет, и встала у стены позади оркестра. Никто не знал, что я там. Пока все смотрели танцевальный марафон, я метнула нож и убила его.

— Прекрасно, — сказала Фрина, — но…

Она немного помолчала. Никто не проронил ни слова. Фрина поджала губы. Ее мнение о трубачах подтвердилось.

Бен Роджерс не шевелился, лишь косился в сторону, словно ища путь к отступлению.

— Нет, Нерина. Попытка неплохая, но это были не вы.

— Откуда вы знаете? — Голос Нерины звучал прерывисто. — Откуда вам об этом знать? Кто обратит внимание на официантку?

— Нерина, ты бы даже из пушки в амбар не попала, — терпеливо возразил Джим Хайд. — Я готов поверить, что тебе хотелось убить этого парня и даже что ты пыталась убить его, но то, что ты смогла прицелиться в такой темноте и попасть ему в сердце, — это слишком.

— Не в этом дело, — сказала Фрина. — Я видела девчушку в парке, та стреляла вообще с закрытыми глазами. Нет, ведь Тинтаджел забрал нож. А зачем ему так делать, если он не знал, что ты там? Нет, старина Тен видел убийство, он знал, кто это сделал, и покрывал его. Разумеется, нужно еще найти и сдать орудие убийства. Оно все еще у тебя, Тинтаджел?

— Да. У меня не было возможности избавиться от него: нагрянула полиция и все пошло кувырком, — проговорил Тинтаджел. — Оно все еще у меня, мисс Фишер.

— Продолжайте, — попросила Айрис Джордан, которую очень интересовала эта история. — Кто сделал это, почему и как?

— Окажите любезность, сходите к инструментам и принесите мне эхо-корнет, — обратилась Фрина к Хью.

Повиновавшись, он вернулся с футляром и открыл его.

— У этого инструмента, — продолжила Фрина, поворачивая корнет, — есть сурдина. Особая трубка, вот здесь, со своим собственным клапаном. Возможно, она специально изготовлена для этой цели. Не знаю, с какой именно силой может дунуть хороший трубач, но ее наверняка хватит, чтобы выбросить тонкое лезвие на довольно большое расстояние. Этой силы достаточно, чтобы убить наповал, если попасть в нужное место и если лезвие не застрянет в ребре. Для Бена Роджерса, мастера в обращении с металлом — он ведь сам делал ювелирные украшения, переделать стилет было не слишком трудно. Хоть он и не похож на любителя рукоделия, он мог совершенно легально приобрести толстую вышивальную иглу и приделать к ней деревянную рукоятку вроде бусины, чтобы по диаметру она подходила для этой узкой дырочки. А дальше дело за малым: поднять корнет, как он обычно и делает, почти до уровня глаз, нажать на клапан и переключиться на другой раструб. И на тридцать пятом такте «Лети, дрозд мой» убить наповал не того человека.

— Не того? — Хью Андерсон, который до этого безостановочно грыз ногти, удивленно оторвался от этого увлекательного занятия.

— Да. Убить он собирался…

— Этого поганца Чарльза! — рявкнул Бен Роджерс, вскакивая и опрокидывая стул.

— Этого, как вы говорите, поганца Чарльза. Послушав Нерину, вы решили, что он преследовал ее с э-э… сексуальными намерениями. Ваша безумная ревность возбуждала ее. В качестве светского развлечения такая игра наверняка доставляла массу удовольствия вам обоим, — холодно добавила Фрина. — И я не хотела бы отнимать у вас эту забаву. Сядьте, пожалуйста, господин Роджерс. Я не переношу истерик. Вы видите, к чему привело потакание вашему норову. Возможно, я бы поверила, что у вас была благородная цель, однако никчемный Бернард Стивенс оказался не такой уж большой потерей. Впрочем, вероятно, и его кто-то любил, возможно, его бедная партнерша, которая до сих пор в больнице, и даже если он никому не был дорог, все равно вы не имели никакого права его убивать. Он вас чем-то задел?

— Нет, я даже не знал его, — пробормотал Роджерс, поднимая стул и снова усаживаясь.

Нерина отодвинулась. Он положил ей руку на плечо, но она выскользнула — так кошка уворачивается от нежеланной ласки.

— А Чарльз? Почему вы решили наказать его таким образом?

— Из-за Нерины, — ответил Бен. — Сперва я думал, что он к ней клеится, а потом оказалось, он хочет отбить ее у меня, чтобы она пела с другим оркестром, а это еще хуже.

— И вы хотели тайком выпроводить его из страны, чтобы вина пала на него, а не на вас? Я не думаю, что бескорыстие входит в число ваших добродетелей.

— Верно, это был я. И что вы теперь сделаете? Вас что, копы за дверью поджидают?

Говорил Бен тихо, и это производило еще более грозное впечатление. «Джаз-клуб» по-прежнему гудел. Компания у двери все еще препиралась насчет природы джаза — у каждого музыканта было на этот счет персональное мнение, за которое он готов был биться до последнего. Фрина прикидывала, на кого из джазистов можно положиться, если Бен кинется на нее. Больше всего ее занимал обворожительный Тинтаджел Стоун.

— Что я сделаю? Да ничего. Кстати, вся информация уже находится в надежных руках, так что вам нет никакого резона вымещать свой гнев на мне. Меня всего лишь наняли, чтобы освободить Чарльза и найти его брата. Если чистосердечное признание вместе с эхо-корнетом и орудием убийства в разумные сроки поступит в полицию, я получу свой гонорар. А задумай вы расплавить инструмент, вышвырнуть нож в реку и все отрицать, мне придется предстать перед ведущим расследование офицером, чтобы реконструировать события и все-таки доказать свою правоту.

Бен Роджерс с рычанием кинулся на мисс Фишер. Тинтаджел, находившийся ближе всех, ухватил его за пиджак сзади. Маленький пистолет Фрины мгновенно оказался в ее руке. Но самое яростное сопротивление оказала Нерина, которая преградила Бену путь и отвесила такую пощечину, что голова трубача откинулась назад.

— Свинья! — заорала певица. — Ах ты скотина! Как ты смеешь! А ну сядь сию минуту и послушай, что мисс тебе скажет!

Побагровевший от ярости Бен Роджерс мотал головой, словно бык от неожиданного удара патронташем. Нерина обеими руками оттолкнула его.

— Нам с тобой кое-что уладить надо, — хрипло пригрозила она. — Ты позволил мне признаться. Ты бы меня и повесить позволил, поскольку история вышла хорошей и ее вполне могли счесть правдой, да только мисс Фишер разобралась, что к чему. Ты не джентльмен, Бен Роджерс, но сейчас это не важно. А теперь слушай! Прекрати орать и послушай! — Затем, сменив тон, она мягко спросила: — Милый, ты и впрямь сделал это ради меня? Ради своей малышки?

— Это я, — пробормотал Бен. — Все было так, как она сказала. Сделал ручку из бусины, чтобы она плотно входила. Прицелился и выстрелил. — Затем добавил вызывающе: — Я хотел глаз ему вышибить! Я ж тренировался, я в бубнового туза попадаю! Но он отодвинулся, и случайно подвернулся другой парень.

Фрина вспомнила, как беспорядочно Чарльз крутил ее по танцплощадке, и ей стало не по себе. Бен Роджерс мог подстрелить и ее. Она так живо себе это представила, что почти наяву увидела пятно крови размером с ладонь, расплывающееся по светлому платью. Тинтаджел Стоун перестал удерживать Бена — сейчас тот выглядел присмиревшим. Фрине припомнилось и то, что тогда Тинтаджел Стоун пришел ей на помощь.

— Что ты видел, Тинтаджел? — спросила она.

Он вздрогнул.

— Я услышал «пффт» из корнета, увидел что-то серебристое и как тот парень упал. Я знал, что это сделал Бен. Когда он подбежал взглянуть на тело, я вытащил нож и спрятал себе в рукав, а потом, как вы и сказали, в бутылку вина. Копы нас особо тщательно не обыскивали, поскольку знали: в момент преступления мы играли. Никто другой не заподозрил бы, что он застрелен, а не заколот. Однако форма ножа была слишком уникальна и грозила полным разоблачением, поэтому я его спрятал.

— Но почему?

— Что почему?

— Почему ты покрывал Бена?

— Он лучший трубач в Австралии, — пояснил Тинтаджел, словно его действия были сами собой разумеющимися, и «Джазисты» хором застонали.

— А что вы видели, господин Андерсон?

Хью перестал грызть большой палец и сказал:

— Ничего. Я и не смотрел. Но я не мог понять, почему Бен выглядел таким потрясенным, особенно когда он сказал, что не знает этого парня.

— Что ж, хорошо. — Фрина поднялась. — Признание достаточно полное и подробное, орудие убийства и корнет нужно доставить детективу-инспектору Робинсону скажем, дня через два. Ну, через три, не больше. О твоей роли, Тинтаджел, упоминать нет необходимости. Но позаботься постирать рукав. Вам понятно? — официальным тоном спросила мисс Фишер.

Тинтаджел задумчиво поглядел на Бена, Нерину и остальных.

— Мы согласны, — учтиво ответил он. — Позвольте проводить вас к машине.

Фрина пробралась через лабиринт столиков и, выйдя в бодрящую прохладу ночи, заметила рядом с собой Тинтаджела.

— Не знаю, что и сказать, — признался он.

Фрина приложила палец к его губам.

— Ничего не говори, — ответила она. — Три дня, не больше.

— Я еще увижу тебя?

— А ты хочешь? — донесся из темноты голос Фрины. — Из-за меня ты потерял лучшего трубача в Австралии.

— И все-таки? — настойчиво повторил Стоун и услышал, как она рассмеялась.

— Можешь позвонить, — ответила она и завела мотор, чье рычание влилось в никогда не затихающую ночь Фитцроя.

«Испано-Сюиза» умчалась, а Тинтаджел Стоун, развернувшись на каблуках, отправился назад в «Джаз-клуб».

Изнуренная тяжелым сном Фрина мрачно очнулась от телефонного звонка. Трубку снял господин Батлер; она слышала, как он, поднявшись по лестнице, перебросился с Дот парой фраз возле дверей спальни.

Войдя, служанка отдернула шторы.

— Звонит детектив-инспектор Робинсон, мисс, наверное, вам лучше с ним поговорить. Господин Батлер сказал, что голос у него раздраженный.

— Хорошо, — со вздохом согласилась Фрина. — Принеси мне кофе.

Накинув пунцовый халат, она слетела по лестнице и приняла трубку из рук господина Батлера.

— Мисс Фишер? — произнес сердитый голос.

— Да, Джек, это я.

— Мне только что доставили посылку.

— Правда? — Фрина чуть не спросила, рад ли он, однако решила, что не стоит.

— Да. Минуту назад. И вы к этому имеете отношение.

— Неужели?

Фрина взяла из рук Дот чашечку кофе и сделала глоток.

— Именно.

— Так что там в посылке?

— Штука, называемая эхо-корнетом и полное признание в убийстве Стивенса, написанное нетвердой рукой на обороте листка с нотами к песне «Лети, дрозд мой». Еще там есть странный маленький дротик, изготовленный под этот корнет. Это ваших рук дело?

— В некоторой степени. Как вы знаете, меня наняли, чтобы вытащить из-за решетки Чарльза Фримана, и я вам говорила, что обо всем расскажу. Я собиралась сделать это сегодня.

— Значит, вы знали, что это Бен Роджерс?

— Да.

— А вы знаете, что по вашей милости убийце удалось сбежать? — взревел полицейский. — Наверняка вы говорили с ними вчера, с этими «Джазистами»!

— И что? — Фрина допила кофе и уже начинала мерзнуть. — Что случилось с Роджерсом?

— Он исчез. Мог сесть на любое из полудюжины судов, что мотаются по всему свету. Вас надо привлечь за действия, препятствовавшие правосудию, вот что.

— Попробуйте, — ледяным голосом отозвалась Фрина.

На другом конце линии воцарилась тишина.

Фрина легко могла представить, что Джек Робинсон сейчас кипит от злости, и размышляла, что он намерен делать дальше. Ей было чертовски обидно. Она нашла убийцу, обеспечила ему признание, улики доставила прямо в руки, избавила от унижения из-за нераскрытого дела, ясно указала на нужного человека. Неужто надо винить ее за то, что Бена Роджерса не схватили и не сковали по рукам и ногам? Неужто полиция сама не могла с этим справиться? Кроме того, отчасти Фрина поступила так из-за Нерины. Девушка ей нравилась, хоть рядом с ней Фрина и чувствовала себя почти дурнушкой.

Возможно, Бен Роджерс взял Нерину с собой. А Чарльз Фриман погиб почти от того же, что замышлял сам. В целом же Фрине казалось, что вся эта история имела вполне счастливый конец, учитывая общее несовершенство мира.

— Ну, вообще-то… — произнес Джек Робинсон, выведя Фрину из задумчивости, — э-э… в общем, да. Наверное, нам следовало присмотреть за ним. Ориентировку на него разослали во все порты, так что мы его все равно возьмем.

Это и были те слова, которые Фрина могла расценить как благодарность или извинение, а потому она быстренько попрощалась и повесила трубку. Она решила еще поспать — возможно, это благотворно скажется на ее настроении.

Не успела она выйти из холла, как Джек Робинсон позвонил опять.

— Между прочим, — его голос звучал уже гораздо спокойнее, — этот главный в их оркестре чист. Роджерс признался, что идея целиком принадлежала ему. И похоже, убить он пытался не Бернарда Стивенса, а Чарльза Фримана. Кстати, что с ним, он вернулся к мамочке?

— Нет, он умер. Несчастный случай в горах. Он разыскивал брата.

— Брата? И нашел?

— Нет, — сказала Фрина тоном, не допускающим дальнейшего обсуждения. — Никто уже не найдет его.

Она поднялась наверх и легла спать.

Вечером она снова нарядилась для визита в «Джаз-клуб». Ей требовалась музыка, чтобы избавиться от привкуса убийства и затерянных в горах мужчин.

Тинтаджел был очень доволен; Фрина решила, что побег Роджерса принес ему большое облегчение.

А Бен сбежал, это ясно. Он же готовил побег для Чарльза и просто воспользовался этим сам. Фрине было интересно, сердится ли на нее Тинтаджел.

— Тен, ты на меня не злишься из-за того, что лишился лучшего трубача в Австралии?

— Нет, Фрина. Тут уж ничего нельзя поделать.

— А чем ты так доволен? — спросила она и увидела, как его губы изогнулись в загадочной улыбке.

— Увидишь, — пообещал Стоун.

Обычная компания сидела на привычном месте; была здесь и еще одна знакомая фигура. Нерина подняла подслеповатые глаза, когда Тинтаджел услужливо усадил Фрину рядом с ней.

Очевидно, Нерина долго плакала. Бен Роджерс скрылся, бросив ее. Фрина кипела возмущением. Подлец, думала она, хладнокровный мерзавец, бросил девушку и дал деру, а ведь я могла передать его в руки закона! Нужно было сдать его на виселицу.

— Нерина, мне так жаль… — начала Фрина.

Певица ответила слабой, неуверенной улыбкой.

— Вы здесь ни при чем, милая, — сказала она своим чарующим голосом. — Этот мерзавец смылся, думаю, он уже в Новом Орлеане. Не принимайте близко к сердцу, дорогая.

— Мисс Фишер, это Тим Стамп, наш новый корнетист.

Юноша с короткими рыжими кудряшками был молод и свеж и смущался каждый раз, когда кто-то из музыкантов обращался к нему.

— Вы уже нашли нового трубача?

— Да. Потерять Бена было жалко, однако с ним чертовски трудно было играть. Вечно лез в самый центр, оттеснял назад бедного Джима, да и на язык был несдержан.

— А еще он убийца, — напомнила Фрина.

— Ну да, и это тоже, — рассеянно согласился Тинтаджел. — Тим, это мисс Фишер, которая косвенно повинна в том, что нам потребовался новый трубач. Не желаешь ли продемонстрировать ей свое мастерство?

Тим Стамп взял Фрину за руку и, похоже, не знал, что с ней делать дальше. Фрина решила отнять ее сама. Юноша извлек трубу из-под груды вещей и почтительно тронул Нерину за плечо. Затем, взяв ее под руку, провел на эстраду.

Зал затих. Тим Стамп вскинул трубу и заиграл «Унылый блюз»[59]. Играл он не так дерзко и властно, как Бен Роджерс, гораздо мягче и нежнее, и находил точный момент для каждого звука. Нерина поморгала покрасневшими глазами и прижала руки к груди.

— И потому мой блюз уныл, — запела она с таким напором, что Фрину прижало к спинке стула.

Труба Тима плела свое нежное кружево, не навязываясь и не мешая голосу.

Тинтаджел схватил Фрину за руку.

— Она удивительная, правда? — выдохнул он.

Со сцены лился поток скорби. Все разговоры смолкли. Невозможно было заказывать кофе или жаловаться на обслуживание, когда Нерина, разрывая собственное сердце, рассыпала его клочки, словно конфетти.

— Любила я лишь трех мужчин, кто в жизни моей был, — пела она, и околдованная публика не смела даже шевельнуться. — Отца, и брата, и того… — Она помедлила, пока труба вывязывала рисунок вокруг следующей ноты. Заключительная строка прозвучала с библейской силой: — …кто сердце мне разбил!

— И долго она может петь с такой страстью? — шепнула Фрина. — Она же надорвется!

— Нет-нет, слушай!

Тинтаджел не в силах был оторваться.

Нерина дошла до последнего куплета.

— Я шла, рыдая и дрожа, я шла совсем без сил, — причитала она. — И даже мой унылый блюз… — Вздох, всхлип трубы. — …меня не веселил, — закончила она.

Зал разразился аплодисментами.

— Может, я и лишился лучшего трубача в Австралии, — с гордостью заметил Тинтаджел, — зато у меня теперь лучшая блюзовая певица в мире.

— Она великолепна, — согласилась Фрина, когда Нерина запела «Блюз пустой постели».

Тинтаджел зачарованно слушал. Фрина коснулась его руки, смутно встревоженная мыслью, что он все-таки был соучастником преступления.

— Жаль, что так вышло с Беном, — тихонько проговорила она, пока Нерина в сопровождении трубы выводила полную муки и отчаяния мелодию.

— Да, не следовало позволять ему делать это в «Зеленой мельнице», — рассеянно пробормотал Стоун и внезапно очнулся от чар блюза.

Его взгляд, напоминавший пламя паяльной лампы, натолкнулся на зеленый взор Фрины.

— Ты знал о его намерениях, — сказала она.

— Да, — просто ответил Тинтаджел, накрыл руку Фрины своей и сжал — почти до боли.

— Так я и думала.

— И что ты собираешься делать? — осведомился он.

Фрина задумалась.

— Слушать музыку, — ответила она.

Нерина закончила петь и спустилась в зал. Взяв у Тинтаджела чашку с кофе, она залпом осушила ее.

— Думаю, этим я все же обязана Бену, — заметила она без тени улыбки.

— Чем? — спросила Фрина; рука ее все еще была в плену у Тинтаджела.

Фрина была потрясена признанием музыканта и обеспокоена отчаянием Нерины.

— Он научил меня петь блюз, — пояснила Нерина. — Тим, солнышко, принеси мне кофе. Да, — добавила она, поглаживая сплетенные пальцы Тена и Фрины, — он научил меня петь блюз по-настоящему.

Замершая на мгновение Фрина наконец облегченно выдохнула и рассмеялась.

Примечания

1

Американский джазовый композитор 1910–50-х гг., ставший популярным благодаря песне «Хорошего мужчину найти нелегко» (A Good Man Is Hard to Find). (Здесь и далее — прим. ред.).

2

Хендерсон, Рей (1896–1970) — американский композитор, автор нескольких мюзиклов.

3

Перевод В. Бабенко.

4

Имеется в виду модель «Остин 7». Эти маленькие и недорогие британские машинки были очень популярны в 1920–30-е гг. в Англии, США и других англоязычных странах.

5

Фрина и Тинтаджел несколько неточно цитируют трагедию Вильяма Шекспира «Макбет».

6

Падеревский, Игнаций Ян (1860–1941) — польский пианист, композитор и дипломат.

7

Перевод В. Бабенко.

8

Американский саксофонист и пианист; в 1920-е годы он гастролировал по Австралии со своими джаз-бэндами.

9

Смесь простого пива с имбирным или лимонадом.

10

Коуард (или Кауард), Ноэл Пирс (1899–1973) — английский драматург, актер, композитор и режиссер.

11

В Австралии октябрь — весенний месяц.

12

Имеется в виду универсальные магазины «Майер», ныне — крупнейшая австралийская сеть. Первый магазин братья Майеры открыли в 1900 г.

13

Знаменитая блюзовая композиция. В 1928 г. ее исполнил Луи Армстронг.

14

Галлипольская (Дарданелльская) операция была проведена вооруженными силами Англии и Франции во время Первой мировой войны (19.02.1915 — 9.01.1916) и закончилась неудачей. В боях погибло около 45 тыс. англичан и французов.

15

Грейнджер, Перси Олдридж (1882–1961) — австралийский композитор и пианист.

16

Gism (или gizmo) (англ.) — штуковина, штучка-дрючка.

17

Пески (the Sands) — именно ими славится курортный городок Блэкпул, расположенный в Англии, на западном побережье Ирландского моря.

18

Смит, Бесси (1892–1937) — одна из самых популярных исполнительниц блюза в США.

19

Строки из блюза Бесси Смит «Прошу, дай мне забыть его любовь». Приводятся в переводе В. Бабенко.

20

Бетти Буп — персонаж короткометражных мультфильмов 1920–30-х гг.; кокетливая дамочка с огромными удивленными глазами. Первый персонаж, запрещенный американской киноцензурой.

21

Об этом эпизоде жизни Фрины читайте в первом романе серии, «Снежный блюз».

22

Историю Питера Смита можно узнать, прочитав предыдущий роман серии, «Смерть в доке Виктория».

23

АНЗАК (ANZAC — Australian and New Zealand Army Corps) — Австралийский и новозеландский армейский корпус. Впервые это название использовали во время операции на Галлиполи.

24

Картина английского художника Эдвина Ландсира (1802–1873), написанная в 1851 г.; изображает оленя. Была очень популярна в викторианскую эпоху (1837–1901).

25

Австралийская патриотическая песня времен Первой мировой войны, воспевающая храбрость австралийских солдат.

26

Искаженные арабские фразы: «Дай денег!» и «Еда готова!»

27

Речь идет о Джоне Симпсоне Керпатрике (1892–1915), легендарном санитаре АНЗАК, прославившемся во время операции на Галлиполи. Раздобыв осла, он в течение трех недель перевозил британских раненых с передовой на берег для эвакуации, а затем был убит.

28

Солдаты прозвали Керпатрика Мерфом (прозвище типичного ирландца) из-за того, что спутали его североанглийское произношение с ирландским.

29

Имеется в виду часть сражения у реки Соммы в июле 1916 г.

30

Русская шарлотка (Charlotte Russe) — бисквитный торт или пирожные (типа эклеров) с заварным кремом.

31

Хэнди, Уильям Кристофер (1873–1958) — американский композитор, автор многочисленных блюзов, корнетист и трубач.

32

Перевод В. Бабенко.

33

Перевод Е. В. Витковского.

34

Имеется в виду семейство легких самолетов «Moth» (в пер. с англ. — «бабочка»), которые произвели революцию в авиастроении Великобритании 1920–30-х гг.; выпускались компанией «Де Хэвилленд» («De Havilland»).

35

Имя Банжи созвучно английскому сленговому слову «bungee» — такое прозвище британцы дали первым каучуковым ластикам.

36

Имеется в виду модель «De Havilland D. H. 60G» или «Gypsy Moth» (в пер. с англ. — «шелкопряд»).

37

Ригель — яркая околоэкваториальная звезда, бета созвездия Орион.

38

О знакомстве Фрины с Биллом Макнотоном читайте в романе «Лететь выше всех».

39

Имеется в виду модель «De Havilland D. H.85» или «Leopard Moth» (в пер. с англ. — «древесница въедливая»).

40

Гилберт, Уильям (1836–1911), английский либреттист, и Салливен, Артур (1842–1900), композитор, совместно создали четырнадцать комических опер.

41

Перевод В. Бабенко.

42

КЛК (RFC — Royal Flying Corps) — Королевский летный корпус.

43

Перевод В. Бабенко.

44

Согласно «Божественной комедии» Данте река Ахерон опоясывает первый круг ада.

45

Перевод В. Бабенко.

46

Имеется в виду одноименная поэма австралийского поэта и журналиста Эндрю «Банджо» Патерсона (1864–1941), по которой в 1920 г. был снят немой фильм. Позднее она была неоднократно экранизирована. Поскольку Патерсон всю жизнь прожил в буше, его произведения описывали именно эти места.

47

Считается, что Человек со Снежной Реки — реальный персонаж. В Коррионге, где жил Джек Райли, существует музей Человека со Снежной Реки. Там же он якобы встречался с Эндрю «Банджо» Патерсоном.

48

Имеется в виду персонаж баллады английского поэта-романтика Сэмюэля Кольриджа (1772–1834) «Песнь старого моряка».

49

Строка из стихотворения П. Б. Шелли «Опошлено слово одно…». Перевод Б. Пастернака.

50

Имеется в виду распространенный в этих местах эвкалипт пепельный с волокнистой красно-коричневой корой.

51

Фрина вспомнила популярную в Австралии фольклорную песню «Старая хижина», где в шутливой манере повествуется о тяготах жизни в буше.

52

Хауитт, Альфред Уильям (1830–1908) — английский этнограф-австраловед, колониальный чиновник в Австралии; автор ряда работ об австралийских племенах.

53

Бакен, Джон (иногда ошибочно: Бучан) (1875–1940) — шотландский дипломат, адвокат, журналист, историк и писатель. Самый известный его роман — шпионский детектив «Тридцать девять ступеней» (1915) — был экранизирован Альфредом Хичкоком.

54

Перевод В. Бабенко.

55

Перевод А. Сендыка.

56

Перевод В. Бабенко.

57

Историю знакомства Фрины и Линдсея вы можете узнать из романа «Убийство в балларатском поезде».

58

Совершенно обычное вино (фр.).

59

Имеется в виду знаменитый «Downhearted Blues», написанный певицей и композитором Альбертой Хант (1895–1984) в 1922 г. Приводится в переводе В. Бабенко.

Content

Керри Гринвуд

Убийство в «Зеленой мельнице»

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Примечания