Ососкова Валентина Алексеевна

Семнадцать мгновений летнего дня

Валентина Ососкова

Семнадцать мгновений летнего дня

Средь оплывших свечей и вечерних молитв,

Средь военных трофеев и мирных костров

Жили книжные дети, не знавшие битв,

Изнывая от мелких своих катастроф…

Владимир Высоцкий

Одно лицо, одна одежда, голос –

И двое! Как в волшебных зеркалах!

Шекспир, «Двенадцатая ночь»

Пролог

Хотя мой рассказ пойдёт не совсем обо мне, я не могу начать его иначе, кроме как с самого что ни на есть чистосердечного признания в любви.

Я люблю этот город – с его порога. Глухие заводские заборы за пышными кустами. Звёздное небо. Запах пельменей и звуки «Авторадио» из ближайшего распахнутого окна. Люблю больше Москвы – хотя и в столице есть свои прелести, но зато здесь тихо, зелено и при этом вовсе не так уж и скучно, как может показаться на первый взгляд.

В вечер моего прибытия на автобусной остановке, гордо именуемом автовокзалом, было не людно – последним рейсом возвращались человек десять из Москвы после рабочего дня да парочка сонных студентов, вырвавшихся с сессии, а кому их встречать хлебом-солью? Спрыгнув на асфальт, я поправил на плече ремень спортивной сумки, огляделся и, присев на край бетонной клумбы, расшнуровался; разувшись же, я с удовольствием пошевелил пальцами ног, связал кеды шнурками и повесил их себе на шею, чтобы не занимать руки.

В любимый город стоит входить, чувствуя босыми ногами тёплую шероховатость нагретого за день асфальта и ловя щекой летний ночной ветерок. А напороться пяткой на осколок – не велика беда.

– Эгей, Холин! Добро пожаловать обратно! – меня догнали и с размаху хлопнули по плечу. – Недолго же ты выдержал в вашей Московии.

– Привет, Сань, – я обернулся и крепко прихватил ладонь друга. – Не виноват я, сам знаешь.

– Гляжу, «московские периоды» всё короче? – ухмыльнулся Саня, и в свете уличного фонаря я невольно отметил, что один из верхних резцов у него ещё сильнее сколот, чем я помнил, волосы опять укоротились до «полубокса», а чёлка – ещё отросла, натуральный чуб.

– В этот раз документы из московской школы уже забрал, – невесело усмехнулся я, хлопая по спортивной сумке, куда влезали все мои вещи в любой поездке, мол, все документы тут, с собой. – Как буду здесь готовиться к поступлению два класса – не представляю…

– А вот я отлично представляю: твоя бабуля на тебя насядет – и ты всю свою литературу наизусть вызубришь! За два года-то!

– Разве только… – с деланной неохотой признал я правоту друга. – Слушай, а ты какими путями здесь, Шумахер?

– Батю встречаю на колёсах, – друг кивнул в сторону своей белой нивы, у которой стоял её формальный хозяин, Санин отец. Ну да, я мог бы догадаться, вместе же с ним ехали от МКАДа. – Подкинуть тебя?

Немного подумав, я отклонил гостеприимное предложение. Неспешная прогулка до дома занимала минут тридцать – как говорится, то, что доктор прописал для соскучившегося по городу «блудного сына». Саня распрощался, ещё раз сверкнул щербатой улыбкой, и вскоре его нива с диким рёвом умчалась прочь. А я остался у автобусной остановки, нелепо улыбаясь вслед.

Может, подумалось тогда мне, и пусть родители дальше строят личную жизнь – то ли каждый свою, то ли в который раз одну общую. А я… своим домом я считаю просторную «двушку» на первом этаже, с выходящими в тихий зелёный двор окнами. Там, во дворе, вечно полощется на ветру бельё, скрипят единственные ржавые качели, а в квартире пахнет то пирогами бабули, то наваристым супом деда, и повсюду разбросаны тетрадки и листочки со школьными сочинениями…

Это был мой дом, место, где я жил – по-настоящему жил, а не существовал – гораздо дольше, больше и… чаще, чем в Москве, с самого своего, пожалуй, рождения.

Я люблю этот город.

За спиной басовито гавкнула собака, потом, с трудноуловимыми трусливыми нотками, зарычала, кто-то на кого-то «наезжал», жалобно и нецензурно через слово, а я усмехнулся и зашагал быстрее. Даже такие разборки не могут испортить мне радостного «возвращенческого» настроения.

Там, позади, что-то с дребезжащим стуком упало на асфальт, со звуком холостого выстрела хлопнуло окно, но я не придал этому значение. Наверное, зря, но откуда мне было знать?

Отойдя уже метров на сто от того места, я остановился, хлопнув себя по лбу. Дурак-дурень ты, Михаил Холин. Являться домой без гостинцев – совсем негоже, надо же было головой хоть чуть-чуть подумать… Делать тут было нечего, пришлось мне возвращаться к автобусной остановке, неподалёку от которой призывно светился витриной круглосуточный магазин, один из немногих на районе. Разумеется, торт там ночью не раздобыть, но и дураку понятно, что к чаю лучше банка моих любимых консервированных персиков, чем вовсе ничего.

Торопясь, я впотьмах налетел ногой на что-то, глухо звякнувшее, откатываясь прочь, и зашипел сквозь зубы, так как поцарапал большой палец. Но разыскивать таинственную железяку я не стал, легкомысленно выбрасывая до поры до времени этот досадный эпизод из головы.

И вновь – зря.

Но всё было впереди.

Глава 1. Зеркальные близнецы

Мгновение первое

Та история, о которой я хотел бы рассказать, началась на следующий день после моего приезда, в булочной. Самой обычной, притулившейся на углу безымянного переулка и Советской улицы булочной, где хлеб первые десять минут пахнет так притягательно, что невозможно дойти до дома, не отгрызя горбушку.

Лизу я там заметил с порога и сразу понял – Москва. И дело было не в одежде, скорее уж в том, как Лиза смотрела по сторонам, как нервно сжимала кошелёк, как обращалась к продавщице, неловко отвлекая ту от ежедневных кроссвордов. Другой ритм, другие манеры, другие отношения – одним словом, столица.

Моей особой гордостью всегда было то, что городу я – свой. Не приезжий, а вовсе наоборот, загостившийся где-то и наконец вернувшийся «блудный сын».

В этот момент Лиза обернулась, почувствовав взгляд. Она смотрелась моей ровесницей или чуть младше, короткая косичка, едва достающая кисточкой до середины лопаток – того цвета, который бабушка зовёт «рыжий в золото», моего цвета! – дополнялась внимательными серыми глазами, прямым строгим носом и настороженной, чуть мальчуковой улыбкой. Пожалуй, только жители крупных городов могут так улыбаться – обозначая вежливо-напряжённую улыбку лишь самым краешком губ.

Я прошёл мимо девочки, звонко ссыпал горсть мелочи в тарелку у кассы и педантично уточнил у продавщицы:

– Хлеб-то свежий?

Вопрос был ритуальным, почти шпионская кодовая фраза, как в фильме про Штирлица. Продавщица подняла на меня голову и улыбнулась, узнавая.

– Утром завезли, – столь же ритуально отозвалась она. – Вернулся, значит? Что там тебе… Батон и половинку бородинского, как дед берёт?

– В точку, – подтвердил я сразу всё, краем глаза следя за девочкой. Та пересчитывала сдачу, одновременно с этим пытаясь не выронить из рук кругляш «столичного», батон и три плюшки в пакете. Потом она шмыгнула носом, оглушительно чихнула, и из её рук просыпались сначала плюшки, потом кошелёк, а потом и батон коварно выскользнула из-под локтя.

Я отточенным движением закинул свой хлеб в капюшон жилетки и, наклонившись, помог девочке подобрать её покупки, не имея и в мыслях ничего романтичного, так, голое радушие «хозяина», какое испытывает любой «патриотичный» житель по отношению к приезжим.

– Спасибо, – наградила девочка меня всё той же своей московской улыбкой. Голос у оказался хриплым, простуженным.

– П-жалста, – весело ухмыльнулся я по-местному, от уха до уха. – Ты бы пакет попросила, выронишь ещё.

– Спасибо, – повторила она, на сей раз строгим тоном, который, вероятно, должен был отпугнуть меня от его обладательницы; однако, подумав, она и впрямь обратилась с просьбой к продавщице.

Тут-то я и мог бы уйти со спокойной душой, и нескоро, наверное, вновь услышал бы о Лизе, но меня остановило неясное ощущение, что что-то тут не так. Словно смутное чувство узнавания – самого себя, как это бывает при взгляде на свою старую фотографию.

Или пыльное, вытащенное из чулана зеркало.

В детстве я часто любил замереть, вглядываясь в своё отражение, и попытаться разыскать тонкую грань, отделяющую тебя от зазеркалья, а мой близнец столь же пытливо в то время выглядывал оттуда.

… Придержав девочке дверь, я сдался себе и полюбопытствовал, как зовут и давно ли из Москвы. «Лиза», – представилась она, подстрекаемая любопытством, откуда я узнал про переезд. Я с глубокомысленным видом изрёк: «Интуиция», – и беседа завязалась.

На улице стоял обычный июньский день – крикливо-кипящий жизнью вдалеке, чирикающий на все птичьи голоса над головой, только-только начинающий пахнуть свежей клубникой. Улица Советская спускалась где-то впереди к реке, и оттуда налетал прохладный ветер, полный запаха мокрого песка и, немного, бензина – от лодок и стоящих на берегу «дачных» машин.

Мы с Лизой болтали, словно были старыми приятелями или даже родственниками – этакими троюродными братом и сестрой, полдетства копающимися в одной песочнице.

Остановившись у парикмахерской, Лиза поправила на голове ободок, придерживающий отрастающую чёлку, и вдруг сказала:

– Слушай, а ты похож на меня.

Я внимательно вгляделся в наши отражения в витрине и подмигнул Лизиному:

– Не-а. Сначала косичку отрежь, а потом уже говори.

Но стоит сказать, что я при этом немного покривил душой, ведь пару лет назад я сам носил хвостик и прекрасно видел теперь, что Лиза права. Похож… Да это не то слово! Не будь я так твёрдо убеждён, что у родителей никаких родственников нет, мысль о всяких дядях-тётях неминуемо забралась бы в мою голову. Или хотя бы об «ошибках молодости».

Вы когда-нибудь представляли самого себя «противоположного пола»? Себя, мальчика – девочкой с косичкой, придерживающим чёлку ободком, в белой футболке с котятами из «Котов-Аристократов»?.. Девочкам, кстати, в этом деле проще, штаны надел и вперёд, но, наверное, и они могут представить что-то такое «противоположное». И понять, что за странное чувство я испытывал, разглядывая наши отражения.

Лиза рассеянно дёрнула себя за конец косички, опять чихнула и вдруг решительно выдохнула:

– А спорим – и отрежу?

Я усомнился, что она осмелится. Лиза настаивала, задиристо хмуря брови, прям как это делал я. В ответ я только хмыкнул. Лиза вспыхнула и своим смешным простуженным голосом заявила, что сделает это вот прямо сейчас. Всему миру назло.

– На что спорим? – скептично вздохнул я, всё ещё не до конца ей веря.

– На… – Лиза задумалась и довольно заключила: – На желание!

Выбора она мне не оставила. Мы ударили по рукам, и Лиза, вручив мне пакет с хлебом, высморкалась и решительно шагнула в парикмахерскую.

«Как постричь? Да вот чтобы в точности как у него, видите!.. Да, под мальчишку. Совсем под ма-а-апчхи-мальчишку!» – донеслось вскоре до меня.

Ждать мне пришлось недолго – я только успел пролистать с телефона ленту московских друзей в ЖЖ, оставить короткое «Скучаю» под записью моей на тот момент девушки и оглядеться по сторонам. После чего меня робко подёргали за рукав, и я обернулся.

– О.

Немного подумав, я ещё похлопал глазами и глубокомысленно повторил:

– О-о…

– И как? – Лиза развернула меня лицом к витрине, и я почувствовал, что медленно схожу с ума. Из витринного зазеркалья на меня смотрел я сам, только вот в двух экземплярах. Второй экземпляр казался чуть помладше, у́же в плечах и самую капельку ниже, ну и фигура у него была немного… девичья.

А так – вылитый я.

«Младший» шмыгнул носом, подмигнул мне нахально и спросил:

– Ну что?

– Проспорил, – смирился я, поворачиваясь к Лизе и внимательно рассматривая своё второе отражение «вживую». С новой причёской и впрямь было непросто на первый взгляд узнать в ней девочку, а ведь подумаешь, какой мелочью казалась косичка. Подумав, я уточнил: – А папа-мама тебя не убьют? За мальчуковость?

Такие проблемы взаимоотношений дочерей с родителями мне были неплохо известны по московским друзьям-подругам, но Лиза усмехнулась и аккуратно зачесала вихры ободком, сразу приобретая положенный девчачий вид:

– А что такого? Я давно грозилась!

– Могёшь, – оценил я, и мы, крайне довольные друг другом, звонко хлопнули ладонями, «давая пять», и пошли дальше по улице. Наша мифическая родственная связь сократилась примерно до «кузенов», солнце заливало улицу, и было нам обоим хорошо и просто вот так идти по городу. Лиза рассказывала о своей жизни, о «побеге из мегаполиса» начитавшихся умных книжек родителей, оставшихся в Москве друзьях, о том, как простыла при переезде – продуло из приоткрытого окна в машине. А ещё о надежде, что рано или поздно мама одумается и отговорит папу оседать здесь на ближайшие пару лет… Между делом выяснилось, что Лиза учится на класс младше меня, перешла в девятый, но реальная разница в возрасте была ровно полгода. Я родился в феврале, она – в августе, вплоть до того же числа и времени суток.

Ноги нас занесли к переулку, сворачивающему к Вокзальной площади, как гордо именовался заасфальтированный пятачок у одноэтажного здания вокзала, к которому прибывали ходящая раз в три часа электричка с одной стороны здания, а с другой – междугородние и местные автобусы. Пройдя шагов двадцать, я почувствовал, как заныл заклеенный пластырем с утра большой палец на ноге, и принялся оглядываться по сторонам.

– Что ищешь? – поинтересовалась Лиза.

– Ногу вчера где-то здесь порезал о железяку. Хочу понять, откуда она тут взялась…

Остановившись примерно в том месте, где я вчера задел ногой таинственный предмет, – напротив третьего от края дома окна – мы с Лизой начали внимательно обшаривать обочину и ближайшие кусты, сами ещё не зная в тот момент, что же найдём и как это скажется на всём нашем беспечном летнем отдыхе.

– Глянь! Что это? – удивлённо окликнула меня Лиза, и мы, столкнувшись головами, наклонились над весьма странной и неожиданной для придорожных кустов вещью.

Лизиной находкой оказался нож, крупный, даже на вид грозный, но неудобный – со слишком массивной рукоятью из зелёного рифлёного пластика. Потёртый, с выщербинкой у гарды и загадочным отверстием посередине рукояти с одной стороны.

– Ни-че-го себе-е… – протянула Лиза растерянно. – Что же это такое?

– Нож, – я поднял находку и повертел в руках. – М-м, острый! – и засунул палец в рот. Надо мной висел какой-то злой рок – вновь я порезал большой палец на правой, только на сей раз – руке.

– Ничего себе, – повторила Лиза, восторженно шмыгая носом. – Это же наверняка холодное оружие! Откуда он здесь?

Я вспомнил вчерашний вечер, глухое звяканье упавшего за моей спиной предмета и предположил:

– Обронили?

– Наверное… Интересно, чьё это? – Лиза забрала у меня нож и принялась вертеть в руках. – Ой, глянь, а в рукоятке дырка-то – вдоль!

Рукоять ножа и впрямь оказалась целиком полой. Я поковырялся там пальцем, посмотрел, но так ничего и не понял.

– Странно, как будто там устройство какое-то было… Надо будет в интернете глянуть.

Лиза быстро глянула на меня, и я еле сдержал улыбку: неужели она думала, что здесь живут дикари, которые даже не знают, что забитого вчера мамонта можно приготовить по рецепту, взятому из интернета? Окончательно поражая Лизино воображение, я аккуратно положил нож на дорогу и сфотографировал его на телефон.

– Гугл-картинки нам в помощь! По силуэту авось и узнает.

– Ловко, – оценила Лиза и, по всей видимости, перетекла мыслью от компьютера к дому: – Ой, мне же пора! Я возьму его с собой? – и, не дожидаясь моих возражений, добавил главный аргумент: – Ты ведь мне желание проспорил!

Скрепя сердце, я согласился. На самом деле, конечно, я сам хотел ещё поразглядывать нашу находку, но проспоренное желание обратно не повернёшь, делать нечего.

– Ты «ВКонтакте» есть? – развила Лиза бурную деятельность.

– Михаил Холин, – тут же отозвался я. – На фотографии я сам с бабушкиной сайгой. Ну, ружьё такое, знаешь?

– С ба-абушкиной?! – изумилась Лиза и хихикнула. Я тоже рассмеялся: бабуля у меня, несмотря на пироги и шитьё кукол, была совсем не классическая, а очень даже боевая. Кукол своих она, впрочем, тоже обряжала в костюмчики цвета хаки и лихие банданы. Иногда, раздухарившись, она ещё припахивала меня за изготовление куклам автоматов – из листа тонкой фанеры и спичек. Ученики в школе, где бабуля преподавала русский язык и литературу, её и её кукол обожали и побаивались.

А супы дома варил дед.

– В общем, найдёшь, не промахнёшься, – заключил я, возвращаясь из мыслей к делам насущным. – Добавляйся, пиши, посмотри, может, что ещё обнаружишь. А я пока по фотографии гляну.

– Давай! – Лиза улыбнулась, в который уже раз чихнула – дуплетом, два раза подряд – и отчаянно зашмыгала носом. – Слушай, а как отсюда на Советскую вернуться?

– Вон туда, а на перекрёстке направо, – я махнул рукой в сторону, откуда мы пришли. – А я переулками срежу, мне так удобней.

Не было никакой заминки из тех, что случаются при прощании малознакомых людей. Нет, мы с Лизой помахали друг другу и разбежались каждый в свою сторону с уверенностью, что ещё не раз друг друга увидим. Хотя бы до тех пор, пока не разберёмся с нашей находкой.

Впрочем, в этом мы были совершенно правы. Наша история только начиналась.

Глава 2. Востоковедение

Вечером того же дня я валялся на скрипучем диване с ноутом и шерстил интернет в поисках более подробной информации, посвящённой НР и НРС – «ноже разведчика» и «ноже разведчика стреляющем». Именно так двояко расшифровал мою фотографию поисковик.

Лиза была верна своему слову и добавилась ко мне в друзья, как дошла до дома, но потом пропала из сети без следа. На её странице «ВКонтакте» интересного оказалось немного: десяток фотографий на фоне цветов, пальм и вечерних мостов через Москву-реку, популярные цитаты, репосты, «кроссы» из её инстаграма – цветочки, заброшенные старые машины, которые можно найти в каждом уважающем себя московском дворе, да винтажные портреты, сфотографированные на какой-то выставке – стишки-пирожки и статус «Не теряйте меня!» – самая обычная страничка, одним словом.

В ожидании, пока Лиза появится в сети, я прочитал всё, что нашёл, про НР, НРС, а так же НР-2, НРС-2, и всю возможную сопутствующую информацию, вплоть до объявлений о покупке муляжа НРС-2. Единственное, чего нельзя было вывести из прочитанного – так это что же мы всё-таки нашли, стрелял ли раньше этот нож или полость в рукояти предназначалась для «набора выживания» и вообще как он попал в придорожны кусты… или хотя бы в квартиру, чьё окно выходило на эти самые кусты. Размышляя над этими вопросами, я в который раз разглядывал фотографию, кляня свой не слишком «многомегапиксельный» телефон за качество снимка, мысленно обещал себе набраться решимости и сменить смартфон на модель «помоложе», регулярно проверял, не появилась ли Лиза в сети, и грыз сухарики, обнаруженные в кармане так и неразобранной московской сумки.

Время шло. Дед на кухне гремел сковородкой, жаря картошку, бабушка сидела с ним и смотрела телевизор, критикуя действия политиков и сдержанно хваля министра обороны. «Брешет, ей-Богу, брешет, соловьём заливается, но мысли-то здравые…»

Когда я уже потерял всякую надежду, Лиза вдруг написала и дальше принялась засыпать короткими сообщениями:

«Привет! С мамой ходили покупать шторы, извини».

«Как поиски?»

«Нашёл что-то?»

«Глянь, что я нашла!» – и прислала фотографию клинка крупным планом. От гарды вдоль заточки шла надпись: «АИБ ОТ АГК Герат|У83», а дальше какая-то непонятная арабская вязь.

«Что думаешь?»

Я честно ответил, что не знаю, пообещал ещё подумать и пошёл на кухню – дед звал ужинать. Разговор с Лизой пришлось отложить до позднего вечера.

Наша беседа продолжилась, когда я уже уютно устроился под пледом и готовился отходить ко сну. Лизу история с ножом зацепила невероятно, и она всё закидывала меня всевозможными теориями о том, откуда нож взялся на обочине дороги, кто его хозяин и что может значить гравировка. Я коротко сообщил, что нож – НР/НРС, военный, холодное оружие. Герат, как нашла Лиза, располагался в Афганистане, но что означают «АИБ ОТ АГК» и «УВЗ» (или «У 83», или «483», или «98 з», или…) – мы не знали.

Исчерпав все идеи, Лиза перешла в разговоры «о жизни», начала рассказывать что-то про московских друзей, мечту поступать на исторический в МГУ и семейные неурядицы. Я отвечал односложно, чаще – смайликами, а о себе писал мало и неохотно. Что я?

«А у тебя есть девушка?» – вдруг спросила меня Лиза.

«Есть», – не стал отпираться я. Согласился, что красивая, умная и любит тот же сорт мороженного, что и я – фисташковое. Зовут Дарьей, можно Дасей, но никак не Дашей, и живёт она в Москве.

От этой слишком личной темы Лиза легко соскочила обратно на нашу находку и после некоторых раздумий спросила, а есть ли у меня кто-нибудь, кто сможет прочитать арабскую надпись, и тут я, подумав несколько секунд, вспомнил вдруг об Арабе.

Стоит сказать, что Араб в нашем городе был личностью своего рода легендарной. Поговаривали, что он завязан с бандитами, со спецслужбами, с инопланетянами и сектантами, что у него папа то ли профессор, то ли дипломат, то ли художник, то ли у него отца вовсе нет, а может, не было вовсе, современные достижения биологии и не такое позволяют, или, столь же вероятно, Араб – внебрачный сын какого-то нефтяного шейха, а то и вполне себе «вбрачный», но скрывается в нашем городке от международной мафии… Слухов, самых различных, диких и правдивых, ходила масса. Достоверно было известно только то, что у Араба была здесь своя молодёжная «тусовка», с которой они катались на роликах по одному из парков, и мастерская, где он набивал тату, чинил ролики и рисовал потрясающе стильные портреты одним росчерком кисти туши. Ещё Араб регулярно мотался в Москву, никогда не объясняя, зачем, а на татуировках, роликах и картинах вместе взятых зарабатывал денег не больше, чем тратил на оборудование для своего тату-салона, тушь с рисовой бумагой да «роллерские примочки» для себя и своих друзей. Но на бедность при этом не жаловался никогда и вообще, по ощущениям, денег не считал.

О родителях своих Араб не говорил, вероятно, из сострадания к тем, кто распускал о нём дикие слухи, дабы ничего случайно не опровергнуть, а если и упоминал вскользь – то выдавал настолько противоречивые пассажи, что сомнений не оставалось: всё, что он рассказывает, он сочинил только что.

А ещё он знал кучу всяких экзотических по меркам простых обывателей языков, типа японского, тайского или монгольского. Ну и не зря же его звали Арабом – арабский он, разумеется, знал тоже.

Было ему где-то меньше тридцати, но точно больше восемнадцати. Не такой уж и высокий, но точно выше среднего. Для русского – смугл и черняв, но точно не «татарин». Вполне открытый, но точно не ближе, чем в рамках мастер-клиент – попытки завязать дружбу им попросту игнорировались.

Выбирал он себе друзей по каким-то одному ему известным принципам. Звал кататься на роликах, охотно откликался на любые просьбы – хоть у родителей отпросить, хоть денег одолжить, хоть помочь склеить воздушного змея – и был рад видеть в любое время дня и ночи. Если когда-то родители и переживали за своих чад и потенциальную «дурную компанию» (а то и что похуже!), то к настоящему моменту давно смирились с наличием Араба и даже здоровались с ним на улице.

Не всякий роллер мог войти в его компанию, а кто-то «на колёса» и вовсе впервые под руководством Араба вставал.

… Одним из таких «избранных» был и я. Не то чтобы мы с Арабом подружились после того, как он мне починил ролики – вовсе нет, я с некоторых пор не катался, но Араб про меня всё равно не забывал, мечтая, наверное, однажды заново «расшевелить».

Если кто и мог помочь в расшифровке надписи – то только он.

Отвечая Лизе короткое: «Да, есть один знакомый», – я вдруг спохватился, что по понедельникам Араб имел обыкновение всегда куда-то уезжать на весь день, на завтра я договорился со своей девушкой погулять по Москве, а сегодня как назло заканчивалась суббота…

Встреча с Арабом откладывалась по меньшей мере на двое суток, что никак не могло обрадовать Лизу. Пришлось сказать ей об этом сразу, пока она не начала планировать.

Лиза молчала долго, только то и дело мелькала пиктограмма карандаша в поле сообщений, сигнализируя, что мне порываются что-то написать, но каждый раз останавливаются. Наконец, она коротко спросила, нету ли других вариантов, но, увы, у меня оных не было. Снова возникла пауза.

За распахнутым окном вдруг зашелестел по кустам дождь, повеяло ночной летней сыростью. Природа принимала душ, словно напевая при этом незатейливую песенку, которую дождевые капли отстукивали по карнизу. Переменчивый ветер то взмахивал тюлем, так что до меня долетали брызги дождя, то стихал, то принимался мерно колыхать занавеску, будто я перенёсся в подводное царство.

Скрипнула дверь, и ко мне вошла бабушка, ворча, что нечего полуночничать и глаза ломать с ноутбуком, а то до полудня меня потом не добудишься. Гордо и несгибаемо прошествовав мимо меня, бабуля сердито захлопнула окно, оставив для «свежего кислорода» одну форточку, погрозила мне пальцем и – осталась стоять, ожидая, пока несносный внук, то есть я, не выключит свой слишком маленький для здорового зрения компьютер. Местная-то «машина» красовалась подаренным моими родителями ультрасовременным четырнадцатидюймовым монитором, за временной ненадобностью прикрытым кружевной салфеткой – включался компьютер, только когда дед садился писать очередную статью, а в последнее время он это делал редко, под настроение.

С показным вздохом я послушно захлопнул крышку ноута и отложил его на тумбочку в изголовье дивана. Спорить с бабулей на ночь глядя было бесполезно – она слишком хорошо меня знала и слишком ответственно относилась к миссии по моему воспитанию, с которой, по её мнению, родители мои категорически не справлялись, да и не могли справиться по определению.

Удовлетворённая моей покладистостью бабушка пожелала мне спокойной ночи и удалилась, а я, выждав пару минут, как ни в чём не бывало вернулся к переписке.

«Ну раз уж мы с тобой так похожи, – написала тем временем мне Лиза, – может, я схожу к твоему Арабу за тебя? Завтра?»

Это предложение выглядело таким бредовым, что я растерялся и просто не нашёл никаких на это возражений. А Араб не захотел бы разговаривать даже с кровной моей сестрой, будь она у меня, девочек он просто не считал достойными внимания. По слухам, он был неравнодушен к какой-то женщине много старше него, но кто она, где она и правда ли всё это, разумеется, никто сказать не мог. На то это был и Араб – и слухи.

Пока я подыскивал аргументы, как-то незаметно для меня возникла договорённость, что мы встретимся завтра в десять утра у булочной и я всё Лизе объясню. И переубедить Лизу не было уже никакой возможности – моя новоявленная «кузина» оказалась егозой с самым острым шилом, какое только может быть. Впору было жалеть о содеянном, но меня начало клонить в сон, и саможаление растворилось в сумраке комнаты.

Спал я ночью беспокойно, переживая за себя, Лизу, свою девушку, Араба и неведомого нам хозяина ножа, а вскочил в семь и увязался за дедом бегать по двору. Наматывая седьмой круг по протоптанной дорожке, то и дело задевая ветки кустов, окатывающие меня прохладным дождевым душем, я успокоился и вспомнил, что впереди меня ожидает пять часов неспешных прогулок от Крымского моста до Красной площади в компании с лучшей девушкой во вселенной. От этих мыслей мир приобрёл такие радужные тона, что я оставил деда висеть на турнике, пачкая руки в крошащейся краске, а сам отправился завтракать, так как аппетит разыгрался вдруг зверский.

Мгновение второе

Когда же часы у меня на запястье показывали без минуты десять, и я подходил к булочной, Лиза меня уже поджидала, нетерпеливо грызя бублик. Подойдя, я оглядел её с ног до головы, отметил удивительное преображение девчачьей фигуры в мальчишескую – и как только сумела-то?! – и выдал печальное:

– М-да.

– Что? – тут же насторожилась Лиза, тоже рассматривая своё отражение в витрине. За ночь она ещё больше осипла. – Что-то не так?

Я вздохнул и принялся объяснять, что, хотя бежевая рубашка в розовую клетку очень мила, я никогда бы такую не надел, и ровно та же ситуация с джинсами-клёш, да и с белой бейсболкой, честно говоря, тоже. Безусловно, попытки Лизы найти в своём гардеробе что-нибудь мальчуковое были мне понятны, но поскольку речь шла о том, чтобы Лизе сыграть именно меня, а не абстрактного «Васю Пупкина», её вариант никуда не годился.

«Зачем ты в это ввязываешься, Холин?!» – вопрошал рассудок, но мы с Лизкой его не слушали.

Нам пришлось отправляться ко мне домой и долго рыться в гардеробе. Проблемы была в том, что если разница в росте была не столь принципиальной, то ширина плеч уже по меньшей мере сказывалась. По счастью, мои старые вещи остались в целости и сохранности в пыльном чемодане на шкафу, и вот они-то и пошли в ход.

Рассматривая самого себя, лохматого, в моей старой любимой чёрной футболке с «весёлым Роджером», неимоверно модных когда-то брюках-шортах цвета хаки и чёрных кедах, в которых я щеголял лет в тринадцать и не успел сносить до дыр просто потому, что в тот год у меня внезапно выросла нога, – я не знал, плакать мне или смеяться. Это и вправду был я, только капельку помладше. Казалось, стоит вытащить столь же пыльный, как этот волшебный чемодан с одеждой, фотоальбом с книжной полки, полистать слегка – и я найду там точно такую же фотографию.

Впрочем, если отсчитывать от нынешнего момента, мы с Арабом не виделись уже около полугода, да и предыдущий наш разговор был совсем мимолётен – я заскочил к бабулей с дедом в гости всего на двое суток… Так что могло и сойти.

– Ну как? – нетерпеливо спросил «я-младший», аккуратно сгребая ногой в кучу ту одежду, которая по некоторым причинам не подошла.

– Неплохо, – оценил я. – Впору мне в психушку ложиться. Раздвоение личности – налицо… Утешает только, что не в голове. Хотя галлюцинации – они такие, коварные.

– Так у меня получится?

Я спохватился:

– Голос! Голос у меня всё-таки ниже. Не забывай.

Лиза сначала попыталась басить, потом чихнула, вытащила из кармана брюк огромный, с её точки зрения, мужской носовой платок, высморкалась, после чего расхохоталась и долго не могла успокоиться. Впрочем, от простуды тут как раз и вышел толк, ведь когда у человека насквозь больной, осипший голос, никто не будет удивляться, что он звучит «как-то не так»!

Следующей проблемой стала походка, но как только Лиза сообразила при ходьбе чуть пружинить и «переваливаться, как беременная гусыня», из неё вышел отличный пацан, с двух шагов не отличить. Все эти тонкости и особенности ей давались удивительно легко.

Ох, зря я так оптимистично думал, конечно. Но Лизиного авантюризма на тот момента хватало на нас обоих, причём с избытком, так что останавливаться на достигнутом, переодеться обратно и спокойно разойтись нам и в голову не приходило.

– Так. Араба я последний раз видел той зимой, на каникулах. Знаем друг друга года три уже, познакомились, когда он мне ролики чинил. Если скажет что-то о прошлом – пожимай плечами, у меня память на события так себе, и это все знают, – наставлял я. – Вообще, говори поменьше, авось сойдёт… А, да! Если спросит что-то о родителях – хмурься и отводи взгляд. Тема неприятная.

– А что с ними?

– В процессе развода. Уже лет пять, – отрезал я, отводя взгляд. Поймал себя на этом и невольно улыбнулся: – В общем, примерно как я сейчас сделал. И следи, – поспешно сменил я тему, – в каком роде о себе говоришь. «Я пошёл», «я подумал»… И звать тебя не Лизой.

– А Мишей?

– Редко. Чаще всего Холин. Иногда Михаил, Миха… Хотя кто там тебе может встретиться, разве что Саня-Шумахер – мой друг. А больше никто из моих знакомых, наверное, у Араба никогда и не бывал. Будем надеяться, что и Шумахер в этот раз не нагрянет в самый ненужный момент…

– А Шумахер этот… кто?

– Вместе в детстве за одной партой сидели, – отмахнулся я. – Чёрный чуб да передний зуб сколот… ну это ладно. Да, и ещё, если Араб будет спрашивать, скажи, что вернулся я, то есть ты, вчера ночью… Так, что там ещё может быть, – я потеребил мочку уха, и Лиза, внимательно глядя на меня, повторила мой жест. Это было правильно. – А, вот, вспомнил. Ты пиво – пьёшь?

Лиза замотала головой.

– Молодец какая… Значит, если тебе не повезёт, придётся терпеть. Но запомни, что светлое я не люблю, – тут я почему-то смутился и честно признался: – Ну, точнее, тёмное не люблю чуть меньше, – после чего снова задумался, оглядывая своё «отражение».

Вышло у нас с Лизой общими стараниями так похоже, что голова шла кругом. Я уже исщипал весь локоть, прогоняя дурацкое ощущение, что всё это всего лишь странный затянувшийся сон. Для сна всё было слишком детально, подробно, слишком много ощущений… И локоть, покрасневший от моего усердия, болел. И большой палец на ноге тоже.

Мне в голову пришла очередная мысль, и я её поторопился озвучить, пока не забыл:

– Брюки в шорты не отстёгивай. Впрочем, там и так молния заедает…

– А почему не отстёгивать?

Вместо ответа я закатал левую штанину и продемонстрировал старый шрам от колена до середины голени.

– На роликах на горке очень неудачно упал три года назад, всё себе там стесал. Араб мне как раз после этого их чинил. И ролики я с тех пор… недолюбливаю. Запомнила?

Лиза медленно и серьёзно кивнула. Сглотнула нервно, и тут я спохватился:

– Шея! Кадыка же у тебя нет, – я критически пощупал свой. – Лучше перестраховаться…

Лиза выудила из кучи вещей чёрно-зелёную арафатку, повязала на ковбойский манер, и проблема оказалась решена. Мы посмотрели друг на друга и тяжело вздохнули. У меня оставалось пятнадцать минут до выхода, иначе я бы опоздал на электричку, а автобус днём не ходил вовсе, только ранним утром два рейса да один ночной, тот самый, которым я из Москвы позавчера вернулся… Так что или мне скоро выходить, или я попаду к Дасе только через четыре часа.

Лиза нервно подёргала за кончик арафатки, я оглядел свою копию последним критическим взором, но тот на удивление ни обо что не зацепился.

– Ну, как-то так, – неохотно подвёл итог я. – Звони если что, телефон я тебе дал. Удачи!

Лиза торопливо закивала, убрала в карман брюк бумажку с аккуратно перерисованной с клинка арабской надписью и почти бегом выскочила из комнаты. Доказывая, что дурацкая затея имеет право на жизнь, ни о чём не подозревающий дед окликнул Лизу, выглядывая в коридор:

– Михаил! Мусор выкини!

Я замер у себя в комнате, затаив дыхание, а Лиза, судя по звукам, забрала у деда пакет с мусором, пробормотала, что скоро вернётся, и убежала. Что скоро вернётся, подумал я, это она хорошо придумала. Иначе как бы я объяснял своё появление?

Тихонько затолкав всю одежду, вместе с Лизиной, в чемодан, я аккуратно убрал его на шкаф, а после этого на цыпочках прокрался в коридор и громко хлопнул входной дверью.

– Уже вернулся? – вновь выглянул с кухни дед. – Шустрый ты сегодня! А, да, ты же торопишься к… Даше, правильно? Эх, лирика, школьные годы…

Пока дед, вдруг нахмурившись, пытался сообразить, что же не то в моём внешнем виде, я торопливо вернулся в комнату, схватил полупустой велосипедный рюкзак и уже окончательно отбыл на вокзал, пообещав вернуться никак не позже, чем на последнем автобусе. А лучше – на последней электричке.

На душе у меня было при этом неспокойно.

Глава 3. «Эх, лирика, школьные годы!»

День я провёл замечательно. Любые мысли о Лизе выскользнули из моей головы ещё на подъезде к Москве, ведь если она не пишет и не звонит, рассудил я, значит, всё в порядке. Оно и к лучшему, так как мне в тот момент было совершенно не до неё.

Лучшие мостовые, мосты и набережные столицы, череда «Шоколадниц», «Старбаксов» и просто маленький кофейных забегаловок, скверы, переулки, широкие проспекты – всё было в тот день к моим услугам. И, разумеется, к услугам скромной девушки по прозвищу Дася, с которой больше всего на свете мне тогда нравилось молча бродить по городу. В большинстве случаев нам с ней почти не о чем было разговаривать, но это-то было как раз и неважно. Таким образом, я мог смело утверждать, что день удался, и когда вдоль улиц начали загораться первые робкие фонари, я уже подумывал о том, чтобы ни на какую электричку не торопиться, а нанести визит вежливости родителям, переночевать у них и возвращаться домой «рано утром, где-то после полудня».

Но увы, столь лиричным моим планам в тот день сбыться было не суждено. История найденного нами с Лизой ножа властно вмешивалась в мою жизнь, переворачивая всё с ног на голову с ловкостью фокусника или Архимеда, нашедшего-таки в Лизе ту самую точку опоры.

Звонок от Шумахера застал меня на Воробьёвых горах. Я стоял на метромосту, Дася рядом крошила вниз, на воду, сухарики, которые вечно жили у меня по всем карманам. Впрочем, до воды было так далеко, что крошки, скорее, перехватывали в воздухе наглые чайки.

– Да? – поднял я трубку.

Саня задал довольно странный вопрос:

– Ты где?

– В Москве. С девушкой. Что-то случилось? – забеспокоился я. Вдруг подумалось, что деду стало плохо или…

– Н-нет, – не слишком уверенно отозвался Шумахер. – То есть, случилось, но… странное, короче. Ты давно в Москве?

– Где-то в час приехал. А что? Скажи толком, Сань, не томи!

Шумахер засопел в трубку, пытаясь подобрать слова. Откашлялся. Шумно вздохнул.

– Слышь, Холин… Если ты весь день в Москве, то кто же тогда у Ара…

И в этот момент я всё понял. Перебил Саню на полуслове, велел помолчать, успокоиться и «не генерить», а сам, скосив глаза на Дасю, испустил ещё более тяжкий вздох, чем друг, и твёрдо пообещал быть первым, последним и попросту единственным вечерним автобусом и тогда всё объяснить. А до того момента, попросил я, совершенно не нужно кому бы то ни было рассказывать о случившемся и вообще подавать виду, что творится что-то неладное. Особенно Арабу. Шумахер заинтриговано пообещал сгореть от любопытства на Вокзальной площади, и на этом мы распрощались – сначала с ним, а потом, увы, и с Дасей.

Какая нелёгкая только понесла этим днём моего друга к Арабу! Именно сегодня, именно тогда, когда там была моя несносная «сестрица» Лиза, недоделанное моё «альтер-эго»! Почему только всё сложилось именно так, по самому непростому сценарию из всех возможных?

… Ответов на эти вопросы у меня не было, а потолок междугороднего автобуса, который я вопрошал за неимением в прямой видимости небес, загадочно молчал. Неторопливая фортепьянная мелодия, играющая в тот момент у меня в наушниках, не очень соответствовала настроению, зато гармонировала с проносящимися мимо окон вечерними огнями. Заняться было совершенно нечем, и оттого я принял решение разобраться в ситуации целиком, а значит – со всех сторон.

Обнаружив Лизу «онлайн», я прямо спросил, что произошло, но вместо ответа она торопливо вышла из сети – так, что со стороны это больше походило на бегство. Решив на этом не останавливаться, я раздобыл номер её телефона там же, на страничке «ВКонаткте», и просто позвонил ей. Меня уже начинало подгрызать любопытство пополам с тревогой.

Переупрямить Лизу удалось лишь с третьего звонка, когда она не выдержала и всё же взяла трубку.

– Ну что случилось? – спросил с я бесконечным терпением, готовый уже совершенно ко всему. – Шумахер нагрянул?

В ответ мне согласно шмыгнули носом.

– Но ведь он же никому не сказал… – утешил я, вспоминая наш разговор. Нет, без звонка мне он точно не спешил оповещать мир о своих подозрениях, Саня у нас человек последовательный.

Шмыганье переросло в хлюпанье.

– Я всё испортила… Ничего не вышло-о! – всхлипнула Лиза и бросила трубку. Ни на один из пяти последующих звонков она не ответила.

Пришлось мне довольствоваться малым – то есть, дремать в автобусе до прибытия в родной город, и, к слову, не скажу, чтобы это было так уж и плохо и что я при этом не выспался. Наоборот, на Вокзальную площадь я спрыгнул бодрый и полный сил. Знакомая нива белела впереди, и произошедшее обещало начать проясняться в самом скором будущем.

Первым делом Саня внимательно меня разглядел, убедился, что я – это я и никто более, и только после этого мы, наконец, уселись в машину. Говорить пришлось мне.

Кратко поведав, насколько радужно прошёл мой день, я продемонстрировал завалявшийся в кармане билет на электричку до Москвы, а после повернулся к другу и попросил выслушать внимательно и не перебивая.

Саня кивнул, рассеянно постукивая пальцами по рулю. Трогать машину с места он не торопился.

– Ты видел не меня. Ну ты сам это прекрасно понимаешь. Но это не самозванец. Я был в курсе, правда. Просто Араб завтра как всегда уехал бы, а… – тут я замялся, не решаясь говорить о Лизе. – В общем, это не совсем моя тайна. Завтра я всё объясню – то есть… мы всё объясним. Честное пионерское, – скомкано закончил я.

– Нет у тебя красного галстука, – хмыкнул Шумахер, но улыбнулся, демонстрируя сколотый зуб, и резко газанул. – Учти, я ждал до этого момента, только ради нашей многолетней дружбы подожду до завтра – но не больше!

– Больше – не понадобится, – заверил я, очень желая самому себе поверить.

До моего дома мы ехали молча. Шумахер так ничего и не рассказал, но, подумав, я понял, что в его рассказе и нужды нет. Ну, узнал бы я пару подробностей… И так всё уже было примерно ясно, по тем Лизиным словам да по Саниной реакции. А остальной можно будет выпытать у обоих при «очной ставке».

Мгновение третье

В сети тем временем меня поджидали два коротких сообщения.

«Я дура».

И «Кажется, я влюбилась».

Распрощавшись с планами на ночь – а до того момента я намеревался отлично выспаться и с утра пораньше опять побегать с дедом, а потом же разбираться с друзьями – я устроился с ноутбуком поудобней и отправил Лизе вопросительный знак. Пожалуй, теперь больше всего я боялся что-то понять в этой ситуации не так. Потому что такого вот развития событий я, честно говоря, не ожидал.

Лиза, кажется, только и ждала моего появления.

– Не в тебя, – поспешно ответила она мне. Я представил, как торопливо мелькают её пальчики над клавиатурой, ударяя по клавишам одновременно сердито и растерянно. – Неважно. Я просто дура.

Я вздохнул, не зная, радоваться мне её объяснению или огорчаться. Уже не зная.

Вечер перечеркнул очарование прошедшего в прогулке с Дасей дня.

– Ли-из, – напечатал я торопливо, – ты хоть объясни, что случилось.

– Я просто… – начала она, и далее пиктограмма карандаша замигала с бешеной скоростью, окончательно теряясь, пишет моя собеседница или стирает написанное.

До поздней ночи мне пришлось аккуратными вопросами, утешениями, заверениями, что ничего страшного не произошло, и обещаниями, что всё будет хорошо, добиваться от Лизы рассказа о событиях этого дня и той таинственной личности, в которую она, по её мнению, влюбилась.

Лиза отвечала мне неохотно, обрывая себя на средине фразы и подолгу замолкая. Я почти чувствовал, как ей разом смешно, очень грустно, досадно, радостно, неловко – целый ком слишком сильных и больших чувств, чтобы все помещались внутри неё и не выливались наружу сумбурными сообщениями. То она принималась скидывать смешные картинки и анекдоты, то на любой мой вопрос отвечала лишь грустным смайликом, то порывалась что-то писать, но так и не отправляла… Мне тоже было разом и смешно, и грустно – к Лизе нельзя было относиться как-то ровно, однозначно.

Наконец, после долгих уговоров и разговоров, Лиза сумела взять себя в руки и поведать обстоятельно и толково о событиях уже прошедшего к тому моменту дня – время близилось ко второму часу ночи.

Возможно, я бы на месте Лизы вёл себя совершенно иначе. Да я даже не сомневаюсь, что иначе. Любой на её месте вёл бы себя не так, а как-то по-своему, ведь все мы разные и думаем по-разному. Но категорично называть всё случившееся одной большой Лизиной глупостью я бы тоже не стал. В конце концов, задача была непростая, а Лиза не побоялась, не отступилась, и даже когда, казалось, что могло, всё уже было потеряно, а она нашла в себе силы продолжить игру хоть чуть-чуть, чем, наверное, спасла и себя, и меня. Или хотя бы дала нам некоторую отсрочку.

Глава 4. Ваш выход, товарищ Штирлиц

Начать рассказ о произошедших в моё отсутствие событиях стоит с того, что Лиза не сразу же отправилась к Арабу. Именно поэтому я успел спокойно доехать до Москвы и забыть о нашей авантюре, считая, что всё в порядке, а Лиза тем временем бесцельно шаталась по городу в попытках набраться смелости, рискуя столкнуться с кем-то, кто меня знает. Везением чистой воды можно назвать то, что этого так и не случилось, никто не обратил внимания на бредущего куда-то «меня», а если и обратил, то не заговорил, а если и заговорил, то ограничился бытовым «О, привет, Холин, так ты вернулся!»

Так или иначе, привыкая к своему новому образу, Лиза убрела в совершенно незнакомую ей часть города, проголодалась, пообедала в столовке, которую по описанию я опознать не смог, и только на сытый желудок наконец-то нашла в себе силы отправиться на поиски Араба. Дело к тому времени сильно осложнялось тем, что Лиза не помнила, каким путём шла до столовки, и потому совершенно не представляла, куда же ей идти теперь. При этом спросить дорогу она боялась и правильно делала: заблудившийся в городе Холин – это шутка почище импорта самоваров в Тулу. По счастью, удача ей в тот момент ещё благоволила, и ноги сами вынесли на нужную улицу, прямо под табличку с номером соседнего с мастерской Араба дома, что было, на мой взгляд, настоящим чудом. Не последним в Лизиной жизни, а судя по тому, что она со своим авантюризмом вообще жива-цела осталась до этого лета, – и не первым.

Араб был у себя, набивал очередному клиенту на плече японские иероглифы. В подобных случаях мне всегда становилось жаль этих любителей экзотики, так как для подобных татуировок, когда клиент не показывал конкретного эксиза, наш тату-мастер в своё время выбрал иероглифы «обувь», «неделя» и «мармелад». Очень, скажу я вам кстати, красиво у него в итоге получалось, особенно «мармелад».

Когда Лиза вошла и, оповещая об этом, мелодично зазвенела задетая дверью «музыка ветра», Араб как раз заканчивал. Отойдя от клиента, чтобы взять мазь для компресса, он мельком глянул в сторону двери и широко заулыбался, узнавая в Лизе меня.

– Холин, перелётная птица, вернулся! Подожди пять минут – и я весь твой.

Лиза робко кивнула и присела в кресло у окна, нервно теребя в кармане бумажку с таинственной надписью.

Араб и впрямь быстро забинтовал клиенту татуировку, выдал исчерпывающие инструкции по уходу в устной и даже письменной форме, вежливо распрощался и наконец развалился в своём офисном кресле, ловким движением ноги подкатив его поближе к Лизе, демонстрируя крайнее дружелюбие и полное внимание. Впрочем, первым заговорил он сам, не дожидаясь, пока Лиза откроет рот:

– Как ролики? Не надумал снова на них встать, а?

Лиза помотала головой. Араб огорчённо поцокал языком и не в первый раз, как он думал, принялся объяснять «мне», что со своими фобиями человек вполне может справиться, стоит только приложить некоторые усилия и преодолеть «панический порог», как он это называл. В детстве я пользовался более метким выражением «страшно до соплей» – смысл был примерно тот же.

Лиза оказалась слушателем благодарным, развесила уши и внимала. Оно было и понятно, Араб – личность харизматичная, убеждать умеет хорошо, просто я человек упрямый, а поговорка «нашла коса на камень» нашими предками не из головы была выдумана.

Продолжая разглагольствовать о тонкостях человеческой психики, Араб жестом предложил «мне» пива, но Лиза отчаянно замотала головой и чихнула. Это можно было трактовать и как «не пью», и как «простыл, холодное не буду». По счастью, Араб не любил навязываться – в том, что касалось вредных привычек по крайней мере (раз соблазнил – и ладно, дальше пусть сам решает!), поэтому, не прерывая монолога, открыл себе холодную банку и, прихлёбывая, перешёл от психологии к тому, что сегодня вечером опять будут «покатушки» его компании.

Минут через сорок с начала визита Лиза уже была готова согласиться на что угодно, хоть на ролики, хоть на поход в Сибирь автостопом. Впрочем, Араб не стал пока требовать с неё согласия, ему было довольно и того, что дело, как он думал, сдвинулось с мёртвой точки.

Удивительное дело, но он так ничего и не заподозрил – или хотя бы не показывал вида. Вскоре Лиза осмелела и даже стала изредка вставлять в разговор свои короткие «Ага», «угу», «не-а» и «а-апчхи». На вопрос, когда я успел вернуться, ответила верно и даже скрыла своё удивление, когда Араб добродушно начал подкалывать её насчёт «Масквабада». Закономерно всплывшую после этого тему родителей Лиза резко свернула, как я её учил, Араб чему-то понимающе усмехнулся и послушно переключился на рассуждения о том, что в нынешних сериалах жизни и приключений меньше, чем в моей семье – впрочем, тут я бы с ним не согласился.

Ещё часа через полтора, душевно болтая, Араб с Лизой распили банку тёмного пива. Лиза держалась молодцом, не плевалась, лицо не кривила, только ужасно боялась, что Араб сядет слишком близко и увидит, что никакой Лиза не я и тем более не мальчик. Но обошлось – к Арабу пришёл очередной клиент, и, тяжело вздохнув, что опять пора деньги зарабатывать, Араб оставил Лизу в покое.

Дождавшись, пока он осчастливит очередного любителя экзотики пафосным черепом где-то на спине, снабдит инструкцией, списком, чего делать нельзя, копией договора и выпроводит прочь, ехидно предупредив, что татуировка в этом месте очень болезненна, – Лиза набралась смелости и завела разговор о надписи.

Вот тут-то и начались сюрпризы. Да, надпись и впрямь была написана арабицей, но… Это был не арабский. На расспросы Араба, где же я нашёл эту надпись, Лиза смутилась и буркнула, что в книжке видел, какой – не помнит. На иллюстрации. Захотелось узнать, что означает, потому и срисовал. Араб даже не потрудился сделать вид, что верит, но вздохнул и объяснил, что помочь не сможет, разве что советом: нужно попробовать перевести надпись, хотя бы как персидскую, велика вероятность, что удастся, это два основных языка, в которых используется арабица. Но увы, сам Араб персидского языка не знал…

– Звучать это должно примерно… – Араб вгляделся в надпись, видя за непонятной вязью отдельные звуки, – как-то вроде «ташкор аз ту дусти шуруи» или, там, «ташукар аз ту дуста шурави», верной огласовки в персидском не знаю. Кстати, «шурави» – что-то знакомое. Может, такое слово действительно есть. Но это всё, что я могу тут тебе сказать. Правда, у меня были знакомые, я могу контакты поискать… если тебе это очень важно, – он почему-то выделил слово «тебе».

Лиза закивала, уверяя, что важнее некуда, потом спохватилась и поспешно добавила, что просто уж очень стало любопытно. Араб загадочно усмехнулся и пообещал сообщить, если найдёт своего знатока. Он выглядел заинтригованным всей этой историей – может, из-за непонятной надписи и урона своему «авторитету полиглота», а может, оттого что наверняка уже к этому моменту заметил, что со «мной» что-то не то. Впрочем, Лизе он так ничего о своих возможных подозрениях не сказал, загадочно улыбался и вдруг спохватился, что уже пора двигать в парк.

– Пойдём, пойдём, простуженный птиц, не покатаешься – так хоть посмотришь, позавидуешь. Похвастаюсь, что ты прилетел в родное гнёздышко.

Араб часто дразнил меня «перелётной птицей» за мои бесконечные переезды туда-сюда.

Компания роллеров была разновозрастная и разношёрстная, самому младшему, вроде, недавно исполнилось двенадцать лет, большинство смотрелось ровесниками Араба, а объединяло их всех только одно – ролики. В любых видах – тот же двенадцатилетний Ярик прикатили в роликовых кроссовках, так называемых «хилисах», у которых колёса прятались в подошве. Это не мешало ему выписывать на пятках финты не хуже Араба.

Я тут был исключением, и быть может, изначально так заинтересовал Араба именно своей резко пропавшей три года назад любовью к «колёсам». Друзья Араба на меня косились с сочувствием, как на хворого, исключением был один Саня-Шумахер. Ну да бывший одноклассник просто был моим другом детства, а на роликах катался от случая к случаю, не чаще.

Традиционным местом «покатушек» был парк в пяти минутах ходьбы от мастерской Араба. Дорожки причудливо вились, сплетались, то поднимаясь на холм, то спускаясь к пруду, от ворот вела ровная прямая аллея, а в глубине парка хватало ступенек, перил, самодельных трамплинов и бордюров, чтобы «конькобежцам» всех направлений и увлечений было, где развернуться.

В воскресенье народу собиралось, разумеется, много. Для оробевшей Лизы это стало большим и неожиданным испытанием, которое, впрочем, она не то чтобы с честью, но выдержала. Стараясь держаться в сторонке, она помалкивала, внимательно смотрела по сторонам и искала повода распрощаться с компанией и беспрепятственно смотаться, однако полоса везения, по всей видимости, подходила к концу. На азартные возгласы роллеров подтягивались ещё ребята, здоровались с Арабом и весело кивали Лизе, а ей оставалось только натянуто улыбаться в ответ, простуженным голосом отвечать «Привет» и гадать, знают ли вновь прибывшие меня, могут ли заподозрить неладное. Впрочем, дальше одного единственного замечания «Ты чё, от учёбы столичной так усох?!» дела не пошло. То ли роллеры плохо помнили меня в лицо (что неудивительно, Араб вытаскивал меня на такое мероприятие киснуть раз в полтора года, не чаще), то ли просто никому из них не было дело до «бесколёсного».

Мгновение четвёртое

Сзади внезапно раздалось «Эгей!», кто-то на полной скорости влетел в Лизу со спины, и оба покатились на траву.

– Холин! – заржал роллер у Лизы над ухом. – Ты чего, заснул?! Я ж тебя чуть не убил! Куда делась твоя хвалёная реакция?

Лиза осторожно перевернулась на спину и оказалась нос к носу с широко улыбающимся, раскрасневшимся и донельзя удивлённым парнем. У него был тёмный «полубокс» с длинной забавной чёлкой, смеющиеся глаза и сколотый на треть верхний зуб. Беспардонно боднув Лизу лбом в лоб, роллер ловко вскочил на «колёса», отбежал на дорожку и растерянно принялся наблюдать, как отчаянно краснеющая Лиза, кряхтя, поднимается.

– Холин… ты чего, в натуре заболел? – с беспокойством спросил он, когда Лиза наконец встала, потёрла колено и так и остался стоять, не зная, куда деть взгляд от смущения. Парень всё-таки оказался в момент падения слишком близко – да что там «близко», он вплотную на неё рухнул, чувствительно попав по спине. От него пахло разогретым на солнце асфальтом и бензином, но почему-то резкий запах не казался противным. Наоборот, навевал тёплые воспоминания о летней Москве.

Стараясь оттянуть момент объяснений, Лиза вытащила носовой платок и громко, с чувством высморкалась. Потом долго комкала платок в руке и, наконец, осмелилась поднять взгляд на парня.

– Так всё-таки болеешь, – вывел тот. – Что у вас, пациент? Жар? Галлюцинации? Сколько пальчиков видите? – и показал один, оттопыренный – средний.

– Эй, у вас там всё в порядке? – мимо них пронёсся лихой Араб, в прыжке развернулся, и уже медленней проехал в обратную сторону.

Лиза растерялась и ляпнула хрипло первое, что пришло на ум:

– Отвянь, Шумахер.

Тот облегчённо рассмеялся:

– Во, Холин очнулся! Какой слон тебя покусал? Ты усох, как мумия!

Полностью удовлетворённый увиденным и услышанным, Араб вновь умчался.

Лиза помотала головой, радуясь, что в сумраке не видно, как заливает щёки краска.

– Я… пойду уже. Что-то мне хреново, да… – и почти бегом рванула прочь.

Шумахер нагнал её спустя пару мгновений, стоило ей ступить на дорожку, и схватил за руку. Лиза вздрогнула от прикосновения горячих пальцев и затормозила.

– Ты больной! – выдохнул Саня. – Ты… – и тут осёкся, вглядываясь в лицо окончательно растерявшейся Лизы. – Холин?

– Я… п-пойду, – запинаясь, пробормотала она, с перепуга потеряв остатки голоса, кое-как отцепила пальцы Сани и снова рванула прочь. – Отстань, Шумахер, ради Бога, отстань!

На сей раз совершенно растерявшийся Шумахер остался стоять на дорожке и смотреть «другу Холину» вслед, не понимая ровным счётом ничего, но на вопрос Араба отмахнулся, что всё в порядке. Лиза же свернула на первую попавшуюся аллею и побежала со всех ног, хлюпая носом и пытаясь сдержать испуганный детский рёв. Когда перед глазами снова вставало лицо Шумахера, нависающего над ней и радостного, как громадный щенок, внутри что-то замирало – и было это так странно, что плакать хотелось ещё горше.

Вот такая история.

Глава 5. Брат Лев

Новая неделя и новые приключения начались с настырного телефонного звонка и бабушкиного: «Михаил, возьми свою трубку, а я пошла!» – после чего я, вдавив зелёную клавишу, донёс мобильник до уха и сонно спросил, с трудом ворочая языком:

– Лизка, ты?

– К-какая Лиза? – удивлённо спросила моя девушка, и я даже сквозь остатки сновидений понял, что сейчас что-то будет.

– Сестра… – я зевнул так, что под ухом что-то хрустнуло. – Двоюродная… Прости, Дась. Я сплю ещё. Одну секунду, я…

Что она мне говорила, я потом восстановить в памяти не сумел – вероятно, заснув на середине фразы. До того Лизин рассказ закончился в четвёртом часу ночи, а то и позже, поэтому в восемь утра я ещё совершенно не соображал, а когда дед растолкал меня ближе к двенадцати, об объяснении с Дасей речи уже не шло, так как на повестке дня стояло совершенно иное: Саня, Лизка, Араб…

В полдень я нашёл Шумахера на мосту – мой друг сидел на перилах и раскачивал ногой. В ответ на моё «Привет!» Саня обернулся и долго-долго разглядывал нас с Лизой, равно сонных и встопорщенных.

– Холин?

– Сань, знакомься, это Ль… – возникла некоторая пауза. Саня рассматривал Лизу, Лиза, красная и испуганная, простуженно шмыгала носом и сверлила взглядом асфальт, чувствительно отдавливая пяткой мою ногу. Лизка снова оделась мной, и назвать её по имени у меня никак не поворачивался язык.

Мгновение пятое

Я снова открыл было рот, чтобы её представить, но тут она буркнула хриплым голосом, не поднимая взгляда:

– Л-лев.

Я запнулся, но тут же сориентировался:

– Да, Лев, – я прочистил горло, – мой брат. Двоюродный. Младший.

А что ещё тут можно было бы сказать?

– Близнец? – глупо спросил Саня, но спохватился и первым расхохотался. – Холин, ёлы-палы, ну ты даёшь!

– Это всё… он, – я кивнул на Лизку, и та неуверенно улыбнулась, по-прежнему стараясь не смотреть лишний раз в глаза Шумахеру.

Стоит признать, что эта ситуация отдавала абсурдом.

– Тоже Холин?

– Гальцев, – простуженно ответила Лиза и закашляла.

Вот так Лиза стала моим братом, Львом Гальцевым, «сыном сестры моего отца». Происходящее настолько выбило Шумахера из колеи, что он никаких несоответствий не замечал и не мог заметить, озадаченно переводя взгляд с меня на Лизу и обратно. Я тоже косился на девочку, а та упрямо разглядывала перила моста, и зачем ей весь этот маскарад стал нужен – мне было совершенно неясно. Если я правильно понял её вчерашний рассказ, то… впрочем, кто я был такой, чтобы давать ей советы, как правильно поступать?

Мы устроились втроём на берегу реки, и напряжение, натянувшееся между нами, растаяло под жаркими солнечными лучами, а потом и вовсе испарились. Лиза помалкивала, я неохотно отвечал на расспросы Шумахера, и над нами царила ленивая идиллия. По небу столь же лениво переползали от края к краю облака – далёкие, кучевые, изменчивые. Пахло мокрым речным песком, от Шумахера как всегда несло бензином, над ухом жужжал шмель, а ниже по течению визжали младшеклашки, начавшие купаться ещё, небось, в конце мая – но от их воплей, увы, вода теплее не становилась.

– Айда окунёмся? – спросил Шумахер, глядя в небо.

Лиза очень вовремя чихнула, и к ней вопросов больше не было, а вот Саню мысль не отпускала, и мой друг сел, стягивая футболку:

– Нет, реально пора купаться. А то я так сезон ещё и не открыл. А ты, Холин?

– Я в пятницу вечером только приехал, – напомнил я. – Думаешь, мне было, когда купаться без тебя в гордом одиночестве?

– Я – пас, – напомнила Лиза в нос и старательно высморкалась.

– Пошли, Холин! – вскочил Шумахер, расстёгивая ремень брюк. – Мы не столетние деды. Давай, давай! А ты, Гальцев, рожу не вороти, а сторожи шмотьё тогда, раз на больничном.

Я неохотно поднялся и стянул футболку. У меня не было ни малейших заблуждений об истинной температуре воды в реке, но не бросать же друга.

Вода оказалась ещё холодней, чем я думал. Завистливо покосившись на оставшуюся на берегу Лизку, я позволил себе несколько секунд малодушно стоять там, где мне было по щиколотку, но потом поборол себя и в три шага решительно бросился в реку, стараясь только не разучиться дышать. Шумахер хохотал, мощно загребая воду впереди, и приходилось прилагать усилия, чтобы его догнать. Пока мы с ним резвились двумя моржами, Лизка подвернула брюки, разулась и лирично бродила вдоль берега, швыряя в воду камушки.

Когда руки-ноги начало сводить от холода, мы, отфыркиваясь и отряхиваясь, выползли на травку у кустов, где можно было без проблем переодеться, и тут обнаружилось, что футболка Шумахера куда-то пропала. Впрочем, вместе с Лизой.

– Гальцев! – гаркнул Саня, натягивая брюки на голое тело. – Я что сказал? За шмотьём следить! А ты где?

К Лизке он автоматически отнёсся, как к моему младшему брату, увязавшемуся за «старшими», а значит, обязанному всячески нам помогать.

– А что я? – простуженно отозвалась Лиза, появляясь рядом с нами. – Дай поносить, Сань! Ну пожалуйста!

Футболка Шумахера, в которой она красовалась, ей сошла бы и за платье. Смотрелось это настолько комично, что вскоре мы все втроём ржали, как кони.

– Ну ёлы-палы, Гальцев, а в чём я домой попрусь? – печально спросил Саня, отсмеявшись.

– Могу свою дать, – невозмутимо отозвалась Лизка и кинула ему мою старую футболку. Шумахер критически повертел в руках «тряпочку» и, вздохнув, принялся ей растираться. Мне оставалось только философски вздыхать, мысленно обещать убить Лизу при случае и ёжиться на ветру в мгновенно промокшей майке и греющей разве что душу камуфляжной жилетке.

После купания нам пришлось разбежаться по домам – переодеться в сухое. Лизка потащилась со мной, но о Шумахере и причинах «маскарада» мы не говорили, кроме исчерпывающего в своей лаконичности диалога на подходе к дому:

– Зачем тебе?

– Надо.

Это могло относиться как к футболке, так и к ситуации в целом.

В квартире было тихо и сонно – по всей видимости, бабуля ещё не вернулась со своего педсовета, иначе обязательно бы что-то происходило. Проскользнув ко мне в комнату мимо дремавшего над газетой деда, мы с Лизой переглянулись, и я неловко буркнул:

– Отвернись, мне переодеться надо…

Лизка послушно подошла к окну и принялась созерцать зелёный ковёр, сплетённый из ветвей разлапистой сирени, сквозь который проглядывался двор яркими цветными прорехами – белые пятна сохнущего белья, голубой турник, чьё-то дитё в бордовой коляске.

Когда я переоделся и закинул мокрую одежду на сушилку в кухне, мы с Лизкой устроились на диване, захрустели сушками и тут, не сговариваясь, вдруг вспомнили о ноже. Вопрос, что теперь делать, оставался открытым, но начинать, по всей вероятности, стоило с нового визита к Арабу – пока что это была наша единственная зацепка, а бросать поиски на полпути Лиза не собиралась. Я, втянутый в это дело по уши, и отказаться не мог.

– Михаил? – сонно окликнул дед из соседней комнаты.

– Я тут! – отозвался я торопливо. – Надо что?

Дед подумал и вместо ответа задремал обратно.

– Ну что будем делать? – выждав несколько минут, спросила Лиза, сползая с дивана на пол. – Ты говорил, Араба сегодня нет…

– Значит, будем ждать до завтра, – вздохнул я. – Можем поискать что-то в интернете.

Лиза подумала и вдруг оживилась, вспоминая слова Араба, что во фразе кое-что показалось ему знакомым. Осталось только вспомнить, как звучало то странное слово, а дальше – дело техники, не так уж и сложно в двадцать первом веке договориться с поисковиком и сочинить верный запрос.

Мгновение шестое

Шури, шриви, шувари… Минут пять мы перебирали всевозможные комбинации букв, пока, наконец, поисковик не спросил вежливо: «Возможно, вы имели в виду шурави ?»

– Точно! – выдохнула Лизка и, чуть не заехав затылком мне по носу, полезла в ноут, опираясь о мои коленки. – Да, гляди! Это действительно персидское слово!

«Шурави, – гласила словарная статья – от перс. šourā, «совет», образ советских военнослужащих в Афганистане».

– Афганистан, – задумчиво выдохнула Лиза. – А Герат… слушай, Герат ведь тоже в Афганистане! Всё сходится! Только откуда там советские военнослужащие и причём тут нож?

– Этот нож – холодное оружие спецназа, – напомнил я. – Так что если там были наши военные, ничего удивительного в ноже нет.

За следующий час мы узнали много нового – о жаркой восточной стране, моджахедах и ОКСВА, «ограниченном контингенте советских войск в Афганистане». Войска были введены «выполнять интернациональный долг» и целых долгих десять лет жили и воевали там, в чужой странной стране.

– И зачем? – недоумевала Лиза. – Целых десять лет… Ты глянь, сколько погибших!

А я внезапно понял, что мне совершенно не интересно, зачем, почему, ради чего наши войска воевали на чужой земле. Страны тогда назывались по-другому, висели другие флаги, вручались другие ордена, но… получается, там воевали и умирали из-за непонятного мне «интернационального долга» – наши – люди. Может быть, кто-то из них выросли в нашем городе. Бегали на речку, как мы с Шумахером, гоняли в мяч, мотались в Москву… А потом вдруг пошли на войну. Зачем, ради чего?.. Да какое это имеет значение теперь. Это – было. И это так странно…

– Интересно, этот нож… он оттуда? – задумчиво спросила Лиза.

Я пожал плечами:

– Наверное.

– Всё ведь сходится, – и Лизка вдохнула. – Только ничегошеньки непонятно.

Когда восторг от открытия поутих, стало ясно, что почти ничего это нам и не дало. Нет, теперь стало ясно, что ключ к надписи надо искать в персидском языке. Но что значит странный шифр «у8з»? А «АИБ ОТ АГК»? Причём здесь Герат – и, главное, где нам искать хозяина ножа? Ни на один из этих вопросов мы ответов не знали. Мало того, мы даже не знали, чем же заняться, пока нет Араба…

– Ты давно знаешь Шумахера? – привалилась головой к моему плечу Лиза.

– В началке вместе учились, а потом – когда как, – я вздохнул. Мы с Саней были теми «друзьями детства», которым не обязательно иметь общие интересы и видеться каждый день, чтобы твёрдо знать: где-то там есть такой человек, который тебя примет в любое время суток, поржёт вместе с тобой над глупым анекдотом или воспоминанием о «прошлых деньках» и просто никогда не подведёт.

Впрочем, теперь, когда я сюда вернулся, мы с Шумахером наконец-то сможем стать нормальными друзьями и, я надеюсь, сидеть за одной предпоследней партой, игнорируя как «раздолбаев с камчатки», так и, при желании, учителя.

Лизка вздохнула, словно догадываясь о чём я думаю, и спросила, теребя край Саниной футболки:

– А он… хороший парень?

– Не дури, – обиделся я. – Он мой друг. А меня не всякий выдержит.

Лиза снова глубоко вздохнула и шмыгнула носом. Я тоже вздохнул и взъерошил волосы, размышляя, как мне относиться к текущей ситуации. Смешно, конечно, но не хотелось потерять ни дружбы с Шумахером, ни наших странных, доверчиво-родственных отношений с Лизкой. Ещё нужно было звонить Дасе, но… Я легкомысленно махнул рукой на это, решив для себя, что Дася обиделась и будет дуться пару дней, а значит, торопиться совершенно ни к чему.

Успокоив себя в этом отношении, я вдруг спохватился:

– Лиз, ты свою одежду у меня заберёшь или на память оставишь?

Лиза хихикнула:

– Оставлю, конечно!.. Ну ладно, давай заберу. Только пакет какой-нибудь дай.

Пока мы разбирались с одеждой, хитроумными способами проскальзывали мимо не вовремя вернувшейся бабушки, шли до Лизиного дома и обсуждали, что будем делать дальше, когда Араб даст координаты своего знатока, давно прошло время обеда, и домой я вернулся только к полднику, голодный, как стадо слонов.

Под майкой я прятал завёрнутый в пакет нож, выпрошенный у Лизы.

Сметя на радость бабули полную тарелку макарон, тазик молодой клубники и полбатона бутербродами, я завалился на диван, положил рядом с собой нож и открыл крышку ноутбука в надежде ещё почитать про Афганистан. Но когда я уже перешёл от статей «Википедии» к обычным сайтам, позвонил Шумахер и вытащил меня – гулять по городу, на скорость поглощать мороженное, гонять по пустырю в футбол в тени единственного в городе «недоскрёба» высотой, впрочем, всего в восемь с половиной этажей, потому что он так никогда и не был достроен…

Вернулся я к ночи, с разбитым коленом, уставший и вполне довольный жизнью. Нож ждал меня под подушкой дивана, никем не потревоженный и по-прежнему невероятно загадочный. Ну а Лиза, разумеется, была в сети, а значит, ночью снова предстояло вести бесконечные разговоры. Впрочем, к тому моменту я уже не имел ничего против. С Лизой болтать было по меньшей мере интересно и не скучно. Целая новая жизнь открывалась в сумбурных, многочисленных сообщениях, которых я, с детства приученный бабулей к «культуре речи» (а что делать, если у тебя бабушка – учитель русского и литературы!), неминуемо постарался бы свести в одно…

– Знаешь, – писала мне Лиза, – а я не думала, что после Москвы мне где-нибудь будет интересно. Думала, со скуки помереть придётся.

Я улыбался и слал хохочущий смайлик.

– В надписи на ноже наверняка сказано, откуда он и кто его хозяин, – перескакивала она на нашу неизбывную тему. – Ведь так всегда делают, когда что-то гравируют!

– Если это не зашифровано в тех буквах и цифрах, – скептично отозвался я, в тусклом свете экрана ноутбука разглядывая нож. Свет зажигать уже не хотелось, чтобы не беспокоить укладывающуюся спать бабулю.

– Переведём – и узнаем! Завтра пойдём вдвоём к Арабу?

Моя совесть заскреблась, что друзей обманывать нехорошо, а Араб – взрослый человек и наверняка заподозрил неладное, а значит, надо ему всё объяснить и…

– Конечно, вдвоём. А можно ещё Саню с собой прихватить.

Потом я сообразил, что если брать с собой Шумахера, то правды Арабу уже не рассказать, а следом, сразу же – что если уж Саню я «разыграл» с Лизой против воли, то несправедливо будет, если Арабу расскажем всё и сразу. Всё-таки, Саня мне гораздо ближе, да и обидеться может, когда узнает.

Как же всё получалось запутанно и непросто!

Лиза долго-долго молчала, то печатая, то нет, и я представил, как она там, у себя раздумывает над каждой буквой. Наконец, сообщение пришло, потрясающее в своей лаконичности:

– Ага.

– Угу, – передразнил я. – А что, ты против?

– Нет конечно! – жарко возразила Лиза, от избытка чувств ставя четыре восклицательных знака. Потом снова замолчала.

Хлопнула дверь в ванной, и по коридору прошёл дед. Я пообещал Лизе вернуться через пять минут, прикрыл ноут и на цыпочках прокрался под душ, а когда вернулся на диван, меня поджидал удивительный вопрос:

– Как ты думаешь, Шумахер не обиделся за футболку?

И больше ни слова. Я-то ожидал пять-десять сообщений, а тут…

– Если бы он был по-настоящему против, он бы сдёрнул с тебя футболку и дело с концом, – объяснил я. – Всё ок, что ты переживаешь?

– Не знаю. Просто вдруг я наглею или… Ну, вдруг он обиделся, но виду не показал?

– Расслабься, – посоветовал я. – Раз взяла и он не отобрал, значит, всё путём. Зачем она тебе вообще понадобилась?

Снова последовала долгая пауза. Потом пришёл смущённо-растерянный смайлик и сообщение:

– Она пахнет классно.

И это футболка Шумахера, от которого за версту несёт бензином и машинным маслом. Конечно, что москвичу запах бензина, но всё-таки…

– Ты псих, Лизка.

– Я знаю, – мне почудился там, за экраном, согласный вздох. – Я не знаю, что на меня нашло. Ну ты же знаешь, я…

«Знаю»-«не знаю»-«знаешь»-«не знаешь»… Я окончательно запутался в хитросплетениях этого сложного внутреннего мира у девушек.

– Почему ты Львом назвалась?

– А ты знаешь другие имена на Л?

– Лизавета.

Настала очередь Лизы отвечать смайликом, не вдаваясь в подробности.

– Я серьёзно, – не отступался я. – Почему ты мальчиком притворилась?

– А чего ему с девчонкой дружить?

От такой детсадовской логики я сдавленно, уткнувшись лицом в подушку, расхохотался и продолжать разговор не смог. Впрочем, Лиза сама поспешно свернула тему и больше к ней не возвращалась.

Мы распрощались где-то в первом часу. Выключив ноутбук и мысленно прикинув планы на завтра, я положил нож под подушку и накрылся пледом, рассматривая корешки книг и загадочно поблёскивающие стёкла книжных полок, занимающих всю противоположную стену. Снова накатило это замечательное ощущение, что я дома и никуда не надо идти – и все мысли плотно увязли в подступающих сновидениях.

Мне снился город – чужой, восточный, жаркий. С голубой мозаикой на странных зданиях, бесконечным песком, бронзово-загорелыми людьми совсем неевропейского вида, одетыми в просторные рубахи, штаны и смешные шапочки. Галдёж незнакомого языка, горячий пыльный воздух, мулы… И неожиданные, чужие здесь, парни – наши . Загорелые – дочерна, в добела выцветшей форме.

А над городом висела пыль, мельчайшая, неуловимая, проникающая повсюду. Это пыльное облако закрывало город от солнца, как покрывают лицо местные молчаливые женщины-тени, висело в воздухе дрожащим маревом, и я понял, что ужасно хочу пить.

От этой мысли почему-то проснулся, долго вертелся и, наконец, прокравшись на кухню, напился из-под крана. Такой вкусной вода раньше казалась только после целого дня футбола.

Больше меня сны этой ночью не посещали.

Глава 6. Быт и поиски подмосковного города

Если в чём-то везёт – жди скоро неудачи, мелкой, досадной, не смертельной. Араб во вторник так и не вернулся, а на мобильный не ответил. Какое-то время мы, не отчаиваясь, бродили неподалёку от его мастерской в надежде, что он просто задерживается, но через час блужданий пришлось признать, что мы вряд ли дождёмся.

Спасаясь от жарких солнечных лучей, втроём с Лизой и Саней мы завернули в кафе-мороженое в парке, и Шумахер долго смеялся над «Лёвой», бодро уминающим (уминающей?) двойной пломбир с шоколадным соусом.

– Я так горло лечу, – хрипло отозвалась Лизка. Я хмыкнул: ну конечно, лечит она. Скорее уж наоборот… Впрочем, я с ситуацией к этому моменту уже смирился, а Саня, знать ничего не зная, просто вовсю наслаждался происходящим, когда рядом ажно целых два «друга Холина». Голова шла кругом и у него, и у меня, и у всех случайно проходящих мимо. Одна невозмутимая Лизка трогательно пыталась задирать Шумахера и с полной отдачей играла роль моего братца.

Несколько дней мы бездельничали, как и положено на летних каникулах. Гоняли в футбол, бродили по городу, один раз выбрались в лес полазить по оврагам в поисках ягод… Дней мы не считали – к чему какой-то счёт, когда до начала учёбы долгих два с лишним месяца?

Шумахер крепко сдружился с «Лёвой», пробуя свои силы в таком тонком искусстве, как наставничество. Юный Лёва слушал, открыв рот, охотно учился, курьёзно «прокалывался» и всеми силами держался за свою простуду. Рано или поздно это должно было закончиться, но ни я, ни Лиза не хотели об этом думать, да и поздно уже было хвататься за голову и что-то менять. «Будь что будет» – решили мы и по обоюдному согласию больше не возвращались к этой теме…

Иногда солнечный жар или, наоборот, проливной ливень, в то лето сменяющие друг друга то и дело, заставляли нас разбредаться по домам посреди дня, но даже и тогда мы не скучали. Бабуля, застав однажды нас с Лизой у меня в комнате – слава Богу, Лизка уже переоделась в «девчачье», как чувствовала, – ничем не выразила своего удивления от появления у меня «сестрёнки», только вздохнула тяжко, уточнила, в каком классе Лиза учиться будет, пробормотала «Гальцева Лизавета, значит…» и угостила сырниками так, как могут угощать только бабушки: от стола мы отползали с протяжными стонами, чувствуя себя двумя выброшенными на берег китами.

Ближе к концу недели мы с Лизой выбрались на рынок – не всё же ей гулять в моей или Саниной футболке. Смеялись до потери пульса, напугали двух продавщиц и разыграли одного продавца, а когда уходили, «хапнули» на приступе вдохновения вдобавок к шортам, камуфляжной футболке и зелёно-бежевой клетчатой рубашке китайские «спортивные» часы, всё достоинство которых заключалось в «гадско-зелёном» цвете и возможной понтовой водонепроницаемостью – под душем, но никак не в речке. Впрочем, Лиза и не купалась по понятным причинам в нашей компании, так что проверять часы никто не собирался.

Город со всех сторон обложили тучи, ворчливые, как школьные уборщицы, набрякшие, тёмные – но пока что слишком далёкие, чтобы поколебать наше беспечное «авось посуху дойдём!», и в этом мы оказались правы. Гроза не торопилась, вольготно раскинувшись вдоль горизонта, и город заливало солнечным жаром, а не дождём.

По пути к моему дому мы, не сговариваясь, завернули на улицу, где жил Араб, скорее для порядка, чем и впрямь надеясь его наконец-то достать. К тому времени мы уже, вооружившись персидским алфавитом, почти разобрали, как пишется надпись, и надеялись, что гугл-переводчик поможет перевести, если мы аккуратно по буковке в него вобьём. Если же нет – всегда оставалась возможность скачать персидский словарь и найти всё там… Наверное, именно потому, что мы не остановились и искали способ продолжить разгадывание надписи и без Араба, на дверях его мастерской вдруг обнаружилась нами табличка «Добро пожаловать» вместо уже привычного «Закрыто».

Лизка подтянула лямки своего набитого покупками рюкзака, посмотрела на новенькие часы на запястье и засопела, не зная, хочет ли она поскорее домой обедать – или стоит сразу же ринуться к Арабу навстречу приключениям. А когда совершила свой нелёгкий выбор в пользу последнего, Араб и сам уже появился на пороге.

– Ого! – сдержанно удивился он, разглядывая нас. Лизка привычно ссутулилась и буркнула:

– Извини.

От неожиданности у неё прорезался её здоровый голос, тоже, в общем-то, невысокий, хотя для мальчишки чересчур мелодичный. Но это было не страшно, я тогда уже понял, что люди – не то, чтобы по природе, а скорее по воспитанию – существа нелюбопытные и ненаблюдательные. Это как роллеры не придали никакого значения тому, что я вдруг стал выглядеть младше и двигаться иначе – и даже Шумахер поначалу обманулся…

– И как тебя зовут, чудо генной инженерии? – насмешливо поинтересовался Араб.

– Почему генной инженерии? – Лизка откашлялась.

– Потому что явный клон, – Араб соизволил всё же улыбнуться, хотя поначалу не скрывал обиды за розыгрыш.

– Лев я.

Араб удивился. Очень. Задрал одну бровь, посмотрел вопросительно на меня, а я развёл руками и озвучил отработанную легенду:

– Кузен младший. По отцу.

– Ну-ну, – непонятно хмыкнул Араб. Наверняка он уже тогда всё понял, но смирился и не стал спорить. Вместо споров и опасных вопросов он посторонился и махнул рукой: – Ну заходи, Львёнок. Объясняться будешь.

Мы все втроём зашли, с удовольствием окунувшись в прохладу полутёмной мастерской. Араб был сейчас свободен, безо всяких клиентов, на верстаке в «роллерской» части поблёскивали какие-то детали роликов, а в углу скромно притулился мольберт с рисунком – впрочем, рисунка видно не было, так как мольберт был повёрнут «лицом» к стене.

Пока Лиза путанно объясняла причины авантюры и что «времени было жаль на объяснения и вообще, мы же так похожи!» – я терпеливо сидел на диване, вполуха слушал и размышлял о своём, о Дасе и родителях. Когда Лиза закончила, Араб окликнул меня и, оглядев обоих, сообщил:

– Соблазн обидеться за этот детский розыгрыш был, конечно, велик… – на этом месте мы пристыженно переглянулись, но Араб махнул рукой: – Впрочем, это получилось достаточно забавно. Поэтому я воспользовался поводом и навестил своего знакомого, рассказал о вашей надписи. Он готов вам помочь.

Лизка подскочила от восторга, да и я воодушевился. Знакомый Араба жил в Москве и связаться с ним можно было по телефону – договориться непосредственно о встрече – или написать на электронную почту. Араб, видя, что нам не терпится поскорее заняться надписью, отпустил нас с миром и попросил заглянуть потом, рассказать, что же это была за надпись.

– Что это… на самом деле, – уточнил он с загадочной усмешкой.

Мы рванули ко мне домой со всех ног – нож теперь жил у меня, после того, как Лизина мама однажды его чуть не нашла во время генеральной уборки квартиры. У меня-то искать под подушками дивана бабуля начала бы только в одном случае: если бы я её об этом крепко попросил. Ну или когда по весне она устроила бы ежегодную уборку, по масштабам сравнимую с военными учениями, приурочивая её к Чистому Понедельнику.

В любом случае, летом в моей комнате можно было спрятать что угодно, хоть нож, хоть сундук с пиратским золотом, хоть полк гренадеров.

Для начала мы решили написать на почту – прислать фотографию, а дальше видно будет. С фотографией и самой было не так-то просто, ведь по здравому размышлению мы поняли, что «светить» настоящий спецназовский нож не стоит. Во-первых, это просто холодное оружие, а во-вторых, нож-то непростой, кто поверит, что мы его у дороги нашли? Как я понял, раньше НРС вообще был засекречен – мама не горюй…

Аккуратно вырезав надпись так, чтобы было непонятно, на чём она выгравирована, мы отправили письмо и, рассудив, что почту люди проверяют в лучшем случае пару раз в день и глупо ждать ответа через минуту после отправки, отправились к Сане через заход Лизы домой – тихонько закинуть вещи. Как её родители до сих пор ничего не заподозрили, я не знаю, но, с другой стороны, мало ли какие бывают родители. Мои так вообще, даже не обратили внимания, что от них сын съехал.

Как назло, на полпути к Сане мы попали под ливень с уклоном в грозу – та ворчала где-то вдалеке, постепенно приближаясь к городу. Ни о каких прогулках речи уже идти не могло, и мы застряли у Шумахера – учили «Лёву» играть в дурака, хрустели гренками с сыром и периодически поглядывали в окно восьмого этажа – как там, просвета между тучами не видно?

Когда все гренки были съедены, а карты надоели, Лиза, привалившись спиной к Шумахеру, вдруг завела речь о ноже. Слово за слово – мы рассказали Сане всю нашу историю, объяснили наконец причину «розыгрыша» в тот день, с Арабом, и оставили делать выводы другу самостоятельно. Шумахер думал не долго и категорично потребовал:

– Нож покажете обязательно!

На том и порешили.

Мгновение седьмое

После этого мы молчали достаточно долгое время, Саня рассеянно тасовал карты – уже бесцельно, не собираясь играть, и вдруг Лиза спросила у меня тихонько:

– А почему ты вместе со мной с ножом… возишься?

Я пожал плечами:

– Нашёл-то его я… то есть, моя нога. А вообще, поначалу просто так, тебе за компанию.

– А теперь?

Я вспомнил свой сон про пыльный восточный город и честно ответил:

– Теперь хочется узнать, что же это за нож. Надписи просто так не делают – значит, за ним целая история стоит о событиях и войне, о которых мы ничего не знаем, даже в школе не учим… А как всё разгадаем – надо будет обязательно вернуть нож его хозяину. Такими вещами не разбрасываются.

Лиза кивнула – согласно и задумчиво.

А я неожиданно попросил у Сани атлас по истории. Шумахер озадаченно дёрнул себя за чуб, потом всё же полез в стол и после продолжительный поисков извлёк на свет Божий истрёпанный за год атлас. Я быстро пролистал его – перед глазами замелькали вехи жизни наших дедов, прадедов, прапрапра… Первая Мировая, Революция, Гражданская, образование СССР, Вторая Мировая, Великая Отечественная, послевоенные Европа, Азия, Африка… и, наконец, вот оно: «Страны Среднего Востока и Южной Азии во второй половине XX – начале XXI в.», и знакомая уже подпись на ярко-оранжевом пятне с тревожными красными стрелками. Афганистан.

Так вот какая ты, восточная страна… А вон и Герат. Словно мало мне было интернета – только увидев своими глазами в школьном атласе, я воочию убедился, что такая страница в нашей истории и впрямь была. Странно… я её совсем не помнил. Наверное, опять на уроке читал хрестоматию по литературе – или что «похудожественнее».

– Думаешь, это вот этот самый Герат? – ткнул пальцем в карту Саня. Я пожал плечами: а почему не он? «Шурави», Герат, надпись по-персидски… Всё сходится.

Факты – сходились. А мы на этом примолкли и разошлись, потому что за окном уже было совсем темно.

Той ночью мне снова снился восточный город. Ещё во сне я подумал, что, может, это и есть тот самый Герат, но следом в памяти всплыло другое слово – Кабул, столица Афганистана. Может, он?..

Потом были высокие-высокие горы и дорога, змеиным следом петляющая по склонам. Жара и пыль. Наверное, мне стоило меньше читать про Афганистан…

Следующий день я провёл как на иголках, то и дело заглядывая в электронную почту, но ответ не приходил. Шумахер был в чистом восторге от ножа, а когда узнал, что он ещё и стреляет – возможно, – заявил, что обязательно из него «жахнет». Как только узнает, как.

Лизка неумолимо выздоравливала. Кашель прошёл, остались сопли и чуть хриплый голос – но уже не севший и не мальчишеский. Нам оставалось только надеться, что Шумахер, в отличие от нас, никогда не задумывался, чем отличаются голоса у мальчиков и девочек, может ли «Лёва» оказаться совершенно не тем, за кого себя выдаёт, и почему говорит теперь так редко и коротко.

А в глазах Лизы я то и дело читал панику. Рано или поздно Шумахер всё равно ведь всё поймёт – не бывает мальчишек, у кого в четырнадцать лет голос не ломается, не даёт «петуха»… Да и чем жарче на улице становилось, тем удивительней выглядело нежелание моего «братца» купаться. И что тогда делать? Мы слишком увязли в этом маскараде, чтобы всё разрешилось безболезненно… Время, до того казавшееся нам бесконечной и совершенно лишней координатой в нашем трёхмерном пространстве, набирало ход и влекло своим мощным течением всех нас к чему-то непростому, трудному, похожему на речной водопад.

«Я боюсь», – писала мне Лизка иногда. Я утешал и объяснял, что Шумахер – отличный парень, и всё будет хорошо, но как, когда и что это будет за «всё», я не знал и даже сам себе плохо верил.

Наконец, нам пришёл ответ от Арабова знакомого, неожиданный и только больше запутывающий ситуацию.

«Добрый день, Михаил!

Прошу прощения за задержку. Фраза, которую вы сфотографировали, переводится примерно, как «Спасибо тебе, советский друг» и, по всей видимости, является дарственной.

Однако у меня встречный вопрос: где же вы нашли эту надпись?

Я уже однажды сталкивался с точно такой же и не думал, что увижу её вновь при таких обстоятельствах.

С уважением,

Андрей Катасонов

P.S. Михаил, вопрос не праздный. Может ли так быть, что надпись – та самая?»

Прикрывая экран телефона от солнца, я зачитал письмо вслух и потом передал по кругу. Что можно было думать о таком ответе? Целый сонм различных теорий крутился в моём мозгу, пока Лизка и Шумахер, пихаясь локтями и отнимая друг у друга телефон, читали…

– Смотрите-ка, – вдруг обратил внимание Саня, – а что, если «АИБ ОТ АГК» – это кому и от кого? Тогда «Андрей Катасонов» – подходит!

– В смысле?

– Ну, если это значит «такому-то от такого-то», а вместо имён – просто ФИО? Андрей Катасонов – это А-«что-то там»-К, а значит, вполне может быть, что и «АГК».

– Ну ты мозг… – восхищённо протянула Лизка и совсем по-мальчишески присвистнула, а я невпопад, с тоской подумал, как же ей потом, когда маскарад раскроется, будет непросто «переучиваться» обратно. И как к ней Саня отнесётся? И… Столько разных чувств вокруг Лизки переплелось – диву даёшься, как это она умудряется.

– Холин? Ты что думаешь? – обернулся ко мне Шумахер, обратно укладываясь на траву. Письмо застало нас жарящимися под солнечными лучами на речке (с некоторых пор, впрочем, словосочетания «на речке» или «за речкой» будили в моей памяти совсем не те ассоциации – так называли Афганистан тогда , за то, что река Амударья отделяла его от «советского» Таджикистана).

– Была такая мысль, – вздохнул я. – Что отвечать-то будем, господа и… кхм, товарищи?

– А может, признаться? – Лизка вернула мне телефон и улеглась локтями прямо на Шумахера, наблюдая, как я задумчиво вожу пальцем над клавишами, не касаясь их. Саня косился на «Лёву» благосклонно, как на котёнка или младшего брата, и острые локти на своих рёбрах терпел.

– В чём признаться? – покосился я на них. – В ограблении банка?

– Да нет, – фыркнула Лиза. – Что нашли нож. Наверняка это и есть тот самый АГК!

– Не подлизывайся к Шумахеру, – не удержался я от подколки и с некоторой долей удовольствия принялся наблюдать, как «Лёва» заливается краской. Ой, Лизка, горе ты моё рыжее, верёвки вьёшь же из всех окружающих, а сама трогательно в глаза заглядываешь… – И вообще, за такие находки нас по головке не погладят дяди из полиции.

– А ты не пиши, что грозный клинок. Напиши «нож», а если он в курсе, так и сам поймёт, – внёс свои пять копеек Саня, бесцеремонно спихнул с себя Лизу и сел. – И вообще, айда купаться. Кто как, а я сегодня в плавках.

Я покосился на Лизку, которая натужно кашлянула и завела, было, старую песню про простуду, но тут Саня решительно вздёрнул её за руку:

– Так, Гальцев, голову мне не морочь!

Лизка на заплетающихся ногах пролетела шаг вперёд и распростёрлась у него на груди. После показавшихся ей, верно, безумно долгими, считанных ударов сердца она покраснела, сжалась и отскочила. В этот момент она уже решила, что Шумахер узнал её секрет, «не морочь» – это о мальчишеском наряде, и…

– Сань, сбавь обороты, – неведомая сила заставила меня броситься Лизе на выручку. – Детей не пугай!

Но Шумахер и сам понял, что сказал что-то не то, и озадаченно шагнул к Лизе, а та подалась назад.

– Эй, Лёв, ты чего… Я просто хотел сказать, что мороженное ты жрёшь так, что за ушами трещит, а купаться – горло простудить боишься. Хватит! Пошли, – он потянул её за руку к воде, а Лизка брыкалась и вопила что-то про то, что без футболки на солнце «сгорит, как во́мпер!».

И быть тут большой беде, но у меня зазвонил телефон, и я прикрикнул на Саню с Лизой, чтобы заткнулись.

– Алло?

– Михаил, не хотел бы я тебя так огорчать… – как всегда обстоятельно начал дед.

– Что такое?! – тут же перепугался я. С дедом что-то случилось? Или с бабулей? Или… Это был извечный страх, знакомый всем, кто живёт с пожилыми людьми.

– Тут… твои родители пожаловали, – после некоторой заминки развеял мои опасения дед. – Очень настаивают на встрече. Увы. Я тут бессилен.

Я не успел огорчиться, потому что после осознания, что с дедом и бабушкой всё в порядке, мыслями вновь вернулся к Лизке и её беде. А тут… выход!

– Момент – и буду на месте. – Я повесил трубку, убедился, что телефон меня разъединил и только после этого крикнул: – Лев, бегом домой, мои родители пожаловали!

Лизку не нужно было дважды упрашивать – ко мне домой она рванула едва ли не шустрее меня самого. Сане пришлось махать рукой уже на бегу, объясняя, что при «тёплой семейной встрече» он будет немножко лишним…

Несмотря на то, что небо было девственно чистым, без единого облачка, словно купол, покрытый густо-голубой эмалью, в воздухе ощутимо запахло грозой.

Глава 7. Разгадка близится

После этого случая мы с Лизой снова нанесли визит на большой городской рынок, где купили ей широченные плавательные шорты. На всякий случай. Ну а легенда про обгорающую спину отлично объясняла, почему «Лёве» приходится купаться в майке…

Конечно, авантюра вроде купания, случись она на самом деле, была чревата скорейшим разоблачением, но с другой стороны… разве кто вглядывается, как там человек купается? И нормальному человеку придёт в голову, что Лёвой зовут девчонку?..

Впрочем, до купания дело дошло нескоро. Мои дражайшие родители внезапно сплотились перед лицом «фамильного ослиного упрямства», с которым я считал излишним своё пребывание в стенах родительского дома. По существу это означало, что они наконец-то обнаружили пропажу сына, сообразили, где я, и приехали звать домой; а я, в свою очередь, по-прежнему возвращаться не хотел, в примирении родителей сомневался и вообще всерьёз вознамерился остаться на будущий год здесь. Отчего мы три дня подряд только и делали, что ругались, бабуля возливала валерьянку литрами то себе, то моей маме, а дед «съехал к товарищу» – то есть появлялся дома только для того, чтобы пообедать, а всё остальное время сидел с соседом, играя в шахматы.

К Лизе и Сане я выбирался урывками, с боем и уже не мог ни о чём думать – только шатался за ними безмолвной тенью, с удовольствием слушал их дружелюбную болтовню и наслаждался состоянием, когда никто ни с кем не ругается. Неправда ли, мало надо человеку для счастья?

– Гальцев, ты бы поддержал брата, – ворчал Шумахер. – Что они его так третируют?

– Да потому что это мои, – тяжко вздыхал я в ответ. – Были б его – было бы проще…

Ведь «Лёвиных родителей» в природе не существовало, но об этом, понятное дело, мы с Лизой Сане не говорили.

Об ответе Андрею Катасонову я вспомнил только через день. Коротко чиркнул: «Надпись на лезвии ножа…» – и ни слова о находке или о том, что это был за нож. Андрей, окрещённый нами уже «АГК» – мы почти не сомневались, что это он и есть – ответил почти сразу же, словно ждал письмо и обновлял почту каждые полчаса.

«Михаил, насколько я понимаю, вы бываете в Москве. Не могли бы вы подъехать ко мне на этой неделе? С этой историей всё очень непросто и перепиской дело не решить – и я, и, думаю, вы это понимаем». Далее постскриптумом шёл его адрес. Лиза посмотрела по карте и сказала, что это где-то в районе метро Краснопресненская – у меня самого на такие изыскания не было ни времени, ни сил в связи с нашествием родителей. Хотя, кстати, мог бы и сам догадаться – улица, на которой жил наш АГК, располагалась не так уж и далеко от той, на которой обитала Дася.

Я попытался отпроситься хотя бы на денёк скататься в Москву, но дед, взяв меня за локоть, отвёл в сторонку и сказал вполголоса, глядя мимо меня:

– Михаил, ты, конечно, езжай к своей принцессе, если невтерпёж, но мы без тебя загнёмся в такой атмосфере, ей-Богу…

– Деда… – вздохнул я – и остался.

Саня клятвенно заверил, что всё будет в полном порядке, забрал Лизу под свою ответственность и махнул вместе с ней в Москву, зубоскаля на тему «Холин-второй – это твой выход на бис!», а я с тяжёлым сердцем остался разбираться с семейным миром, который, честное слово, был такой худой, что любая ссора лучше.

Говоря по совести, я не хотел бы отпускать Лизу одну с Шумахером – мало ли, что может приключиться, да и вообще… Не скажу, чтобы я ревновал. Просто считал, что вправе быть с Лизой – её лучшим другом, старшим братом, отражением, кем угодно. Не самое то, что нужно для хорошей дружбы в подобном «треугольнике», но сердцу не прикажешь. Дасе, к примеру, я так и не позвонил.

Весь день я жил от эсэмэски до эсэмэски, являя родителям лицо отсутствующее, равнодушное к внешним раздражителям.

Доехали до Москвы. Созвонились. На Краснопресненской. Встретились… Потом наступил самый тягостный период – следующая эсэмэска придёт, когда всё уже будет позади, а пока я мог только терзаться и проверять телефон.

Не выдержав, я сорвался из дома гулять, выплёскивая движением накатившую на меня тревогу. День выдался погожий, редкие облака стремились по небу от горизонта к горизонту, на глазах меняя свою форму причудливо, как картинка в калейдоскопе. По городу гоняли на великах дети, перекрикиваясь так пронзительно, как орут только в младшей школе, когда громкость и высота визга напрямую связаны с силой переполняющих тебя эмоций. Тявкали собаки. Пару раз я натыкался на роллеров и просто своих старых знакомых.

Ноги сами вынесли меня к Лизиному дому. Внутри я никогда не был – провожал до поворота и прощался, так что мне оставалось только гадать: а вон та женщина, зашедшая в дом – вдруг ей мама? Усилием воли подавив очередные угрызения совести на тему «Как я мог Лизу отпустить?!», я решительно повернул в обратный путь. Не хотелось попадаться на глаза её родственникам, нечего их наводить на мысли, с чего это вдруг дочь отрезала себе косу. Я вообще никак не понимал, как её родители ничего не замечают – ни мальчишеских привычек, ни одежды, ни того, что их дочь целый день пропадает непонятно где и никогда, никогда не приводит своих друзей домой…

Дед с бабулей, конечно, всегда давали мне полную свободу, но, во-первых, на то они и «старшее поколение», во-вторых, я всё-таки мальчик, а в-третьих, я прожил в этом городе больше половины жизни, меня тут знает куча народа… А Лиза – девочка, младше меня, только приехавшая. И не стоит никого сравнивать с моими родителями. Вот уж чем-чем, а образцом семьи мы на тот момент ни в каком виде не были.

Отвлекая себя подобными размышлениями, я вернулся домой, выдержал семейный обед и, виновато улыбнувшись деду, снова удрал. Первая весточка от Лизы с Шумахером мне пришла часов в пять, когда я сидел у Араба, – эсэмэска: «Кажется, мы нашли, кто хозяин!», и история их поездки в Москву стала постепенно складываться – сообщениями, звонками, разговором, когда я встретил «путешественников» на вокзале, и, разумеется, последовавшей за этим долгой ночной перепиской с Лизой.

Сколько раз за день я успел горячо пожалеть, что не поехал с ними, – не сосчитать. Но дело было сделано так, как сделано. А тот, кто остаётся в стороне, всегда жалеет, ведь с ним всё, разумеется, вышло бы и правильней, и лучше.

Так или иначе, но моё участие в экспедиции заключалось лишь в проводах на вокзал. Когда перрон вместе со мной остался позади, Саня с Лизой переглянулись, и на мгновение их охватило робкое чувство неловкости. Впервые они по-настоящему оказались наедине, без связующего звена в виде меня, пусть последние дни связующее звено из меня выходило разве что формальное.

Лизка смущённо забилась в угол, одёрнула рубашку и принялась старательно подворачивать рукава – хоть и на неё покупали, а всё равно рубашка ей была чуть велика. Саня хмыкнул и вольготно развалился на всём оставшемся сидении, пользуясь тем, что днём в рабочую неделю вагон электрички был пуст, если не считать мамы с девчонкой лет шести в другом конце – старшая читала, младшая увлечённо резалась во что-то на планшете. Ещё две тётки с громыхающей чем-то внутри сумкой-тележкой зашли на следующей станции, неодобрительно покосились на «молодых людей», с подозрением на маму с дочкой и, наконец, уселись на противоположной стороне, подальше ото всех.

Через электричку периодически проходили продавцы, заученно тараторя свои рекламные слоганы на тему супер-фонариков, «нано-губок» и бесконечных «настоящих шёлковых» палантинов, пару раз прокатывались тележки с мороженым-орешками-колой, дважды заглядывали баянисты, но их встречали без энтузиазма – по жаре хотелось дремать, а не слушать про «три белых коня».

Спасаясь от горе-музыкантов, Лизка заткнула уши и, пристроившись головой на плече у Шумахера, постаралась задремать, но ничего у неё не выходило. То било в глаза солнце, то снова врывался в сознание гнусавый голос очередного продавца… А Саня был тёплый, дружелюбный, уютно пах разогретым на солнце асфальтом и ничуточки не возражал против своей роли подушки. Вот только это мало помогало Лизе успокоиться и расслабиться, скорее уж наоборот…

– Ты чего вертишься? – усмехнулся Шумахер. – Я костлявый?

– Да нет, я так, – пробормотала Лиза, щуря глаза от солнца и медленно сползая с сидения. – То ли спать хочу, то ли нет…

– Один глаз закрой, а второй оставь. Вот и будет тебе «то ли».

Лиза задвинулась глубже и старательно взлохматила волосы, скрывая смущение:

– Да ладно, не получается – не буду, и всё.

Саня пожал плечами, спорить не стал и чуть подвинулся, давая Лизе место сесть нормально. Электричка бодро отстукивала свой дорожный ритм, сипел динамик, объявляя очередную станцию, ближе к Москве вагон наконец-то наполнился людьми. За окном мелькали дороги, посёлки, крупные рынки – а после дома, становящиеся всё выше, рекламные плакаты, пёстрые от машин городские улицы. Люди в вагоне засуетились, принялись сгребать к себе немудрёный скарб, отлавливать детей, выглядывать в окна, гадая, пора вставать или ещё нет, и толкаться в дверях.

Лиза и Шумахер, путешествующие налегке – из вещей у них с собой был только Санин рюкзак, – вскакивать не торопились, тянули почти до самого конца. На предпоследней остановке, от которой уже шло метро, Саня вдруг крепко взял Лизу за локоть и стремительным рывком проломился сквозь людей. Спустя полминуты Лиза уже обнаружила себя выдернутой на перрон, как морковка из грядки.

Над Москвой царила «переменная облачность», и когда пробивались солнечные лучи, стёкла домов, ларьки и лужи вспыхивали так, что становилось больно глазами. Людской поток подхватил Лизу и Саню и утянул под землю, в метро, где неважно было, солнце наверху, дождь или вовсе зимняя метель – здесь всегда было одинаково тепло, душно, и только из тёмного зёва туннеля тянул сквозняк.

Путь до Краснопресненской можно опустить без вреда для рассказа – в метро Лиза и Саня ровным счётом ничего не делали, стояли, прислонившись к надписи «не прислоняться» и следили, на какой станции переходить, на какой выходить. Разговаривать из-за шума было решительно невозможно.

На поверхности к моменту их прибытия накрапывал дождь – мелкий, почти незаметный и даже не очень противный. Можно было его переждать под навесом подземного перехода, но Лиза решительно взбежала по лестнице – для неё не было ничего хуже ожидания, а наожидалась она за время поездки уже «по самое не могу».

Саня отстал от неё, не поймав момент резкого старта, и когда поднялся на поверхность, застал весьма занимательную, достойную слов Шекспира картину, к которой морально готов никак не был. Впрочем, ровно как и Лизка.

Мгновение восьмое

– Холин! – возмущалась высокая темноволосая девушка, пытаясь догнать сбивающуюся на бег Лизу, но кеды всегда дадут фору шпилькам, поэтому разрыв постепенно увеличивался. Только, к сожалению, голос девушки перекрывал с лихвой всё расстояние. – Ты куда пропал? Ты почему мне не звонил? Я… я даже не знала, что и думать! Я тебе «ВКонтакте» писала, а ты мне что?

Лизка, готовая от неловкости провалиться сквозь землю, мрачно отозвалась:

– Смайлик.

Она была абсолютно права. Бегущей за ней девушкой была моя ненаглядная Дася, и на её последнее сообщение я именно что самым простым смайликом «=)» и ответил.

От стремительно приближающейся катастрофы не спас и Шумахер, оценивший абсурдность ситуации по достоинству и решивший ни во что не вмешиваться. Он тихонько шёл следом, наслаждался накаляющимися страстями и боролся с соблазном заснять всё происходящее на мобильный телефон и отправить мне.

Дася обиженно вопрошала, кто такая «была та Лиза», а сама Лизка, может, и готова была ответить, но присутствие Шумахера сводило все шансы прояснить ситуацию на нет. Наконец, не выдержав опасений, что сейчас Дася озвучит версию про «двоюродную сестру», а Шумахер услышит и заинтересуется, Лизка сердито отрезала:

– Отстань! С допросами – не ко мне! – и рванула на противоположную сторону улицы, лавируя между машинами с ловкостью потомственного москвича. Саня, не готовый повторить такой подвиг, добежал до ближайшей «зебры», а Дася, обиженно цокая каблуками, вернулась обратно к метро. Стоит мне представить, какое гордое и несчастное у неё было лицо, мне даже становится жаль, что после этой Лизкиной выходки нас уже можно было считать почти официально расставшимися.

С другой стороны, если уж говорить начистоту, на Лизку я сердиться в этом случае не могу. И как бы я сам на её месте поступил? Закатил бы глаза, затараторил бы «Дася-Дася-Дася, ну, я просто занят, у меня родители…» – и разве это было бы лучше? Отсрочка, но никак не решение проблемы.

Возвращаясь к рассказу о Лизиных приключениях, отмечу, что и сама Лизка была не в восторге от своей выходки и чуть было не позвонила мне сразу же, как отдышалась. Шумахер отговорил – чего зря время терять, меня нервировать, лучше поскорее найти дом АГК. Хотя чего тут было искать – Лизка в Москве выросла, умение выспрашивать дорогу у «аборигенов» освоила, как и любой москвич, в совершенстве ещё в пятом-шестом классе…

Поэтому не прошло и пяти минут, как Лиза с Саней получили исчерпывающие указания, как выбраться на нужную улицу, и шагали по дворам под самый летний для городского слуха звук – жужжание газонокосилки.

– А нормальные девчонки бывают? – спросила вдруг Лизка, притормаживая в поисках табличке с номером дома и названием улицы. Нашла, убедилась, что ещё топать и топать, и повернулась к Сане: – Ну, не как эта… Дася, а чтобы дружить можно было?

– Дружить, – фыркнул Шумахер снисходительно. – С девушками встречаться надо, а не дружить!

– М-да… – вздохнула Лиза. Не такой ответ она хотела бы услышать. – Ну бывают же такие, с которыми и дружить можно нормально?

Саня пожал плечами и начал допытываться, уж не втюрился ли «друг Гальцев», из-за чего Лизе пришлось срочно сворачивать тему, потому что ничего путного в своё оправдание она выдумать не могла – только ускорить шаг и сделать вид, что спасается бегством.

Полчаса спустя, впрочем, она уже как ни в чём не бывало задвига́лась за широкую Санину спину и робко предлагала ему звонить по домофону.

– Гальцев, ты охренел! – вывел Саня, послушно набирая номер квартиры. – Ты ведёшь себя, как девчонка!

В этот момент, по счастью, АГК открыл им дверь, и беседа прервалась.

На этаже их уже встречали. Двое – один высокий, сухопарый и седой, в свободной светлой рубашке, второй пониже, пошире телом, с аккуратной чёрной бородкой и волосами, зачёсанными в короткий хвост. Седой шагнул вперёд, разглядывая ребят:

– Ну день добрый. И кто из вас Михаил?

Лиза мгновенно позабыла, что Шумахер уже возражал против такого её поведения, и вновь укрылась за его широкой доблестной спиной. Переждав несколько секунд, оттуда уже робко отозвалась:

– Я… В смысле, я его брат. А он не смог…

Выдавать себя за меня, глядя в глаза этим двоим взрослым людям, она не осмелилась, хотя уж они-то как могли заподозрить неладное?

– Вот как, – задумчиво произнёс седой. – И как вас, молодые люди, звать?

– Александр, – отозвался Шумахер, протягивая руку. – А это Лёва.

Лизка тоже старательно пожала мужчинам руки, внезапно подумав, что у неё слишком девчачьи ладони – тонкие запястья, аккуратные ногти… По счастью, никто не вглядывался и не обращал внимания на такие мелочи.

– Андрей – это я, – представился седой, пропуская ребят в квартиру. – А это отец Илья.

– Да просто Илья, – отозвался тот, что с бородкой, опуская взгляд очень тёмных, восточных глаз. – Не смущай ребят непривычными «отцами», какое им дело до моего пострига.

Лиза и Шумахер переглянулись. Подумаешь, тонкости обращений – они вообще не ожидали, что у АГК кто-то будет!

Андрей тем временем пригласил всех пройти на тесную кухоньку, где мигом «сообразил» чай с печеньем, подвинул кружки ребятам и присел на высокий табурет, вытянув длинные ноги в проход. Илья невозмутимо опустился на задвинутый в угол стул, взял себе кружку с чаем и внимательно поглядел на Лизу. Некоторое время все четверо выжидающе молчали, обмениваясь взглядами.

– Андрей, – взял на себя ведение переговоров Шумахер, – а в чём дело-то?

– Дело? – задумчиво отозвался Андрей. – Да так… дело в том, Александр, что я вашу надпись в глаза не видел раньше.

Глава 8. Кто такие шурави

Мгновение девятое

Знаете, как воздух порой звенит, словно натянутая гитарная струна – ровно за мгновенье до того, как та порвётся с бьющим по ушам неприятным звуком? Вот на крохотной московской кухне творилось примерно то же. Немая сцена, точь-в-точь по «Ревизору».

– Но… вы же написали! – возмутилась Лизка, откашливая чай, попавший совсем не в то горло, куда предназначался. Вся стройная теория про «АГК» в одночасье обрушилась.

– Он видел, – Андрей кивнул на Илью. – И по его просьбе я пригласил вас сегодня.

Взгляды всех присутствующих устремились на второго мужчину. Тот, неожиданно смущённый вниманием, кашлянул и, глядя мимо ребят, признался:

– Андрей тут вовсе не причём был, да. Просто когда я был у него, случайно увидел ваше письмо. И… заинтересовался.

В его речи проскальзывали нотки какого-то акцента, но разобрать, какого, было невозможно.

– А что такого-то? – напряглась Лизка, пододвигаясь поближе к Шумахеру вместе с табуреткой.

– Как написал Андрей, я уже видел эту надпись, – взгляд Ильи не только не касался ребят, но и вовсе устремился куда-то за пределы этого мира. Время ли он преодолевал, пространство или и то, и другое сразу?..

На кухне надолго воцарилось молчание. Андрей тоже смотрел «в никуда», а Лиза и Саня растерянно переглядывались и не знали, что тут сказать. Лизка полезла за телефоном, но Шумахер покачал головой, советуя не писать пока мне. Сначала – разобраться в ситуации. Саня всегда был последователен.

Неожиданно Илья словно бы очнулся и единым махом осушил свою кружку с чаем.

– Надпись на лезвии ножа. Тактического ножа спецназа, если вам это интересно. А вы где её видели?

Лиза уткнулась взглядом в кружку, не зная, что ответить. С одной стороны, по всему выходило, что этот Илья знает историю их ножа, но с другой, отчего-то Лизке совсем не хотелось озвучить своё «Да», словно этим она отказывалась от находки, от права разбираться с этой истории…

А вот Шумахер не видел смысла отпираться:

– Мы тоже на лезвии ножа. Который этот… забыл, как зовётся.

– НРС, – хором ответили Лиза и Илья и невольно переглянулись. Илья пригладил бородку и подмигнул девочке – или, вернее, мальчику, как он тогда думал.

– Значит, всё-таки мы говорим об одном и том же ноже. Там ещё помимо надписи несколько букв и цифр, верно?

– «АИБ ОТ АГК» и ещё что-то, – озвучила Лиза с тяжёлым вздохом. – Мы думали, АГК – это…

– Андрей Германович Катасонов, – вернулся в разговор Андрей, невозмутимо разливая по кружкам остатки чая. – Тоже подходит, а что такого. Но увы, я не имею отношения к вашему незаконно хранящемуся холодному оружию, я так, «мимо проходил».

Казалось бы, вот она, наша разгадка – теперь Лиза должна была узнать историю ножа, кто его хозяин и где его искать, но… Кто сказал, что на этом наша история заканчивается?

Итак, хозяин ножа – тот самый таинственный «АИБ» – Артём Иванович Бондарев. Илья присутствовал при создании надписи, но затем на много лет потерял Артёма из вида, и где теперь его искать – не знает. Надпись – дарственная, в благодарность за спасение жизни одного «хадовца», то есть офицера афганской службы безопасности, и выполнена не просто на персидском, а на дари, афганском диалекте.

О чём ещё мы мечтали узнать? Да вот они, исчерпывающие ответы на все наши вопросы! Когда я наконец-то это осознал, у меня на секунду перехватило дыхание. Если бы за окном не царила глубокая ночи, да и я не лежал бы на скрипучей раскладушке с телефоном в руках, боясь ненароком разбудить родителей, – то в этот момент я бы завопил от восторга, как дошкольник.

Но увы, увы, увы. Я мог только лежать, глубоко дышать, унимая бешеный пульс, и вглядываться в мелкие буквы на экране телефона, связывающие меня с Лизой пуповиной интернета.

– А про шифр ты спросила? – наконец собрался я с мыслями.

Лизка по обыкновению писала долго, с перерывами, и когда ответила, я весь уже извёлся.

– Это не шифр, – написала она. – Это четыре цифры.

Я, рискуя перебудить родителей надсадным скрипом раскладушки, вытащил нож из-под подушки и, подсвечивая экраном, внимательно уставился на гравировку. Так ничего и не понял, осторожно убрал нож обратно и лёг. Мама сквозь сон что-то попыталась спросить, но я в ответ лишь замер, делая вид, что вижу десятый сон, и она вскоре заснула обратно. Выждав секунд двадцать, я снова вернулся к переписке.

– Четыре?

– Ага, – подтвердила Лизка. – Мы единичку потеряли.

Ей явно доставляло удовольствие мучить меня намёками, не говоря ответа сразу. Я задумался, раз за разом воспроизводя в памяти надпись. Единица… та косая черта?

Четыре цифры. Тогда получается, что последние два символа – это «83», а не «8 з». «1?83». Оставалась непонятная закорючка, похожая то ли на четвёрку, то ли на букву У… То ли на кривую девятку? Тогда выходит, что четыре цифры – тысяча девятьсот восемьдесят третий, пятый год пребывания наших войск в Афганистане.

Только после этого я взглянул на экран телефона.

Лизка, разумеется, не выдержала столь долгой паузы и сама уже написала ровно тот же ответ: «1983».

– Я понял, – сдержанно ответил я, хотя голова шла кругом. После всего этого будничный рассказ о том, как Лизка с Шумахером вернулись, уже был столь малоинтересен, что я даже ни о чём не спрашивал. Скомкано попрощавшись, я рухнул затылком на подушку, положил телефон на пол и бездумно уставился в тёмный потолок, по которому бродили тени, на неуловимый тон ещё более тёмные.

Мои мысли некоторое время вертелись вокруг ножа и информации, которую сообщили мне Лизка с Саней, но постепенно всё труднее становилось сосредоточиться и додумать хотя бы одну мысль до конца. В голове рождались странные образы, оживали размытые картинки, а потом власть в разуме захватили сны.

Мгновение десятое

Виной тому, верно, были нож, лежащий под подушкой, и история, открывшаяся Лизе, а может, просто то, что столько дней я думал про Афганистан, читал и искал материалы, а рассказ Лизы стал просто последней каплей… Так или иначе, в ту ночь мне опять снилась чужая, жаркая земля, горы до небес, пыль и наши парни, военные. Я был одним из них, такой же уставший, пропылённый, с автоматом в руках. Вернее, это не я сидел на бронетранспортёре, а тот, чьими глазами я видел тот сон. Сам-то я чуть-чуть был отстранён от всего происходящего, ровно настолько, чтобы понимать, что это – не наяву.

Когда вспоминаешь, что тебе снится, очень сложно восстановить последовательность событий и всевозможные логические переходы – а иногда из памяти выскальзывает вовсе всё, кроме нескольких отрывков-осколков. Пытаясь вспомнить тот «афганский» сон, я сталкиваюсь ровно с той же проблемой: набор отдельных, мало связанных между собой эпизодов, какие-то достаточно долгие, а какие-то занимающие всего несколько секунд – вот и всё, что я могу наскрести в своей памяти. Но осколки эти необычайно яркие, даже ярче, чем в то утро, когда я проснулся.

… Мы в засаде, и время тянется изматывающе медленно. Вокруг, как всегда, жара, пыль, камни, впереди – чахлые кусты, подле, в жалкой тени разрушенного глинобитного забора, устроился радист, рядом с ним – афганец-«хадовец», под форменной кепкой голова у него выбрита наголо. Прозвище – или фамилия, кто их, местных, разберёт – у афганца говорящее, с дари переводится как «Голова» или «Череп».

Следующий осколок сна – вокруг уже выстрелы, взрывы, громоздкая машина впереди горит, чадя густым, чёрным дымом, а мне почему-то нужно командовать всем этим дурдомом. И, что самое удивительно, это у меня даже получается, гораздо лучше, чем когда в Москве с ребятами резался в стрелялки «по сети». Впрочем, это сейчас я могу сказать, а тогда я просто метался, что-то командовал, криком – надрывая связки, – а ещё ползал, перекатывался, стрелял… Что я кричал – не помню. Страшно мне тогда не было, ведь я-из-сна не был мной… Хотя вру. Страшно было – за того, от чьего лица я смотрел, и за других, остальных, даже за того бритоголового афганца.

Следующее, что я помню – как приходится тащить этого бритоголового и не только его, сменяясь, попеременно, с таким напряжением, что убери у меня импровизированные носилки – и я, приложив ровно те же усилия, просто взлечу. Нас осталось мало, но если мы вытащим раненых, то всё будет хорошо, это убеждение настолько сильно в тот момент во мне, что похоже на магическое заклятье. Бритоголовый что-то шепчет, наверное, молится своему Аллаху или просто бредит.

Потом почему-то я командую одному из солдат остаться, прикрывать отход. Мне это не нравится, совершенно не нравится, я даже просыпаюсь на секунду диким усилием воли, выдёргиваю себя в реальность, где под пледом очень жарко, а левая рука под подушкой затекла. Но потом сон снова наплывает на меня, неотвратимо, как морской прилив.

… Нас ещё меньше – это констатация факта, а не сравнение. Во сне невозможно сравнивать, а вот знание «Нас ещё меньше» – есть. Холодно, и полная луна заливает вокруг всё своим призрачным светом. Песок, зыбкий и забивающийся повсюду, колкий от сотен песчинок ветер, причудливые, фантасмагорические тени, резкие переходы – перепады – от света к полной тьме, далёкие огни. И надо идти, идти, а словно сам воздух этому сопротивляется, отталкивая тебя назад и жаля лицо песком. Руки разжимаются, и тот бритоголовый, которого я тащу на себе, соскальзывает вниз, а вместе с ним и мой автомат, с противным лязгом и грохотом.

Я оказываюсь у себя в комнате, из окна дует, щёку колет постеленный на раскладушку под сбившуюся простыню шерстяной плед, а на пол скинут тот, второй плед, под которым сплю, и… нож. Мама спрашивает сквозь сон, всё ли в порядке, но лучший ответ на этот вопрос – молчание и ровное сопение. Успокоившись, мама засыпает, а я, отчаянно скрипя раскладушкой, натягиваю плед на себя обратно, засовываю нож под подушку, стараясь не порезаться, и в который раз за ночь прикрываю глаза.

Следующий отрывок сна уже не такой страшный. Бритоголовый жив-здоров, хотя его знаменитая черепушка забинтована. Он горячо благодарит, но русских слов почти не разобрать из-за дикого акцента. Потом суёт в руки нож – разумеется, тот самый, – и что-то лепечет по-своему. На удивление, я вполне понимаю, что он говорит – в отличие от ломанного русского, дари его внятен и чист. Бритоголовый рассказывает, что нож был найден, что он – не его, а тоже, как и я, «шурави», что-то про врагов-душман и что в благодарность за спасение жизни он его возвращает «шурави», то есть попросту дарит мне, и ещё что-то, совсем неразборчивое из-за скорости, с которой он тараторит…

А мне это всё не нравится, почему-то это мне кажется вопиюще неправильным и чреватым непонятными, но крупными проблемами, если нож попадётся кому-то на глаза… А ещё самым неправильным кажется то, что бритоголовый жив, что с ним всё в порядке. Кто-то другой – там, во сне я знаю, кто, а сейчас не могу вспомнить – должен быть на его месте, не этот афганец.

Но отказываться от подарка – значит оскорбить. И какой-то родственник афганца гравирует столь знакомую мне надпись… Что было дальше – не помню совершенно. А других снов мне той ночью и не снилось.

Глава 9. А и Б сидели на трубе

Следующее после того сна утро застало меня измученным, совершенно не выспавшимся и почти больным. «Кто я? Что я? Где я?» – триада вопросов, которыми совсем неприятно задаваться с утра, однако меня они терзали по меньшей мере несколько мгновений. После того, как я разобрался, кто, что и где, я ещё некоторое время просто ворочался, скрипя раскладушкой, и уговаривал себя встать. Вскоре к моим уговорам присоединилась бабуля, и это принесло свои плоды – всё-таки я сумел доползти до ванной, выгнав оттуда заканчивающего бриться папу, и долго умывался. Знаком моего окончательно пробуждения стало то, с какой скоростью я вылетел из ванной, вспомнив, что лежащий под подушкой нож не должен никому попасться на глаза…

Впрочем, мне повезло – я успел буквально в последний момент оттеснить от раскладушки бабулю и, во избежание, убрать нож в сумку с моими вещами.

Завтракал я в кои-то веки спокойно – родители встали раньше меня и к моменту моей трапезы уже уехали что-то там покупать. Мне оставалось тешить себя надеждой, что поездка затянется надолго, с многократными выяснениями отношений, и квартира сможет вздохнуть свободно хотя бы до обеда. Но, не искушая судьбу понапрасну, я всё же поторопился разделаться с немногочисленными домашними обязанностями и ретироваться на улицу, пока вокруг царят тишина да мир, и дед благодушно мурлычет прилипчивый простенький мотив…

По улице гулял неожиданно прохладный ветер, небо оказалось затянуто не облаками – так, дымкой, скрадывающей по горизонту голубой летний цвет небосклона. День обещал быть нежарким, и поэтому, встретившись по обычаю на углу у булочной, мы с Лизкой двинули непосредственно к Шумахеру домой, а не к реке, как обычно. На берег по такой погоде не тянуло, да и ко всему прочему, судя по доносящемуся глухому «тум-тум-тум», в выходные на речку съехалось слишком много народу, а значит там сейчас шум, гам, музыка, дети носятся… Разве удовольствие валяться подле такого дурдома?

От Сани виднелись только две ноги в шлёпках, торчащие из-под машины. Я пнул одну – она дрыгнулась и попыталась пнуть ответно. Спустя пару минут Шумахер выбрался на свет Божий, тщательно вытер ладони о бермуды невнятно-серого цвета и пожал нам руки.

– Какие планы на сегодня? – и все уставились на меня. Я как можно более растерянно пожал плечами, но потом признался:

– Андрей ночью написал, они сегодня с Ильёй к нам приедут. Искать нашего АИБ. Говорят, посмотрели по найденной в интернете базе – у нас «Бонадревых Артёмов Ивановичей» целых две штуки в городе.

– И что ты раньше не сказал? – с обидой спросила Лизка.

Я пожал плечами: ну а зачем по два раза всё пересказывать?

– И когда будут? – деятельно поинтересовался Шумахер. – Мне машину в гараж отогнать время есть или уже некогда?

Время у нас, конечно, было, но машина так и осталась стоять под окнами Саниного дома. Лизка, сунув любопытный нос в кузов нивы, нашла на штурманском сидении цветастый, набитый гречкой сокс, и потому вплоть до звонка Андрея мы не сдвинулись со двора – Шумахер учил Лизу азам этой бессмертной игры, поражаясь, насколько необразованно «младшее поколение». Звонок застал нас как раз в тот момент, когда у Лизы наконец-то начало получаться перекидывать сокс с носка на носок. От внезапного звука Лизка вздрогнула, пас полетел совсем не туда, куда она намеревалась, и мне засвистело соксом точнёхонько в лоб. Потирая одной рукой место удара, второй я наконец-то достал вовсю трезвонящий телефон и поднял трубку.

Андрей с Ильёй были на вокзале, у нас в городе. Нам добираться до них «своими ногами» было уже некогда, поэтому мы погрузились в машину, и Шумахер, оправдывая прозвище, в два счёта домчал нас до Вокзальной.

– Ну деса-ант, – добродушно усмехнулся Андрей, когда мы один за другим торопливо вывалились из машины. Илья же не сказал ничего. Он выглядел каким-то подавленным и очень-очень задумчивым, поэтому мы не стали приставать к человеку.

– Вы, как я понимаю, и есть тот самый Михаил, с которым я переписывался? – протянул руку мне Андрей.

Я пожал и хмыкнул в ответ:

– Хочется сказать, что это они от моего лица писали, но… Скажем так, это происходило коллективно.

– Значит, квиты, – удовлетворённо кивнул Андрей и сжато обрисовал нам ситуацию, словно проводил инструктаж перед боем: времени у них до трёх часов, потом ему придётся возвращаться в Москву, Илью же надо будет посадить на автобус до Н-ского монастыря. Адреса Бондаревых здесь, в городе, находятся не очень далеко друг от друга и как раз в этом районе, так что, наверное, можно не набиваться всем в машину, а спокойно дойти пешком, благо погода чудесная.

После этого мы устроились в тени автобусной остановки, Андрей достал планшет и открыл на нём карту города. Определившись с нашим местоположением, он показал нам оба дома – один совсем недалеко от вокзала, второй в получасе ходьбы.

– С чего начнём, молодые люди? Выбирайте, – обращался он к нам подчёркнуто вежливо, и я понял, почему Лизка писала, что сразу начинает дико стесняться. Меня тоже слегка сбивало с толку такое обращение и мягкий голос с бархатным «р-р», которое, подумалось вдруг мне, в ином случае вполне могло становиться раскатистым командирским рыком.

– Мы нож нашли где-то тут, – ткнула пальцем в экран Лизка, и тут же, как это всегда бывает с чужими планшетами, карта свернулась, всплыло какое-то окошко, Лиза ойкнула и отдёрнула руку. Пока Андрей возвращал «статус-кво», как он выразился, Илья вдруг обратился ко мне тихо:

– Михаил… а нож у вас с собой?

Я кивнул и достал из рюкзака завёрнутый в пакет НРС. Илья бережно, словно ребёнка, принял у меня свёрток и заглянул внутрь. Постоял так некоторое время, не обращая внимания на то, как Андрей с Лизой выясняют, где же мы всё-таки нашли нож, потом вернул свёрток мне. Глаза у него, и без того тёмные, казалось, потемнели ещё больше, как темнеет небо перед грозой – вроде, всё те же обычные дождевые тучи, а почему-то чувство совершенно не то, тревожное.

– Ба́ли… – пробормотал он, – то есть, да, это тот самый .

Мне отчего-то показалось, что этот отец Илья напоминает мне кого-то, но кого – я не смог сообразить, только отчётливо понял, что не внешностью, а именно голосом. Впрочем, долго об этом думать мне не пришлось, потому что Андрей наконец-то разобрался с картой и домом и удовлетворённо оповестил:

– Ну что же, если вы нашли… свою находку прямо напротив одного из адресов, то это не иначе, как знак с небес. Верно, Лев? – и он так хитро посмотрел на Лизку, что я понял: он уже давно понял, что никакой она не Лев. Но, слава Богу, не стал задавать глупых вопросов. Если девчонка называется мужским именем, прячет девичью фигуру и говорит о себе «я пошёл» – это ведь не спишешь на случайную оговорку…

Лизка либо не замечала этого, либо, как и я, ответно не подавала виду:

– Ну, или просто это тот самый дом!

– Я как раз об этом и говорю.

– Ну так мы идём? – встрял деятельный Шумахер. – Тогда давайте я машину отгоню в сторону, чтобы не мешаться никому…

Вскоре наша разношёрстная компания повторила маршрут моего прибытия домой в тот, самый первый мой вечер. Вокзал-улица-переулок… А вот и кусты, где мы с Лизкой нашли нож. Наверное, тем вечером я его ногой туда отфутболил.

Андрей огляделся и, отыскав взглядом табличку на доме, сообщил, что нам сюда. Вход в подъезд располагался во дворе – заросший кустами, с тремя щербатыми ступенями и ржавыми перилами, которые свернула набок, почти с корнем выдернув, неведомая сила – не иначе как перелётная стая мамонтов. Дверь была гостеприимно подпёрта осколком кирпича, чтобы не закрывалась, поэтому мы беспрепятственно проникли внутрь.

После солнечной улицы в подъезде нас окружила кромешная темнота, только снаружи заглядывала узкая полоска света. Лампочка в тамбуре не горела – вероятно, в своём полёте мамонты заворачивали и сюда. Наощупь найдя следующую дверь, мы оказались в самом обычном подъезде – здесь не было ни следов перелётных мамонтов, ни каких-либо людей. Поднявшись по узкой лестнице на второй этаж, мы огляделись и с помощью несложных умозаключений нашли, что нужная нам квартира пусть и без номера, но совершенно точно перед нами.

Тут бы мы с Лизкой, внезапно оробев, мялись ещё Бог знает сколько времени, но, по счастью, с нами были Андрей и Шумахер. Первый вежливо позвонил – где-то в квартире послышалась дребезжащая трель, – а второй постучал, не столь вежливо, зато громко. Спустя некоторое время нам открыли.

На пороге стоял мужчина лет пятидесяти с лишним на вид – тёмно-русые, зачёсанные назад волосы уже тронула седина, брюки засалены на коленях, взгляд из-под кустистых бровей не отличается дружелюбием.

– Вам кого? – оглядел он всю нашу компанию неожиданно цепко и внимательно, чем очень напомнил мне Андрея.

– Артём Иванович? – Андрей был тут как тут. Спокойный, вежливый, уверенный.

– Я, – неохотно отозвался мужчина. – Кто вы?

Мгновение одиннадцатое

Андрей обернулся к Илье, и тот шагнул вперёд, долго ещё отводя взгляд от стоящего на пороге Бондарева. Потом всё-таки взглянул на него и тихо проговорил:

– Салам, шурави.

Мы ничего не поняли, а вот мужчина сначала подался вперёд, пытливо вглядываясь в лицо Ильи, а потом – отшатнулся, словно увидел призрака.

– Не понимаю, – пробормотал он и повторил растерянно, как ребёнок: – Не понимаю…

– Это я, шурави, – Илья шагнул к нему. Теперь он говорил с таким диким акцентом, что сразу стало ясно всё: и тёмные глаза, и смуглая кожа, и непривычные черты лица – он не был русским ни на единую каплю крови. Просто долгие годы сгладили речь, скрыли южный акцент. – Ты помнишь? Герат, восемьдесят третий.

– Калла́? – неуверенно спросил Бондарев.

– Алишер Гази Калла.

Лизка больно пихнула меня острым локотком в бок.

– А-гэ-ка, – по слогам шепнула она мне. Алишер Гази Калла.

Я вспомнил свой сон и невольно задумался, а как же переводится «Калла» с дари…

Пока я занимался мысленными лингвистическими изысканиями, обстановка на лестничной клетке разительно поменялась. Если до этого Бондарев был недоверчив и растерян, каким и должен быть человек в подобное ситуацией, то теперь он со странной злобой выдохнул:

– Пошёл прочь! Ты не переступишь порога моего дома!

– Артём Иванович… – попытался вмешаться Андрей, но на него не обратили внимания.

– Шурави, я тебе жизнью обязан, я…

– Из-за тебя мои парни погибли! Ты – их убийца наравне с душманами! Пошёл прочь, пока я не спустил тебя с лестницы, ну!

Илья попятился, а Шумахер, на которого никто не орал, так вовсе уже отступил на три ступеньки. Бондарев захлопнул дверь перед носом Андрея и больше не открывал ни на звонок, ни на стук. Потоптавшись на лестничной клетке минут десять, мы были вынуждены уйти ни с чем.

На улице Андрей тяжело вздохнул:

– М-да, не ожидали… Отец Илья, что же так, а?

Тот пожал плечами, виновато косясь на нас с Лизкой.

– Когда нас вытаскивали, Бондарев двух парней прикрывать отход оставил… – из его речи постепенно исчезал акцент. – Наверное, для него это слишком большая потеря.

– Н-наверное, – растягивая сквозь зубы букву «н», произнёс Андрей. – Засада, ёшкин кот… Ваши идеи, молодые люди?

– Ещё раз туда прийти? – предложил Шумахер. – Завтра. И не уходить, пока не разберёмся.

Мы с Лизой поддержали друга – иных вариантов в голову не приходило. Проблема заключалась в том, что на следующий день никак не мог пойти с нами Андрей – рабочая неделя, а значит, нам придётся с Бондаревым выяснять отношения самостоятельно.

Впрочем, это было справедливо и как-то… правильно? Мы начали эту историю – нам с ней и разбираться, а то слишком соблазнительным было свалить все трудности на уверенного, взрослого, умного Андрея, а самим перейти в разряд зрителей. Так нельзя.

Андрею наша уверенность не понравилась, но спорить он не стал, тоже, наверное, понимая это, только взял с нас слово, что мы обязательно ему отзвонимся сразу после визита к Бондареву, и вдруг сообщил:

– А я пока с Советом ветеранов свяжусь, может, там что о нём знают.

Мы даже не представляли, что это за организация такая и что там могут Андрею сообщить, но решили, что ему виднее. Проводили его на вокзал, дождались электричку, больше не разговаривая о Бондареве и ноже, пообещали как можно скорее посадить Илью на автобус и распрощались. Настроение у нас было странное, очень похожее на небо – там, над нашими головами, дымка сгустилась в высокие облака, затянувшие небо перламутровой плёнкой, как будто мы оказались внутри огромной устричной раковине. Солнце светило жемчужно-белым – нежаркое, далёкое. Вроде и не дождь, но и солнечным день не назовёшь.

После того, как вдалеке окончательно стих шум электрички, мы спустились с перрона на площадь, купили Илье в дорогу пакет пончиков, стараясь хоть как-то его утешить, погрузились в машину к Шумахеру и рванули на другой край города.

– Ребята, вы не торопитесь, – сказал нам Илья на прощанье, устраиваясь на автобусной остановке. До ближайшего рейса было ещё сорок минут. – Там много всего страшного происходило, в Афганистане. Война. Бондарев вас выслушает, но, боюсь, не сразу…

Мы кивнули, переглядываясь. Оставлять Илью в одиночестве нам было совестно – встреча с Бондаревым по нему сильно ударила.

– А как вы… Ну, как вы в России оказались? – спросила Лиза, мучительно подыскивая тему для разговора.

– Долгая история. Очень.

– Ну, за сорок минут уложитесь? – робко обнаглела Лизка, как это умела делать только она одна. Илья наконец-то улыбнулся.

– Да, – кивнул он. – Быстрее. Я коротко скажу: из Афганистана сюда приехал в девяносто шестом. Талибы там большую власть взяли, бандиты. Здесь тоже плохо, особенно чужому – я ещё русский язык плохо знал, но получше всё равно. Андрей мне помог. Он тоже воевал у нас, в Афганистане, офицер-десантник, а теперь иранист, языки персидские изучает. Я ему помог с дари и пушту, а он мне с русским… Хороший человек, бескорыстный. Если кому плохо, из ветеранов войны этой, помогает всем, чем может.

Мы помолчали, переваривая скупой рассказ, потом я спросил:

– А почему вы Илья? Бондареву вы назвались…

– Алишер Гази Калла, так меня зовут. Вернее, звали. Я крестился здесь, в православие, а потом постриг монашеский принял, тогда и нарекли Илией. В честь пророка Илии, который десантникам покровительствует…

– А как же ислам?

– За ислам у нас там талибы воюют. Не нужна мне такая вера, – отрезал Илья горячо. Я не стал вспоминать про крестоносцев и инквизицию, зачем с человеком спорить о том, в чём я совсем не разбираюсь… К тому же, кажется, инквизиция была у католиков, а у это же другая конфессия, вроде как – наверное, не стоит попрекать делами католиков человека из православия?.. По крайней мере, я так решил про себя и выбросил эту мысль из головы.

Мы ещё поговорили – о Бондареве, о том, что если мы одни придём, то он наверняка выслушает, о ноже и надписи… Я вдруг прямо спросил: АГК – это он? Илья отпираться не стал, покивал грустно и попросил, чтобы мы автобус с ним вместе не ждали, зачем нам время терять. Не скажу, чтобы ему пришлось нас долго уговаривать – нам и самим не терпелось куда-то выплеснуть накопившуюся энергию и переварить всё произошедшее.

Напоследок он подозвал Лизу и о чём-то с ней вполголоса переговорил. Лиза сначала отпрянула, потом удивилась, после хихикнула и наконец закивала, горячо убеждая Илью в чём-то. На наш вопрос, о чём шёл разговор, только отмахнулась смущённо и странно глянула на Саню.

Когда мы забрались в машину, я выглянул в окно – Илья сидел на остановке и читал что-то по маленькой, карманного формата книжечке, то и дело отрывая взгляд от текста и глядя вдаль. Губы у него при этом продолжали шевелиться.

Уже вечером я ещё раз спросил у Лизы, что же ей всё-таки сказал Илья?

Помедлив для приличия, она мне написала в ответ:

– Спросил, зачем я в мальчика переоделась. Там, в Афганистане, девочки в мальчиков переодеваются, когда сына у родителей нет, как бы вместо него, – и отправила смущённый смайлик.

– А ты что сказал?

– А я сказала, что почти так же, только сама решила. И что не сыном для родителей, а другом…

– Для?.. – провокационно уточнил я.

Лиза отозвалась только ещё одним смущённым смайликом.

Глава 10. Заглянуть внутрь

Верно говорят: хочешь насмешить Бога – расскажи ему о своих планах. Ничего у нас на следующий день из визита к Бондареву не вышло – Санин отец забрал сына, машину и уехал что-то там в недрах нивы менять у знакомого автомастера. Конечно, он мог бы и обойтись без Шумахера – по крайней мере, на мой взгляд, – но поскольку машина в их семье на полном серьёзе числилась за Саней, отец его был непреклонен: «Сам и отправляйся к мастеру, а я так, лицо сопровождающее». Для нас это означало, что Саня уехал ранним утром, а вернётся только лишь к ночи, дождавшись в мастерской отца с работы. Так что мы на полный день оставались без друга и, разумеется, не могли идти к Бондареву вдвоём – Саня был уже полноценным участником нашей «эпопеи»…

Поэтому вместо визита к АИБ мы с Лизой наконец-то выбрались купаться – за пределы города, где никто не мог бы признать в Лизке Льва и не надо было заморачиваться с майками-шортами и прочими средствами маскировки, которые мне, по здравому размышлению, показались уже весьма и весьма сомнительными в плане эффективности.

Лиза гребла «недокролем», как часто плавают на реке те, кого учили в бассейне, – очков нет, под воду с головой уходить не хочется, дна не видно, какой уж тут спорт… Я – просто нырял, пугая Лизу до визга и представляя себя довольной жизнью выдрой. Мы так с Саней ещё в начальной школе развлекались, вслух вспоминать стыдно, а вот на речке само в голову лезет: «Я – выдра-выдра-выдра!», а ему, помнится, по душе больше всего пришлась собака-водолаз, ньюфаундленд. Тогда, во втором классе, Шумахер был соответствующе лохмат, это потом он начал стричься всё короче и короче, пока, наконец, от былой гривы не остался один чуб…

Накупавшись, мы какое-то время перекидывались в полюбившийся Лизе сокс, пытаясь согреться – второй день подряд солнце пряталось в облаках, вдоль реки гулял прохладный ветер, а после получаса купания губы у нас были «синие, как утопленника», как любила журить меня в детстве бабули. Наконец, мы напрыгались, разогрелись, в конец запыхались и, опасливо косясь на темнеющее небо, решили, что пора бы и честь знать. Как выяснилось на подходе к Лизиному дому – очень вовремя мы это решили. Загудел ветер, сдирая листву с деревьев, и тут небо распахнулось, словно дверь с ноги, – и вода хлынула на нас сплошным потоком. На нас не просто ливень обрушился – мир словно вскипел, пошёл пузырями по мгновенно налившимся лужам, всё вокруг захлестнуло потоками бурной воды, колотящей по плечам, затопило в одночасье любые впадины и ямы, огородило плотной завесой нас от всего, что было вокруг – только вода, вода…

Тут уж нам стало не до раздумий – мы сначала заскочили в спасительную дверь, а потом уже сообразили, что наше явление в «прикиде» двух братьев может вызвать у Лизиных родителей многочисленные вопросы… Но обошлось – мы ещё только поднимались на этаж, когда наверху хлопнула дверь, два раза щёлкнул один замок, потом другой, дробно простучали каблучки и, наконец, лифт принял человека в свои недра и увёз вниз. Лизка отстранилась от меня, перевела дух и шепнула:

– Это мама была. Дома никого не осталось…

– Почему ты так думаешь? – я не торопился выпускать Лизку из рук. – По походке?

– Ну да. А ещё на этаже ни у кого, кроме нас, нет второго замка. А раз мама закрыла на оба – значит, никого в квартире не осталось… – мгновенно вывела безупречную логическую цепочку она и хихикнула: – Хорошо, что мы не купили таунхаус, как хотели, а то где бы мы там от мамы прятались, а?

Я покивал, медленно отходя от мысли о суровой необходимости иметь неприятное объяснение с Лизиными родителями.

В квартире и впрямь никого не оказалось. Три просторных комнаты, огромная лоджия, стильные интерьеры «только-только после ремонта», фортепьяно в углу и ни одной живой души – так я поначалу думал, но вскоре выяснилось, что я ошибся, одно живое существо в квартире всё-таки нас ждало. Лизка притащила откуда-то бурого зверька, похожего то ли на мышь, то ли на белку – с длинным хвостом с кисточкой, умными чёрными глазками и кипучей, неудержимой энергией.

– Лапочка, знакомься, это Михаил, – представила меня Лизка. – А это – Лапочка, «не мышонок, не лягушка, а неведома зверушка», а вообще говоря, называется она дегу.

– Очень приятно, – вежливо кивнул я, гладя дегу по спинке. Зверушка ёрзала в руке и хозяйки, с интересом принюхивалась и то и дело порывалась попробовать на зуб мой палец. – А плавки где-то бросить можно сырые? И полотенце желательно тоже…

Лизка спохватилась, унесла Лапочку обратно в клетку, мы развесили мокрые купальные вещи в ванной, сделали чаю и, глядя на льющиеся по стеклу потоки, сидели на кухне и смотрели телевизор. На случай внезапного появления родителей Лизка уже переоделась, высушила и зачесала ободком волосы и вообще приобрела положенный девичий вид – ну а я остался мокрым, встопорщенным и даже почти на неё не похожим.

По телевизору крутили двухсерийный детский телеспектакль ещё советских времён с длинным, ничего не говорящим названием «Весёлое сновидение, или Смех и слёзы». Про приключения пионера Андрюши в мире шахмат и игральных карт, а также про симпатичного принца Чихалью, оказавшимся в конце не принцем вовсе, а принцессой. Я видел фильм последний раз в глубоком детстве и почти не помнил, а вот Лизка любила и, разумеется, тут же «сдала» мне принца Чихалью с потрохами, отчего мы просмотрели обе серии на одном дыхании, хихикая и толкая друг друга локтём в бок.

А потом, когда Чихалья трогательно прощалась с Андрюшей, невольно задумались…

Зато к концу фильма ливень за окном превратился в более-менее терпимый дождь, и я, не рискуя злоупотреблять гостеприимством Лизиного семейства – вдруг кто вернётся? – двинулся в обратный путь. Дома меня встретили непривычная тишина и довольный жизнью дед. Как выяснилось, мои родители не дождались своего неверного чада и уехали, не попрощавшись.

– Сказали, слишком устали друг от друга, нас и скучного провинциального быта, – с этими словами дед вручил мне оставшийся от «прощального обеда» кусок торта и напомнил, что обед в холодильнике.

… Дождь совсем стих на пару часов, словно собираясь с мыслями перед решительным ударом, и к ночи хлынул с удвоенной силой, ревя и стеная, как баньши, – да так, что утром уже нельзя было выйти на улицу. По дорогам текли настоящие реки, глубиной где по щиколотку, а где и выше, и в этих бурных потоках несло мусор, ветки, доски, какие-то детские игрушки… Я видел одно ярко-зелёное помоечное ведро с гордо восседающим в нём пакетом, столь тщательно завязанным, что вода не смогла просочиться внутрь, целый рыбий косяк шлёпанец и выводок детских резиновых сапог. Деревья вдоль улицы за ночь облысели вдвое, во дворе же образовалась тихая зелёная заводь, по которой изредка кто-то хлюпал в «болотниках» сорок седьмого размера, которые добрые люди перекинули голенищами через турник и прикрепили рядом записку: «Когда приплывёте обратно – верните, позвольте следующему форсировать наш водоём!»

Мне тоже пришлось ими воспользоваться, когда бабуля выяснила, что муки и дрожжей нет, а время для пирогов наконец-то появилось. По дороге я купил в обувном последние резиновые сапоги – ярко-розовые, но размера явно мужского. Видимо, цвет их и уберёг, дождалась меня эта обувь, в одночасье ставшая эксклюзивом.

Ни о каких прогулках речи, разумеется, идти не могло. Сиди, переписывайся «ВКонтакте», ругай прогнозы погоды, которые в один голос уверяли, что вчера было лишь «временами осадки»…

Лизка тоже тосковала и, стоило мне появиться в сети, тут же закидывала сообщениями, смешными картинками и философскими «стишками-пирожками», половину из которых я и сам уже видел. Но за всем этим бессмысленным трёпом пряталось нечто более глубокое, немножко грустное и растерянное.

– Может, мне завести ещё одну страничку «ВКонтакте»? – спрашивала Лиза. – Ну, как Лев…

Я не видел в этом смысла, ведь не всю жизнь Лиза собиралась притворяться, зачем тогда плодить следы этой «игры»?

– Зачем тебе?

– Ну… Я бы с Саней могла общаться. Без него знаешь, как скучно?!

Я догадывался. Шумахер сам у меня уже спрашивал, есть ли «брат Лев» в социальных сетях… Я тогда отшутился, что понятия не имею, зачем, мол, мне общаться с ним «ВКонтакте», если можно пойти и спросить по-человечески.

– Понимаешь, у меня никогда раньше таких друзей не было, – объясняла тем временем Лиза вполне очевидное. – Девочки – это всё не то, мы не о том общаемся и не так совершенно. А с Саней всё так просто и понятно…

Ну да, просто и понятно, только очень запутанно и неясно, как ему объяснять потом реальное положение дел.

– Он не заморачивается, не анализирует ничего, никаких чувств, не сочиняет, как кто к кому относится… И не надо задумываться, а значение имеет только всё простое, бытовое. А дружба – это просто дружба, данность и неоспоримый факт. Как-то так.

– И тебя это устраивает? – ляпнул я ни с того ни с сего. Не удержался.

Лизка задумалась, потом неуверенно ответила:

– Ну, это же лучше, чем ничего?

… Наводнение схлынуло только через два дня, столь же внезапно, как и началось. Уже утром под окном остались только обширные лужи, не претендующие на вселенские масштабы, а к обеду под жарким солнцем о стихийном бедствии напоминала только стремительно высыхающая грязь. Наша троица собралась у Сани, как только чуть спа́ла жара – мы изнывали от вынужденного безделья последних дней, были полны сил и рвались на подвиги.

Разумеется, не прошло и часа, как мы вновь оказались перед дверью в квартиру Бондарева, но на наш стук никто не ответил. Шумахер почесал в затылке, провёл ногтём по неровному сколу зуба и направился было к соседней квартире, но там его даже опередили. Приоткрылась дверь, и немолодая женщина в душевой шапочке на голове с подозрением, через цепочку, спросила, чего нам надо.

Отвечать пришлось мне.

– А Артём Иванович дома, не знаете?

Женщина задумалась, потом с сомнением отозвалась:

– Ну, если не отвечает, он, может, собаку отправился выгуливать. А вам чего? – и нас окинули ещё одним подозрительным взглядом.

– Да мы так… нам поручили ему одну вещь передать, – поспешно отступил я к лестнице на следующие этажи. Нам вряд ли поверили, но мы, воодушевлённые словами о собаке, ещё сорок минут дежурили на верхней лестничной площадке.

Время тянулось медленно. Я по привычке читал ленту друзей в ЖЖ, Саня с Лизой играли в кулачки. Слыша рядом с собой только сдавленные выдохи, ни одного вскрика или жалобы – я невольно зауважал Лизку, до конца играющую роль «брата Льва».

По счастью, ожидание всё же увенчалось успехом. Стоило Бондареву загреметь ключами, как мы торопливо скатились по лестнице, заставив его лохматую собаку породы «дворовая» испуганно отшатнуться с нашего пути.

– Подождите! – торопливо выдохнула Лизка, не давая двери закрыться. – Пожалуйста…

Бондарев замер, коленом отпихивая дворнягу в сторону, потом неохотно буркнул:

– Чего вам?

– Мы… это ваше? – Лиза торопливо вытащила из-под ветровки свёрток с ножом. Бондарев осторожно взял его, развернул, заглянул внутрь… Брови сползлись к переносице, и если бы взглядом можно было бы жечь, пакет сразу бы стёк на пол оплавленными ошмётками.

– Понятие не имею, что это, – буркнул Бондарев недружелюбно. – Проваливайте… пионеры.

– Нет, – заупрямилась Лиза. – Мы же знаем, что это ваше!

– Где вы его нашли? – Бондарев взвесил свёрток в руках, словно раздумывал, не выкинуть ли его прямо на лестницу.

– У вас под окнами, – вмешался я и спросил с напором: – Мы… можем зайти?

Бондарев подвинулся ровно настолько, чтобы мы смогли протиснуться внутрь. За нашими спинами дверь тут же захлопнулась, и от пробежавшего по ногам сквозняка стало как-то не по себе, словно призрак пролетел мимо, коснувшись тебя своей потусторонней рукой.

Лизка задумчиво почесала одну ногу кедом другой. Саня засунул руки поглубже в карманы, изображая полную независимость. Собака недружелюбно рычала на нас из распахнутой двери в ванную. Я вздохнул и как можно мягче спросил:

– Артём Иванович, почему вы отказываетесь? Ну мы же видели…

– Что вы видели? – Бондарев небрежно кинул свёрток с ножом на обувную тумбочку. – Как я это, – кивок на свёрток, – выкидывал?

Я припомнил глухую ругань за своей спиной и стук упавшего на асфальт предмета. Можно сказать, что и видел…

– К вам Андрей с Ильёй приходили… И вы Илью узнали, а он сказал нам, что это ваш нож, – тихо сообщила Лиза.

Бондарев замер и обернулся к ней:

– Какой-такой Илья?

– Аши… Али… Алишер Гази Калла, – с третьей попытки выговорила Лиза.

Я заметил, как Саня по стеночке перебирается в комнату, но не стал заострять на этом внимание.

Бондарев помрачнел ещё больше и долгое время просто молчал, не двигаясь с места и глядя в одну точку, только изредка зачёсывал неровно стриженые волосы назад. Даже по сравнению с впечатлениями от прошлой встречи – он выглядел как-то ещё более… неухоженным, словно давно махнул рукой на внешний вид, действительность и весь мир до кучи.

Мгновение двенадцатое

Наконец, когда нам стало уже совсем не по себе, Бондарев глухо проговорил:

– Не произноси имя этого… человека.

– Почему? – простодушно спросила Лиза.

– Потому, – отрезал Бондарев, снова оживляясь – но оживляясь по-прежнему в весьма мрачном расположении духа. – Идите, пионеры. И больше не лезьте не в своё дело!

Он пинком распахнул дверь обратно. Я шёпотом окликнул Саню и, пожав плечами, вышел. Следом покинула квартиру Лизка, а Шумахеру достался уже ускоряющий толчок меж лопаток мрачного хозяина. Дверь снова захлопнулась перед нашим носом, грозно щёлкнул замок, и мы остались на лестничной клетке одни.

Словно очнувшись от тревожного сна, я оглядел своих товарищей и удивлённо спросил:

– Эй, вы чего?

Хмуро-упрямая Лизка прижимала к себе свёрток с ножом, а у Шумахера из кармана торчало что-то маленькое, металлическое, но совсем непонятное.

– Лиз, мы же пришли вернуть ему НРС, – напомнил я на всякий случай.

– Он сам сказал, что он его выбросил! – отрезала Лизка столь воинственно, что я вынужден был отступиться.

– А у тебя что, Сань?

– А тебя не касается, Холин, – сверкнул сколотым зубом Шумахер.

– Са-ань… ты чего у него спёр? – прямо спросил я.

– Дома покажу, – невозмутимо отозвался мой друг, потирая меж лопатками. – Идёмте, идёмте, а то не дай Бог выйдет нас прогонять… Знаешь, какая рука у него тяжёлая?

Я не стал спорить, призвал на помощь всё своё терпение и послушно отправился следом за этими двумя авантюристами. Рано или поздно они мне всё объяснят, я очень на это надеялся – и не ошибся.

Крохотная Санина комната, в которую только-только помещались кровать, компьютер на расширенном методом «доска половая, широкая» подоконнике, электрочайник на стенном шкафу и комплект из двух гостей с хозяином, уже стала нашей своеобразной штаб-квартирой. Здесь мы рассказали Шумахеру о ноже, здесь обсуждали их с Лизой поездку в Москву…

Усевшись на кровать, я выжидающе посмотрел на своих авантюристов, безмолвно требуя объяснений. На самом деле я вовсе не хотел быть таким занудой – наоборот, мне бы на пару с Лизкой что учудить! – но ниша такого «чудилы» была прочно занята Шумахером, и я тут был бессилен что-либо изменить.

Лиза тут же уселась рядышком со мной, всем своим видом показывая, что она тут не причём и ничего и не скрывала… Саня тоже не стал ломаться, как красна девица, и тут же достал из кармана «находку». Я разглядывал её с полминуты, потом с сомнением произнёс:

– Это что, начинка от НРС?

– Сейчас проверим! – тут же зашуршала пакетом Лизка.

– С патроном, – Шумахер улыбнулся своей знаменитой щербатой улыбкой. – Ей-Богу, глянь сам – но это точно оно!

Я принял маленькое устройство в руки, повертел, потрогал пальцем жёлтый латунный кругляш патронного «дна», потом взял у Лизы нож и аккуратно вставил «вкладыш» внутрь. Подошло точь-в-точь, что и не удивляло. Другой вопрос, что теперь делать и зачем нам это… Но, честное слово, я к этому моменту приобрёл такое странное душевное состояние, что совершенно спокойно уже относился к факту, что с каждым нашим действием ситуация только запутывается, а все разгадки чреваты загадками ещё более изощрёнными.

Саня сам толком не понял, зачем взял – «не украл, а позаимствовал ненадолго!» – стреляющую начинку НРС у Бондарева. Сказал, увидел на тумбочке рядом с ножнами из такого же пластика, что и рукоять ножа, вспомнил фотографии из интернета, и рука сама дёрнулась взять.

– Ну я же говорил, что жахну из него, – немного виновато резюмировал он, присаживаясь рядом с Лизой. – А тут… такой шанс. Да всё равно же нам разбираться с этим Бондаревым ещё сколько! А я стрельну быстренько и верну, он и не заметит…

– Не заметит пробитый капсюль гильзы? Или вовсе её отсутствие? – хмыкнул я.

Шумахер пожал плечами и забрал у меня нож. Когда ситуация доходит до абсурда, лучший способ закончить разговор – это пожать плечами и промолчать. В девяноста процентах случаев у собеседника не найдётся, что сказать в ответ на такое.

Впрочем, зря мы переживали – наша история, как наконец-то отпущенная пружина, стремительно раскручивалась и летела вперёд, пусть в тот момент мы этого ещё не замечали.

Глава 11. Призраки, слёзы, путешествие в ночь

Мы забрались на последний этаж «недоскрёба» и, устроившись на краю, запыхавшиеся, пыльные, глядели на городские крыши. Те островами плыли среди колыхающегося зелёного океана, выравниваясь к пригороду, где их строили по строгим планам, а ближе к центру стояли как попало, вдоль косых, петляющих улиц, зарождённых задолго до строительства там первых «сталинок». Над всей этой панорамой плыло ярко-красное, удивительное и немного тревожное солнце, задевая краем самые высокие здания.

Где-то за нашими спинами довольно курлыкали голуби, избравшими своими домом верхние этажи «недоскрёба». Саня придерживал за плечо Лизку, которая свешивалась вперёд, разглядывая пустырь, по которому игрушечными фигурками носились играющие в мяч пацаны. Я сидел, откинувшись назад, и болтал ногами – душа, чувствуя внизу бездну, приятно щекотала пятки. День был солнечный, по-настоящему летний, не чета недавнему наводнению…

Разговор снова сполз на тему ножа и Бондарева, и только тут я вспомнил, что так и не отзвонился Андрею насчёт результата нашего вчерашнего визита, о чём сразу же и сообщил друзьям.

– Ну, сейчас звонить и говорить о вчерашнем как-то… – Лизка поморщилась. – Ну, неловко, да? О! Гляньте, какой гол!

Саня зевнул и привычным движением потянул Лизку на себя, не давая свалиться.

– Ну, тогда можно ещё раз сходить и отзвониться уже по поводу обоих «визитов», – предложил он лениво. – Только не прямо сейчас… Или просто сказать, как будто мы не вчера ходили, а сегодня. Что проще.

Шумахер никогда не заморачивался этическими проблемами бытовой лжи, а вот я так не мог.

Перед глазами снова встал образ Бондарева – неухоженного, непонятного, вызывающего тревогу. Что-то с ним было не так, и я силился понять, что именно. Ну мало ли одиноких мужиков на свете со своими тараканами и скелетами в шкафу? Но нет, в Бондареве было что-то совсем неправильное, плохое – не в том смысле плохое, что он человек нехороший, а наоборот, как будто человек-то он надёжный, правильный , но сейчас почему-то не хочет быть собой.

Я окончательно запутался и не сразу расслышал, что Саня что-то говорит, зацепил только самый конец фразы:

– … не нравится мне это.

– Что не нравится? – автоматически переспросил я.

– Всё, – вздохнул Саня. – В этой истории – абсолютно всё. Это нереально как-то: была война, а мы о ней вообще ничего не знаем, по соседству с нами живут её ветераны, а если не знаешь этого – то и не догадаешься… Ну вот девятого мая, например, сразу видно, кто ветеран! А тут…

– И что предлагаешь?

Саня, который только что призывал подождать или вообще никуда не ходить, сплюнул вниз, покосился на Лизу, подумал немного и предложил:

– Навестим его ещё раз, что ли? В лоб спросим, что случилось.

– Поддерживаю! – тут же отозвалась Лизка.

– Ну, если у нас демократия, то мой голос уже ни на что не влияет, – хмыкнул я. – А если абсолютная монархия…

– То кто король? – тут же заинтересовалась Лиза.

– Королева, как в Британии, – пошутил я, балансируя на тонком краю между издёвкой и подначкой. Лизка поняла, вспыхнула, а вот Саня только пожал плечами:

– Так идём?

– Идём… – я аккуратно задвинулся вглубь и только там встал, придерживаясь за стену. Сидеть – не страшно. А вот вставать… как-то не по себе, особенно когда ветер в спину толкает.

Спускались мы ещё дольше, чем забирались наверх. Туда – знай себе карабкайся, подсаживай Лизку, а вот вниз то ли спрыгивать надо, то ли медленно и аккуратно слезать. Понимаю я кошек, которые на дереве орут: «Снимяу-ути меняу-у-а!»

Впрочем, наш спуск завершился благополучно, если не считать пары ссадин – а кто их считает? – и того, что Лизка подвернула ногу и полдороги хромала, но при этом даже не открыла рта, чтобы пожаловаться. Вот это я понимаю – мужик. Да у меня тогда половина одноклассников – бабы, что бы они там в штанах ни прятали.

Пока мы дошли до Бондарева, мне дважды звонили родители. Первый раз я не услышал, а второй проигнорировал, рассудив, что сейчас есть дела поважнее, а мама если что вечером по скайпу вызовет. Если, конечно, ей и впрямь я вдруг понадобился, а не так, исполнить родительский долг, узнать, как у сына дела и что он на ужин кушал…

Поднимаясь на второй этаж, я обернулся к Лизе с Саней с вопросом, что говорить-то будем, зачем пришли. Вопрос был не праздный, я и честно-то на него ответить не мог, не то что «официально». Ну а какие были причины, что мы сюда сорвались, кроме неоформленных, неясных чувств, что что-то не так, и желания разобраться, что именно? Саня призадумался и остановился, Лизка по инерции преодолела ещё пару ступенек, но потом задумалась и она. Так и мы и стояли где-то между двумя этажами, ближе ко второму. Глядели друг на друга и думали.

Ну а потом Лиза встряхнула головой и радостно заключила:

– А, на месте увидим всё равно! Что толку гадать, – и через ступеньку устремилась наверх. Мы с Саней переглянулись с видом «Ох уж эти младшие…» и отправились следом.

Беспрепятственно проскользнув мимо бдительной соседки Бондарева, мы решительно позвонили в дверь, но нам никто не ответил. Мы постучали, сначала слегка, потом уже настойчиво, но и это осталось без какой-либо реакции со стороны хозяина квартиры. Наконец, Саня нажал на ручку – и дверь, к нашему бескрайнему удивлению, легко поддалась и открылась.

Мы с Лизкой в тревоге переглянулись: для москвича открытая дверь – это сигнал если не беды, то как минимум чего-то «не того».

В коридоре нас встретила давешняя лохматая дворняга, порычала, понюхала и ретировалась в ванную, сердиться не незваных гостей оттуда. Мы заглянули в комнату – пусто. Тихо. Вдруг с кухни послышался горький вздох и затем звук льющейся из бутылки воды, и за неимением других вариантов мы отправились туда, встревоженные, ничего не понимающие и даже не знающие, что творим.

Бондарев был на кухне – нетрезвый, усталый и горько-печальный. На столе стояла пустая бутылка и три стакана. Мужчина сидел, сверля тяжёлым, пустым взглядом пустоту, не замечая никого. Думаю, даже если бы на нашем месте на кухню столь же опасливо заглянул мамонт – из тех, что, пролетая, погнули перила перед подъездом – Бондарев и его не удостоил бы вниманием.

Мгновение тринадцатое

Мы стояли, растерянно переглядываясь, в дверях и медлили переступить порог. Из приоткрытой двери на балкон по ногам сквозил неожиданно-осенний холодный воздух, словно за окном царил ноябрь.

Бондарев исторг из себя ещё один горький вздох и нетвёрдо выговорил:

– Пейте, пацаны. Пейте. Это вам.

Мы вздрогнули, но он обращался явно не к нам, потому что единым махом ополовинил свой стакан и ещё более нетвёрдо попросил:

– Ну что вам ещё, парни, а?! Ну не забирайте меня, слышите! Я не хочу…

Пока мы с Саней стояли, разинув рот, Лизка подошла и осторожно присела за стол. Бондарев вздрогнул, но даже не поглядел в её сторону, продолжая кому-то объяснять:

– Отпустите меня, парни. Я не виноват, это все тот Калла! Он нас духам продал, я уверен! – он разозлился, стукнул кулаком по столу: – Он мне потом нож за вас подарил. Нож вместо вас, представляешь, Васька? Вместо тебя! И вместо тебя, Сев, тоже! – он пальцем ткнул в Лизку. Глаза смотрели на девочку, но не видели. – НРС заряженный. Чтобы я застрелился, наверное. Но я его выкинул, парни, пацаны, выбросил я его из окна, вы поймите. И черепушку эту лысую выгнал, когда он пришёл на днях. Правда, он теперь волосами-то оброс… Так что уходите спокойно, парни. Я не хочу к вам, не хочу возвращаться, не хочу, не хочу… – он уронил голову на стол и затих.

Лизка осторожно тронула его за плечо, но Бондарев даже не пошевелился. Мы с Саней переглянулись и зачем-то прикрыли дверь за нашими спинами, словно пытаясь отделить происходящее от всего остального мира.

– Артём… Артём Иванович, – позвала Лиза неуверенно. – Что с вами? Что случилось?

Бондарев вздрогнул под её рукой, резко выпрямился и уставился на неё. Он не удивлялся, но взгляд уже был хотя бы не таким пустым, просто осоловевшим.

– Они, – пьяно выговорил он. – Ты их видишь, девочка?

Я замер, забыв, как дышать, а Лиза спокойно отозвалась:

– Кого – их?

– Пацанов моих… Ваську и Севку, – горько вздохнул Бондарев. – Да вот же они сидят, – и кивнул в пустоту. – Я им водки налил, а они не пьют. Наверное, они теперь не могут, призраки ведь…

– Призраки? А… почему они призраками стали?

Диалог был абсурден, но абсурд – родная стихия для Лизки, поэтому всё получалось как-то естественно, так, что даже Бондарев ничему не удивлялся.

– Потому что… Отход прикрывали, понимаешь? Мы раненых вытаскивали, а их я оставил отход прикрывать. Только они ведь не догнали нас, понимаешь? Понимаешь, да?

Лиза робко кивнула и отозвалась, сглотнув:

– Да…

– Они теперь приходят… Каждую ночь приходят, – Бондарев перешёл на шёпот. – С собой забрать хотят. А там – нет ничего… Я не хочу к ним. Думал, их нож привлекает, выкинул… Какие-то мальчишки вернули.

– Так не вернули же! – удивилась Лизка. – Обратно забрали!

– Да? – Бондарев задумался. – Тогда что же они приходят? Почему с собой забрать пытаются? Однажды заберут, я знаю! Все будут думать, что я сам отравы какой наглотался, а это они-и… Пацаны… молоденькие… Ваське девятнадцать, Севке двадцать было…

Лизка не ответила, уставившись взглядом в стол. Потом она моргнула раз, другой, сглотнула и вдруг – заплакала. У меня самого ком в горле встал, а у неё просто капали на стол слёзы, оставляя на скатерти мокрые пятнышки, словно это просто был дождь такой.

Бондарев удивлённо подался вперёд:

– Ты чего, девочка?

– Жалко, – хлюпнула носом Лизка, не поднимая взгляда. – Их жалко. И вас жалко… И всех жалко, кто на той войне был… – и совсем разрыдалась, по-девчачьи, судорожно всхлипывая.

– Да что ты о ней знаешь, о войне…

Я мог бы ему ответить просто: мы знаем. Мы знаем, что она была – а остальное уже неважно.

Лиза же просто тёрла кулаками глаза и тихо всхлипывала.

Саня рядом со мной судорожно сглотнул и не двинулся с места.

А Бондарев залпом допил водку и вновь уронил голову на стол. На его щеке что-то мокро блеснуло и скрылось в многодневной щетине.

Некоторое время царила абсолютная тишина, не нарушаемая даже уличными звуками – те были в каком-то ином измерении, исчезали, не задевая нашего слуха. Потом в дверь на кухню громко заскреблась собака, поскуливая, и Лизка, вскочив, бросилась вон из кухни, едва не сбив Саню с ног. Собака, которой она отдавила лапу, взвизгнула и снова скрылась в ванной, а мы бросились за Лизой, но догнать её смогли только у подъезда, рядом с погнутыми перилами.

Двор тонул в фиолетовых сумерках, только окна последних этажей горели прежним багровым. Солнце давно скрылось за домами. Лизка остервенело вытирала слёзы, словно пыталась скрыть их существование.

– Лёва, ты чего? – испуганно спросил Саня.

Лизка шмыгнула носом и вдруг настоящим мальчишеским жестом двинула кулаком в стену, сдирая кожу на костяшках.

– Неправильно так! – припечатала она и ударила ещё раз. – Неправильно это, когда взрослый человек вот так вот сидит один в своей квартире и видит призраков давно погибших парней! Он прав, он однажды наглотается какой отравы, веря, что это его призраки так заставляют! – она собралась в третий раз двинуть, но Саня мягко поймал её за плечи и повернул к себе.

– Гальцев, не истери, – попросил он. – И кулаки пожалей. Что делать-то?

А вот это знал уже я. Странно, что мне понадобилось столько времени, чтобы понять простую мысль: если мы не можем ничего сделать – надо просить о помощи тех, кто может. Пусть Бондарев ненавидит Илью, но тот хотя бы сумеет его понять. И Андрей.

… Гудки в трубке показались мне в три раза длиннее, чем обычно. На исходе второй вечности Андрей произнёс:

– Алло? Михаил?

– Добрый вечер, – машинально отозвался я и только потом понял, что это Андрей и он наконец-то взял трубку. – Вы можете говорить?

– Да. Вы ходили к Бондареву?

Я включил громкую связь, чтобы Лиза с Саней тоже слышали, и ответил:

– Ходили… Вчера. И сегодня. Андрей, мы тут ничего не сделаем, он… сейчас он сидит у себя в квартире пьяный в… – я проглотил ёмкое, но слишком грубое определение, – в хлам и твердит, что к нему приходят призраки двух погибших солдат и пытаются забрать с собой. Мы…

– С собой – на тот свет? – уточнил очевидное Андрей и не стал дожидаться моего ответа. – Так, Михаил, слушайте. Я сейчас у отца Ильи. Завтра первым же автобусом мы рванём к вам, оба. А перед этим я ещё Бонадареву позвоню, я узнал его телефон.

Мы с Лизкой переглянулись, и она покачала головой:

– Это слишком поздно!

– Не надо автобус ждать, – вдруг вмешался Саня. – Я примерно представляю, как к вам ехать, а если что – навигатор подскажет. Сейчас съездим за вами, только встретьте где-нибудь…

– Ночью?

– Да какое дело до времени суток сейчас?! – возмутился Шумахер. – Мы у вас будем через два часа, дороги пустые! Ну край – через два с полтиной! Отзвонимся минут за десять – выходите к автобусной остановке.

Андрей думал неимоверно долго – секунд двадцать. Потом коротко обрубил:

– Ждём, – и сбросил звонок.

Мы переглянулись и рванули со всех ног в сторону гаражей, где стояла Санина нива. Вколачивая кеды в асфальт, я набрал номер и торопливо выдохнул в трубку:

– Бабуль, я у Сани ночевать останусь, к завтраку буду.

Что бабушка мне ответила, я уже не слышал.

Мы неслись по городу, а за нашими спинами, не поспевая за нами, зажигались фонари. Ночь входила в свои права, укутывая город бархатной летней темнотой – новолуние. Нам было не до неё и вообще не до всего мира.

Отдышаться мы сумели только в машине, пока Саня, тихо матерясь, заводил упрямый мотор. Наконец, Шумахер сумел извлечь из нивы необходимы утробный рёв и газанул так стремительно, что мы с Лизкой на заднем сидении повалились друг на друга.

– Гальцев, маршрут проложи, – не оборачиваясь, потребовал Саня, выруливая на улицу и, пугая мирно ложащихся спать горожан воистину драконьим рыком мотора, помчался на другой конец города. Лизка только успела пискнуть:

– Сейчас…

Ночь провожала нас растерянным взглядом: и куда несётесь?

Глава 12. Добрый лес, беспокойный день…

Первым сел телефон у Лизы. Устал грузить Яндекс.Карты, ловить сигнал спутника, жалобно пискнул пару раз и умер. Мы к тому времени как раз успели свернуть на просёлочную дорогу через лес, позволяющую срезать километров тридцать, и катили в полной темноте, если не считать достаточно узкого участка, освещаемого заляпанными грязью фарами. Впрочем, выбирать маршрут возможности особо не было – из колеи мы никуда деться не могли.

Мой телефон продержался дольше. Километров этак на пять. Потом сказалась моя забывчивость, телефон сообразил, что не питался уже два дня, и тоже решил потихоньку умереть. Напоследок высветил, что сеть потеряна – и превратился в мёртвый кусок пластмассы, внутри которой были всякие мелкие, непонятные и совершенно в таком случае бесполезные детали.

Одна допотопная Санина «труба» искала сеть как ни в чём не бывало. Толку от этого динозавра фирмы «Nokia» не было – ни сети, ни GPS… Хотя, с другой стороны, встроенный фонарик и аккумулятор, которого ещё на сутки хватит – это тоже неплохо. И иногда даже лучше способности подключаться к Wi-Fi, умению проигрывать ролики с ютуба и возможности установить тридцать три крутых игры. К тому моменту, по крайней мере, меня начали терзать смутные сомнения об этом.

Потом мы упёрлись в шлагбаум и хорошенечко пробуксовали на заднем ходу. Дорога вообще становилась чем дальше, тем хуже – в лесу меньше солнца, и последствия недавнего наводнения ещё до конца исчезнуть не успели.

Пытаясь объехать препятствие, Саня, разбрызгивая грязь с диким рёвом, вывернул-таки ниву на дорожку помельче, оттуда ещё на какую-то, потом снова попытался вернуться на крупную… Когда мы окончательно засели в грязи по самое брюхо, ни для кого из нас не было секретом, что дороги мы больше не знаем и до утра не доедем – в свете фар даже по собственным следам не выехать. Но озвучивать это никто не стал – побоялись. Каждый из нас робко надеялся: а вдруг всё-таки всё исправится как-то само собой, а?

– Вставайте, граждане, приехали, конечная, – сообщил Шумахер с деланной бодростью после пятой попытки вызволить машину своим ходом. – Вылезайте и толкайте…

– Поезд дальше не идёт, просьба освободить вагоны, – заученно откликнулась «метрошной» фразой Лизка, опасливо выпрыгивая из чрева нивы в кромешную темноту. Я выбрался следом и зябко поёжился. Летняя ночная прохлада показалась ледяным дуновением зимы, и я пожалел, что надел жилетку, а не ветровку. Наличие холодной воды по щиколотку, радостно перебравшейся из лужи в мои кроссовки, тоже не порадовало.

Нет, мы вытолкали машину. Сколько времени в этот момент было на часах – никто не смотрел, мы уже не думали, что потерялись и что Андрей с Ильёй нас не дождутся. Пределом наших мечтаний был ровный шум мотора и четыре колеса на твёрдой земле – и вот, наконец, это сбылось. Кричать от радости мы не стали, совершенно убитыми заползли в ниву, и в тот момент, когда я устроился на заднем сидении и стянул кроссовки, я, кажется, отрубился.

Мгновение четырнадцатое

Долго дремать у меня не вышло. Я только успел сквозь сон порадоваться, что удобно устроился – Лизка легла на меня, грея бок, – как почувствовал, что мне кто-то светит фонариком прямо в лицо.

– М-м? – невразумительно спросил я, разлепляя глаза.

– Приехали, – мрачно отозвался Саня.

Я прислушался и понял, что для работающего мотора слишком тихо вокруг.

– Застряли опять? – сквозь сон спросила Лизка.

– Нет, – Саня вздохнул и, наступая нам на ноги, перебрался тоже на заднее сиденье. – Хуже. Мы заглохли, а в темноте фиг разберёшь, что там с мотором. Простите, ребят, но, кажется, мы влипли и застряли здесь до утра.

Итак, это прозвучало. То, в чём мы так боялись признаться. Мы – трое малолетних идиотов, рванувших среди ночи почти в другой город, заблудившиеся в лесу и сломавшие машину. Конечно же, теперь предложение Андрея про утренний автобус выглядело разумным, адекватным и прекрасным… вот только ничего поделать было нельзя. Мы-то были в лесу…

– Как связь?

– Ноль, – отозвался Саня, устраиваясь между мной и Лизкой. – Ой, батя меня убьёт… Я, конечно, сказал ему, что я к вам ночевать отправился, но если не починю машину – он ведь узнает…

– Тебе-то что. Вот если бабуля узнает, что я не у тебя, а Бог знает где, – я сглотнул. – Не дай Бог, ой, не дай Бог… Ей же плохо станет. У неё в сосудах эти, опасные… угроза инсульта и всё такое.

Лизка заворочалась, пододвигаясь к Сане, и тихо попросила:

– Давайте не будем о таком, ладно?

Я не увидел, а скорее почувствовал, как рядом усмехается Саня:

– Не дрейфь, Лёва. Всё пучком будет. Рассветёт – починимся и быстренько вернёмся домой. Родители и не проснуться даже, вот увидишь.

Убеждённости в его голосе хватило бы на основание новой религии. Но увы, я всё равно ему плохо верил. А вот Лизка даже спорить не стала, вздохнула и, устраиваясь на тёплом Санином боку, пробормотала:

– Спокойной ночи.

… Проснулся я от оголтелого крика птиц. Как будто все пернатые твари, что обитали в лесу, слетелись к машине, скребли по ней когтями, орали, пищали, скакали, хлопали крыльями, а декорациями ко всему этому служило огненное зарево за нашей спиной. Я несколько секунд пытался понять, где я и что за пожар, но потом сообразил, что это всего-навсего восход солнца, и успокоился. Постепенно птичий гомон утих и бо́льшая часть пернатых разлетелась по своим делам; я подхватил свои сырые кроссовки и, преодолев заграждение в виде Саниных и Лизиных коленок, перебрался на переднее сиденье и вылез на улицу, как был, босиком. И оказался прав – пробуждение от того, что оказываешься по голень в воде, прочистило мозги лучше чашки крепкого кофе.

Воздух был – упоение. Чистый кислород, так, что даже в ушах звенит, в городе такого нет и быть не может. Саня с Лизкой спали в обнимку, очень трогательно, и я не стал их будить, решив, что это всегда успеется, а пока можно разведать местность. Найдя подходящую сосну, я бросил последний взгляд на белую ниву, с отвращением натянул кроссовки на босу ногу, мысленно пожелал себе удачи и, подпрыгнув, ухватился за узловатую сухую ветку. Крякнув, словно бы от удивления, она всё-таки согласилась выдержать мой вес, и восхождение началось…

– Ну что, нашёл, где мы? – раздалось снизу, когда я осторожно спускался. У сосны стояла Лизка, потягиваясь с недоступной для мальчиков гибкостью. Я спрыгнул, поплевал на ободранные ладони и отозвался:

– Ну, похоже, что мы на верном пути вчера всё-таки были. Километрах в пяти отсюда шоссе, правда, почему-то в той стороне, откуда мы приехали. А ты чего вскочила?

Лизка зарделась и буркнула себе под нос нечто невразумительное. Я вспомнил, как она обнимала Санину руку во сне и только хмыкнул.

– Ну что, Шумахера будим, чинимся и вперёд? – я, не дожидаясь Лизкиного ответа, залез в машину и гаркнул: – Саня, подъём! Нас ждут великие дела, и без твоих золотых ручек мы не справимся!

Шумахер заворочался, потом с трудом разлепил веки и вперил в меня свой сонный, бессмысленный взгляд. Спустя секунд десять игры в гляделки, Саня моргнул, протёр глаза и, зевая во весь рот, отозвался:

– Ага-а…

Потом зажмурился, ещё раз зевнул и сполз обратно на сидение. На последовавшие за этим попытки его опять растолкать, мой друг только мычал и просил дать ему «ещё полчасика».

– Ну что ты его мучаешь, – с упрёком сказала мне Лизка, тоже заглядывая в машину. – Он вчера совсем измотался, пусть отоспится! А то со сна он нам такого начинит…

– Я… я не сосна, – внятно проговорил Саня, не открывая глаз. – Я, этот… который с иголками… Ливанский… Столетний… Дуб, короче…

Пришлось в срочном порядке выбираться из машины, чтобы без помех поржать. Отсмеявшись, я махнул рукой и оставил «дуб с иголками» отсыпаться. Лизка отправилась на поиски речки, явственно журчащей неподалёку, а я уселся на солнышке, прислонился спиной ко всё той же облюбованной мной сосне и, прикрыв глаза, подставил лицо теплу, надеясь, что Лизка не заблудится.

Мгновение пятнадцатое

Она оправдала мои надежды и не заблудилась. Я очнулся от дрёмы, оттого что рядом кто-то пел Лизиным голосом, тихо, словно только для себя и не для кого больше:

– Добрый лес, беспокойный день,

Дальний путь и мотив знакомый, знако-омый…

Я узнал эту песню – из того самого фильма, который мы смотрели у Лизки дома.

– Я хочу, чтобы мой настоящий друг

Оставался со мною в любой беде,

Чтобы были лесные цветы вокруг,

А дорога спешила к дому.

Я не знаю, кому и где

Эта песня моя поможет, помо-ожет…

Я хочу, чтобы мой настоящий друг

Оставался со мною в любой беде,

И когда улыбаются все вокруг,

Чтобы он улыбался тоже.

Я разлепил глаза и, прищурившись, принялся наблюдать за напевающей дальше без слов Лизкой. На голове лохматый венок, из которого торчат метёлки трав, волосы мокрые, лицо – сосредоточенное, такое, как будто она приняла для себя какое-то очень-очень важное решение… Я невольно залюбовался. Ну как её спутать с пацаном?..

Хлопнула дверь, и Саня удивлённо заметил:

– Ну у тебя и голос, Гальцев. Хороший, но, блин, как у девчонки!

Я собрался было вмешаться, но Лизка меня опередила, стаскивая венок и улыбаясь загадочно:

– Обычный у меня голос, Сань.

– Он у тебя что, до сих пор не ломался? Тебе сколько лет-то? – озадачился Шумахер, со сна ещё плохо ворочая мозгами.

– Не ломался, – Лизка улыбалась всё шире. – И не будет. Почему «как», Сань?

На лице Шумахера отразилась мучительная работа мысли.

– Гальце-ев… – наконец осторожно начал он, бессердечно дёргая себя за чёлку, – ты же не хочешь сказать, что…

– Гальцева, – поправила Лизка.

– Лёв, подожди…

– Лиза, – безжалостно поправила Лизка.

– Гальцев, не дури и скажи, что пошутил! – возмутился Саня.

– Ну, скажу, а потом ты обнаружишь, что под футболкой у меня спортивный топ – и что, опять потребуешь, чтобы я тебе соврала, что пошутила?

Лицо у Сани стало совсем несчастное.

– Ты хочешь сказать, что ты, Лёва, де… дев…

– Девочка, – подсказала Лизка. – Ага. Это так, Сань. Прости, пожалуйста. Я не думала, что всё так далеко зайдёт.

Саня думал долго, вглядываясь в Лизино лицо и пытаясь понять, как же это может быть. Смотреть на него было жалко ужасно, но у меня хватало благоразумия не вмешиваться.

– То есть ты – не его брат?

– Не-а…

– Холин! – Саня выпрыгнул из машины, шагнул ко мне, наклонился и вздёрнул на ноги, ухватившись за протестующе затрещавший ворот. – Ты… ты знал, да?! На пару решили надо мной поиздеваться?!

– Сань, прости идиотов, но Лизка…

– Лизка, – передразнил меня Шумахер, сплёвывая в сторону. – Ну, Холин, ты… ты…

Он выругался – обречённо, толкнул меня в грудь, но дальше драться не полез и, обойдя машину, открыл капот и спустя секунду раздражённо им хлопнул.

– Вы идиоты, оба, Штирлицы, блин… – он выждал несколько секунд, вновь открыл и уткнулся в мотор. – Ну, ёлы-палы, Холин, я думал, ты мне друг, а ты… Тьфу! Развели, как придурка, а я повёлся! «Семнадцать мгновений», а я что, фашист, да?

– Ну, Сань, прости пожалуйста, – жалобно попросила Лиза, и голос у неё стал совсем несчастным. – Ну, прости-и… Но я так хотела с тобой… Ты же сам говорил, что с девчонками не дружат, и все вы так говорите, и я… Раз мне удалось переодеться тогда, у Араба, так, что никто не узнал, я решила, что и дальше смогу… И наша дружба, Сань, это что-то, что-то такое прекрасное, и…

– Ты дурак, – буркнул Саня, отворачиваясь. – Даже дурой тебя назвать язык не поворачивается, как есть дурак. Лёвка Гальцев.

Лиза шмыгнула носом. Саня молча, с остервенением копался в моторе, что-то там проверяя и переступая босыми ногами в луже. Я счёл за лучшее молча отойти в сторонку – мне совсем не улыбалось получить в физиономию от лучшего друга.

Время тянулось медленно – чирикали птички, изредка каркали пролетающие над нами вороны, где-то стучался дятел… День разгорался, заливая лес солнечными лучами, пахло хвоей, мокрой землёй и смолой, от которой я безуспешно пытался отчистить жилетку после моего подъёма на сосну. Стрелка Лизиных часов близилась к семи утра, а Саня всё возился с мотором, бормоча под нос ругательства – поначалу одно другого заковыристей, а потом сменившиеся усталым поминанием матери его нивы.

– Я кушать хочу, – вздохнула Лизка.

Я пошарил по карманам и обрёл там початую пачку сухариков.

Спустя несколько минут хруста к нам подошёл Саня и, ни слова не говоря, запустил в пачку руку, вытащил горсть сухарей и отправил в рот. Глянул мимо нас и столь же молча вернулся к машине.

Голод забить до конца, разумеется, не удалось, а ко всему прочему, после «Трёх корочек с дымком» ужасно захотелось пить. Лизка жалобно спросила, не может ли быть такого, чтобы вода в ручье была чистая, и мы отправились искать его исток в надежде, что там и впрямь будет поменьше ила и всяких микробов. Саня сделал вид, что даже не замечает нашего ухода, но я надеялся, что без нас он всё-таки не уедет. Друг же, какие бы сейчас размолвки нас ни мучали.

Мы шагали с Лизкой по берегу, скользя по глине, и слушали, как заливается какая-то пичуга, перелетая следом за нами с куста на куст.

– Слушай, а может, стоило как-то Саню хоть морально подготовить к твоему признанию, а? – спросил я, протягивая Лизе руку, чтобы помочь перебраться через поваленное дерево.

– А смысл? – отмахнулась она и от вопроса, и от предложения помощи. Вскочила на ствол, взмахнув рукой, и спрыгнула. Я в который раз поймал себя на мысли, что Лизка движется точь-в-точь как пацан. Или просто так было удобно? Мир заточен под мальчиков? По крайней мере, «дикая», природная его часть…

– Сколько его ни готовь, а мысль, что мальчик может оказаться девочкой, в голову сама по себе не забредёт, правда? – тем временем развивала мысль Лиза. – И вообще, мне ночью знаешь, как страшно было? Вы спите, а я лежу, в темноту пялюсь, вокруг машины кто-то топает… И я вдруг представила, что мы не выберемся. Ну вот вообще не выберемся. И весь это маскарад как-то потерял смысл. Если Саня сможет – он ведь меня и девчонкой примет.

– Если сможет, – мрачно кивнул я.

– Ну-у… – протянула Лиза, задумчиво ломая в руках веточку. – Ну он же сможет? Ты же его знаешь!

Вопрос был непростой.

– Думаю, да, – сказал я как можно более уверенным тоном. – Он хороший парень.

Лизка вздохнула:

– Верю.

Это было очень похоже на ту нашу переписку «ВКонтакте», в самом начале…

Дальше мы шли молча, то и дело перелезая через поваленные деревья и огибая залитые водой впадины. Идти точно по берегу ручья было непросто – он петлял, разливался, опять сужался, внезапно сворачивал в сторону или разветвлялся на несколько ниточек-рукавов, а вокруг то и дело попадались непреодолимые препятствия, которые нам приходилось обходить, делая огромный круг, и заново потом разыскивать устье.

Наконец, когда мы совсем выбились из сил и Лизка сопела, как простуженный мамонт, ручей смилостивился, разлился в озерцо-лужу, в которую он с весёлым журчанием лился из трубы в склоне оврага. Вокруг него площадка была выложена садовой плиткой – по всей видимости, к источнику ходили люди. И ходили часто, что не могло не радовать. Мы были не посреди дикого леса…

– Ну, кажется, мы дошли, – я обернулся к Лизе. – Ты как?

– Отлично, – устало буркнула она и тут же полезла умываться, а потом сложила руки горстью и напилась прямо из этого рукотворного водопадика. Я поторопился последовать её примеру – вода оказалась ледяной и необычайно вкусной. Напившись и умывшись, мы выбрались прямо по склону из оврага и двинулись в обратный путь, рассуждая, как же странно устроен городской человек. Столько вещей ему кажутся необходимыми: телефон, интернет, кошелёк… а в лесу вдруг выясняется, что нужны ему бутылка с водой, еда и фонарик. Телефон, конечно, тоже нужен, но…

Когда мы вернулись к машине, Саня уже без дела восседал на крыше нивы, ковырял в штанине ножом Бондарева и задумчиво пинал ногой запаску. На капоте сушились его кроссовки.

На приближающихся нас он посмотрел без энтузиазма и сообщил ближайшей сосне, не пересекаясь с нами взглядом:

– Не, я не знаю, в чём тут дело. Надорвалась моя девка.

– Мы родник нашли, – вмешалась Лиза. – Если идти вдоль ручья направо, то там будет такой овраг, а из него – родник. И вода вкусная!

– И грязная, – тут же отозвался Саня, спрыгивая на землю. – Холин, пойдём, поговорим.

Я неохотно отошёл вместе с ним за машину и спросил обречённо:

– Морду бить будешь?

Саня обвёл меня печальным взглядом и сплюнул в сторону:

– С радостью, да, вроде, лучший друг. К тому же я уже остыл. Вовремя вы погулять смотались…

– Ну, прости, – развёл я руками. – Что сказать-то хотел тогда?

– Что мы застряли здесь надолго. Есть смысл кому-то отправиться людей искать.

– А с машиной кто останется?

– Я, – отрезал Шумахер. – Когда вас рядом нет, всё даже более-менее. Не нужно хотя бы ломать голову, как к этому недоразумению обращаться.

Я счёл тут за лучшее промолчать.

Идти, разумеется, вызвалась Лиза, но только добавила, что «сначала чуть-чуть отдохнёт» – этот «чуть-чуть» затянулось минут на сорок дрёмы на солнышке, но потом Лизка вскочила на ноги как ни в чём не бывало и со своим неугасимым энтузиазм спросила, кто с ней. Разумеется, я отпустить её одну не мог.

Саня забрался в машину на заднее сиденье и крикнул мне вслед:

– Если выберемся – ты встанешь на ролики, понял?!

– Тогда, может, мы тут останемся? – отозвался я, невольно улыбаясь. Это уже больше походило на Шумахера, чем печальные вздохи и рассуждения на тему «бить или не бить».

– Валите!

На том и порешили, и мы с Лизой двинулись в сторону шоссе, припомнив, в какой стороне я его видел, когда залезал на дерево.

Погода была чудесная – солнце, тёплый ветерок, птички щебечут, белки скачут через дорогу, дятел стучит, вороны каркают… Благодать, если не помнить, что мы застряли посреди леса, без связи, машины, и никто не знает, где мы. А ещё Саня на нас обижен, и у меня уже ноги от бесконечных прогулок туда-сюда отваливаются и спина после ночёвки в неудобной позе болит…

Лизка держалась молодцом, мычала всё ту же песню из фильма и шагала за мной след в след, а я в свою очередь ориентировался на отпечатки колёс Саниной нивы.

Позади вдруг раздался металлический грохот, как будто кто-то с размаху ударил железным прутом по листу жести. Заполошно каркая, взвились над лесом вороны. Впереди залаяла собака. Лизка остановилась, оглядываясь, и спросила неуверенно:

– Это что было?

– Знать бы мне… – вздохнул я, вслушиваясь в царящий над лесом гам.

И действительно – знать бы мне тогда… Но так в жизни не бывает, указателей о том, что можно остановиться, присесть и подождать спокойно, нам никто не ставит. Оно и к лучшему, наверное, а то человечество никогда бы так с места не сдвинулось.

Глава 13. Пионеры

Стоило солнцу скрыться за тучей, в лесу сразу словно свет погасили – стемнело, повеяло холодом, стало неуютно и тихо. Даже птицы примолкли, только изредка очередная ворона оглашала лес своим противным, тревожным карканьем. Лиза прекратила напевать, шмыгнула носом и ускорила шаг, стараясь держаться как можно ближе ко мне.

– Как ты думаешь, – отчего-то шёпотом спросила она, – а здесь маньяков нет?

Я рассмеялся, узнавая страшилку «московского ребёнка»:

– Какие маньяки, ты чего. Это же не парк городской, а лес!

– Да? А в лесу их не бывает? А вот в новостях… – Лизка робко взяла меня за руку и задумалась.

– Что здесь маньяку делать? Кто ещё попрётся помимо нас по этой дороге? Таких, как мы, больше не бывает!

Лизка закивала, но руки моей не выпустила. Сжимая её тёплую ладошку, я невольно улыбался, чувствуя, что всё ещё не очень плохо, не так уж я и устал. А потом и солнце выглянуло обратно, лес во мгновение ока стал снова летним, тёплым и светлым, вороны наконец-то замолкли, и впереди мне вдруг почудились голоса.

Мы с Лизой переглянулись и ускорили шаг. И впрямь впереди слышались голоса! Настоящие человеческие голоса!

На дорогу выскочила лохматая псина и залаяла на нас, грозно и как-то очень знакомо. Демонстрируя крайне сердитый вид, она наскакивала на нас, но в последний момент обязательно отступала в сторону, виновато махнув хвостом.

– Пёс, ты чей? – строго спросил я, вставая между дворнягой и Лизкой. Где-то я читал, что с собаками нужно разговаривать, демонстрируя свою уверенность, и тогда они не нападут.

Мгновение шестнадцатое

Пёс продолжил лаять, не предпринимая попыток всерьёз на нас броситься, но нервируя.

– Шарик, пшёл отсюда! – раздалось впереди, и на дороге появился хозяин дворняг. – Фу, кому сказал, застрелю к ядрёной фене!

Пёс последний раз гавкнул и довольно потрусил к хозяину, показывая, какой он молодец: незнакомцев облаял, команды послушался…

Лиза толкнула меня локтём в бок и шепнула:

– Слушай… Мне кажется, или…

– А-артём Иванович? – громко спросил я.

Мужчина внимательно оглядел нас головы до пят – промокших почти по колено, во вчерашней грязи, сегодняшней глине и царапинах от коварных лесных веток. Ногой отпихнул пса в сторону, привычным движением пристегнул поводок и спросил в ответ:

– Пионеры, что ли?

Глаза у него были совсем другие, чем вчера – нам достался осмысленный человеческий взгляд, пусть и не очень весёлый, но по меньшей мере живой. И этот взгляд Бондарева преобразил – пропал тот тревожный внутренний надлом, который так меня пугал.

– Это вы? – тихо-тихо спросила Лиза, выглядывая из-за моей спины.

– Что? – нахмурился Бондарев. – А, да. Я. Кажется, я тут кому-то жизнью обязан?

Мы с Лизой удивлённо переглянулись, не очень понимая, к чему это он ведёт, а Бондарев пронзительно свистнул и гаркнул:

– Калла! Эй, я нашёл ваших пионеров!

К нашему громаднейшему удивлению, на дороге вскоре появился сначала Илья, у которого из-под чёрного – монашеского, наверное – одеяния торчали джинсы, а потом и Андрей собственной персоной. Последний – как всегда аккуратный, собранный, чистый, деловой, даже не смотря на «цифровой» камуфляж, так что рядом с ним мы почувствовали себя немытыми бомжами.

Нас ещё дважды оглядели с ног до головы, и Андрей коротко спросил, таким тоном, что мне захотелось перед ним по струнке вытянуться:

– Третий где?

Тут мы с Лизой заговорили оба разом, перебивая друг друга и объясняя, что машина заглохла, совсем и без вариантов, Саня остался с ней, мы пошли людей искать и тут…

Андрей поднял ладонь, и мы тут же замолчали. От него веяло такой строгой мощью – офицерское, наверное, – что даже вопросов не возникало.

– Далеко до машины?

– Минут сорок, – прикинул я.

– Идёмте, по дороге всё расскажете.

– И… И вы тоже! – тут же попросила Лиза. – Как вы нас нашли?

Мужчины переглянулись, и Андрей кивнул Бондареву, предлагая ему рассказывать. Тот нервно дёрнул за поводок рвущегося в очередной раз по кустам пса и ответил:

– Ну, остановились у леса, отошли от шоссе, а тут эта тварь… – он пихнул коленом своего пса, но потом покосился на Илью и добавил: – … Божия как дёрнет. Догнал – впереди жахнуло, бобик снова дёру. А потом залаял, на его голос и вышли. Если б не жахнуло тогда что-то – разминулись бы.

Я невольно улыбнулся, узнавая Санино «жахнуть», и задумался, что же это всё-таки был за грохот, благодаря которому, выходит, нас нашли.

Рассказ о том, откуда вообще в лесу взялись Бондарев, Андрей и Илья, было решено отложить на потом, чтобы не повторять его ещё и Сане. Обратная дорога пролетела мгновенно – то ли оттого, что нашедшие нас шагали быстрее и нам с Лизой приходилось под них подлаживаться, то ли просто из-за приподнятого настроения и зарождающейся надежды, что теперь-то всё наконец станет в порядке.

Белая – хотя на самом деле грязно-бежевая – нива выплыла из-за деревьев на нас внезапно. Саня снова сидел на крыше и сосредоточенно ковырялся в штанине НРС, словно мы вернулись во времени и сейчас Лизка скажет, что мы нашли родник.

– Сань! – Лизка бросилась к нему, – погляди, Сань!

Шумахер отвлёкся от своего занятия и удивлённо уставился на нашу компанию. Несколько мгновений он ещё переваривал увиденное, но потом очнулся и спрыгнул на землю:

– Как? – только и вымолвил он с неуверенной улыбкой.

– Гуляли, – невозмутимо отозвался Андрей. – По лесу. Дышали свежим воздухом. И тот грохот, лай, голоса… Всё сразу. Ну… почти сразу.

– Грохот? – удивлённо переспросил Шумахер. – Это когда я жахнул, что ли?

– Что ты сделал? – я повернулся к другу. – Из чего «жахнул»?

Саня задумчиво качнул в руке НРС:

– Да вот из этого орудия убийства. Соблазн был слишком велик, – и кивнул в сторону прислонённого к сосне ржавого металлического листа. Рядом виднелось раскопанное костровище, которое, видимо, и было этим листом раньше прикрыто.

Бондарев внимательно посмотрел на свой нож в Саниных руках, потом на металлический лист и наконец усмехнулся кривовато:

– Потратил мой единственный патрон на то, чтобы жахнуть по всякому мусору?

Шумахер помолчал несколько секунд, подбирая ответ, потом решительно кивнул и спросил:

– А что, правда, единственный?

– А откуда больше-то.

– Жаль… – Саня неуверенно улыбнулся. – А правда, как вы нашли-то нас?

Я наклонился и подобрал с земли пулю, срикошетившую далеко от «мишени». Ну и пробивная мощность у «крутого ножа» – даже жестянки не продырявил…

Бондарев заметил мой взгляд и коротко пояснил:

– НРС не для того делался, чтобы шпалы насквозь пробивать.

Саня кашлянул, привлекая внимание:

– Эй, ну кто-нибудь мне расскажет? Или вы этим двоим уже всё выложили и лень повторять?

– Сань, не кипятись, пожалуйста, – тут же шагнула к нему Лизка, запнулась о коварный корень, и полетела бы на землю, не подхвати её за плечо отточенным движением Шумахер. Спустя мгновенье он вспомнил, что «брат Лев» – девчонка, и отшатнулся, ворча что-то себе под нос про доблестных разведчиков из советского кино.

Андрей наблюдал за происходящим с вежливым удивлением, Илья – спокойно, словно ничего необычного не происходило, а Бондарев просто стоял в стороне и ждал. Наконец, когда Саня с Лизой угомонились, Андрей коротко объяснил:

– Мы с отцом Илией вас так и не дождались, не смогли дозвониться и рано утром просто поймали попутку. Нашли Артёма, отправились искать вас. Нашли.

– Я впервые за последние несколько дней спал, – глухо проговорил Бондарев, не глядя на нас. – И видел нормальные сны, а не призраков. Раньше даже если… заливал себя, ночью либо вовсе сны не видел, либо кошмары, а тут – просто спал. Словно отпустило что-то… А то можно с ума сойти от чувства, что во всём мире нет никого, кроме тебя и двух мёртвых парней. – И вдруг добавил ни с того ни с сего: – Хорошо, что вы нож у меня забрали.

– Почему? – Саня задумчиво ковырял пальцем надпись на клинке.

Бондарев вздохнул, горько, почти как тогда:

– Соблазн просто взять и застрелиться был слишком велик. Из того самого ножа – символично, не правда ли, Калла?

Отец Илия укоризненно покачал головой:

– Артём, ну что ты, а? Это был подарок за спасение жизни, а не памятник мёртвым.

– Знаю, – отозвался Бондарев мрачно. – Но если бы этот «подарок» я бы дома нашёл…

Мы с Саней и Лизой переглянулись, временно позабыв о наших размолвках, понимая, как близок был именно этот вариант развития событий. Мы ведь собирались нож во что бы то ни стало вернуть. Выходит, если бы Лизка не забрала бы НРС с собой, а Саня не стащил бы у Бондарева «начинку»… Над поляной воцарилось молчание, словно все вдруг почувствовали эту тонкую грань, отделяющую случившееся от, по счастью, несбывшегося.

Дальше рассказывал уже Андрей, сухо и сжато: о том, как пришли к выводу, что мы всё-таки наверняка рванули к ним сразу после ночного звонка и раз не доехали – значит, что-то случилось по дороге, как отправились для начала проверить маршрут и как остановились у леса буквально на пару минут, но пёс Бондарева, которого «дома не оставить, всё разнесёт», рванул по кустам… Рассказал, как, гоняясь за псом, наткнулись на недавние следы нивы на малопроезжей лесной дороге, догнали-таки, но упустили опять, так как «очень смелый пёс» рванул из-за грохота прочь с удвоенным энтузиазмом. Как услышали лай и, наконец, окрик Бондарева. Конечно, многое оставалось непонятным – так, детали и подробности, но в этот момент я был способен только твердить про себя: «Ну вот и всё, дожили, теперь выберемся – и всё будет хорошо…»

– А что у тебя с машиной? – повернулся Бондарев к Сане. Тот почему-то отвёл взгляд и неохотно буркнул:

– Не знаю, всё уже смотрел. Ночью ещё двигатель заглох, пару раз пытался прочихаться, потом вовсе умер. Утром та же история… Вроде, всё проверил.

Бондарев задумчиво оглядел стоящую глубоко в луже ниву, подумал и спросил:

– А глушитель проверял?

– Ага… То есть… – Саня хлопнул пару раз глазами и привычным задумчивым движением провёл ногтём большого пальца по сколотому зубу. – Бли-ин… глушак не смотрел, – и сам оглядел лужу таким зверским взглядом, будто это она была виновата в том, что более-менее обыденное действие при засевшей в воде-грязи машине Саня попросту забыл.

Правда, обвинять его в «халатной забывчивости» было несправедливо. Я вспомнил, каким бездумным взглядом он пялился под капот, и невольно почувствовал себя наравне с той самой лужей виноватым. Сане было не до машины – он новость нашу переваривал. И ко всему прочему ночью не выспался.

– И что теперь делать? – спросила Лизка. – Починить-то можно?

– Да можно, – вздохнул Саня. – Если там и впрямь залило, просто перёд поддомкрачу – и всё будет.

На этот раз он обошёлся без «взгляда мимо», вздохов и замечаний на тему «штирлицов». Видимо, когда его мысли занимала машина, вопрос, Лев перед ним или Лиза, его не сильно беспокоил.

Пока Шумахер с помощью Бондарева ковырялся в машине, я попросил у Андрея телефон, вставил в него свою симку – и, радостно посвистывая, на меня свалилось пять эсэмэсок от родителей, одна другой беспокойнее. Начиная от простого «Выйди в скайп!» и заканчивая непривычно-родительским «Что случилось?! Где ты пропал?!»

Я набрал мамин номер и, как только она взяла трубку, строго спросил, не пугала ли она бабулю.

– Нет, ничего я маме не говорила. Ты где?!

– С другом на его машине устроили ралли по пересечёнке и слегка засели… Сейчас вытолкаемся и часа через полтора будем дома. А ты что?

– Что-что… – возмущённо отозвалась моя родительница. – Мы с отцом тебя потеряли! В сети тебя нет и нет, говорят, ты у Григорьевых. А у Григорьевых тебя тоже нет, говорят, вы наоборот к родителям моим ушли. Телефон выключен! Утром – не появились, а Григорьев-старший ещё и пропажу машины обнаружил! И что нам думать? Где искать?

– Ма-ам… – удивлённо протянул я, – а чего искать-то?

– Если ты вдруг забыл, ты вообще-то наш сын.

– Ну и что? Вы в Москве, я у деда с бабулей, ну, в скайпе вечером не появился, что такого-то… Сегодня бы написал.

– Миша, – вздохнула мама.

– Мама, – вздохнул я.

– Мы скоро к родителям приедем. Будь добр, тоже появись там… – и мама закончила жалобно и совсем тихо: – Ладно?

– Ладно, – согласился я. Такие интонации у мамы были непривычны, но почему-то приятны. Так со мной только бабушка говорила, когда я был маленьким ещё…

Реанимация машины закончилась успехом. Саня, смущённый донельзя, что такую глупость, как залитый глушитель, упустил, только оправдывался, что устал и не выспался, соображает плохо, но никто его и не обвинял. Лизка крутилась вокруг «реаниматоров» с любознательностью обычного пацана, и Шумахер то и дело сбивался на «Гальцев», но потом спохватывался и менял окончание фамилии, но ни Бондарев, ни Андрей, ни Илья на это внимания не обращали, словно так и надо было.

Хотя, наверное, и впрямь удивляться им было нечему, ведь Илья в Лизе девочку узнал сразу, Бондарев – наитием почувствовал, а Андрей… Наверняка и он её быстро раскусил. Людей, которые привыкли наблюдать и смотреть вокруг, видя живые, настоящие лица, а не свои выдуманные образы – не обмануть. Другое дело, что таких людей мало, современная культура требует смотреть «сквозь лица», не встречаясь взглядами, не рассматривая, не обдумывая увиденное – и правило «не суди о других» часто возводится в абсолют.

Прибыв в город, мы завезли сначала Илью на автобусную остановку, потом Бондарева домой – получив приглашение в форме «Ну, вы, пионеры, заглядывайте при случае…» – и Андрея на вокзал, после чего, поразмсыслив, направились в сторону Лизкиного дома. Я переживал, как её родители отнеслись к пропаже единственного чада, но беспокоился, как выяснилось, напрасно. Лиза переоделась ещё в машине – сменку она, оказывается, таскала с собой в рюкзаке всё это время – и предстала перед своими родителями пусть и чумазой и уставшей, но хотя бы более-менее девочкой. К моему удивлению, с ней же в квартиру сунулся и Саня с лицом жертвующего собой ради победы героя. Вышел оттуда смущённый, безжалостно дёргающий себя за чёлку, но довольный.

– Ты чего? – спросил я.

– Принял удар на себя, – не без гордости отозвался мой друг, оставляя наконец чёлку в покое. – Объяснил, что это я ралли затеял.

– И они?

– Они постеснялись ругаться и попросили обязательно ещё раз в гости зайти, всё рассказать – разумеется, когда отдохну и всё такое…

Мы помолчали. Саня задумчиво побарабанил пальцами по рулю, потом словно очнулся, завёл машину – звук без капризов завёдшегося двигателя был как сладкая музыка для моих ушей – и газанул вверх по улице, направляясь к моему дому. К себе Шумахер, понятно дело, не торопился с тех пор, как узнал, что «батя просёк» пропажу сына и нивы.

Уже выбираясь из машины рядом с домом, я всё-таки спросил:

– Так пойдёшь к Лизе в гости-то?

Саня глубоко пожал плечами:

– А если я её по привычке «Лёвой» назову? Не поймут!

– А кто заметит?

Саня подумал и предположил с улыбкой:

– Никто ведь?

На этой и мы расстались.

Мгновение семнадцатое

Дома я застал в сборе всю семью, и при этом никто ни с кем не ругался – зрелище настолько непривычное, что пришлось ущипнуть себя за локоть, чтобы убедиться, что не сплю.

Стоило включить компьютер, как тут же пришло сообщение от Лизы «ВКонтакте»: «Знаешь, – писала она, – когда Саня начал меня выгораживать, я была готова его расцеловать. Но не стала, потому что «мальчики так не делают». Дура, да?» – и смайлик.

Я вздохнул и, не отвечая, закрыл крышку ноутбука. Задетая рукой, со стола слетела книжка, и, поднимая её, я мельком бросил взгляд на открывшуюся страницу.

«Бело-голубой указатель на автостраде показывал двести сорок семь километров до Берлина. Снег уже сошёл. Земля была устлана ржавыми дубовыми листьями. Воздух в лесу был тугим, синим. "Семнадцать мгновений апреля, – транслировали по радио песенку Марики Рокк, – останутся в сердце твоём. Я верю, вокруг нас всегда будет музыка, и деревья будут…»

Тут меня дед позвал срочно обедать. Я осторожно вернул роман Юлиана Семёнова на стол и крикнул, что иду.

У Штирлица был март, и его книга кончалась. У нас за окном – середина июня и впереди ещё много-много всего…

Эпилог

Я сижу на кухне, задумчиво листаю томик Шекспира – бабуля ни с того ни с сего посоветовала прочитать «Двенадцатую ночь», уверяя, что-де мне непременно должно понравиться. Уж не знаю, что она подразумевала, но оказалась права. История близнецов Виолы и Себастьяна – запутанная, местами смешная, местами лиричная и философская, как и положено в пьесе Шекспира – и впрямь заняла меня на всё утро.

Но сейчас пьеса уже была позади, поэтому, сладко потянувшись, я открыл ноутбук и привычно пробежался глазами по новостям френд-ленты. Верхним постом висела яркая фотография – два роллера на фоне Москвы-реки. У того, что повыше, – длинная чёлка-чуб и сколотый зуб, а у второго – изящная, ультракороткая, но при этом несомненно девичья стрижка и совершенно счастливое лицо.

Раньше я бы поймал себя на мгновенно растаявшей мысли, что сам хочу присутствовать на фотографии, вместо того, первого, но теперь этого уже нет. Не сложилось – значит, не сложилось. Ломать из-за этого дружбу я не хочу – ни с одним, ни с другой. Благо, для них обоих я что-то вроде брата.

Предложение почитать «Двенадцатую ночь» я скидываю сообщением и добавляю, точь-в-точь как бабуля, что непременно должно понравиться. Ответ мне приходит незамедлительно:

– Прикатишь сегодня к Арабу – дашь книжку.

То ли просьба, то ли утверждение. Я некоторое время раздумываю, не сказать ли из вредности, что на роликах подшипники только смазал, но потом отвечаю лаконичным согласным смайликом-жестом «Ок».

Благодарности

Семейству Краюхиных за имена некоторым героям, Александру Ходосову за помощь и поддержку, Кириллу Вахитову за замечания и вычитку, некоему Рамзесу за помощь с дари, генерал-майору Владимиру Ананьевичу Данильченко за «отеческое благословение» на книгу, создателям фильма «Афганистан. До востребования» и сайту «Искусство войны».

Март 2014 года,

Москва,

http://samlib.ru/o/ososkowa_w_a

Content

Ососкова Валентина Алексеевна Семнадцать мгновений летнего дня

Валентина Ососкова Семнадцать мгновений летнего дня

Пролог

Глава 1. Зеркальные близнецы

Глава 2. Востоковедение

Глава 3. «Эх, лирика, школьные годы!»

Глава 4. Ваш выход, товарищ Штирлиц

Глава 5. Брат Лев

Глава 6. Быт и поиски подмосковного города

Глава 7. Разгадка близится

Глава 8. Кто такие шурави

Глава 9. А и Б сидели на трубе

Глава 10. Заглянуть внутрь

Глава 11. Призраки, слёзы, путешествие в ночь

Глава 12. Добрый лес, беспокойный день…

Глава 13. Пионеры

Эпилог

Благодарности