Екатерина Робертовна Рождественская

Жили-были, ели-пили. Семейные истории

© Рождественская Е., 2015

© Киреева А.Б. наследники, 2015

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

Жили-были, ели-пили…

Мы с мамой у меня в студии

У нас в семье никогда особо не было культа еды. Чтобы все вместе за стол в строго назначенное время и спину прямо держать, крахмальные скатерки, салфетки в серебряных кольцах, вилки-ложки какие-то особые, доставшиеся по наследству, долго деланные блюда типа какого-нибудь там галантина. Нет, все достаточно просто, очень по-домашнему и безумно вкусно, хотя готовили всегда большими порциями, рассчитанными на значительное количество домочадцев и гостей. Единственным постоянным украшением стола, чуть уменьшавшимся от поколения к поколению в связи с боем, был огромный кузнецовский сервиз, купленный давным-давно у дочери известного издателя Сытина. Бело-зеленый, в оливковость, с золотой каймой, кое-где стершейся от времени, со знакомыми с детства сколами, трещинами и зазубринами, он торжественными высоченными стопками тарелок стоял за стеклом в шкафу на видном месте. Почему-то у нас не было принято ничего выбрасывать, и покоцанные тарелки в том числе. Ведь скол почти незаметный, а трещинка с волосок. Приметы приметами, а куда ж их? Жалко. Кроме разного размера тарелок – уж и не знаю, сколько их – 100? 200? – надо посчитать, – в сервиз входило еще много предметов, среди них даже фарфоровые ложечки, назначение которых истории было неизвестно. Места для всего сервиза на полках катастрофически не хватало, поэтому пузатые витиеватые супницы вмещали в себя многочисленные соусники, салатницы, пирожковые тарелки и прочую приятную и не всегда нужную сервизную мелочь. И скромно стояли друг на друге, прикрытые шикарной золоченой крышкой.

В гигантский этот сервиз не входила чайная посуда, чашки, блюдца и так далее, поэтому, как только заканчивалась празднично-пафосная подача основных блюд на одинаковых кузнецовских тарелках, в ход вступали чашки и кружки от разных мам, не всегда с блюдцами, чаще одинокие, разносословные чайные ложки – от серебряных до алюминиевых, а сахар мог и вообще не выниматься из коробки. С розетками для варенья была та же история.

Зато у каждого в семье была своя любимая чашка или кружка. А был бы сервиз – какая тут индивидуальность? Может, и не в индивидуальности дело, а в генах – ведь мы по отцовской линии из староверов-чашечников, о как. А чашечники не приглашали за свой стол чужаков, из своей посуды есть-пить не давали. У каждого были свои чашка и ложка. И чашка, когда ею не пользовались, должна была быть обязательно чем-нибудь сверху прикрыта – хоть ложкой, хоть блюдцем, хоть салфеткой, хоть веточкой на худой конец, чтоб бес не залез. А то всяко бывало. Вот и у меня стоит на кухне моя любимая чашка: старенькая, синенькая в цветочек, и объема нужного, и с удобной ручкой, и приземистой формы. Пью я из нее по утрам, мою руками, а не в посудомоечной машине, и как помою – ставлю на блюдце дном вверх. Узнала про староверов не так давно, а пью чай из одной чашки всегда. Вот они, гены. В действии. Понимаете теперь, почему дном вверх? Чтоб бес не залез!

Самая полная наша семья на моей памяти в двадцатом веке состояла из десяти человек: баба Поля (прабабушка моя по маминой линии), Лидка (так ее все звали, моя бабушка, одна из Полиных дочерей), мама, Алла Киреева, папа, Роберт Рождественский, папина мама, Вера Павловна, моя сестра Ксеня, я, муж Дима и появившиеся в конце 80-х один за другим сыновья – старший Леша и средний Митя.

80-е годы – это совсем уже новое поколение, да и Ксенька не застала бабу Полю – одна ушла в конце 1969 года, другая пришла в 70-м. Сменили друг друга. Младший мой сын Даня не был знаком ни с моим папой, ни с бабушкой, он родился уже в самом начале двадцать первого века.

Баба Поля с Лидкой

Папа, мама, сестра Ксения и я. Начало 80-х

Семья родителей дедушки

Мы с мамой на даче в Переделкино

Мой автофотопортрет – тень

Рисунки, которые мы с сестрой сделали перед моей поездкой в Индию. Маму и Ксению рисовала я, а папу и меня – Ксения

Баба Поля

Баба Поля

Баба Поля – прабабушка Полина – родилась в Астрахани в 80-м году 19 века и привезла оттуда любовь к еврейским кисло-сладким блюдам, всевозможным фаршированным рыбам и просто рыбам, шикарным помидорам – бычьим сердцам, лопавшимся от одного только взгляда, баклажанам в любых их проявлениях – от нашей знаменитой «губернаторской икры» до рулетиков с орехами и просто жареным, как гарнир. От нее я узнала, что такое чилим, его еще рогульником называли, действительно, уж больно рогатый орех, сырым его ели, варили с солью – называли «речная картошка», в золе запекали, в похлебку с другими овощами клали, даже муку делали и хлеб-пряники пекли – от пшеничной муки не отличишь! Как кофе добывали из семян желтой кувшинки – обжаривали до коричневого цвета, мололи и пили удивительный напиток! Как орешки лотоса ели, похожие очень на лесной орех, а надоедало, так отваривали их в медовом сиропе и ели вместо изюма. Как осетровые пупки жарили-варили. Пупок? У осетра? – спрашивала я, отличница по биологии. Отродясь я на уроках такого не слышала. Что это хоть за место? Где? И зачем его есть-то? Пупок! Фу! Есть, оказывается, такое место у осетра, снизу на брюшке под хвостом – длинный жирный не то хрящ, не то еще что. В общем, пупок. Его сушили, заготавливали впрок. У осетра вообще не выбрасывалось почти ничего. Разве что жу`чки, пластины осетровые, типа чешуи.

Баба Поля со мной. 1957 г.

Икру Поля признавала только овощную, рыбью не любила – ни черную, ни белую, ни красную. Объелась в свое время, говорила, обрыдла. Икры-то, особенно белужьей – самой высокосортной и крупной, темно-блестящей осетровой и белой – щучьей, да сазаньей было в Астрахани полно. Сортов десять одной лишь черной – от императорской до крестьянской. Там на Каспии ловили, там и засаливали. Часто домой покупали свежую белую икру и сами готовили: снимали пленки, обдавали кипятком раз пять, но не крутым, чтоб только не сварилась, а так, и снова искали пленки, снова обваривали, солили, и на холод. И готово. И снова эта икра, ну сколько ж можно!!! Отсюда, скорей всего, и любовь к простой огородной, баклажанно-кабачковой. Такая никогда не надоест!

Почему наш семейный рецепт баклажанной икры назвали «губернаторской», стопроцентно неизвестно: вроде бы астраханский губернатор, он же генерал и казачий атаман в одном лице, часто захаживал к Полине в гости, хвастался своей золотой саблей с надписью «За храбрость», полученной за оборону Шипки, вел куртуазные разговоры, много ел, и его любимой закуской к водке была «заморская» Полина икра, отсюда и повелось – «губернаторская» икра! Ни начала, ни конца у этой семейной истории нет, как познакомились, почему расстались – неизвестно, и никто из нас в это дело не влезал. Сейчас понимаю, что зря не влезал. Зато остался рецепт икры. С тех пор, а прошло уже 150 лет, он не менялся. Так что губернатор, несмотря на обилие черной и красной икры, подсел на нашу, баклажанную!

А может, ему просто нравилась Поля…

А рецепт такой.

Губернаторская икра

Баклажаны очистить, нарезать вдоль, положить в подсоленную воду под гнет. Нашинкованный лук и тертую морковь обжарить на подсолнечном масле. На дно металлической кастрюли налить немного подсолнечного масла, выложить нарезанные кружочками помидоры, посолить и посыпать сахаром. Следующий слой – морковь, обжаренная с луком, далее – кислые или кисло-сладкие яблоки, нарезанные тоненькими дольками, четвертый слой – обжаренные баклажаны (перед обжаркой хорошо отжать), затем опять помидоры, яблоки, баклажаны (лук с морковью класть только один раз). Последовательность слоев повторять до тех пор, пока кастрюля не заполнится на две трети. Самый верхний слой – нарезанная зелень и измельченный зубчик чеснока. (Каждый слой посолить и посыпать сахаром! В нашей семье сахар вообще кладут практически везде: он оттеняет соль, добавляет если не пикантности – слово дурацкое, то баланса, и любое блюдо получается – да, именно сбалансированным.) Кастрюлю закрыть и поставить на очень слабый огонь на 1,5–2 часа. Ни в коем случае не добавлять воду! Это опасно для вкуса и консистенции! Дать остыть и все перемешать.

Помидоры и яблоки надо очищать от кожицы. Если баклажаны очистить от кожицы, икра получится более светлой, если нет – коричневатой.

Для губернаторской икры понадобятся:

на 2 баклажана 1 морковь,

половинка луковицы,

1 зубчик чеснока,

1 большое зеленое яблоко,

около 6 среднего размера помидоров,

по пучку петрушки и кинзы,

подсолнечное масло для жарки,

соль и перец по вкусу.

Советую готовить сразу много. Съедят всё! Кстати, пропорции продуктов для этого и всех далее описанных рецептов даны из того расчета, что блюдо готовим на семью из 4–6 человек.

А это снова мы с бабой Полей

Лидка с дочкой Аллой

Баба Поля

Лидка, моя любимая бабушка, с родителями, Полей и Яшей

Мои предки по материнской линии

Еще из баклажанов Поля делала легкую и вкусную закуску: баклажаны чистила, резала кружочками, заливала очень солёной водой и доводила до кипения. Так в воде и остывали. Потом воду, которая вбирала в себя всю горечь и становилась коричневой, сливала, а баклажаны перекладывала мелко нарезанными чесноком и укропом, взятыми в произвольных пропорциях. И заливала маринадом из уксуса, воды и сахара по вкусу. И на холод. Вкус получался замечательный, прямо как у белых грибов.

Для маринада понадобятся:

на 1 литр воды 2 ст.л. соли,

5 ст.л. сахара,

100 мл уксуса (9 %).

Специи на выбор и по желанию:

перец черный горошком,

перец душистый,

гвоздика,

семена горчицы,

семена укропа,

лавровый лист.

В кипяток добавить все ингредиенты, размешать до растворения соли и сахара. Этим маринадом залить подготовленные овощи, выставить на холод. Через сутки можно и нужно есть!

Помимо фирменно-семейной «губернаторской» Поля делала простую кабачковую, которую называла «икра из кабанчиков». Она была не менее вкусная, чем баклажанная, но, как правило, если была баклажанная, то Поля не делала кабачковую, и наоборот. Чередовала. Эти две овощные икры на одном столе никогда не встречались. И если «губернаторская» выглядела всегда одинаково, то внешний вид «кабанчиков» постоянно менялся. То тушеные кабачки с овощами шли в натуральном виде, то Поля разбивала их толкушкой и икра была неоднородной, иногда тушеные овощи наскоро, как попало резались ножом и перемешивались с зеленью, а иногда, пропущенные сквозь мелкое сито, становились легчайшим взбитым пюре.

Кабачковая икра

На 2 кг кабачков всех овощей по 1 кг.

Солить-перчить в конце. Лук, морковь очистить и мелко нарезать, обжарить отдельно на сковороде с подсолнечным маслом, в другой сковороде обжарить мелко нарезанный перец, туда же добавить нарезанные кабачки, помидоры и через 40 минут, когда овощи утушатся, положить в казан жареные лук с морковкой. Приправить, перемешать, готовить еще 5 минут и снять с огня. Можно измельчить овощи блендером, а можно оставить натуральными. При подаче на стол Поля посыпала «кабанчиков» мелко нарезанными зеленым луком, укропом и петрушкой.

А еще баба Поля рассказывала мне про арбузную бражку, которую в изобилии делали в Астрахани в то время. Напиток дешевый, хмельной и вкусный, благо что арбузов в избытке. Вот и шастал рабочий люд под арбузным хмельком. На даче пару раз делали, интересно же! Писателям, которые приходили в гости, бражка будоражила фантазию – шли домой писать.

Арбуз вымыть, срезать с него верхушку. Выбрать арбузную мякоть так, чтобы в образовавшуюся ямку поместились 1 стакан сахарного песка и 1 стакан разведенных дрожжей. Закрыть сверху срезанной верхушкой и оставить на 2 недели. По истечении этого срока брага готова.

Баба Поля, уже выйдя замуж (нет, не за губернатора, не за генерала и даже не за атамана – кроме баклажанной икры, вероятно, не было ничего общего) и переехав с семьей от греха подальше в Саратов, стала устраивать обеды для публики, открыла что-то типа трактира, неплохо зарабатывала. Народа захаживало много, еда была домашняя, вкусная и недорогая. Марку держала, придумывала все время новые блюда. Потом, когда я спрашивала ее про жизнь, это у нас называлось «расскажи мне что-нибудь интересное», баба Поля чаще всего вспоминала почему-то это свое трактирное время. Людей удивительных, которые к ней часто приходили. Рецепты какие-то необычные, в наше время невозможные. Не потому, что нет, скажем, сазана, он есть где-то, а потому, что томила она его со всякими кореньями и специями на печке на самом холодном огне целые сутки. Нет у нас сейчас столько времени. Да и сазана нам уже не хочется. Там кости. Лучше филе, рыбные палочки. Или крабовые.

Самое повседневное блюдо, то, которое съедалось каждый день, были жаренные в муке кильки. Хрустящие, золотые, они проглатывались с головой и хвостом целиком. А жарились прямо во дворе. Иногда рядом с воблой. Она надрезалась в нескольких местах, тоже обваливалась в муке и на огонь. Лучше не придумаешь. Хотя в моем понимании вобла была уже сушеной маслянистой рыбой с одинаковыми лицами и дыркой вместо глаз, которой надо зачем-то стучать что есть силы о край стола. А баба Поля про жареную…

Долму делала и считала ее чисто астраханской едой, наверное потому, что в Астрахани жило много и армян, и азербайджанцев, и кого только не было.

Я-то думала, что долма должна быть только в виноградных листьях, а оказалось, это просто любой фаршированный овощ. Делался фарш, скажем, телятина со свининой, добавлялся рис, специи, жареный лук и жареная тертая морковь и все это хорошенько вымешивалось. Фарш выкладывался на овощи: резался крест-накрест, но не до конца, помидор, сверху фарш, патиссон чуть углублялся ложкой, пенек из баклажана, лук были основой для фарша, в общем, все овощи, которые были под рукой. Вниз в сотейник выкладывались обжаренные свиные косточки, чтобы долма не подгорала, а сверху все это разнообразное великолепие. Заливалось сметанно-томатным соусом, как на голубцы. И главное, побольше зелени!

Часто после сеанса таких гастрономических воспоминаний баба Поля шла мне жарить картошечку или делать омлетик, надо было срочно утолять разыгравшийся детский аппетит.

Вернемся в Саратов, куда семья сбежала от любвеобильного губернатора, увезя с собой рецепт «губернаторской» икры. Поля счастливо вышла замуж и обихаживала своего мужа Якова, который был высокохудожественным обойщиком, как бы сейчас сказали, дизайнером по шторам. Его из многих сотен кандидатов по всей России отобрали заниматься интерьерами Эрмитажа. Письмо было важное, рекомендательное, которое рассматривалось во многих инстанциях. Рукастый был прадед и с очень хорошим вкусом. Тонко подбирал цвета, чувствовал форму. Уехал на много месяцев в рабочую командировку в Санкт-Петербург, оставив Полю с детьми. Перед поездкой волновался, справится ли, такая ответственность. Хотел даже отказаться, но Полина настояла, отправила: «Век потом жалеть будешь!»

Яков поехал. Поселили их там на месте, в жилых подвалах Эрмитажа, и был он там по обойной части, конечно, не один, но управлял бригадой. Показался своей работой, и архитектор хоть и фыркал на него поначалу, в конце концов стал прислушиваться, а после и сам к мастеру Якову за советом начал ходить. Прадед настоял, например, на том, чтобы для Малахитового зала выбрали глубокий бордовый цвет штор, а не изумрудный, как хотел архитектор. Хотя долго еще, даже по возвращении домой, творчески мучился между двумя оттенками бордового – авантюриновым и брусвяным, правильно ли выбрал – Эрмитаж все-таки! Так что когда будете в Эрмитаже, обратите внимание на гардины, обитые шелком стены и прочий текстиль – работа моего прадеда! Горжусь!

Вернулся он в Саратов чуть ли не героем, ходили на него смотреть даже старики, а поручкаться с ним было за честь. Так всю жизнь Яков и благодарил свою умную жену за то, что возможности благодаря ей не упустил.

Я уже первоклассница, 1964 г., с Лидкой и бабой Полей

Мы с Тимкой, который гулял сам по себе

Три поколения

Баба Поля готовила фантастически и учила внучку, мою маму, бережливости: «Если пришло много народу, а супа уже почти не осталось, тайком, главное, чтоб никто не увидел, подлей в суп кипяточка, разведи сметанкой, посыпь свежим укропчиком и подавай! Никто ничего и не заметит!»

Кисло-сладкое мясо с пряником, которое так прижилось в нашем семейном меню, тоже от нее. Я помню этот вкус, действительно, кисло-сладкий, вобравший в себя вкус чернослива и морковки, а мясо под вилкой распластывалось в отдельные волокна и таяло во рту. Мяса мы ели порядочно. Очень часто – жаркое из баранины, долго томленное, душистое, с лаврушкой и какими-то доморощенными пряными кореньями, съедаемое за несколько минут – готовишь часами, тушишь, и все ради этого – ррраз и съел! Какое-то непонятное поварское удовольствие. А если тарелка оказывалась не чистой, а с остатками еды – начиналось ворчание, вопросы, сначала молчаливые и укоризненные, потом «Невкусно?», «Пересолила?». Всегда было всё вкусно, просто часто не были правильно рассчитаны детские силы и накладывалась лишняя ложка. А то и две. И чтобы бабу Полю не расстраивать, брала меньше, а потом просила добавку. (Дипломатична с детства, потом пошла в МГИМО на дипломата, но дежурная улыбка не выработалась и в дипкарьере не прижилась.)

Так что мясо во всех видах – с овощами и просто с луком, в горшочке и сотейнике, со сметаной и в вине, карри и под хлебной коркой, жареное и разварное – это наше семейное всё!

Кисло-сладкое мясо по-нашему

Мясо на это блюдо всегда покупалось у нашего рыночного мясника в вечно окровавленном фартуке. Никогда не брали вырезку – она суха, предпочитали части пожирней – грудинку или ребрышки. Шли на рынок рано, когда еще был выбор, и брали всё, что необходимо: 2 кг мяса, много лука и спелые помидоры посочней.

По приходе домой баба Поля хорошенько промывала мясо, просушивала его салфетками, солила, перчила, брызгала уксусом и откладывала, а сама чистила и шинковала лук – его надо много, снимала шкуру с помидоров (опуская на минутку в кипяток) и приступала к жарке.

Сначала на раскаленную сковородку выкладывалось мясо, и когда оно подрумянится, добавлялся довольно мелко нарезанный лук, чеснок и черный перец горошком. Не забудьте – мясо уже посолено и поперчено! Черный перец горошком дает аромат, а остроту – молотый перец. Гвоздику и лаврушку баба Поля клала минут за пять до конца готовки – если положить в начале, они дадут горечь, а в самом конце – как раз необходимый аромат, учила она.

Теперь время жарки закончилось, можно начинать тушить. Помидоры натирались прямо на мясо, чтобы не пропало ни одной капли кислого сока, и добавлялась вода, чтобы мясо было прикрыто. Под крышку и на маленький огонь. Как только мясо закипало, баба Поля начинала химичить со вкусом. Это был тот самый момент, когда из обычного тушеного мяса оно превращалось-таки в кисло-сладкое «эйсик-флейш»! Пробовала свою стряпню она всегда своей любимой чайной ложечкой с присказкой «ну-ка, ну-ка!». Долго причмокивала, закрывала глаза, смешно морщила нос и прислушивалась к внутреннему голосу, который уже дальше советовал, что надо доложить и сколько.

Сначала в ход шел наршараб, гранатный густой соус, который всегда у нас на кухне в ходу и, когда мясо становилось по-настоящему кислым, его необходимо было срочно подсластить, такое уж название – кисло-сладкое мясо. Причем именно так, в кислое добавить сладкое, а не наоборот! Иногда в ход шел мед, иногда сахар, причем и так, и так было вкусно.

А потом в мясо натирался пряник! Пряники как таковые у нас в семье обычно никто не ел – только в виде соуса к кисло-сладкому мясу. Пряник загущал соус и удивительным образом его гурманизировал, если можно так сказать. Чернослив и курага дополняли общую красочную картину, и сотейник с волшебным мясом шел «отдыхать» в не очень (градусов 100) раскаленную духовку. Вы сами поймете, когда пора вынимать.

Баба Поля часто готовила цимес и еще чаще употребляла это слово в повседневной речи: «Она попала в больницу с аппендицитом, – рассказывала она про соседку, – но цимес не в этом, а в том, что в нее влюбился хирург! Чем она его там под наркозом прельстила, я не знаю, но он теперь уходит-таки от жены к той, без аппендицита!»

Баба Поля, конец 19 века

А сам лично цимес был совсем другим, морковным, густо-оранжевым, сладким. Его обожала и бабушка, и мама. Я к нему дышала ровно.

Морковный цимес

400 граммов морковки почистить, нарезать тонкими кружочками, именно интеллигентными тонкими, так намного вкуснее, выложить на сковородку и тушить на растительном масле, чтобы не пригорало. Полить сверху медом, ложек 5 будет вполне достаточно. Отдельно залить кипятком чернослив и курагу, чтоб размякли и увеличились в размерах, добавить потом немного крахмала или муки. Выливаем в морковь вместе с оставшейся водой (ее должно быть совсем мало) и тушим еще минут 20. Вот, собственно, в этом весь цимес!

Лебедь

Астрахань. Московская улица

А я сама мечтала всю жизнь добраться до Астрахани. Вот тянуло меня туда, и всё. Про прабабушку хотела подробности узнать, может, документы какие разыскать, да и просто так посмотреть, что за город такой, о котором столько в детстве слышала. Когда выставки моей «Частной коллекции» стали ездить по всей России, попросила первым делом отправить именно туда, в Астрахань, чтобы и самой поехать на открытие. Приехала. Походила по Московской улице, номера дома не знала, смотрела, останавливалась, заходила во дворы, пугала кошек. В каждом дворе белье висит, где-то в подворотне парни тусуются, у дома баба в тельняшке руки в боки стоит, видно, мужа из запоя ждет – везде жизнь. Так как-то медленно и размеренно там, спокойно, основательно, без суеты, как надо – оттуда мы, прямо с этой улицы.

Понравилось мне. Поехали в низовья Волги – мощно, широко и мелко. Увидела впервые лотос – целые заросли. Время было осеннее, краски желто-коричневые, но не все еще пожухлое, яркость местами пробивалась и удивляла на общем бронзовом фоне. Лотос, думала, – абсолютно индийский символ, вот и нет, издавна он растет и около Астрахани. То ли птицы когда-то занесли, то ли путешественники. Жаль, не в цветение увидела; лотос шуршал над водой своими инопланетными коробочками, несуразными, ни на что не похожими, с небольшими орешками в каждом углублении. Их едят, сказал егерь. Набрала, попробовала – очень похоже на молодой фундук, вкусно. Первый раз увидела, как он живет, этот лотос. В Индии любят из орешков четки делать – лотос же там символ вечной молодости: перебираешь их и на глазах молодеешь, видимо. Видела не раз, только не понимала, из чего они.

Осенний лотос

Покатались по кустам, пошуршали и пошли дальше. Мужики по берегам стоят, удят. Рыба есть пока, но браконьеров больше. Собрались было порыбачить. Кидали-кидали удочку, в результате у проходившего мимо рыболовного катерка на уху попросили – и сома, и леща с красноперкой, и даже язя одного, да и мелочи какой, и все за одну бутылку. Бросили в сачке на дно лодки и пошли дальше. А как спустились совсем пониже, вышли в Каспий, туманом вдруг всё заволокло, мягко засветилось – и вода, и небо, и звуки приблизились странно, даже те, что за километры были. Стало слышаться вдруг, как рыбаки где-то бурчат-переговариваются то с одной, то с другой стороны, да так слышно, словно в лодке рядом сидят. Оборачивалась на звуки все время. Штиль, туман, свет и шепот. Жутковато. Пошли обратно, уже быстрей – пора было варить уху, оголодали. На скорости врезались во что-то, чуть не перевернулись. Лебедя подбили. Егерь растерялся и стал оправдываться – не увидел, туман, появился неожиданно. Но птицу уже не воскресить, видимо, шею сломал. Втащили его в лодку. Белоснежный, с огромными крыльями и длинной тряпичной шеей. Я расстроилась, подумала о его паре – тосковать будет, как это положено в их лебединой жизни, а то и вовсе сгинет от горя. Ехали обратно молча – с купленной за бутылку рыбой и сбитым лебедем.

Уху затеяли сами егеря: делали просто, по-ихнему, без выкрутасов.

Набрали в котелок воду из Волги – я испугалась, но мне сказали, что прокипит, они всегда так делают, где ж еще на реке воду-то брать? Развели из веток огонь на самом берегу, у воды, пока она закипала, начистили все вместе овощи, выпотрошили рыбу. А егерь рассказывает: вот многие рыбаки оставляют рыбку плавать или лежать в воде, вроде как чтоб она живой была, а не надо бы это, рыбу-то скорей приколоть лучше, оказывается, потому что, если воды мало, она задыхается и теряет свою слизь – самую ценную часть навара, о как. Поэтому мелочевку для ухи и не надо снаружи очищать, только потрошить. Вот, а воды для ухи надо брать по 2 стакана на человека, плюс еще один на котелок. И про оттяжку рассказал – это если бульон мутным получится: паюсную икру, говорит, хорошо размять в холодной воде, прибавить сырой яичный белок и поставить на малый огонь, а когда бульон очистится, процедить. Ну, это у них в Астрахани икрой балуются, а мы лучше ее так съедим, а уха ничего, пусть мутноватая будет, потерпим.

В забулькавшую воду кинули очищенные и нарезанные кубиками картошку, морковку и целые головки неочищенного лука. Как 15–20 минут проварилось – положили разную рыбу, всю, которую выменяли. Проварили еще минут 15, не забывая снимать пенку. Добавили перец и специи, посолили только тогда, когда рыба почти сварилась. Кинули в уху и нарезанный лук. Еще минут 15 – и уха была готова. Главное, не давали ей кипеть – уха должна тихо томиться. Целиком бросили пучок укропа, не резали и нитку даже не сняли. А под конец положили в уху кусок рафинада, вот так, для вкуса.

Когда мужики сообщили о готовности, я спросила про пресловутую рюмку водки, которую надо добавлять в готовую уху – для прозрачности. Не, сказали, водку – это мы внутрь, чего продукт изводить, глупости все это. Зато взяли головешку из костра и сунули в котелок с ухой, аж зашипело и вскипело. «А это зачем?» – спрашиваю. «Всегда так делаем, ритуал такой, да и если привкус тины или желчи рыбьей, то на себя уголь возьмет, меня еще так дед учил», – сказал егерь.

Для ухи понадобятся:

рыба, какая есть, 4–5 картофелин,

3 моркови, 3 луковицы (2 варить целиком, 1 очистить и мелко нарезать),

5 лавровых листиков,

соль и перец горошком по вкусу,

1 ч.л. сахара, пучок укропа.

А уха хороша оказалась, хоть и из речной воды, может, и из-за этого, настоящая какая-то, да еще под водку – самое оно! Именно она и запомнилась из всех мишленовских и ресторанных.

Орешки лотоса

Волжская уха

Приехали на базу, предъявили лебедя, погоревали, решили пустить на готовку, не хоронить же. Никто раньше лебедя и не ел, совета никто дать не мог. Решили замариновать, дичь же. Во время вивисекции я ушла – не хотелось при этом присутствовать. Вернулась, когда уже лебяжий пух прятался поваром на подушки, из перьев делался хозяйкиному сыну индейский головной убор, а темное мясо было уже нарезано большими неровными шматками. Сделали маринад из дешевого местного сухого, соль-перец-специи-натертый лимон-лук-чеснок. Замочили и забыли на ночь. На следующий вечер вынули, отжали, обсушили, бросили на разогретую сковороду. Как только обжарились куски до корочки, выложили на куски сала в разогретую сковородку и сверху разложили. Час-полтора постоял в духовке. Поливали соком постоянно, чтобы не засох. Под конец добавили сметаны.

Принялись есть.

«А вообче-то говоря, лебедей ругают зря.

Лебедь ежели в подливке – он не хуже глухаря!» – это у Филатова так, про Федота-стрельца.

Вкус интересный, особенно с брусникой, диковатый, но до гуся ему, конечно, далеко – тот сочней и мягче и не требует такой долгой обработки. Почему он считался таким праздничным блюдом у наших любимых царей – непонятно, гуси ж тоже раньше были. Может, у старинных поваров были какие-то особые секреты размягчения лебяжьего мяса, не дошедшие до нас? Или просто красивое было блюдо, эффектное, главное украшение стола, символ могущества? Думаю, да, скорей всего лебедь был как атрибут власти, иначе никак. Но попробовать его все же разок можно, а уж когда станем царями, то и на каждый день неплохое блюдо!

Фаршированная рыба

Про Полину фаршированную рыбу ходили легенды! Просто ходили, и всё! Фаршированная рыба гордо стояла на середине праздничного стола, независимо от того, карпом она была или щукой! Возлежала она всегда на огромном продолговатом старинном блюде с красиво нарисованной щукой. Видимо, подарочное было блюдо, совершенно независимое от остального сервиза. Баба Поля карпа предпочитала щуке, поскольку последнюю считала рыбой поганой и воняющей тиной, а карп, по ее мнению, был… все-таки более убедительным для этого блюда. Хотя икру щучью уважала более остальных: резала туда мелко лучок, зелень, перчила и заправляла подсолнечным маслом. Называла царской.

За рыбой мы ездили с бабой Полей вместе. Это был некий ритуал, эдакое жертвоприношение. Попасть на праздничный стол и быть зафаршированной самой бабушкой могла не каждая рыбка. В рыбном магазине в двух троллейбусных остановках от нашего дома стоял огромный аквариум из голубой плитки, как в бассейне, и с толстым прозрачным стеклом, через которое можно было выбрать понравившуюся особу. Баба Поля долго, как заядлый рыбак, высматривала добычу и вдруг кричала: «Вот! Вот она! Ее!» – будто узнавала кого-то из давно невиданных друзей или родственников. Почему именно эта рыба годилась для готовки, я понять не могла, все они были для меня на одно лицо, и, честно говоря, жалела я их. А продавщица невозмутимо одним взмахом сачка вылавливала кандидата, заворачивала в пергаментную бумагу и клала на весы. Весы вздрагивали и дрожали от рыбьей агонии, бумага шевелилась и шуршала, смотреть на это было страшно. Один раз, когда мы принесли домой очередную щуку и баба Поля пошла на кухню, оставив сетку с рыбой в прихожей на стуле, я заметила, что вылезший из бумаги хвост слабо шевелится, давая мне понять, что это еще не конец. Я бросилась к рыбе на помощь и схватила огромный пакет с меня ростом! Щука вывалилась из бумаги на пол и, офигев от внезапной свободы и привалившего ей счастья, собрав все силы, стала извиваться и прыгать за мной по прихожей, норовя ухватить за ногу. Мой писк моментально привлек Полю, которая прибежала из кухни и бесстрашно бросилась в схватку, пытаясь поймать щуку за скользкий хвост! Наконец, бабушка победно выкрикнула какое-то доселе неизвестное моему детскому уху слово и, поймав рыбину, откинула ее от меня на безопасное расстояние. Я окаменела от страха, потому что никогда еще не видела скачущей по полу гигантской рыбы. В неравной борьбе мы с бабой Полей сконцентрировались на хвосте, а когда перед нами на полу оказалось чудовище с пастью почти что добермана, нам обеим стало жутко. Баба Поля встала во весь свой рост и раскрыла руки, придавив меня телом к стене, чтобы принять акулий предсмертный прыжок на себя. Мы, конечно, могли бы сбежать на кухню и выждать, но были отрезаны противником от двери. Щука-доберман извивалась на полу, Поля меня спасала. Я стояла, зажмурив глаза, мне было страшно. Наконец, баба Поля бросила на добермана полотенце, на всякий случай подхватила меня на руки и выскочила на свободу!

1963 год. День рождения Лидки – 60 лет! Стенгазета со всеми членами семьи. И модная в то время лампа

Потрошила ту щуку баба Поля с особым рвением.

А гости на следующий день уплетали этого фаршированного монстра, даже не догадываясь о том, что рыба эта накануне так рьяно отстаивала свою щучью жизнь. Это так и осталось нашим маленьким с бабой Полей секретом.

А однажды, когда мы пришли в очередной раз за рыбой – тогда в бассейне точно плавали карпы, моя детская память это хорошо сфотографировала, – продавщица спросила нас: «Сделать, чтоб не мучилась?» Баба Поля кивнула, и та, выловив указанного карпа, хрястнула его молотком по голове. Бумага затихла, но фаршированную рыбу я с тех пор не ем.

Зато счастье, что у нас сохранилось несколько рецептов, написанных самой бабой Полей. Вот ее фаршированная рыба. Она послала его в письме кому-то из родственников в Саратов. Спустя десятилетия письмо вернули нам как реликвию.

«Карп должен быть средних размеров. Полтора-два кг. Это приблизительно на 6 персон. Аккуратно отрезаем голову. Ее надо очистить от жабр и прочего и временно отложить. Она очень важна. Берем тело и через отверстие, не надрезая живота, с помощью десертной или столовой ложки вынимаем внутренности, откладываем жир и молоки, а если будет икра, выкидываем вон. Тело очень хорошо промываем в трех водах, сушим льняной салфеткой снаружи, ножницами срезаем плавники и, вооружившись ножом с округлой головкой, но с очень острым лезвием, начинаем отделять кожу от мяса, постепенно выворачивая ее как чулок, который нельзя пропороть, и так до хвоста. У хвоста ножницами отрезаем хребет. Снимаем мясо с костей любым удобным способом и толчем в мясорубке с луком и французской белой булочкой, размоченной в молоке, солим, перчим. Перед приготовлением фарша берем удлиненную кастрюлю, закладываем голову, плавники, кости, а также 2 свеклы, 1 луковицу, 2 морковки, сельдерей, петрушку, лаврушку, перец. Ставим на огонь, а в это время наполняем рыбный чулок фаршем и укладываем его в нежно кипящий бульон. Варить карпа 2,5–3 часа, поливая бульоном сверху и наблюдая, чтобы не пригорел ко дну. Можно для уверенности добавить рыбьего клея или желатина. Как только готово, выложить карпа на блюдо, красиво приделать голову. Кстати, если фарш остается, им можно наполнить голову, это особый цимес. Все художественно обложить вареными овощами, затем залить процеженным бульоном. Чем глубже блюдо, тем лучше, и как только остынет, стараясь разлить как можно меньше, ставить его на холод. Приятного аппетита и наилучшего воспоминания от приготовления!»

А Полины рыбные котлетки? Тоже проверенные временем. Вернее, даже не котлетки, а оладьи:

на 400 г филе любой белой рыбы надо взять 1 луковицу,

1 яйцо, 2 ст.л. муки,

соль,

перец,

нарубленную зелень – укроп и кинзу – и 3 ст.л. майонеза. Майонез в основном тогда готовили дома.

Весь «изюм» рецепта в том, что рыбу не измельчали на мясорубке, а руками расщепляли на волокна и смешивали с мелко нарезанным и обжаренным луком, яйцом, мукой, майонезом, солью, перцем и рубленой зеленью. Все хорошо вымешивали и жарили на подсолнечном масле как оладьи с очень приятной консистенцией.

Щука, но не та самая

Принц и Жоржик

Лидка и Принц

Альтист Анатолий

Еще нашей визитной карточкой были пирожки с мясом. Жутко неполезные, потому что жаренные в масле, но жутко вкусные – потому что жаренные в масле. Баба Поля делала их в большом количестве, жаря в синей чугунной гусятнице с высокими краями, чтобы не брызгалось масло. Заканчивались они очень быстро еще и потому, что многие гости, проглотив порядочную порцию за столом, просили еще с собой на дом по 8–10 штук. Я понимала, что надо быть доброй и гостеприимной, но этих взятых с собой и украдкой съеденных вдали от всех пирожков мне было почему-то ужасно жалко. Хотя втайне, конечно, гордилась, что они у нас особенные, не такие, как у всех. Я тщательно, как в магазине, заворачивала очередную порцию пирожков в пергаментную бумагу и детским почерком надписывала, кому они были предназначены: «Раюша», «Сева», «Жоржик», «Светик», «Фаина», «Принц». И выкладывала на полочку зеркала у входа – стояло там у нас такое старинное псише. И если кто забирал кулек с чужим именем, то начинались целые расследования и разборки по телефону. Хотя пирожки были везде одинаковые и по количеству совпадали. «Ну конечно, Севка перепил и даже имени своего прочитать не смог, взял мои – ну, Сева и Раюша, ведь есть отличие? Начать с того, что он мальчик, а я девочка! И увел мои пирожки! Надо в следующий раз мне пакет сразу в сумку класть!» – делилась Раюша с Лидкой по телефону.

Но больше всех опростоволосился Принц, который как-то прихватил две порции – свою и Жоржика. Это не был настоящий принц, нет. Это был последний Лидкин муж, Толя. Лидка сама дала ему прозвище – Принц Чудило. И тут не подкопаешься: с одной стороны – принц, высокий, красивый, чуть лысоватый, играет на альте для нее и для души и неплохо зарабатывает настройкой пианино. Но с другой – все-таки Чудило. И прям с большой буквы! На прозвище свое отзывался моментально, хотя со временем, конечно, мы перешли на укороченно-интеллигентную кликуху Принц. Его так звали все – наши соседи, родственники, друзья, уже и не вспоминая, что он все-таки Анатолий. Человек был с доброй душой, но безумно занудный и во всем сомневающийся. И, главное, патологически жадный. Как-то, разбирая ящики письменного стола – а во всем необходим порядок, особенно в ящиках письменного стола, вы же понимаете, – он нашел там три разные таблетки, скромно и пыльно лежащие в самом дальнем углу. Как они туда попали, почему именно этот набор, на чем он сэкономил, от чего они были и сколько времени лежали, Принц, конечно, уже не помнил. Но выбросить их он тоже не мог!

«Лидочка, съешь эти таблетки, их же жалко выбрасывать!»

«А от чего они?» – спросила Лидка.

«Да какая разница, за них ведь плачены деньги! Съешь, чтобы не пропадали!»

Принц был послан куда подальше. Видимо, за белым конем.

Когда он покупал яйца, то тщательно потом выставлял их в холодильник тупым концом вверх: «Лидочка, как ты не понимаешь, так они дольше сохранятся!» А в мешок картошки по этой же причине обязательно добавлял одно яблоко. Не давал даже сливать воду от картошки и макарон – охлаждал ее и поливал потом комнатные цветы! Хотя, надо признать, растения ему были очень благодарны! А нас это очень раздражало.

Вот такой он был, наш Принц. Лидка с Принцем к тому времени уже давно разошлись, но дружили, общались и были в прекрасных отношениях!

То, что Принц прихватил пирожки Жоржика, было неудивительно. Это была жалкая месть.

Лидка с Жоржиком, Леня с Нелли Рошаль и Принц, который внимательно за всеми наблюдает

Лидка с Жоржиком и Николай Добронравов

Лидка и Светлана Моргунова. 1978 г. И снова лозунги на стене. Вернее, на печке

Лидка и Ленечка Рошаль. Ксенечка совсем маленькая

Лидка и Принц

Лидка на работе. В молодые годы

С Жоржиком

Мои первые фотопопытки. Фотосессия перед нашим отъездом в Индию. 1983 г.

Жоржик был ведущим артистом Ростовской оперетты с красивым баритоном, яркой внешностью и провинциальными манерами. Он был влюблен в Лидку, и все об этом знали. В Лидку вообще все всегда были влюблены: она была настоящим сгустком женственности. Может, и не самая большая красавица, она вся лучилась обаянием, абсолютно естественным и природным, которое нельзя было приобрести. Или как-то там научиться. С ним надо было родиться. На ее лице постоянно сияла улыбка, а в зеленых глазах поблескивали не менее обаятельные чертики. В нее нельзя было не влюбиться! Несмотря на большую разницу в возрасте – Лидка тогда уже была дважды бабушка со стажем, – их отношения с Жоржиком крепли и развивались. Лидка несколько раз ездила в Ростов и приезжала оттуда вся в воспоминаниях и подарках, долго рассказывая маме – моей – детали поездки. Подругам, конечно, она рассказывала намного больше. Маме, видимо, стеснялась. Когда Жоржик приезжал в Москву и приходил к нам в гости, Лидка накрывала шикарный стол, заранее припасая деликатесы и накручивая голубцы – любимое Жоржиково блюдо. А я, жаря пирожки и хлопоча на кухне, все время слышала его неповторимый стреляющий залпами смех: «Ха! Ха! Ха!» Вот так, раздельно, с правильно поставленным дыханием и придыханием, будто кто-то долго его учил так смеяться: «Ха! Ха! Ха!» Громко и очень театрально. А следом должна была, вероятно, идти его коронная фраза: «Кушать подано!»

Кушать подавали.

Пирожки с мясом

Тесто шло такое же, как и на лепешки – дрожжевое, только замешивалось круче. А для начинки нужно провернуть в мясорубке отварное мясо, смешанное с обжаренным мелко нарубленным луком. Фарш посолить, поперчить. Сформовать маленькие, в палец длиной, пирожки, плотно защипнуть края и, извините, обжарить в масле.

А следом за пирожками Жоржик поглощал голубцы.

Голубцы с мясом и грибами

капуста – 1 большой кочан,

мясной фарш – 500 г (говяжье бедро или грудка индейки),

2–3 хороших белых гриба или несколько сушеных,

молоко для замачивания сушеных грибов,

рис – 0,5–0,75 стакана,

лук репчатый – 1 штука,

морковь – 1 штука,

помидоры – 2–3 штуки, (можно заменить 2 ст.л. хорошего томатного соуса, или кетчупа, но лучше и то, и другое),

чеснок – 2–3 зубчика,

зелень петрушки, кинзы и укропа,

растительное масло для жарки,

соль, свежемолотый перец по вкусу,

Для соуса:

томатная паста или кетчуп – 2 ст.л.,

сметана – 3–4 ст.л.,

соевый соус – 1 ст.л.,

бульон или вода – 400–500 мл (можно больше),

соль по вкусу.

Мы во все, что можно, кладем грибы. Вот и в голубцы тоже. Белые сушеные грибы заливаем молоком и ставим под крышку на ночь, чтоб набухли. Берем молодую капусту, срезаем грубый ствол и делим лист надвое. Кладем в кипяток, сняв кастрюлю с плиты, и накрываем крышкой, чтобы капуста обмякла и была податливой, но ни в коем случае не вареной. Голубцы должны получиться маленькие, с палец длиной. Фарш делаем из говяжьего бедра. Можно даже из индейки, если хотите диетические. Грибы вынимаем из молока, кипятим и режем мелкой короткой соломкой. Отдельно пассеруем мелко нарезанный лук и натертую морковь, добавляем грибы и любимые специи. Припускаем до полуготовности рис. Смешиваем хорошенько фарш, дробленый лед (для сочности), рис и овощи. Заворачиваем в капустные листья. Жарим каждый голубец на сковороде с растительным маслом, закладываем в сотейник, заливаем соусом и тушим до готовности. Соус такой: в бульон добавляем сметану, томатную пасту или кетчуп, соевый соус, размешиваем и выливаем в сотейник с голубцами. Тушим, пока не покоричневеет. Лидка рассказывала мне, что пару раз, когда не было капусты, оборачивала фарш в лопух, который в избытке рос у забора на даче, и голубцы получались очень бархатными и необычными.

Однажды мама очень испугалась за Лидку. Она совершенно случайно услышала ее разговор по телефону с кем-то из подруг:

– Нет, я Аллусе ничего говорить не буду, пока сама не буду в этом твердо уверена. Зачем ей это знать? У нее и так нервы. Пока не буду.

Мама жутко перепугалась, решив, что Лидка серьезно заболела.

Как выяснилось позже, у Лидки просто появился новый мужчина.

Особенности советской национальной еды и ее добычи

Сегодня в продаже

Раньше очень редко кто сидел на диете, о калориях никто не думал и свежий сок из сельдерея со свеклой натощак не пил. Еда, а я пишу о 60–70–80-х годах была совсем простой, не очень разнообразной, без особых деликатесов, хотя вру, крабов было – завались! Они стояли на прилавках вавилонскими башнями с непонятным поначалу названием «Chatka», которое простые советские люди, не обученные в ту пору азам английского языка, читали как «Снатка» и не понимали, что может быть внутри банок с таким названием. Оказывается, основной расчет был на экспорт – в банках лежали тихоокеанские крабы, пойманные у Камчатки, но поскольку кто-то важный посчитал такое географическое название для иностранного уха слишком сложным, Камчатка сократилась до «Чатка».

Крабы особо не покупали, поскольку не знали, что с ними делать, и ограничивались дома вареной (в буквальном смысле) колбасой с макаронами, сосисками с зеленым горошком, картошкой в разных ее видах, бульоном из синей курицы-спортсменки с длинными тощими ногами, щи-борщ, тефтели какие-нибудь, сырники – всё без излишеств. Хотя на праздники обычно поднакапливали дефицитных товаров: копченых колбас, фруктов, консервов, была и красная, и черная икра – и не говорите мне, что только у нас в семье, не надо! Она была более доступная и не такая дорогая, как сейчас. Резко в цене подскочила в начале 70-х, аж до 44 рублей за килограмм! Три раза в год она обязательно была на праздничном столе у каждого советского человека: на Новый год, 1 Мая и 7 Ноября – главные праздники страны. Вне праздников встречала я ее в основном в гостях у наших знакомых врачей, к которым ходили лечиться не только мы, но и директора продмагов. Баночка красной или черной икры на столе была показателем статуса и достатка советского труженика. За баночкой и остальными гурманскими прелестями надо было идти на поклон к директору магазина. Довольно часто в такие походы бабушка брала меня с собой в качестве довеска.

Ходили обычно с черного хода. Пробирались через коробки с фруктами, которыми и не пахло на прилавках магазина, через закутки с красочными индийскими круглыми жестяными банками с чаем и кофе, через коридоры, в которых снизу доверху стояли башни коричневых коробок с шоколадными конфетами «Метеорит» – на них я в детстве подсела. Ничего вкуснее «метеорчиков» не было. Они производились на Украине, и купить их можно было не везде. Но в гастрономе рядом с гостиницей «Украина», недалеко от которой мы жили, они были всегда! Это были склеенные медом орешки, облитые шоколадом. С неровными краями. Видимо, как у метеорита. Я засовывала по «метеориту» за каждую щеку и пыталась разговаривать, истекая слюной. Лучше сладости не придумано! Хотя наша домашняя «картошка» – пирожное – легко могла с ними соперничать!

Пирожное «Картошка»

Наша «картошка» очень похожа на настоящую гостовскую с одним «но» – от нее можно опьянеть! И внутри она всегда белая! Мы никогда не делали пирожное с добавлением в тесто какао. Пирожным лучше постоять – на следующий день они намного сочнее и вкуснее.

Для основы лучше, конечно, испечь бисквит, дать ему высохнуть, а затем раскрошить, но можно, если некогда, сделать из печенья.

Для пирожных «Картошка» понадобятся:

по 200 г сливочного масла и грецких орехов,

7 пачек печенья «Юбилейное»,

1 банка сгущенного молока,

6–7 ст.л. коньяка или рома,

какао-порошок без сахара для панировки пирожных.

Потом все просто: печенье пропускаем через мясорубку, грецкие орехи режем на мелкие кусочки, они должны чувствоваться на зубах. Делаем крем – растираем сгущенку с размягченным сливочным маслом, добавляем коньяк и соединяем с крошевом. Лепим чудесные картофелины, обваливаем их в какао и ставим на холод. Особенные эстеты могут белым кремом или взбитыми сливками на картошках сделать «глазки». Когда сливочного масла не было – случались и такие времена – лепили без него, только печенье, сгущенка и какао!

Однажды папе перед его днем рождения позвонил Иосиф Кобзон и сказал: «Роба, у меня для тебя необычный подарок! Я договорился с директором «Елисеевского», что ты сможешь там получить продуктовый заказ! Тебя ждут завтра в два!»

Подарок действительно был шикарным.

Директор Елисеевского гастронома Юрий Соколов и Иосиф Кобзон

Так случился наш поход к известному всей Москве директору Елисеевского гастронома Юрию Соколову. Все же знают «Елисеевский» на Горького, д. 14, сейчас Тверской. Официально он назывался «Гастроном номер 1». Мы жили тогда тоже на Горького, совсем недалеко от гастронома, чуть наискосок, на другой стороне улицы около Моссовета. Папа шел, чуть сутулясь, впереди меня, стесняясь своего роста и вжимая голову в плечи. Люди оборачивались, улыбались вслед. Его очень любили. А он всегда этой любви стеснялся. Мы зашли сначала в сам магазин. Дворцовый, с резными высоченными потолками, огромными роскошными люстрами, золочеными колоннами, головами ангелов или еще кого-то там, чьи застывшие лица многократно отражались в чуть потрескавшихся зеркалах, – торговый зал «Гастронома номер 1» на самом деле приводил посетителей в восторг. И в первую очередь своей роскошью. Потом уже внимание обращалось на округлые стеклянные витрины, где в то время обычно было изобилие чего-то одного: или рыбных консервов – целый прилавок какого-нибудь «Завтрака туриста», или «Частика в томатном соусе», или карамельных конфет и ирисок, пирамиды из сгущенки и целые дома из сахара-рафинада. Хотя в «Гастрономе номер 1» все равно всегда было больше продуктов, чем в любом другом магазине. И если в зале провести полдня, то с огромной вероятностью можно было купить сосиски, или кило апельсинов, или коробку шоколадных конфет ассорти. Даже не купить – «достать». Раньше это так называлось.

Мы прошли через зал, похожий на вокзал в час пик – потная разгоряченная толпа с авоськами и сумками на колесиках давилась в кассу и в отделы за продуктами. Ярко накрашенные кассирши в серьгах с красными неопознанными, но явно настоящими камнями (видимо, купили всем магазином по блату в ювелирке за углом) гордо восседали на возвышении в своих дзотах и с брезгливостью взирали на весь этот людской сброд – покупатели явно мешали им работать. Продавцы в белоснежных, надо отдать должное, халатах и высоких поварских колпаках лениво тянулись через прилавок за чеками и нехотя отпускали продукт. Мы нашли служебный вход. В маленькой, обшитой мореным дубом приемной Самого стоял секретарский стол и с десяток стульев. На двери черная табличка «Соколов Ю.К». Кроме нас никого больше не было. Сели. Минут через десять в комнату вошла женщина с кульком и скрылась в кабинете у директора. Она сразу же вышла, оставив кулек там. Мы сидели, ждали. Папе, я видела, было неловко. Вскоре дверь с шумом открылась, из кабинета вышел Сам в накрахмаленном белом халате – главврач больницы, честное слово – и один очень известный актер с тем кульком в руках. Папа с актером вежливо поздоровались, но обоим было немного неуютно, будто их застали в каком-то неприличном месте. Мы зашли в кабинет. Юрий Константинович был очень любезен, прочитал записку, которой мама снабдила папу, и кому-то позвонил. Продиктовал по телефону названия необходимых маме продуктов.

– Еще спеццех микояновский, сосисок завесь килограмм, балык, дай полкило, финский сервелат палку, да, и два ананаса!

Как красиво это звучало! Два ананаса! Гости будут в восторге!

Через 10–15 минут в кабинет вошла та же энергичная женщина с большим кульком и пакетом в руках. Порученец по особо важным делам, видимо. Получив от папы деньги, она быстро вышла из кабинета.

Из гастронома мы гордо шли домой, прижимая к груди редкие трофеи. Я, как ребенка, несла кулек, из которого выглядывал хвостик ананаса. Прохожие снова оборачивались. Но теперь не на папу, а на ананас. Но главный наш трофей – целая говяжья вырезка, завернутая в коричневую бумагу, – таился где-то на дне пакета. Лидка сделает свой знаменитый ростбиф!

Ростбиф

Еда довольно простая, сытная и элегантная. С английским акцентом. Нам ростбиф всегда казался очень заграничным, почти экзотическим кушаньем, но с течением времени мы упростили его, привели вкус в соответствие с нашими семейными запросами. Уверена, что каждая семья делает ростбиф по-своему, одного рецепта для этого блюда нет. У нас он такой.

Вырезку промываем и очищаем от пленки. Лучше, чтобы она уже успела полежать вне холодильника, чтобы поравномерней прожарилась. Готовим маринад: горчицу (всегда брали нашу, отечественную, с советским вкусом), размалывали туда перец горошком, семена кориандра, соль, черный молотый перец, немного тимьяна и розмарина, добавляли растительное масло и все размешивали.

В мясе делаем 5–6 неглубоких надрезов, вставляем в каждое отверстие по половинке зубчика чеснока и обмазываем мясо приготовленным маринадом. Заворачиваем в пищевую пленку и оставляем. Пусть отдыхает несколько часов. А бабушка обычно оставляла мясо в маринаде на всю ночь. Так и говорила: ему надо отдохнуть. Теперь, когда мясо хорошенько отдохнуло и промариновалось, можно его готовить. Для начала его надо обжарить в сковороде на сливочном масле, чтобы появилась аппетитная коричневая корочка: ее главное предназначение – сохранить сочным мясо при запекании. Надо разогреть сковородку и жарить ростбиф на каждой стороне по 4 минуты, не больше, чтобы он со всех сторон обжарился. Потом заворачиваем мясо в фольгу и отправляем его в духовку, разогретую до 160–180 градусов. Обычно мы готовим мясо минут 40 в фольге, а потом открываем его и запекаем еще минут 15, время от времени поливая вытекающим соком. Можно добавить в сок немного вина. По старинному рецепту мясо во время запекания ни в коем случае нельзя трогать – можно переворачивать только противень.

Когда мясо готово, необходимо снова дать ему полчасика отдохнуть – это необходимо для того, чтобы волокна вырезки стали менее упругими и более мягкими и чтобы мясо не выглядело уставшим. Просто выньте его из духовки и дайте полежать, прикрыв фольгой, как одеялом. А потом можно выложить его на овальное блюдо, нарезать на порционные кусочки и есть!

Для ростбифа понадобятся:

0,8–1,5 кг говяжьей вырезки,

50 мл растительного масла,

1 головка чеснока, разделить на зубчики, но не чистить,

2 веточки розмарина, собрать только листики,

4–5 веточек тимьяна,

горчица, перец горошком, семена кориандра,

100 мл красного сухого вина,

20 г сливочного масла,

соль и черный молотый перец по вкусу.

Овощи-фрукты были сезонными и только сезонными. Такого искусственного изобилия, как сейчас, не было – что вы, боже упаси! Клубника – в июне-июле, черешня строго в июне, после черешни – вишня, груши – август-сентябрь, малина – иди на даче ешь с куста, когда созреет, наелся – вари варенье от простуды на зиму. Голубики, гонобобеля по-древнему, не было вообще и много чего не было… И из еды в том числе. Заграничных продуктов почти совсем не завозили, разве что марокканские апельсины с черненькой наклейкой-ромбиком, кубинские бананы, которые зелеными покупались ящиками, выдерживались в тепле до желтоватого цвета и съедались почти сразу же, и всевозможные консервы – дефицитнейшая вареная кукуруза, которую мы ели холодной прямо из банки, как лучший деликатес, компот из персиков, по-моему, польский, что-то еще, по пальцам можно пересчитать.

В середине 70-х, когда мы жили на Калининском проспекте, в гастрономе «Новоарбатский» стали продавать огромные замороженные хвосты лангустов, опять же кубинские. Я с тех пор таких огромных нигде не встречала! После нескольких не совсем удачных опытов на лангустах мама научилась очень вкусно их запекать в духовке – с лимоном, солью и перцем, в фольге. Рецептов особенно не было, Интернета тоже, спросить про лангустов не у кого, так что всё опытным путем! Мы покупали эти лангустячьи хвосты коробками. Раньше всё покупалось коробками, пачками, ящиками, мешками. Уж если в продаже есть – надо брать! Много! Впрок! Чтоб до Нового года! Даже если Новый год был только неделю назад! Ведь завтра в магазин придешь – и уже всё раскупили. И жалеешь еще долго-долго. А притащишь, счастливая, домой мешок сахарного песка и начинаешь расфасовывать по пакетам – это на дачу, это соседям, это подругам. Есть что вспомнить!

Родители часто привозили мне из дальних поездок какую-нибудь съедобную экзотику, чтобы побаловать. Как-то из Франции в середине 70-х притащили авокадо – накормила им гостей: та еще гадость оказалась – ни вкуса, ни запаха, пресно и фу! Потом наловчилась сдабривать авокадо лимоном, солью-перцем и подавать с креветками, помидорами черри и кинзой.

Из Африки папа с мамой привезли однажды совсем уж экзотический мангостан, который стал моим любимым фруктом на всю жизнь только потому, что был из детства, тайно провезенный через все таможни и границы, закрученный в мамин шарф, как какая-нибудь драгоценность, и торжественно врученный мне первым делом, как был открыт чемодан. Привозили зеленые яблоки, какими сейчас кишат «Ашаны», «Меги» и прочие «Пятерочки». Я узнавала об этом сразу – запахом зеленых яблок пропитывался даже лифт! И личи привозили! И всякое такое из продуктов, о чем я узнавала намного раньше своих одноклассников. Приносила, правда, в школу, чтобы попробовали, но в основном похвастаться, конечно.

Короче, довольствовались тем, что могли купить, отстояв в очереди по нескольку часов. Время это было навсегда вычеркнуто из жизни. Месяца три из всей жизни, а то и больше я бездельно простояла в очереди при любой погоде: однажды два с половиной часа за сливочным маслом – вот помню же, именно за ним, на Тверской, тогда еще улице Горького, в продмаге, называвшемся у нас в районе «Кишка» за длинный узкий зал, заканчивавшийся подсобкой-аппендиксом. А как же, двое маленьких детей, им необходимо. Так же иногда покупался сахар, сосиски, даже суповой набор – грязные кости в осколках с ошметками мяса и в драном пакете – вот, все для вкусного бульона… Иногда на руке химическим карандашом писали номер очереди, это как сейчас квитки при входе в магазин, чтоб все интеллигентно.

Ну что об этом? Времени только жалко – ни мобильных, ни планшетов тогда не было, было тупое желание что-то купить, поскорей и побольше, хотя «в одни руки больше 1 кг не давать…».

Продзаказы и куриные возможности

Детство под столом

Была еще, правда, система продовольственных заказов, когда каждое мало-мальски уважающее себя предприятие было прикреплено к какому-нибудь продуктовому магазину, который распределял, не бесплатно, конечно, заказы к праздникам.

Гречка, пачка печенья, сырокопченая колбаса (нам обычно приходила «Московская»), печень трески, коробка шоколадных конфет ассорти, на самом деле одинаковых, которые, когда открывалась коробка, лежали кучей в одном углу и потом аккуратно вставлялись обратно в ячейки; ветчина в продолговатой банке, похожей на утюг, – югославская, кажется; пол-литровая банка венгерского лечо, еще какие-то невзрачные консервы, вот как-то так, плюс-минус. Часто с заказом приезжала отдельно завернутая анорексичная курица, причем тушка ее была стыдливо прикрыта коричневатой бумагой, а голова и ноги победно вылезали на волю. Ноги, длинные и синюшные, местами очень волосатые, бесстыдно вываливались из авоськи, норовя при любой возможности зацепиться за что-нибудь никогда не деланным педикюром. Курья головка на практически лебединой шейке свешивалась, нередко волочась по полу розовеньким, а-ля Барби, гребешком. Я девочкой всегда с каким-то животным страхом ждала этот маленький трупик, на котором синими чернилами через всю дохлую куриную грудь был написан опытной рукой непонятный иероглиф. Баба Поля, а потом уже и Лидка, клала курочку на стол – и куда бы ни положить, у нее обязательно что-нибудь свешивалось: голова ли, ноги – и начинала заниматься разборкой заказа. Что-то откладывалось в дальний угол – консервы, например, что-то уходило в холодильник, что-то сразу на стол. А я садилась на пол у стола – я вообще полдетства провела под столом – там мне было уютно, у меня всегда была крыша над головой, стенки и дверь, сделанная из подушек, – и смотрела на куриное лицо с закатанными глазками и мелкими белесыми ресничками или желтую восковую лапу, пока баба Поля не приступала к разделке.

Из одной курицы баба Поля всегда делала несколько блюд, но обязательно выкидывала гузку.

Во-первых, шейка.

Видимо, раньше это блюдо готовили только из шейки, но баба Поля, как практичная и бережливая хозяйка, фаршировала кожу с целой курицы. Я долго не могла понять, почему целая курица называется шейкой. Времена были не всегда сытые, да и народу в семье много – одних только детей четверо! А это очень вкусная и сытная закуска, куда шел весь жир – зачем выбрасывать?

Для начала курица обжигалась на газовой плите, чтобы опалить остатки перьев, и по квартире шел характерный запах чуть обгорелого курьего трупика, потом обрезались лапки и сама шея на бульон. Потом с тушки хирургическим путем снималась кожа вместе с крылышками. Как перчатка с руки. Были места, где кожа не хотела так просто сниматься – на спинке и внизу ножек, но с бабушкиным опытом это проблемы не представляло. Я обожала смотреть на этот процесс, потому что мечтала о врачебной карьере и мне почему-то казалось: врач обязательно должен уметь препарировать курицу! Бабушка залезала курице пальцами под кожу и аккуратно отделяла ее от тушки, продвигаясь от гузки выше по курьему организму. Птичка оставалась совсем голой, а одежка лоснящейся белесой рубашкой лежала рядом. Какие-то интимные места у курочки были прикрыты жирком, но в основном эти советские бегуньи были сухими и поджарыми, вся жизнь которых, видимо, проходила в борьбе за каждое зернышко.

Потом срезался, мылся и резался жирок. Бабушка кидала его на раскаленную сковородку – он начинал похрюкивать и плавиться, туда же отправлялось много мелко нарубленного лука, и я обязана была следить за тем, чтобы он не подгорел, иначе вкус шейки будет испорчен. Он томился, становился прозрачным, и скоро туда уже можно было понемножку класть куриное резаное мясо, муку, специи и обязательно мускатный орех. В обычном рецепте для шейки в начинку клали печенку или сердечки, но в нашем семейном это были просто мелко нарезанные кусочки мяса с ножек. Потом, чуть остынув, вобрав в себя еще пару яиц, весь этот фарш отравлялся в куриную кожу так, чтобы ему оставалось еще место для роста – иначе разбухнувшая мука могла порвать это произведение. И бабушка принималась за штопку. Она заштопывала белой ниткой все дырки на шейке, чтобы ни капля фарша не досталась бульону.

А на плите уже кипела соленая вода в огромной кастрюле, где шейке 40 последующих минут предстояло плавать. Вылезала шейка из бульона такая надутая, толстенькая, намного толще самой курицы, это уж точно! Потом она резалась на ломтики, и всё! И горячей, и холодной хорошо! Привычнее, правда, холодной. Особенно если она немного полежит в холодильнике.

Для шейки брали:

кожу, снятую с курицы,

жир,

мясо с двух ножек,

3–4 крупные луковицы,

6–7 ст.л. муки,

соль,

перец,

специи по вкусу,

мускатный орех.

Есть еще один рецепт начинки шейки, когда кладут горошек, нарезанную кубиками морковку, манку, шкварки и, соответственно, специи.

Следующее блюдо из этой курицы – бульон, бабушка называла его «еврейский пенициллин» и очень ценила за лечебные качества. Если в семье кто-то простужался, сразу же варили крепкий куриный бульон и отпаивали им больного. Причем она давала бульон всегда горячим в чашке, как лекарство. И что интересно, таки да, становилось лучше!

Баба Поля вообще-то любила, чтобы курица была не очень молода – чтоб не тургеневская барышня, конечно, но и не особь бальзаковского возраста, – нечто среднее, в соку.

Можно брать курицу целиком, можно ножки, для совсем диетического подойдут грудки, можно скелетик, оставшийся от шейки. Как вам хочется. Залить холодной водой, стаканов 12–13, и поставить на сильный огонь, на котором дают кипеть не более 5 минут. Промытую большую луковицу разрезать поперек, не снимая шелухи, разогреть сковородку и положить разрезанной стороной вниз, чтобы лук как следует пришпарился. Этот прием, как говорила баба Поля, придает бульону приятный цвет. Когда бульон сильно прокипит, надо снять пену – ее вообще-то надо снимать постоянно – и убавить огонь, оставив суп томиться со слабыми побулькиваниями на полтора-два часа. Положить пришпаренную луковицу, две морковки, пару стеблей сельдерея, петрушку, обязательно с корнем. Все специи – лаврушку, перец горошком, 2–3 гвоздичины и соль – баба Поля клала минут за десять до конца готовки, чтобы не было лишней горечи. Иногда, если бульон получался мутноватым, она плескала полполовника холодной воды, чтобы вся муть осела на дне – и процеживала бульон. Вот такие Полины секретики.

Из вареных частей курицы бабушка обычно делала второе – обмакивала всякие ножки и крылышки в муку и обжаривала на сильном огне. Получалось очень вкусно и хрустяще.

Куриные котлетки

У нас еще от курицы осталось собственно мясо, из которого можно было сделать наши незабываемые котлетки! И в этом рецепте тоже есть наши семейные нюансы – мы никогда в фарш не добавляем яйцо, а чтобы котлетки были сочные, в середину каждой перед жаркой кладем небольшой кусочек сливочного масла. А так всё просто: в фарш положить размоченную в сливках или молоке булку, соль-перец-специи, много мелко нарубленной зелени, желательно укропа и кинзы – петрушка все-таки для этого грубовата. И жарим на масле безо всякой муки или сухарей, голенькими. Всё!

Из печени баба Поля делала оладушки, тоже очень простые. Куриные печенки обычно накапливались в морозилке, и когда их количество позволяло сделать порцию оладушек, все ждали этого с нетерпением. Кроме меня. Я как ненавидела печень, так и ненавижу. Поэтому блюдо это прошло мимо меня, несмотря на то, что гемоглобина во мне было маловато, ребенком я была худым и бледным, и врачи советовали почаще кормить меня печенкой. Но решила: пусть помру, но есть это не буду!

Рецепт «этого» из куриной печенки

Полкило печени,

2 яйца, 2 ст.л. муки,

1 ст. л. сметаны,

соль,

перец,

масло для жарки.

Все пропускалось через мясорубку – сейчас для этого есть блендер, – хорошенько размешивалось и быстро жарилось.

Ну вот, пять блюд из одной курицы. Можно было бы, конечно, напридумывать что-то еще, затеять, скажем, оливье с курицей, но и этой разнообразной едой легко можно было накормить всю семью – у бабы Поли было четверо детей, две девочки и два мальчика. Одна из девочек, Лидка, стала моей бабушкой.

Лидка

Лидка. 20-е годы

Полина старшая дочь Лидия, моя любимейшая бабушка, танцовщица в Театре оперетты, родившаяся в Саратове в 1903 году и подхватившая местный колорит южной кухни, готовила так, что на ее стряпню потом, уже в 70-х, съезжалась вся Москва. Ее основным кухонным секретом было то, что она всюду добавляла какое-то особое сочетание соли и сахара – в салаты, в супы, везде. Один раз в недоделанный борщ вывалила полбанки клубничного варенья – этот борщ мог бы спокойно получить Нобелевскую премию! Или хотя бы «Оскар». При правильных пропорциях соли и сахара любое блюдо становится правильным и вкусным. Научила ее всему, конечно же, баба Поля.

Лида, а все ее звали Лидка, была удивительно жизнелюбива, она всегда жила сегодняшним днем и в каждой минуте находила себе и другим кусочек счастья и постоянно излучала свет.

«Какое счастье, посмотрите, идет дождик!»

«Мне невероятно повезло, я просидела в очереди у зубного всего два часа!»

«Я так рада, что мне не досталось это мясо на суп, в мясном отделе так ужасно пахло тухлым!»

Всю жизнь Лидка протанцевала. Снялась в эпизоде в фильме «Цирк» с Любовью Орловой. Вышла замуж за критика Бориса Киреева, который при Горьком заведовал Домом литераторов. Родила дочь Аллу, мою маму. Но семейная жизнь как-то не сложилась. Они с Борисом разъехались, и маме пришлось жить на две комнаты в коммуналке: в одной обитала Лидка со своим новым мужем Анатолием-Принцем, в другой – папа со своей новой женой. В 1951-м Борис заболел скоротечной чахоткой, и Алла по глупости, чтобы доказать отцу, что он незаразный, что все пройдет и он скоро поправится, доедала за ним его больничную еду. Слава богу пронесло, не заразилась. Мамин отец умер.

А Лидка все танцевала, ездила на гастроли, чтобы прокормить дочь и оплатить ее обучение в школе Большого театра. Из Аллы она тоже хотела сделать балерину. Но классом выше, конечно, не зря же отдала в Большой! А сама танцевала до последнего. Когда же танцы по возрасту закончились, стала шить на заказ. И оказалась очень неплохой портнихой. Какие платьица она мне шила! Лучшие во всем дворе! Нет, во всей Москве! Даже во всем мире!

Мое утро начиналось с нее, моей любимой Лидки.

«Солнышко, вставай, пора в школу! Я тебе уже завтрак приготовила!»

Я шла на малюсенькую кухню, и там на красивой тарелке с салфеткой лежал бутерброд из белой свежей хрустящей булки с еще той, настоящей докторской мясной колбасой. И какао на молоке. Папа привез из Америки огромную банку какао, на которой был нарисован какой-то мультяшка. Я растянула эту банку, наверное, на все школьные годы. Или бабушка умудрялась тайком капиталистическое какао разбавлять нашим «Золотым ярлыком».

Потом Лидка смотрела с балкона, как я перехожу улицу на обязательно зеленый сигнал светофора, иду мимо витрин Дома игрушек – мы жили как раз напротив – и поворачиваю за угол к школе. Днем так же меня встречала – стоя на балконе, прикрыв глаза от солнца рукой и высматривая меня как добычу среди стайки детей. Я махала, Лидка махала в ответ. Она так же взглядом провожала меня до угла нашего дома.

Борис Киреев с товарищами (сидит слева)

Борис Киреев, мой дедушка

А еще Лидка шикарно шила

Лидка с Аллой, бабушка и мама

Мы с Лидкой. Самое начало 60-х

Однажды, проводив меня за угол, она пошла, как всегда, накрывать на стол. Я зашла в подъезд, вызвала лифт и вот уже хотела закрыть железную дверь, но раздался вежливый мужской голос: «Подождите, пожалуйста!» Зашел мужчина в куртке, и как только я нажала на свой шестой этаж и кабина тронулась, он обернулся, посмотрел на меня странно и стал нервно расстегивать пуговицы на моем пальтишке. Я остолбенела от ужаса, мне было всего-то 8 или 9 лет. Вдруг из меня, откуда-то из глубины, раздался такой крик ужаса, что мужика передернуло. Крик был абсолютно звериный, как мне показалось. Он с силой стал сдирать с меня рывками пальто, я как могла сопротивлялась, колотя его своими маленькими кулачишками. Кабина остановилась на нашем этаже, где уже стояла бабушка, почувствовав неладное. Мужик с силой распахнул дверь, ударив бабушку, и поскакал через три ступеньки вниз по лестнице. Я сидела в лифте на полу. Бабушка бросилась ко мне, подхватила, как раненого воробушка, и понесла домой. Все лицо у меня было почему-то исцарапано и в крови. Что в таких случаях надо делать? Правильно, обмазаться зеленкой и плакать. Так мы и поступили. Сообщили потом в милицию о нападении, но мужика так и не нашли. Мне еще повезло, сказал милиционер. Больше меня одну бабушка никуда не пускала.

Лидка была человеком творческим и с тягой к прекрасному. Обожала цветы, и все дорожки на даче были обсажены кустами гортензий, осенних хризантем, остропахнущей настурции, розами, а календула-бархатцы – так это обязательно, лилейник с лилиями – без этого никак, и прочие монарды, ромашки, колокольчики, тюльпаны и нарциссы всегда цвели в свое время. Когда она за ними ухаживала – одному богу известно, но все зеленое вокруг нее росло и размножалось само собой быстро и качественно. Ее «зеленый палец» я получила в наследство, кстати сказать. Так вот, помимо яркой цветочной красоты, которая летом напирала, окружая дачу со всех сторон, Лидка всячески старалась приспособить цветы и в готовку. Надо сказать, это ей здорово удавалось. Дачные цветы и лепестки придавали любому салату необыкновенную свежесть и красоту, делали его более пряным и необычным. Немного, конечно, шло в пищу, не целые букеты, а так, пара-тройка цветков – для удивления и терпкости.

Бабушкино 75-летие. С художником Саввой Бродским. 1978 г.

Мама с бабушкой, Коктебель. 60-е

С Ксеней

На гастролях

Лидка в саду

Любимым съедобным цветком у Лидки была настурция. У нас ее водилось всегда несколько сортов: какая-то ползла вверх, оплетая старую сосну и украшая ствол круглыми матовыми листьями и ярко-оранжевыми цветами; другая росла кустиками, листочки были меньше, а желтые солнечные цветы поднимались над ними; у третьей были неровные листочные края и рябенькие цветики. Съедобным был не только цветок, но и листья настурции, которые Лидка считала намного полезнее подорожника и в сезон клеила мне такой листок на царапину или ушиб. Проходило быстро.

Два основных блюда из настурции – каперсы, которые мариновались в больших количествах и которых еле хватало до следующего цветения, и замечательный настурочный салат из листьев и цветов.

Каперсы из настурции

Ждем, когда отцветет настурция и появятся круглые, зеленые, твердые незрелые шарики – семена. Собираем, промываем, сушим от воды, кладем в кастрюлю и засыпаем крупной солью на сутки. Иногда перемешиваем, чтобы хорошо просолились. На следующий день высыпаем содержимое кастрюли на полотенце, удаляем лишнюю соль и влагу, а семена настурции засыпаем в маленькие баночки. Заливаем 6 %-ным уксусом и оставляем на 2 недели в холодильнике. А через 2 недели сливаем этот уксус и заливаем свежим. Каперсы готовы! Можно добавлять в соусы для рыбы, рыбные салаты, блюда из мяса и овощей, в солянку – куда угодно!

Салат с настурцией

Картофель нарезать кубиками или ломтиками, лук – кольцами и яйца – кружочками, перемешать и, пока картофель еще теплый, добавить нарезанную соломкой настурцию. Залить приготовленной из трав, специй, уксуса и масла заправкой и посыпать мелко нарезанной зеленью.

Для салата понадобятся:

картофель отварной очищенный и теплый – 4 шт.,

настурция – нарезанные соломкой листья, плоды и лепестки – примерно полстакана,

1 луковица (лучше взять сладкий салатный сорт: красный ялтинский или шалот),

2 сваренных вкрутую яйца.

Для заправки:

масло подсолнечное с запахом или любое растительное для заправки,

пряные травы – кто что любит, я предпочитаю смесь укропа, кинзы, душицы и чабреца – примерно полстакана,

уксус винный или бальзамический – по вкусу,

соль, перец, сахар – по вкусу.

Лепестки бархатцев тоже иногда шли в дело, добавлялись в различные соусы – для цвета и запаха, но для меня этот запах был слишком сильным. Еще Лидка сушила цветки жасмина и акации – смешивала потом с чаем. Из розы делала варенье. Росли у нас какие-то изумительные розы – розовые, с невероятным запахом и тяжеленными, плотными цветами. Во время их цветения запах начинался прямо от калитки и забивал все остальные. Эти розовые лепестки и шли в дело. Собирала их Лидка только днем, около полудня, когда розы сильнее всего пахнут. Мы с ней обрезали с каждого лепестка белый плотный отросточек, которым он крепится к бутону, чтобы варенье не было сильно вяжущим, видимо, в этом месте было что-то ненужное. Варенье получалось почти как духи – дурманящее, восточное, пахнущее, тягучее, но не могу сказать, что очень вкусное. Лидка делала всего несколько баночек, но просто к чаю мы его не брали – ждали ангину. Как только у кого заболевало горло, Лидка доставала заветную баночку и начинала лечить. Три раза в день горячего чая с этим лечебным вареньем – и горло начинало выздоравливать. Только глотать варенье сразу было нельзя, надо подержать во рту, чтобы розовое масло успело добраться до воспаленных миндалин.

Родители очень часто уезжали путешествовать по свету, это были, конечно, деловые командировки: папа выступал, читал стихи, мама с ним всю жизнь рядом, ездили на кинофестивали, на конференции молодых поэтов, везде и много. Я оставалась при Лидке и жила ее жизнью: ходила с ней за мясом и на балет, в гости и парикмахерскую, дружила с ее мудрыми великовозрастными друзьями.

Даже когда Лидка перестала танцевать, она продолжала порхать. Легкая, улыбчивая, добрая, она любила всех. К ней часто приходили ее друзья и подруги, уже совсем немолодые, но хорохорящиеся комические старухи и старики, которых я вспоминаю очень часто как важную часть моего детства – а как же, без них нельзя.

В ожидании родителей

Я, узнали?

Клевреты и мое непростое детство

Клеврет в действии

Надька Новикова – Лидка называла ее Надька Новенькая, – у них всех была такая привычка с юности, наверное, называть друг друга уменьшительными именами: Лидка, Надька, Олька. Так вот, Надька, сухонькая беззубая прелестная старушка с вечным каре и челочкой, видимо, подрезанной по линеечке. Она смолила одну за другой «беломорины», обожала береты, любила выпить и, выпив, одна танцевала полонез. Когда она выпивала больше меры, а это бывало часто, то падала со стула на пол, садясь мимо, и страшно, до икоты, хохотала. Я, как ребенок, ждала этого момента – гвоздь программы, так сказать! Все ее очень любили. Пахло от нее одинаково – табаком и «Красной Москвой». Когда она жарила у нас блинчики, то для ровности обрезала их ножницами. У нее был шикарный муж Эльтон, который до 95 лет рассекал по Москве на таком же стареньком, как и он, велосипеде. Жили они на Пушкинской площади, в огромной коммуналке с видом лично на Александра Сергеича, но вдруг комнату продали и вдвоем ушли в дом ветеранов сцены. Потом продолжали звонить и приезжали к нам на Горького с шоссе Энтузиастов на велосипедах. Им было уже за 95. Однажды он прекрасным утром, как пишут в романах, сказал: «Мне перестало быть интересно. Я устал». Лег и умер. Она вскоре ушла вслед за ним.

Надька Новенькая

Катька Шиловская с мужем Марком. Высокая, остроносая, в рыжем парике набекрень, высохшая, она почему-то часто оставалась у нас жить. Несмотря на лисий внешний вид, была очень доброй. Одно лицо с Риной Зеленой, всегда в образе. Ела почти один рис и считала, что он «вычищает шлаки». Но способ ее готовки риса передался и нам:

рис – 1 чашка,

вода – 2 чашки,

соль, растительное масло,

сливочное масло.

На сильном огне в глубокой сковородке разогревается растительное масло и кладется промытый рис. Его надо обжарить до прозрачности. Залить водой так, чтобы прикрыть рис, посолить, поставить доходить на маленький огонь 20–25 минут под крышкой. Как готов – положить кусочек сливочного масла.

Катька была очень начитанная и молчаливая. И довольно больная. Часто лежала по больницам, пытаясь облегчить свой диабет. И постоянно просила маму припрятать чулок – именно чулок – с бриллиантами. А когда жила у нас, то все время носилась с этим чулком, перепрятывая его, забывая куда, находя и снова пряча. Вечно была при деле. Потом уже, в 80-х, видимо, про чулок этот прознали и убили ее в собственной квартире.

Олька Сокольская из Мурманска. Самая близкая Лидкина подруга. Красива была до безумия даже в преклонном возрасте. Присылала нам с поездом бруснику, соленый палтус и всякую другую рыбу, и мы с папой ездили на вокзал, чтобы получить промасленную посылку с копченым палтусом – папиным любимым. Научила меня замачивать рыбу в молоке перед жаркой на 10–15 минут, потом в муку – и на сковородку. Пристрастила к протертой бруснике с апельсинами и грецкими орехами. И еще рассказала мне много северных кулинарных тонкостей. Переехала затем под Москву в Тайнинку, где жила на даче со своей дочкой и внуком, но приезжала к нам часто и исправно, будто обязана была это делать. Я ее очень любила. Мне нравилась ее девичья фамилия – Елюстрат-Алюстринович. Я ее коверкала как только могла! Она терпела.

Ветка

Сочи, 47-й год. Ленин, Сталин, мама и бабушка

С Катей Шиловской

Лидка с Олей Сокольской

Тяпа, по-моему, ее звали Антонина, я не помню, но она всегда звалась Тяпкой. Почему эта собачья кличка, я понять не могла. Хотя, правда, она чем-то напоминала болонку. Ее мужа звали Модест. Тяпа и Модест. Для моего детского восприятия это было слишком странно. Тяпа была пухлой добрейшей хохотушкой, ярко накрашенной, с вечно размазанными по всему лицу губами, красилась в желтый цвет и закручивала локоны на бигуди, никогда их не расчесывая. Носила все броское, крупное, яркое, блестящее и обязательно со стразами – они должны были быть везде: от домашних тапочек до невероятного колье из стеклянных булыжников с золотой бахромой. Любила пирожные и петь куплеты. Тоже прожила очень долго, овдовела, к концу жизни совсем ослепла. Мама все время ей помогала, а она присылала в знак благодарности то сумочку из золотой парчи, то домашние туфельки на каблучках и с перьями, то кружевной воротничок, то ее замечательный пирог с виноградом. Обратно свои дары не принимала. И у нее всегда жили болонки.

Тяпин пирог с виноградом

Тесто Тяпа делала слоеное, но теперь его легко купить в любом магазине.

А для начинки понадобятся:

130 г грецких орехов,

120 г сахара,

2 яичных белка,

500 г винограда без косточек

Размалываем или рубим грецкие орехи. Я люблю, чтобы большая часть орехов была размолота почти в пасту, а меньшая покрупней, чтобы хрумкало на зубах. Перекладываем все орехи в кастрюльку, добавляем сахар и белки. Перемешиваем. Кастрюлю с белково-ореховой массой ставим на средний огонь. Кипятить не будем, греем на среднем огне, постоянно мешая, чтобы масса стала тягучей и густой. Затем снимаем с огня и даем немного остыть – масса должна быть теплой. Раскатываем на противне тесто. Намазываем ореховую массу толстым слоем на тесто и кладем виноград без косточек – можно белый, можно черный, можно вперемешку.

Выпекать пирог нужно в предварительно разогретой духовке при 180 градусах 20 минут.

Павочка, бывшая опереточная примадонна, важная и влиятельная, умевшая вдобавок гадать на картах. Гадать – гадала, но научить гаданию отказывалась, видимо, чтобы сохранить приоритет. Гадала всем: Фрадкину, Гуляеву, Андрею Миронову и многим другим. Что уж она там им всем нагадывала, я не знаю, но мужики уходили из Лидкиной комнаты счастливые и раскрасневшиеся. И шли за стол принять рюмочку. Большая, со взбитой прической – «халой», кажется, Павочка очень зазывно и томно смеялась, сидя у Лидки в кресле и раскладывая очередной пасьянс. Весь мир был в ее руках! Она никогда не готовила, но очень любила давать советы, как именно это делать.

Видимо, любимая Лидкина поза

Пава

Ветка, в смысле Иветта, балетная, самая молодая из Лидкиных подруг, ушедшая уже в новом веке. Породистая, из итальянских аристократов по фамилии Арнольди, с шикарной родословной, манерами и влажными печальными глазами. Похожая внешне чем-то на добермана, она всегда странно и необычно одевалась. Шляпки с перьями, юбки-карандаш в пол, вуальки – это ее. Она была замужем за старым евреем, потом разлюбила его, и он женился на ее маме. Наверное, чтобы не уходить из такой порядочной семьи. Потом умер. Ветка со своей мамой, которой было уже лет сто, обязательно отмечали Пасху – по-настоящему, со своими куличами, пасхой и расписными, а не просто сваренными в шелухе яйцами. Меня звали на кухню, когда с пасхи надо было снимать формы и выкладывать цукатами буквы ХВ – Христос Воскрес. Помню еще, в гостиной висели огромные фотографии в массивных рамах какого-то дворца – великолепные интерьеры с резными деревянными панелями и высокими пальмами в кадках, бархатными гардинами и потрясающим видом из окон. Оказалось, это их фамильная усадьба, где Ветка родилась. Три фотографии, вот что осталось. Потом ее старушка мама умерла, и, оставшись одна, Ветка тоже быстро ушла вслед за ней. Она не привыкла жить одна.

Севка Стаминский, любимый Лидкин друг и партнер, который добивался Лидки всю жизнь, но она по каким-то причинам предпочла его брата. Севка хохмил и вечно был душой компании: веселый, остроумный и очень добрый. Так солил огурцы, что их моментально съедали без хлеба, без водки, а так, живьем. Однажды по нашей просьбе перед большим приемом засолил целый таз огурцов у нас. Я тогда подглядела: секрет его огурцов – хрустящих, крепких и просоленных – был в газированной воде из сифона. А однажды он пришел к нам с чемоданом старинной посуды и безделушек. Все подарил Лидке и маме и тоже ушел в дом ветеранов сцены. Случилась какая-то эпидемия Лидкиных друзей ухода из жизни через дом ветеранов. Севка умер во время занятий аэробикой. Ему было под 90.

Вот рецепт его малосольных огурцов:

1 кг огурцов (мелких и крепких),

пучок укропа, головка чеснока,

2–4 ст.л. соли (кто как любит),

1 литр любой несоленой газированной воды.

Огурцам отрезать попки, уложить в миску на часть укропа и чеснока. В газированной воде развести соль и залить с верхом огурцы. Закрыть крышкой и поставить на холод. Через сутки готовы. А помидоры солил или мариновал – не пойму – в яблочном соке: кипятил сок и заливал помидоры, брал «сливку». Очень необычные и вкусные получались.

Володька Старостин, совсем одинокий и нетрадиционный, с которым у Лидки ничего не было только в силу его ориентации. Лидка обожала своих мужских подруг больше всех, наверное, за их преданность ей и добрый нрав. Володька был замечательный в прошлом танцовщик, по словам Лидки, а я помню его всегда в черном, до пят, пальто, беззубым, с седыми, в желтизну, волосами и удушающе пахнувшим одеколоном «Шипр». Благодаря ему это один из запахов моего детства. Бывало он напивался, начинал что-то невнятное бормотать, и Лидка уводила его поспать в соседнюю комнату. Просыпаясь, он снова хватался за рюмочку и допивал остатки по очереди из всех рюмок и стаканов, что бы налито там ни было. Ходил неряшливо одетым, в потерявших форму штанах с замахрившимися краями. После его смерти выяснилось, что он собрал уникальнейшую нотную библиотеку и был удивительным знатоком классической музыки.

Вот в такой замечательной компании и проходило мое детство. У нас была сложившаяся команда – мы играли в лото. Все Лидкины, как она их называла, клевреты[1] садились в круг, и начинался спектакль. У каждого была своя роль, свой текст, более или менее повторяющийся каждый раз, свои шутки, словечки и намеки. Когда я стала постарше, лет в 12, мы начали играть на деньги. Вроде по копеечке, но набегало. Потом Павочка научила меня играть в карты – мы сражались во фрап, карточную игру, о которой, думаю, никто и не слышал. Вроде французская, очень азартная и очень денежная. Только и слышалось: «Вист», «Пас», «Иду вразрез!» Чем больше игроков, тем богаче улов. Играть могло до 12 человек, и сразу проявлялись их страсти. Катька Шиловская часто выигрывала – она чем-то приманивала удачу – и, выиграв, уже особенно не рисковала. Надька играла ради игры и общения, а не ради денег: шутила, похабничала и, прищурившись, курила. Севочка проигрывал с достоинством. Володька, тот вообще не выигрывал никогда, не везло ему. Павочка всегда держала кон и распоряжалась кассой. Лидка, увлекшись игрой, забывала, что происходит на кухне, и вскоре к нам приносился запах чего-то подгорелого.

– Господи, совсем забыла! Не сдавайте без меня! – давала она указание и мчалась на кухню.

Потом притаскивала целый поднос с популярной в то время закуской: кусочки бородинского хлеба жарились, мазались соусом из красного хрена и майонеза, сверху такой раскрытой книжечкой распластывалась выпотрошенная килька с маринованным лучком и огурчиком. Для разжигания аппетита. И водка. Водка всегда приносилась мороженая и в хрустальном графине – для амбьянсу, говорила Лидка. Сразу забывались карты, и голодные взгляды клевретов переносились на запотевший графин. Клевреты любили выпить.

Очень часто Лидка готовила самиздатовский яичный ликер. Его не пили, а ели маленькой ложечкой – настолько он был густой. Вкусный, пьяный, сладкий, этот ликер усыплял бдительность игроков, притуплял их внимание, чем я и пользовалась.

Яичный ликер

Все ингредиенты:

6 яичных желтков,

1 банка сгущенного молока,

0,5 л водки, спирта или коньяка.

Все взбивалось венчиком и съедалось-выпивалось. Раньше везде продавался питьевой спирт «Роял», его надо было как-то облагораживать, а чем же, как не яйцами со сгущенкой? Можно было и ванили положить, еще чего, по вкусу, короче, самый что ни на есть шикарный напиток. Хотя напитком его было неправильно называть, это был скорее очень алкогольный десерт. В бутылку мы его не заливали – оттуда потом не выстучишь, так и подавали в салатнике с половником.

Иногда Лидка доставала домашнюю настойку из черноплодной рябины. Рябина росла у нас на даче, и каждый урожай превращался в несколько литров черно-красной, терпкой, как сама ягода, сладкой шикарной настойки. Лидка говорила, что она очень полезная, и часто добавляла себе в чай ложечку-другую. Баба Поля же всегда в чай крошила антоновку, алкоголь не употребляла.

Настойка из черноплодки

Собирала ягоды всегда я. Гнула тяжелые ветки, чтоб не поломать, отрезала ножницами соцветия ягод и целилась, чтоб они попали прямо в ведро. Потом мы всем женским семейным коллективом ягоды мыли и перебирали. Банки стояли наготове, водка или спирт ждали своего часа. Надо засыпать ягоды в банки, немного размять их деревянной толкушкой, добавить гвоздику и сахар и хорошенько перемешать. Закрыть банку марлей и оставить так дня на два. Через два дня влить в банку водку или спирт, кто как любит, закрыть полиэтиленовой крышкой и убрать в темное место на два месяца. Потом нужно процедить и разлить настойку по бутылкам.

Для настойки понадобятся:

1 кг черноплодной рябины,

500 г сахара,

1 л водки,

3 бутона гвоздики.

Вот такое у меня было непростое детство. Карты, маньяки, разврат, обжорство, выпивка и отсутствие родителей.

Всем бы такое!

Лидка и Ося

Часто к нашей подростково-старческой компании присоединялся денежный игрок, Иосиф Кобзон, который очень любил Лидкиных друзей и приглашал их на все свои концерты. Он часто играл с нами. Мой стартовый капитал в 26 рублей 18 копеек оттуда, из крупного выигрыша у Кобзона.

Мне кажется, что Иосиф Давыдович Кобзон, или Ося Давыдович, как я его всегда называю, всю жизнь был рядом с нами, с отцом, с мамой, хотя познакомились мы семьями, наверное, в самом начале 70-х. С папой, скорее всего, он виделся и раньше, на концертах и «Огоньках», а домой к нам пришел, когда папа увлекся сочинением песен.

Особые отношения у него сразу же установились с Лидкой. Она вообще была чертовски обаятельной и сама безумно любила артистов. Лида была из тех редких женщин, которые, не обладая особенной красотой, чем-то так на уровне подсознания привлекали мужчин, что не счесть им конца. Маленького роста, ладненькая, потрясающе зеленоглазая, она обожала жизнь! Всё ей было в радость, но самую большую радость приносила она. Своей безоглядной любовью и жизнелюбием.

Осю она обожала. Надеюсь, как и он ее. Она готовилась к каждому его приходу, делая помимо его любимой картошки с яйцом и салом еще много всяких вкусных и не совсем полезных вещей. Блинчики, например. А Ося рассказывал ей неприличные анекдоты, которыми она потом делилась со своими подругами, и они громогласно ржали на весь дом, но когда я прибегала на смех, весело отсылали меня со словами: «Тебе еще рано!» Привозил ей журналы с девочками из заграницы, которыми она хвасталась все тем же подругам, и все хором удивлялись: до чего же бесстыдные и развратные стали девки! Но улыбки их говорили о том, что лет 50 назад они еще и не такое творили!

Молодой Ося с удовольствием блистал среди бывших примадонн и комических старух. Этих встреч «девушки» ждали, все время уточняя время, к ним готовились – приходили в прическах, ложных бриллиантах и в платьях с люрексом, приносили портвейн и самодельные ликеры.

Дамы его боготворили: молодой, красивый, известный, уважительный, он пользовался неимоверным успехом среди Лидкиных подружек! Они ловили каждое его слово, каждую шутку и старательно записывали скабрезные анекдоты в заранее приготовленные записные книжечки. За это Павочка очень часто гадала Нелли на картах, иногда посвящая ее в тайный смысл будущего, Надька Новикова пела Осе неприличные частушки и все хохотали до слез, Оля Сокольская приносила на эти посиделки специально для Иосифа какой-нибудь деликатес, который ей присылали из Мурманска. Ублажали как могли! Но Лидка спуску никому не давала: Ося пришел к ней, и всё тут! Ревновала, садилась рядом, заливисто смеялась, победно смотрела на подруг!

День рождения отца. 1982 г. Лидка с Осей рядышком

Позже он стал брать Лиду с собой на гастроли – она теперь называлась «цветочница Анюта», вероятно, в честь какой-то опереточной героини, – все цветы после концерта, а их были тонны, складывались к ней в номер, и она за ними ухаживала: расставляла по вазам, укладывала в ванну, разбирала. Какое это было для нее удовольствие! Она приезжала, полная впечатлений от города, от встреч, от цветов! Знала наизусть весь Осин репертуар, ходила на все его концерты. А когда через какое-то время встречалась на Осином дне рождения с его музыкантами и они всем оркестром набрасывались на нее с объятиями, Иосиф возмущался: «Вы что так на нее бросаетесь? Баб не видели?» «Таких – не видели!» – был ответ.

В общем, Иосиф Давыдович как стал тогда членом нашей семьи, так им на всю жизнь и остался. Отец очень много песен написал специально для него. Их связывала не только работа, они очень дружили. Когда по болезни врачи запретили одному курить, а другому пить, «выручали» друг друга, обмениваясь сигаретой и рюмкой, но так, чтобы жены не увидели.

Восемнадцатилетнюю Нелли, будущую жену, Иосиф привез из Питера. Первый раз вывел ее в свет на чьем-то дне рождения в ресторане гостиницы «Москва». Во всяком случае, там я ее увидела впервые. Помню шорох, который пронесся по столам, причмокивания мужчин и завистливые взгляды жен, когда Иосиф гордо ввел в зал молодую длинноволосую красавицу.

– Вот, знакомьтесь, это Нелли!

Помимо красоты Нелли оказалась еще и очень умным человеком, что поначалу никак не вязалось с ее наружностью. Суметь сохранить семью, пройти через безумные испытания и остаться собой смог бы далеко не каждый. А она сегодня мама двух прекрасных детей и бабушка семерых внуков. Или уже восьмерых, точно не знаю. Хотя не удивлюсь, если их уже и девять. И главное, они вместе уже более тридцати лет.

А когда замуж выходила я, то у меня даже и выбора не могло быть, кого приглашать в качестве шафера – только Иосифа! И когда мы пошли регистрироваться, выяснилось, что надо заплатить 3 рубля, а денег в карманах ни у кого не было – все же в праздничных нарядах! Ни у кого не было, а у шафера, естественно, оказалось! Эту трешку я должна была ему долго-долго, пока уже в нынешнем веке не купила на антикварном рынке пачку старых трешек и не отдала ее ему прилюдно, с процентами, как полагается.

Иосиф всегда был рядом, когда нам было трудно. Когда болел отец. Приезжал, слушал новые стихи, подолгу разговаривал, поддерживал. Прилетел во Францию, когда отец лежал там в больнице. Помогал и деньгами, когда видел, что ситуация совсем уже безвыходная.

Когда в день папиного рождения, 20 июня, Иосиф приезжает на Переделкинское кладбище, чтобы навестить друга, то обязательно закуривает и кладет сигарету на край могилы. И ждет, пока она докурится сама. Сигарета для отца. Каждый год. Теперь ему уже можно курить.

Праздник на даче в Переделкино

Неля Кобзон и Ксения

На дне рождения папы. Иосиф, как обычно тамада

Иосиф и Андрей Дементьев

Принимать гостей мы любим. Начало 90-х

Лепешки

Главным Лидкиным коронным блюдом были, конечно, лепешки. И блинчики. Она всегда с тестом разговаривала, что-то ворковала, чему-то улыбалась и месила, месила, месила…

Ее лепешки из дрожжевого теста, жаренные в масле, проходили какую-то свою жизнь в Лидкиных руках. У них было рождение и апофеоз – зачем называть смертью высшее из наслаждений, хоть и грех?

Она долго сеяла муку, потом взбивала руками, мяла, вымешивала, шлепала, гладила, била, швыряла, уговаривала тесто, пока оно, наконец, напитавшись кислородом, надышавшись, так сказать, став гладким и очень приятным на ощупь и «трогательным», как я его называла, не опускалось на дно огромной кастрюли, закрывалось льняным влажным полотенцем и ставилось недалеко от плиты в уютное теплое местечко.

«Все, полежи здесь», – просила его бабушка и потом несколько раз еще подходила к кастрюле и заглядывала под полотенце. «Ну как ты там? – каждый раз спрашивала она тесто, ставшее к этому времени уже почти родственником. Тесто, вероятно, что-то отвечало, вздыхало и начинало увеличиваться на глазах. Когда полотенце поднималось грибом над кастрюлей, выдавливаемое тестом, бабушка отлепляла его ото льна и радовалась объему: «Ну вот, это совсем другое дело! Ну что, пошли?»

«Пошли», – видимо, отвечало тесто, и они вдвоем отправлялись к заранее приготовленной огромной доске, щедро посыпанной мукой.

Немножко придать формы, припудрить и нарезать на колобки – пусть теперь подходят по одному, у каждого ведь начиналась своя особая жизнь с известным торжественным концом: ахами, охами, причмокиванием и облизыванием пальцев, но это еще впереди, подождем! Они еще не настоящие лепешки, но скоро, очень скоро ими станут! Теми самыми! Поэтому сказка про Колобок понятна мне с самого раннего детства, как никому другому: «Колобок, колобок, я тебя съем!» А как иначе-то?

Колобки, чуть помятые, снова вымешанные и сдобренные мукой, лежали теперь гордо, шеренгами, совершенно не соприкасаясь, а даже несколько поодаль друг от друга – ведь снова надо полежать, отдохнуть, подняться, превратиться из подростковой лепешки во взрослую, объемистую и, главное, не прилипнуть друг к другу – это просто неприлично и недопустимо! И снова под влажное полотенчико, снова ждем. Я, правда, тыкаю иногда пальцем в тот, что с краю, не могу удержаться, очень уж приятно, и смотрю, как глубокий след от моего тоненького детского пальчика исчезает, колобок снова приобретает изначальную форму и его уже не отличишь от других. Главное, чтоб никто не заметил – тесто не любит, когда его тревожат. Снова ждем, снова время.

Когда гости, наконец, за столом и пошли в ход всякие бочковые селедки, вымоченные в молоке, губернаторская икра под замороженную водочку и бородинский хлеб, салат из красного лука, разных помидоров и оливкового масла цвета тыквенных семечек, только что открытые мамины любимые рижские шпроты, капуста провансаль, заквашенная ровно три дня назад – ни больше, ни меньше, – и другие закуски, припрятанные к празднику или купленные случайно, – вот тогда самое время начинать жарить лепешки!

Бабушка торжественно скидывает с голеньких упругих колобков полотенце, будто все они вместе идут главным лотом на аукционе – и начитается действо.

Сковородка раскаляется, на вилку гордо натыкается полсырой картошки, которую бабушка каждый раз обмакивает в подсолнечное масло и смазывает чугун. Сковородки тоже особые – старинные, тяжелые, привезенные еще из Саратова. Их никак нельзя было мыть, а только вытирать дочиста белой бумагой, чтобы видеть, когда вся гарь исчезнет. Потом Лидка мнет в руках каждый колобок, расправляет его, чтоб он превратился в лепешечку. Что-то приговаривает, протыкает каждую несколько раз насквозь вилкой, чтоб лепешка не вздувалась над сковородкой от радости, а была б приличного вида в палец толщиной. И жарит до корочки. И переворачивает почему-то руками, не используя ни вилки, ни лопатки. Меня это всегда пугало и восхищало, такие отношения с огнем, раскаленными сковородами и шкворчащим маслом! Ну не помню я, чтоб бабушка когда-то сильно обжигалась или ходила с забинтованными от готовки пальцами. Не было такого на моей памяти! Наверное, какая-то магия!

Так вот, кладет она ее, родимую, на жаркую сковородку, а та шипит, пускает пузыри из теста, еще сильней прихватывается, какие-то места свои приподнимает, какие-то, наоборот, прижимает к металлу и получается обязательно уникальной, в смысле ни на какие другие не похожей. Можно показать на нее и сказать: «Это моя!» И ее ни с какой другой не спутаешь!

Как лепешка обжарилась, бабушка плюхает ее на зеленую кузнецовскую тарелку и умасливает ее в прямом смысле этого слова так, что с нее, горячей, течет! А сверху еще лепешка и еще, и еще…

– Лииидкааа, мы уже не можем ждать! – кричат от стола гости, и Лидка подхватывает высоченную стопку из лепешек и спешит в народ. Через минуту возвращается к плите с пустым Кузнецовым – лепешки расхватаны и частично уже проглочены. Вот такой бесславный – а может, и славный у них конец!

А бабушка торжественно вздымает еще одно полотенце с еще одного противня и берется за жарку новой порции наших уникальных лепешек!

Для дрожжевых лепешек понадобятся:

3 стакана муки,

0,5 ч.л. сухих дрожжей,

1,5 ч.л. морской соли,

1 ст.л. сахара,

1,5–1,75 стакана теплой воды,

2 ст.л. оливкового масла.

Замесить тесто, дать ему пару раз подняться, разделать на колобки, жарить в масле на сковородке (одна лепешка на небольшую сковородку). Готовые лепешки смазать сливочным маслом, чуть посолить.

P.S. Тесто надо любить и с ним разговаривать.

Сухой, официальный рецепт. А сколько удовольствия!

Подвал на Воровского

Около входа в подвал на улице Воровского

Папа с Василием Аксеновым. 60-е

Народ в нашей маленькой подвальной комнате был тогда, в середине 50-х, почти каждый вечер – ведь очень удобно заскочить по-приятельски после ресторана ЦДЛ. Мы жили почти в ресторане, ну, в двух шагах, во дворе Союза писателей на улице Воровского, и иногда к нам захаживали то Михаил Светлов, то Смеляков или Луконин, Луговской, Долматовский, Матусовский или еще кто-то из великих. Но чаще, конечно, приходили однокурсники, недопившие и совсем безденежные. Тем более что папа редактировал тогда журнал «День поэзии» и ему поэты несли свои стихи.

У Луговского был давний роман с Лидкой: он приходил часто, а в мае, видимо, когда произошло начало их отношений, возникал торжественно, с цветами и каждый раз что-то Лидке шептал. Та вздыхала, ставила цветы в высокую хрустальную вазу на ножке и шла жарить блинчики. После ужина они садились на лавочку во дворике Союза писателей под китайскими яблонями и долго о чем-то разговаривали. А я ездила вокруг них на трехколесном велосипеде. И не знала, конечно, кто такой Луговской.

Приходил в подвал на Воровского и Вася Аксенов. Совсем молодой. Он вечно приносил спиртное, и Лидке это порядком надоело – она считала, что он растлевает детей – Аллу и Роберта. А тот в ответ уверял, что это просто творческая необходимось и что никого он не спаивает, просто глоток для настроения и создания необходимой атмосферы. Но Лидка стояла на своем и каждый раз взглядом сканировала Аксенова, чтобы не допустить непорядка. Тогда Вася придумал способ проноса водки на запрещенную территорию. Он ставил авоську с завернутыми в газету бутылками прямо под Лидкиным окном, которое находилось намного ниже уровня земли, и спокойно стучал в дверь. Лидка открывала, видела, что у Васи в руках ничего нет и не выпирает из карманов, улыбнувшись, пускала его в квартиру. А как только уходила на кухню, Вася пробирался к ней в комнату и выуживал из-за окна бутылки. Пока его не застукали как-то раз за этим делом. Вспоминалось потом ему всю жизнь!

Папа приехал из Петрозаводска, и сначала ему пришлось какое-то время пожить в общежитии Литинститута, которое располагалось почему-то в Переделкино. Но ввиду постоянного отсутствия дензнаков ему несколько раз приходилось ходить из Переделкино до Тверского бульвара пешком. Был спортсменом, поэтому вместо обычных пяти часов доходил за четыре с половиной. Потом переехал к тетке на Большую Бронную рядом с институтом, а позже, женившись на маме, обосновался у нее в подвальной комнатке в коммуналке на Воровского, где обитало еще девять семей.

Поздравление Сергея Михалкова в день свадьбы родителей

Совсем еще молодые!

Новая высотка на Кудринской была видна из нашего двора. 50-е

Во дворе Союза писателей, где мы жили. Я модная!

Катька, Катышок, Катюха…

В Коктебеле. 1962 г.

С папой. Начало 60-х

Я там и родилась, в подвале на Воровского, в маленькой шестиметровой комнатке. В смысле в этот период, а не именно в той комнате. Когда мне исполнилось два года, мы и переехали на Кутузовский проспект, совсем тогда новый и современно хрущевский! На шестой этаж! Мы взлетели! С упоением пользовались лифтом, закрывая с грохотом железную дверь с решеткой, а потом еще две стеклянно-деревянные дверцы. И я всегда по грохоту – а просто нельзя было иначе закрыть дверь – слышала, когда домой приходили родители. Квартирка была метров пятьдесят, не больше, с пятиметровой кухней и балконом, выходящим на проспект и Дом игрушек прямо напротив. Какое же это счастье было – жить напротив Дома игрушек! На крыше огромными разноцветными буквами специально для меня так и было написано: ДОМ ИГРУШЕК! Ночью они светились, лезли мне в окно – а я смотрела на них, засыпала и чувствовала себя самой счастливой! Да и гуляла я просто, без присмотра, с местными во дворе. И можно было позвать меня из окна, и я сразу приходила. Даже наша собака Тимка, спаниель, гуляла одна. Я выпускала ее, она бежала вниз по лестнице с шестого этажа, лапой открывала дверь, нагуливалась, садилась у подъезда и ждала соседей, чтобы ей открыли, а потом скреблась в квартиру. Мы с ней были очень самостоятельными!

Жили мы тогда очень компактно: баба Поля, Лидка, мама, папа, я и Тимка. Родительский друг, замечательный Володя Резвин, архитектор, очень изящно поделил нашу хрущевку так, чтобы у каждого был свой угол: у Лидки, у меня и отдельная бабполина каморка. Папа с мамой в кабинете, где посередине была модная полка напросвет с пола до потолка, отделявшая деловую часть – папин стол с пишущей машинкой у окна – от спальной части с раскладывающейся кушеткой. И книжные полки во всю стену. Дверь в комнату была обита черным дермантином, как входная, чтобы лишние звуки не отвлекали от работы. Да, еще был английский замок, которым я однажды до крови прищемила палец. Когда замок щелкал и открывалась дверь, я знала, что папа вышел к нам читать новые стихи. Мы с мамой и Лидкой всегда были первыми его слушателями. Мы садились за стол, и папа читал. Я помню, как он первый раз читал посвященные мне стихи: «Дочке». Было мне лет пять-шесть.

Снова в ожидании родителей

Папин кабинет на Кутузовском

Лидка с архитектором Володей Резвиным

Мама со мной

Они всю жизнь так смотрели друг на друга

Проголодалась

Какая была девочка!

Отражение

Катька, Катышок, Катюха —

тоненькие пальчики.

Слушай,

человек-два-уха,

излиянья

папины.

Я хочу,

чтобы тебе

не казалось тайной,

почему отец

теперь

стал сентиментальным.

Чтобы все ты поняла —

не сейчас, так позже.

У тебя

свои дела

и свои заботы.

Занята ты долгий день

сном,

едою,

санками.

Там у вас,

в стране детей,

происходит всякое.

Там у вас,

в стране детей —

мощной и внушительной, —

много всяческих затей,

много разных жителей.

Есть такие —

отойди

и постой в сторонке.

Есть у вас

свои вожди

и свои пророки.

Есть —

совсем как у больших —

ябеды и нытики…

Парк

бесчисленных машин

выстроен по нитке.

Происходят там и тут

обсужденья грозные:

«Что

на третье

дадут:

компот

или мороженое?»

«Что нарисовал сосед?»

«Елку где поставят?..»

Хорошо, что вам газет —

взрослых —

не читают!..

Смо`трите,

остановясь,

на крутую радугу…

Хорошо,

что не для вас

нервный голос радио!

Ожиданье новостей,

страшных

и громадных…

Там у вас, в стране детей,

жизнь идет нормально.

Там —

ни слова про войну.

Там о ней —

ни слуха…

Я хочу

в твою страну,

человек-два-уха![2]

Поняла я тогда только начало, оно мне очень понравилось: «Катька, Катышок, Катюха!» Но потом уж все было очень по-взрослому, мала была, чтобы прочувствовать – это все обо мне сегодняшей, о нас. А тогда… Но сидела и внимательно слушала слова, пытаясь уловить смысл, угадывая рифму.

– Ну как вам, девоньки? – спрашивал отец.

Я обычно кивала, но с годами стала делать ему какие-то замечания. Я – ему! Он уважительно слушал, и были даже случаи, когда что-то менял.

В детском саду

Все вы говнЫ!

Девочка с характером

Любимые

Папина любимая игра, в которую классики советской литературы играли на отдыхе

Папа и Аксенов

Кого-то несут макать!

Записка Василия Аксенова

Облепили!

Аксеновы и родители

Когда родители были в Москве, гости приходили к нам очень часто. Я попыталась составить неполный список самых замечательных людей середины двадцатого века, побывавших в нашей маленькой квартирке, и вот что у меня получилось: Светлов, Плятт, Тарковский, Смеляков, Хикмет, Райкин, Твардовский, Айтматов, Симонов.

Светлов много курил и, чтоб не стряхивать пепел на пол, делал своеобразную пепельницу из брючины и стряхивал пепел себе на ногу. Маму мою звал «скелетушка». Тарковский, когда его спрашивали, как дела, всегда отвечал одно и то же: «Трамваи еще ходят!» О каких трамваях шла речь и при чем тут они, я, конечно, не понимала. И главное, все ко мне тогда обращались одинаково: «старуха». Я переживала, ведь если я в 5–6 лет уже старуха, то что же станет со мной в старости, лет в 25? В общем, была веселая, творческая атмосфера: и родителям, и гостям чуть за тридцать, посиделки до утра, едкий дым столбом от «Беломора» и прочей гадости, выпивается содержимое одних бутылок, им на смену достаются новые, в духовке сидят пирожки, на столе стоят закуски – чем богаты, поскольку количество гостей иногда зашкаливало, но главное – звучат стихи и песни, и спорят, спорят, до первого утреннего троллейбуса. Не жизнь, а сплошное вино! В одну из таких ночей я, как старуха, просто не выдержала. Гости попались новые, очень шумно орущие, не знающие удержу, громко поющие и топающие в такт. Уже приходили соседи и снизу, и сверху, и сбоку, но нет, настроение никому испортить не удалось. Азарт! Запели еще веселей, затопали еще громче. А я, несчастная маленькая девочка, не способная заснуть в соседней комнате и в такой творческо-безобразной обстановке, крутилась в постельке уже не первый час. Я встала, открыла дверь в ад и спокойным ангельским голоском произнесла: «Все вы говны!». Окинула их взглядом, развернулась и ушла к себе. Может, хорошо поддавшие гости приняли это небесное видение в кружевной ночнушке до пят с большими голубыми глазками и светлыми косичками, появившееся из облака дыма, за предвестника перед появлением зеленого змия, поскольку сразу перестали орать и вскоре разошлись. Но эту коронную фразу довольно часто хочется произнести и во взрослом возрасте.

Наверное, сказала бы и еще что-то историческое, но меня сдавали от этого чада и воплей в литфондовский детсад на пятидневку, который помню по нескольким причинам: однажды мне воспитательница запихнула в колготки противные морковные котлеты. Я отказывалась есть, поэтому и запихнула, чтобы они хоть где-то во мне оказались. Хоть в колготках. Рецепт морковных котлет давать не буду. Еще я в саду отравилась отварным говяжьим языком. Как это могло произойти – не знаю, но отравилась именно им. Так всю жизнь и не выношу его. Еще нам капали в суп рыбий жир и натирали корку черного хлеба чесноком, чтобы меньше болеть. Давали бутерброды – белый хлеб с вареной сгущенкой. И Ксеньку кормили в саду тем же спустя 12 лет. Она влюбилась в вареную сгущенку и однажды решила приготовить ее дома сама. Банка же сама как железная кастрюля, решила Ксеня, и поставила ее прямо на конфорку. Дома, как водится, никого не было, и когда через три часа Лидка вернулась, квартира была в дыму, сгущенка – уже вареная– свешивалась скользкими лохмотьями с потолка, а находчивая сестра гуляла во дворе. Квартиру спасли. Сгущенку отскребли. Ксене объяснили законы физики. В общем, детсадовская жизнь запомнилась хорошо, тем более что времени в саду я проводила много. Летом на два-три месяца в летний сад в Малеевку, в остальное время года – на детсадовскую пятидневку у метро «Аэропорт». В Малеевке кусты смородины и крыжовника, опыты на лягушках – мечтала же стать врачом, изолятор с подозрением на свинку, венки на головку и букетики из васильков с соседнего пшеничного поля, вечерняя горка детских трусиков в углу спальни с метками, грозное ворчание няньки: «Айвай тапки и выходи вон!», если что-то было не по её. По воскресеньям водили маленьким табунком мыться в душ – в руках у каждого чистое бельишко, косынка на голову обязательно, независимо от того, мальчик ты или девочка. Очередь в раздевалку, одежка неровной стопкой, а в большой полутемной душевой с деревянными настилами две огромные, нависающие над голеньким дитем нянечки, розовые и толстые, все в складках, словно из павильона «Свиноводство» с ВДНХ. Правда, в мокром белье и орудующие косматой мойдодыровской мочалкой, от которой бедным детям было не увернуться. Зато после бани всегда ждал чай с ватрушками. Я свою отдавала мальчишкам. Ела мало. И вообще, была худа до прозрачности.

Мама подслушала в раздевалке, как один мальчик говорил другому:

– Когда вырасту, женюсь на Катьке Рождественской.

– Ты что, она такая худая…

– А я ее всю жизнь кормить буду…

Не судьба, видимо.

А один месяц в летнем детстве обязательно с родителями в Коктебеле или в Гаграх, а потом уже и в Юрмале. Коктебель, насыщенный молодыми подвыпившими гениями, хулиганский наглый народ, разделение на физиков и лириков, людская разносортица, вечерние костры с песнями, мидии, варенные в чайниках, перманентные романы у них, у взрослых, от рассказов про которые вяли мои детские уши, когда мама вполголоса рассказывала Лидке подробности амурных дел, а я якобы спала. Про погибших перешептывались – Карадаг был гиблым местом, многие тогда разбились, забравшись на гору, все время устраивали какие-то поминки.

И снова подкатывали папины друзья – павлинистый Евтушенко, приземленный Аксенов на своей зеленой «Волге», возвышенная Белла, пловец-тенор-график Красаускас, еще кто-то. И начиналось брожение. Родители отсутствовали как класс, а я сидела с Лидкой на сердоликовом пляже и нанизывала на ниточку куриных божков с дырочкой. Пару раз папа попадал в милицию – один раз не очень трезвые джигиты пристали к красавице маме, и спортивный отец, чемпион по плаванию, боксу и баскету, легко разбросал местную шушеру, за что и был отправлен в коктебельское отделение. А второй раз, в 63-м году, когда была кампания против всяких стиляг в их южном варианте – в то время решили, что нельзя носить шорты. Советский мужчина не должен показывать колени, так поступают только на Западе, а мы свою нравственность должны блюсти, правда ведь? Вот отец в шортах и загремел в обезьянник. Еле вызволили, предоставив солидные документы члена Союза писателей.

И опять гульба, ночные заплывы, дешевое молодое вино, от которого не ходили ноги, а потом стихи, игры, придуманные папой (он писал, например, текст с многоточиями, а друзья должны были вставлять вместо точек прилагательные), антисоветские анекдоты, песни, чаще всего гимн Коктебеля, который и был написан Владленом Бахновым тогда, в разгар антишортовых репрессий:

Ах, что за славная земля

Вокруг залива Коктебля:

Колхозы, б…, совхозы, б…, природа!

Но портят эту красоту

Сюда приехавшие тунеядцы, б…, моральные уроды!

Спят тунеядцы под кустом,

Не занимаются трудом

И спортом, б…, и спортом, б…, и спортом.

Не видно даже брюк на них,

Одна чувиха на троих

И шорты, б…, и шорты, б…, и шорты.

Девчонки вид ужасно гол,

Куда смотрели комсомол

И школа, б…, и школа, б…, и школа?

Хотя купальник есть на ней,

Но под купальником, ей-ей,

Все голо, б…, все голо, б…, все голо![3]

И на поезде, с южными фруктами, отварной курицей и крутыми яйцами, через весь юг обратно домой, в Москву, загорелые и счастливые, добирались двое суток.

На фоне горы Карадаг

Сестра

Продолжение игры

Урбанский

Евгений Урбанский

В те 60-е у нас на шестом этаже в доме на Кутузовском любил бывать актер Евгений Урбанский. Высокий фактурный красавец, открытый, щедрый, удивительный, похожий на Маяковского, как однажды сказала ему сама Лиля Брик. Думали, он женится на Татьяне Лавровой, с которой работал вместе в Театре Станиславского. Но очень они были взрывные оба, и нет, не получилось. На фестивале в Москве познакомился с рижанкой Дзидрой Ритенберг, у которой до него был довольно долгий роман с Вячеславом Тихоновым. Когда Женя первый раз привел ее к нам в дом, мама даже опешила от такой красоты, совершенно неземной какой-то, весь вечер сидела и любовалась ею. Дзидра была одной из самых красивых советских актрис, и пара эта получилась шикарная! Оба лучезарные, с улыбкой во все 64 зуба, они всегда приносили с собой хорошее настроение и что-нибудь на стол: то рижскую салаку или копченого угря, то несколько бутылок горького рижского бальзама, то какие-нибудь консервы. Дзидра с мамой хлопотали на кухне, Женя брал в руки гитару и шел им морально помогать, напевая все, что придет в голову. Приготовление еды с таким аккомпаниатором шло намного быстрее. Пел он замечательно, пожалуй, в то время мало кто мог с ним сравниться, был всегда центром компании, мотором, не выключающимся ни на минуту. Иногда начинал вдруг говорить не по-своему, витиевато и непонятно, не своим даже голосом, будто совсем другой человек, и вести себя не как обычно, а странно как-то. Я один раз спросила у мамы, что случилось с дядей Женей, почему он не такой, как обычно.

– Наверное, роль учит, репетирует, – пояснила мама.

Вот так входил в роль, отрабатывая на нас целые куски и монологи то из Булгакова, то из Брехта.

Как-то маме позвонила Тамара Федоровна Макарова, жена Сергея Апполинариевича Герасимова, и дрожащим голосом сообщила, что самолет, на котором папа и Герасимов летели в Челябинск, уже полчаса не выходит на связь. Перепуганная мама стала названивать в справочную, ей сказали то же самое. Звонила и звонила, но никакой информации не поступало. Вдруг совершенно неожиданно пришел Женя. Раньше особо не было принято предупреждать о визите – просто заходили, и все, если хозяев не было или были заняты, шли дальше.

– Что случилось? – спросил Женя, увидев маму в слезах.

– Роба улетел в Челябинск, что-то с самолетом, в справочной не говорят.

– Сейчас попробуем узнать, – сказал Женя и набрал номер справочной.

– Девушка, – сказал Женя бархатным голосом, – это актер Евгений Урбанский. Вы поэта Роберта Рождественского знаете? Да? Это мой близкий друг. Он летит сейчас в Челябинск. Связь с самолетом потеряна, и мы с его супругой очень волнуемся. Вы не могли бы узнать? Телефон Д 227–83. Да, спасибо, буду ждать.

И что вы думаете? Минут через 15 раздался звонок, и барышня сообщила, что все в порядке и самолет уже совершил посадку.

Отмечать удачное приземление рыдающая от счастья мама и довольный Урбанский пошли в ресторан ЦДЛ.

Уехав однажды в киноэкспедицию, дядя Женя Урбанский не вернулся.

У нас были поминки, вернее, все друзья просто пришли к нам на следующий день после его гибели. Долго молча сидели, никто не мог поверить, что он сейчас не взбежит по лестнице и не войдет в дом с полными руками подарков, не возьмет гитару и не споет, как обычно. Папа мне сказал, что дядя Женя больше не придет.

– Почему?

– Он погиб.

– Как это? – За мою шестилетнюю жизнь еще никто не погибал.

– Его уже нет, – пояснил папа.

– Как это нет, когда я его знаю?

– Он разбился на машине.

– Ему больно?

– Уже нет.

– Так почему ж не придет?

Я помню этот длинный разговор с отцом, мои наивные вопросы и его осторожные объяснения. Я все спрашивала и спрашивала, а он все отвечал и отвечал, сам, наверное, удивляясь, что нет больше Женьки Урбанского.

Потом узнали, как он погиб. Снимали какой-то фильм в бухарской пустыне. Нужно было перепрыгнуть на машине с одного бархана на другой, красиво так перепрыгнуть, зрелищно, высоко. Урбанский каскадера не пустил, сел за руль сам, хотел денег на этом заработать, тем более что накануне его обокрали, забрав приличную сумму. А за каждый трюк полагалось сколько-то рублей, ведь деньги копились на кооперативную квартиру – Дзидра уже ждала ребенка. Разогнался по песку, взлетел и прыгнул. Машина неудачно приземлилась и перевернулась, хотя все было рассчитано, что не должна была, стопроцентно. Урбанский, вместо того, чтобы нагнуть голову, высунулся, чтобы посмотреть, что случилось, и сломал шею. «Он всегда высовывался», – позже скажет отец. Его вытащили, лежал весь в песке, в крови. Был в сознании, все понимал. До больницы не довезли, умер в «Скорой». Все шептал: «Больно-то как…» Было ему всего 33, возраст Христа.

А незадолго до смерти играл в футбол копией своей головы, которую сделали специально к фильму. Нехорошая примета, скажут потом. Подтвердилось.

Красавец!

Папа написал на его смерть стихи:

Есть на свете

такие парни —

дышит громко,

смеется громко,

любит громко

и шепчет

громко!

Есть на свете такие парни…

Есть на свете

такие парни!

К жизни

он припадает губами,

Пьет ее.

И напиться не хочет…

И когда —

такие! —

уходят

вдруг,

на взлете,

на взмахе,

на вздохе, —

как земля в сентябре,

обильны, —

ничего не чувствуешь.

Только

жжет обида.

Одна обида.

На кого – не знаю.

Обида.

И гадать не хочу.

Обида.

Есть на свете

такие парни.

Все для жизни в них —

не для памяти!

Память, в общем-то,

по иронии —

вещь

достаточно односторонняя.

И бубнить про нее округло

в данном случае

слишком глупо,

слишком горько

и бесполезно…

Мы —

живые.

Мы —

из железа.

Пусть намеком

пустые урны

крематорий

держит за пазухой.

Вновь меня

заполняет утро,

как улыбка

Женьки Урбанского.[4]

Ноль очков

Поздравление маме от отца с днем рождения

Наша семья жила всегда очень удобно, в самых «центровых» местах – с начала 20-х годов в подвале на Воровского, где еще мама родилась, с 1960 по 1969-й на Кутузовском, с 1969 по 1973-й на Новом Арбате, тогда Калининском проспекте, и потом на Тверской, тогда улице Горького, – и все после концертов или спектаклей «заваливались» к нам. В тот вечер обещал быть большой наплыв худеющих гостей, среди которых были Муслим Магомаев, Юрий Гуляев, поэт Андрей Дементьев, Майя Кристаллинская, Иосиф Кобзон, Полад Бюль-Бюль-оглы и многие другие известные артисты и композиторы. В этом составе, собственно, не было ничего необычного: папа всех их любил, писал им песни.

Наша фабрика-кухня работала исправно, и для меня накормить дядю Муслима, дядю Юру или дядю Осю было самым важным, даже важнее уроков и домашних заданий. В нашей семье жил, сколько я себя помню, замечательный старинный сундук – железный, черного лака, с огромными латунными заклепками, размером с приличный лежачий холодильник, который стоял у окна в прохладе. Хранили в нем всегда все самое вкусное– консервы и всяческие съестные припасы – сундук изобилия, одним словом. Поэтому бегать по-срочному в магазин абсолютно ни к чему, можно было подойти к нашему сундуку, поднять тяжелую крышку и прикинуть, из чего сделать салат – крабы с рисом? Что на второе – пусть даже дефицитная тушенка с гречкой, почему нет, а на третье – компот из персиков. А в морозильнике всегда своего часа ждала треска или навага, как НЗ. Поэтому родители в экстренных ситуациях по приему гостей могли быть совершенно спокойны: наш сундук еще ни разу не подводил!

Папа в тот вечер выступал на концерте, мама сопровождала его, а мы с Лидкой остались готовить. Тесто на лепешки было замешено с утра, но мама предупредила, что все на диете – высчитывают очки, и к концу дня точно лишних очков на такую калорийную еду ни у кого не останется, ведь для похудания надо было набрать, то есть съесть, не больше 40 очков в день. Эта «очковая» диета захватила в то время почти всех. Каждый худеющий или оздоравливающийся имел таблицу продуктов, по которой жил. Отварная рыба – 0 очков, жареная рыба уже 5 очков, пол-литра кефира или молока – целых 10, какой-нибудь захудалый пирожок – уже 19, а булочка так целых 25! Да и выпить мало чего можно, все калорийное: джин, виски – 13 очков одна маленькая порция… Поэтому носили с собой блокнотики, куда записывали очки и что было съедено. Еще в то время очень моден был «боннский суп», тоже похудательный, совсем постный, просто овощной и довольно вкусный. С ним ходили в гости и на банкеты, жены великих вынимали из дамской сумочки пол-литровую банку с бурой жижей и просили официанта или хозяйку дома разогреть. Обменивались рецептами – кто-то больше клал сельдерея, кто-то помидоров, это было целое боннское движение за красоту, худобу и здоровье. Основой этого супа, помню, были сельдерей и петрушка. Мама моя тоже на нем сиживала. Варила и ела, бедная, только его. Такими трехдневными курсами. Съест тарелочку – и раз, на весы.

Для супа понадобятся:

6 луковиц,

6 свежих крупных помидоров (можно взять банку помидоров в собственном соку),

1 кочан белокочанной капусты (или любой другой – брюссельской, краснокочанной, кольраби или цветной),

2 больших болгарских перца,

1 пучок зелени сельдерея (можно заменить на клубни),

1 пучок петрушки.

Способ приготовления:

Овощи мелко нарезать, положить в кастрюлю, залить водой так, чтобы они полностью находились в воде, и дать закипеть. Через десять минут убавить огонь и оставить суп доходить на медленном огне до тех пор, пока овощи не сварятся. Перец, карри, табаско по вкусу. Можно вооружиться блендером и превратить суп в суп-пюре. Только никаких сливок, муки и крахмала! Можно варьировать соотношение продуктов. Класть поменьше лука или, наоборот, побольше. Уменьшить количество капусты, положить два помидора, а не больше. Как нравится, в общем.

Диета диетой, но тесто-то уже поднималось! Оно уже вылезало из кастрюли и укоризненно вздыхало! Мы с бабушкой переглянулись и начали делать из него колобки на лепешки – куда его девать-то?

А когда гости пришли, завалив бабушку цветами, и сели за стол, я торжественно внесла в гостиную огромное блюдо с Пизанской башней из лепешек, в которую был воткнут шампур с табличкой: «0 очков!!!»

Когда все гости отсмеялись, каждый положил себе в тарелку по диетической, истекающей маслом, жирненькой жареной лепешке – и блюдо опустело. Все лепешки до одной были, конечно же, съедены!

Эти 0 очков мне вспоминают до сих пор!

А еще мама мне только недавно рассказала, что во время войны она ела просто жареные дрожжи. Не было ни муки, ни яиц, были только дрожжи. Вкус их помнит всю жизнь. Очень необычно, говорит. А еще соседи оставляли ей картофельные очистки, она эту шелуху хорошенько мыла, мелко-мелко резала, так как натирать уже было невозможно, и делала якобы драники. И еще жарила картошку на воде. Получалась, наверное, не очень жареная, но ведь на сковородке же и нарезана, как для жарки! А что масла нет, так это ничего страшного. И писала письма Лидке на трудовой фронт: «Дорогая мамочка! Научилась жарить картошку на воде. Получается съедобно, даже вкусно. Так что ты не волнуйся, я всё время что-нибудь придумываю. Проживем».

Так что вот еще пара наших семейных рецептов. Дай бог, чтобы они никогда никому не понадобились. Хотя один рецепт может сгодиться – молочная лапша из папиного военного детства.

Баба Вера и Робка

Баба Вера с Робертом

Баба Вера с мужем Станиславом Петкевичем, отцом Роберта

Папина мама, Вера, ушла на фронт военврачом, как только началась война. И отец его, Станислав Петкевич, тоже сразу ушел воевать. Папа тогда написал свои первые стихи, и их опубликовали в газете:

С винтовкой мой папа уходит в поход.

Желаю, любимый, побед!

И мама зеленую сумку берет,

Уходит сестрой в лазарет.

Я тоже имею и ловкость, и силу,

Чтоб в бой на фашистов идти,

Но мне: «Подожди, – говорит Ворошилов, —

Учись, закаляйся, расти».

Хотя мне сегодня десятый лишь год,

Стрелять научусь я как надо.

И пусть только Сталин мне скажет: «В поход!» —

Фашистам не будет пощады![5]

И гонорар за эти стихи отдал на строительство танка. Вот так-то. Папа остался со своей бабушкой в Омске. Молочная лапша – это оттуда, из военного сибирского детства. Лапшу отец любил всегда, мог есть в любое время суток.

Рецепт простой. Для многих это очень ностальгический супчик из детства.

Молочная лапша

Вскипятить молоко и всыпать в него немного соли и чайную ложку сахара. Добавить вермишель, мешая, чтобы не прилипла. Варить до готовности. Как сварится, оставить ненадолго, чтобы вермишель набухла, и положить немного сливочного масла.

Для лапши понадобятся:

0,5 л молока,

75 г вермишели,

20 г сливочного масла,

1/2 ч.л. соли,

1 ч.л. сахара.

Теперь про бабу Веру, мою бабушку, папину маму. Она родилась в Питере, но в 16 лет после окончания техникума была направлена на работу в Косихинский район Алтайского края и, не долго думая, побрила голову, чтобы не заболеть тифом, повязала красную косынку, став похожей на всех комсомолок того времени, поцеловала родителей и отправилась, куда послали. Приехала и сразу, в 16-то лет, была назначена директором школы рабочей молодежи коммуны «Смелая разведка». Название-то какое! А вообще, раньше очень просто срывались с места и ехали через всю страну куда-нибудь за горизонт в поисках хорошей работы и возможности прокормить семью. В свое время и мама ее из Сибири уехала с отцом в Питер, думала, станет жить легче. Не стало. А корнями-то из Омска прабабка Аксинья из местных старообрядцев-чашечников была. Отличалась набожностью и крутым нравом. Почти нет о ней никаких сведений, кроме того, что попросила она местного кузнеца сделать ей железные подошвы на сапоги, чтоб сносу им не было и чтоб на всю жизнь. Долго проходила в неподъемных сапогах, до самой старости, а однажды пришла в церковь на службу, встала на колени, а подошвы-то разом и отвалились с жутким грохотом, аж звон по всей церкви пошел. Не к добру это, решила Аксинья. Пришла домой, легла спать и больше не проснулась. Вот такая легенда.

Вот такой он был смешной, мой отец

Письмо маме Вере

У Аксиньи дочка была, Татьяна, красоты удивительной, на нее еще с детства приезжали из соседних сел присматривать в свою семью на будущее. А как выросла, так глаз не оторвать. Когда вступила в возраст, Аксинья назначила день смотрин. Приехало целых тринадцать семей со сватами, женихи все видные, возраста разного, на любой вкус. Татьяна замуж-то не хотела, плакала-рыдала, просилась у матери еще хоть годик дома остаться, но мать не позволила. Начались смотрины: у вас товар, у нас купец. Купцы все красуются, хотят красавицу такую для улучшения рода заполучить. Красавица рыдает в голос, глаза в слезах, не видит ничего. А тут очередной жених подходит с представлением, и Татьяна без сил уже совсем, опирается о него, а он в шубе до пят.

Вот, за эту шубу выхожу! – только и сказала девица.

А дальше обман был: парня стали расспрашивать про то, чем богат, он сказал, что дом большой и лавка собственная прям напротив дома. Дали добро, уехала с ним Татьяна. Привез он жену, показывает на дом.

– А лавка где? – спросила Татьяна.

– А вот, садись, – указал на длинную лавку.

Но нрава оказался доброго, хоть и красотой не блистал, лицо было все в оспинах.

Вскоре родился сын Павел. Был мальчишкой отдан в маляры, но вкус имел художественный и выучился на рисовальщика. Отличался работоспособностью и с малых лет зарабатывал деньги для семьи. В начале двадцатого века, встав уже крепко на ноги и открыв собственное малярное дело, был со своими малярами направлен для работы в Крым на отделку Ливадийского дворца. Как в этом прадеды похожи: один Эрмитаж оформлял, другой – Ливадийский дворец, странное совпадение. А после Ливадии переехали они в Питер, где Вера и родилась.

Вера была активисткой во всех отношениях: по комсомольской линии и дальше, по коммунистической. В Косихе познакомилась с начальником ОГПУ, ссыльным поляком Петкевичем Станиславом Никодимычем. Тот давно присматривался к молодой большеглазой красавице и, присмотревшись как следует, пригласил ее покататься на орловском рысаке. А после нескольких прогулок на рысаке получила Вера письмо: «Дорогая Верочка! Я коммунист, ты комсомолка, и я предлагаю тебе жить вместе! Я люблю тебя! Я приду за ответом! Станислав».

Вот такое признание в любви. Вера согласилась жить вместе, но расписываться пока отказалась, решила подождать. А когда забеременела, Станислав пригласил работницу ЗАГСа на дом. «Не хочешь идти в ЗАГС, я тебе его на дом вызвал!» – и расписались.

Баба Вера говорила, что ей во время беременности все время хотелось щурят. Я даже сначала не могла понять, что это? Оказалось, щучьи дети. Что в них такого было необходимого для беременной, не понимаю, но кому известку со стен сковыривать, кому во время беременности землю есть, кому мел школьный, а Вере вот щурят. Накануне родов Верина мама, Надежда Алексеевна, увидела сон, что рождается мальчик и рукой протыкает чистый бумажный лист, а вокруг люди, много людей, стоят и смотрят. Кем будет, не знаю, сказала мама, но имя у него будет громкое, а сон вещий.

Роберт рос у бабушки в Омске, мама училась в Омском медицинском институте и параллельно работала директором начальной сельской школы. Времени на семью, конечно же, не было. А тут война. Институт окончила весной 1941-го и летом ушла добровольцем на фронт, служить в медсанбате. Сын оставался с бабушкой, и когда в 1943-м ее не стало, Вера приехала на четверо суток, чтобы забрать его с собой. Первым его вопросом было: «Мам, а кто я?» «Ты мой единственный любимый сын, а что?» «Меня дразнят в школе «немцем» – имя Роберт, отчество Станиславович, фамилия Петкевич, вот и разбери, кто я». Вера объяснила тогда, как могла, что Роберт – в честь секретаря крайкома партии Роберта Эйхе (модно было в чью-то сомнительную честь детей называть), так что никакой ты не немец, а простой советский мальчик. Решила она забрать его и сделать сыном полка – такое часто тогда практиковалось, даже форму ему по дороге сшила из запасной гимнастерки, но в одночасье передумала, поскольку в ее части началось контрнаступление, и решила отправить Робку в детский приемник. Сначала, правда, он немного пожил с ее сестрой, потом его направили в военно-музыкальное училище по классу аккордеона, а потом в детский приемник Наркомпроса. А когда уже взрослый Роберт писал о том, что жил во время войны в приюте, баба Вера обижалась: «Сколько ты там провел? Ладно тебе!» Видимо, то время, что он там прожил, растянулось на годы в его детском восприятии и запомнилось на всю жизнь.

Когда в конце войны отец Станислав погиб на фронте, сын в 14 лет из Роберта Станиславовича Петкевича превратился в Роберта Ивановича Рождественского – Вера вышла замуж за полковника Ивана Рождественского.

Папино первое стихотворение, напечатанное в газете. 1942 г.

Нрава баба Вера была сурового, прямолинейного и очень напористого. Командирского, короче. После войны резко изменила свою врачебную специализацию и из хирурга превратилась в офтальмолога. Спустя много лет она сама вдруг об этом заговорила: «Во время войны дала себе слово, если выживу, буду заниматься чем-то другим, но только не хирургией. Кровищи навидалась на всю жизнь. Мальчишки искромсанные, под хирургическими столами тазы с ампутированными руками и ногами, крики, хрипы. И всюду кровь. Вот и выбрала для себя самую бескровную врачебную профессию – офтальмолог. После всего этого кошмара».

Хотела, чтобы и я стала врачом. Я и сама об этом мечтала, зачитываясь в детстве книгами из ее библиотеки – дореволюционным «Справочником практического врача», «О природе микробов и вирусов», из всех других книг выделяла, вероятно, за романтичность названия «Этюды желудочной хирургии», а к «Атласу огнестрельных ранений» в десяти томах привыкала долго, поскольку картинки оттуда были не для детского глаза. Больше всего, конечно, мое неокрепшее воображение было поражено «Неотложной хирургической урологией» с фотографиями и схемами. А «Глазные болезни» никак не могла дочитать до конца, сколько ни пыталась, – не моё, видимо, офтальмология.

В старших классах, почти решившись наплевать на химию и стать врачом, ходила на операции к знакомым хирургам. Гениальный кардиолог Слава Францев пускал меня на операции, где штопал новорожденных – латал пороки сердца. Однажды, чтобы напугать или проверить выдержку, брызнул на меня кровью из вены, залив мне рукав халата, и хитро ждал, как и куда я буду падать в обморок. «Дядя Слава, вам что, делать больше нечего?» – спросила я как начальник. Дядя Слава крякнул и сказал: «Ну ты даешь, старуха!». Но больше во время операции со мной не шутил. Ходила к Лёне Рошалю, смотрела операции по удалению части легкого. К Белле Грановской – принимала с ней роды, удаляла матки, делала аборты и кесарева. Ну не делала, конечно, а жадно смотрела, запоминала, восхищалась, сочувствовала. Работала в приемном покое Боткинской. Совсем недолго, но было. Так хотела лечить, но не смогла победить химию и математику. Не судьба. Хотя, когда приезжала к бабе Вере на дачу в Переделкино, продолжала сидеть в комнате под лестницей, где находилась библиотека. Дачу купили в 1963-м у какого-то генерала. Сам дом, как говорили, «засыпной» – между двумя рядами досок засыпался шлак, который сохранял тепло, – строился еще пленными немцами по модной тогда технологии. Дом, собственно, с небольшими перестройками и доделками, стоит почти в том же виде и теперь. Тепло сохраняет. Печка, с желтоватыми обливными изразцами, исправно работает до сих пор. Отапливает две комнаты – гостиную и ту, которая под лестницей, где у бабы Веры впритык к задней стороне печки стояли книги. Они всегда были теплыми. Я выбирала том побольше, потолще и потяжелей, вытаскивала его с трудом из теплой тесной компании и садилась у окна разглядывать. От книг всегда пахло ветхостью, пылью и важностью. Там столько было информации! Как обрабатывать рану, как накладывать повязку, вырезать аппендицит, делать укол в глаз, фиксировать деревяшкой руку, если ничего другого для этих целей нет, вправлять вывихнутую ногу и делать искусственное дыхание. Не все из этих знаний мне в жизни пригодилось. Кроме искусственного дыхания. Делала его отцу…

Баба Вера была ярой коммунисткой: ездила по школам с рассказами о войне, каждый год 9 мая надевала свой тяжеленный полумужской пиджак, обвешанный орденами и медалями и шла к Большому театру, взяв с собой еще для весу кого-нибудь из нас – меня или сестру. И писала мемуары. И всё время жила в той войне, возвращаясь при каждом удобном и неудобном случае к воспоминаниям об этих четырех ужасных годах. Оно, конечно, было понятно. Так всем пожертвовать, потерять мужа, мать, отдать сына в детский дом… Зато исполнила долг перед родиной.

Баба Вера с Ксенькой перед тем, как пойти на парад. 9 мая

Отцовский рисунок ансамбля военного музыкального училища

Письмо маме на фронт из детского дома

Пельмени по-рождественски и пирог по-герасимовски

Когда мы приходили к бабе Вере в гости, меню было почти всегда по-праздничному одинаковым: пельмени, собственноручно слепленные, домашние, опята собственной засолки, салаты и много пирогов – маковый рулет, слегка поскрипывающий пирог с черемухой, пирог с рыбой и саго, иногда пирог с вязигой и грибами, – очень необычные во все времена, но вполне будничные для меня: рыбный с саго я обожала, с вязигой ненавидела, и хоть мне непонятно было, что такое саго и вязига, в подробности я долго не вникала, давали – ела. Потом разобралась: баба Вера иногда делала пироги при мне, уже более или менее подросшей. Саго – такая крахмальная крупа, маленькие полупрозрачные шарики, которые при высокой температуре разбухали, становились клейкими и впитывали в себя влагу, выделявшуюся из рыбы. Поэтому пирог при нарезке не рассыпался, а аккуратно резался. Саго обклеивала рыбу внутри пирога, придавая ему необычную консистенцию и приятный вкус. Вязига – это вообще часть рыбы, точнее, осетровой рыбы. Что-то типа спинного хряща, который при разварке превращается в студень. Естественно, со вкусом осетра. До войны, рассказывала бабушка, ее, вязиги этой, было навалом в магазинах и стоила она в три раза дешевле самой рыбы. Продавалась такими засушенными лентами, которые были почти невесомыми. Вязига тогда была очень популярна в кулинарии и очень доступна по цене. А продавалась, не поверите, в бакалее, наряду с сухофруктами, крупами и пряностями, считалась почему-то приправой. После войны из магазинов пропала, а в 70-х появилась вновь в мелко крошенном виде в небольших картонных коробках, тогда-то баба Вера вновь обратила на нее свое внимание и то ли сибирскую молодость свою вспомнила, то ли соскучилась по клейким пирожкам и все время их пекла, добавляя в начинку вязигу. И вязига и саго делают одно дело – соединяют в пироге начинку. Вязига, конечно, намного полезнее саго – там сплошной белок. Думаю, найти ее в рыбных рядах на рынке не проблема.

Пирог с вязигой

Для этих пирогов баба Вера делала довольно густую опару на теплом кипяченом молоке, на 200 г муки брала 1 стакан молока, 10 г дрожжей.

Дрожжи надо развести в небольшом количестве теплой воды и влить в муку, не мешая; затем влить теплое молоко и тогда уже все тщательно размешать, выбить и поставить подняться. Когда опара хорошо поднимется, прибавить 1 ч.л. соли, всыпать еще 200 г муки и влить 0,5 стакана тоже теплого молока, в котором распустить 0,5 ч.л. пищевой соды, чтобы тесто было пузырчатое, и дать еще один раз подняться.

Для фарша:

100 г вязиги,

1/4 стакана риса (промыть и отварить),

1 луковица (очистить и нашинковать),

1 морковь (натереть на терке),

4 сваренных вкрутую яйца,

800 г рыбного филе (например, трески),

100 мл растительного масла,

100 г сливочного масла,

100–150 мл рыбного или куриного бульона,

соль и перец по вкусу,

нашинкованный пучок укропа и петрушки,

1 яичный желток для смазывания пирога.

На ночь замачиваем вязигу в холодной воде. Утром воду меняем и ставим варить – сначала на сильный огонь, потом закрываем крышкой и хорошенько провариваем на малом огне, пока вязига не сделается мягкой. Отдельно на растительном масле обжариваем слегка поперченное и подсоленное любое рыбное филе, какое есть под рукой, лучше не костистое. Баба Вера брала обычно треску или палтус. Жарим (слегка) и откладываем в сторону. На самом деле можно вообще не жарить, рыба при запекании в духовке дойдет сама. Баба Вера говорила, что пироги с сырой рыбой делают на Урале. Мы делали и так, и так. Вкусно по-любому. Мелко режем вареную вязигу и слегка пассеруем ее на растительном масле с луком и петрушкой, не давая пригореть, затем смешиваем с небольшим количеством отварного риса (берем половину от объема вязиги) и немного спассерованной натертой морковки. Но главное, не забивать вкус вязиги! Солим, перчим, добавляем 4 крутых рубленых яйца, можно прибавить масла, в котором поджарилась рыба, ложку любого бульона, мелко нарезанного укропа, любимых сухих приправ.

Половину нашего рисово-вязигового фарша теплым кладем на раскатанное тесто, сверху – слегка поджаренное филе, которое накрываем остальным фаршем, формируем такой милый продолговатый холмик, потом закрываем тестом, делаем небольшие дырочки для выхода пара и ставим на 45–50 минут в разогретую до 180–190 градусов духовку, смазав верх пирога для красоты и аппетитности яичной болтушкой (желток растереть с солью). Когда зарумянится, пора вынимать – мажем хорошенько сливочным маслом, чтоб стекало. Пусть немного, минут 5–10, отдохнет в укромном уголочке – и можно есть!

Подать к пирогу с вязигой сливочное масло.

Иногда мы в фарш добавляли и рубленые грибы, тогда вкус получался еще леснее.

Печка в нашем Переделкинском доме

Но самое главное, чем гордилась наша семья по сибирской отцовской линии, это что? Правильно, пельмени! А как иначе? Сибиряки! Баба Вера со своей невесткой Татьяной накручивали их сотнями, посвящая этому важному ритуалу часы и даже дни. Собственно, против никто и не был. Мы очень ждали момента, когда баба Вера позвонит и скажет: «Завтра днем можете? Налепила!» Это значило, что Танина правая рука уже отваливается от борьбы с мясорубкой – надо прокрутить три сорта мяса – и что несколько дней подряд они лепили мелкие, размером с трехкопеечную монету, даже меньше, пельменьки, аккуратно, ровными солдатскими рядами, выкладывали их на посыпанные мукой разделочные доски, противни, куски фанеры, картона, иногда толстые журналы, в общем, на все плоское, что можно было найти в доме, и запихивали в морозильник, выложив оттуда все остальные припасы. Зимой было проще, баба Вера заговорщицки подмигивала мне и звала на закрытую от ветра и птиц лоджию, где все приготовленные на съедение пельмешки лежали на положенной на два стула межкомнатной двери, уже мороженные и готовые к ритуалу. Я знала, что в один из пельмешек по семейной традиции баба Вера напихала сразу штук двадцать горошин черного перца вместо фарша! А что? Чтоб жизнь медом не казалась!

«У нас в Сибири вся семья садилась и лепила – дети, взрослые, все безоговорочно. Могли копейку положить, бусину какую – кто что, а мы всегда перец клали. Иногда даже друзей и соседей звали лепить. Никто не мог отказать в этом. А потом в мешки на 30-градусный мороз. Обычно до весны хватало».

Нам до весны не хватало никогда!

Я всегда считала, сколько пельменей я съела. Рекорд – 116 штук. Хотя подростком еще была. Чуть не лопнула, но жутко гордилась!

Пельмени мы ели по-особому. Стол у бабы Веры всегда ломился от закусок, но мы пробовали их понемногу из вежливости, а основное место в наших истомленных ожиданием желудках берегли на пельмени. Они варились в огромных алюминиевых кастрюлях на крошечной бабвериной кухне, было вообще странно, как их туда внесли. Сначала торжественно варился один пельмешка-испытатель, который должен была сообщить, достаточно ли соли и перца. Баба Вера никогда не давала никому пробовать первый – потом ешьте, сколько хотите, но первый – это как вакцина, которую ученый пробует на себе. Потом говорила – всегда одно и то же: «Ну, вроде ничего, есть можно» – и бросала их в кипящую соленую воду с перцем и лаврушкой совсем маленькими порциями, чтобы все как следует проварились. Пельмешки, получив вольную, дружно опускались на дно, а через пару минут, освоившись в кипятке, начинали робкое восхождение на поверхность уже поодиночке. А еще через несколько минут они все уже резвились на поверхности бульона, толкаясь, переворачиваясь и явно чему-то радуясь! Потом эти раздобревшие пельмени вынимались шумовкой в громадный пельменеприемник, туда подливалось половника два воды, в которой они варились, и их несли на стол в облаке пара. Наступала кульминация застолья – раздача пельменей! Ощущение было, как в детском саду перед десертом – воспитательница раздает, а детки сидят, глотая слюну, глазенки горят, ручонки трясутся: как бы не обнесли. Когда, наконец, получаешь свою долгожданную порцию – кто-то любит пельмени сухими, кто-то подливает бульончика, – надо положить кусочек сливочного масла и подлить немного обычного уксуса, иногда просто разводили уксусную эссенцию. Потом пельмени надо поперчить и есть, закатывая глазки и урча от удовольствия. И самое главное, по-нашему, по-семейному, – запивать пельмени холодным молоком! Видимо, изначально, чтобы погасить уксус. Но это безумно вкусно – кисло-солено-перченые обжигающие пельмени и холодное молоко! По-сибирски! Пельмени проглатывались десятками, а молоко выпивалось литрами! Пока ели одну порцию, на плите уже кипела вторая, третья, восьмая и тринадцатая. Но вскоре челюсти начинали работать все медленней, вилка уже накалывала не по три сразу, а по одному пельмешку, поза становилась все более расслабленной, глаз осоловелый, а живот начинал вываливаться из штанов.

Пельмени по-рождественски

Для теста понадобятся:

4 стакана муки,

1 яйцо,

чуть больше одного стакана воды,

щепотка соли.

Для фарша понадобятся:

500 г жирной свинины,

500 г баранины,

1 кг говядины,

2 луковицы,

перец черный молотый, соль,

1 стакан молока.

Делаем фарш:

Мясо пропустить через мясорубку вместе с луком дважды, поперчить, посолить, влить стакан молока, чтобы фарш был сочнее, и перемешать. По старинному нашему рецепту положено было заморозить жирное молоко, расколоть его на мелкие льдинки и добавить в фарш еще для пущей нежности, но леность, нехватка времени и всякое такое взяли верх. Просто льем молоко.

Готовим тесто:

Пшеничную муку самого высшего сорта дважды просеять на доску, чтобы обогатить кислородом, собрать горкой и сделать небольшую воронку. Сырое яйцо смешать со слегка подогретой кипяченой водой и солью, немного взбить и влить в углубление. Месить тесто долго и вдумчиво, до тех пор, пока оно не станет однородным, блестящим и не перестанет липнуть к рукам.

Тесто разделить на 2–3 колобка, накрыть их полотенцем и оставить на 30 минут для отдыха.

Каждый колобок раскатать скалкой в тонкий пласт и рюмкой вырезать кружочки. На середину каждого кружочка положить фарш (1 ч.л.), края теста защипнуть. Пельмени выложить в один слой на подпыленную мукой доску и до варки держать в холодильнике.

Вскипятить в большой кастрюле подсоленную воду, положить туда перец горошком, душистый перец и две лаврушки. Опускать в нее пельмени маленькими порциями, аккуратно помешивать и варить на слабом огне. Когда пельмени всплывут, варить их еще 3–5 минут, затем аккуратно вынуть шумовкой.

Еще баба Вера рассказывала про пельмени из дичи, где на фарш бралось мясо медведя, лося и дикого кабана или хотя бы баранину в домашнем рецепте заменить, скажем, олениной или лосятиной. Но это чисто сибирские воспоминания. Хотя раньше на Комсомольском проспекте был магазин «Дары природы» и наряду с медом, брусникой, сушеными грибами можно было встретить и мясо медведя, которое мы один раз купили ради эксперимента. Пельмени сделать не догадались, а мясо замариновали и долго тушили. Напоминало немного свинину, но темное и с привкусом кедровых орешков. Одно время к нам на Горького ходил китаец-массажист, который научил меня делать вкуснейшие китайские пельмени. Может, у меня они получались и не очень китайскими, но, во всяком случае, совсем отличались от сибирских. Если тесто было более или менее похоже, то начинка была другая – в фарш, свинина с говядиной, добавлялись грибы, мелко нарезанная капуста или китайский салат, соевый соус и совсем немного кунжутного масла.

Очень просто и вкусно.

Папа, баба Вера и Иосиф

Папа с режиссером Сергеем Герасимовым

На пельменях у бабы Веры перебывали почти все папины друзья. Один раз тогдашняя американская жена Ленечки Рошаля спросила, можно ли из пельменей вынуть свинину… Ну что ж, творческий человек, пианистка. Баба Вера зорко следила за гостями, кто как ест и, главное, сколько. Разговоры «я на диете», «мы только от стола», «мне нельзя» не проходили. Она накладывала и накладывала, предлагала немножко пройтись, чтобы еда в желудке утрамбовалась, вываливала остатки пельменей еще и шла ставить новую порцию. Мы каждый раз просили ее хотя бы не готовить ничего, кроме пельменей, чтобы не уставать, но она только возмущалась: «Пельмени у меня давно налеплены! А без закуски у нас не принято!» И всё тут, и ее не переубедишь.

Сергей Аполлинариевич Герасимов, с которым папа в свое время работал над документальным фильмом, считал, что в пельмени надо обязательно добавлять костный мозг, иначе какие это пельмени? Сам он был из Челябинска и уверял, что там делают только так, и однажды накрутил их на нашей кухне – все, как положено: три сорта мяса и костный мозг, для клейкости и связи. И много водки. Так что пельмени по-герасимовски – с добавлением костного мозга.

Еще один рецепт, о котором папа рассказал, когда вернулся из поездки в Челябинск с Сергеем Аполлинариевичем и был приглашен к его родственникам – рыбный пирог. На самом деле это рыба, желательно без костей, запеченная в тесте. Испанцы, скажем, пекут рыбу в соли, а сибиряки в тесте. Папе пирог очень понравился, но понятно, что рецепт он не спрашивал, просто подробно рассказал, как пирог выглядел и каков был на вкус, а додумать рецепт было проще простого. Тесто дрожжевое – тогда для классических сибирских пирогов делали опарное тесто со свежими дрожжами, никаких заменителей не было.

Для теста понадобятся:

500–600 г муки,

50 г свежих дрожжей,

1,5–2 стакана молока,

4–6 яиц,

100 г маргарина или 100 г сливочного масла,

1–2 ст.л. сахара, 1/2 ч.л. соли.

Сначала делаем опару. В теплом молоке растворяем дрожжи, столовую ложку сахара и приблизительно 1 стакан муки. Вводим, просеивая через сито, чтобы не было комочков. Ставим на час-полтора в теплое место для подъема. Опара готова, когда она максимально поднялась, а потом начала опускаться. Растираем яйца с сахаром и тщательно вымешиваем. Масло или маргарин растапливаем и даем остыть.

В поднявшуюся опару выливаем растертые яйца и, помешивая, вводим оставшуюся муку. Хорошенько перемешиваем до однородной консистенции, в самом конце вливаем масло. Тесто вымешиваем руками, подсыпая при необходимости муку, пока оно не перестанет липнуть к рукам. Кладем тесто снова в миску и ставим в теплое место для подъема на 1,5–2 часа. Можно заняться начинкой. У Герасимова выставили сразу три противня из печи – противень с шаньгами, с ватрушками и большой рыбный пирог. Пирог делается всегда из бескостной рыбы – скажем, судак, хариус, омуль или муксун пойдет, а карп и лещ нет. На противень кладется раскатанное тесто, а сверху, как основание, нарезанный кольцами лук, перец горошком и лавровый лист. На эту «шубу» надо боком положить рыбу, внутри которой все тот же лук, перец и лаврушка. И сверху тот же набор – лук, то, сё. На один противень можно положить три рыбины, причем разные. Рыбки закрываются тестом, которое хорошенько защипывается, но над каждой рыбкой делается хирургический лапароскопический микронадрез для выхода пара. Можно сверху украсить остатками теста, вылепив какую-нибудь художественную рыбку. Тесто обязательно промазать двумя взбитыми яйцами для блеска. Пирог ставится в разогретую до 180–200 градусов духовку. Чтобы не подгорало и не пересыхало, лучший способ – поставить на дно духовки сковородку или кастрюлю с кипятком. Готовится быстро, минут 45–50, как только тесто подрумянится. Как есть, спрашивается, если под тестом рыба целиком, даже три? Очень просто: снимается верхняя корка, под ней готовая рыба с луком. И получается душистая паровая рыба со свежим хлебом, пропитанным луком.

Морковное варенье и спор с Миттераном

После пельменей и перед чаем с пирогами необходим был передых. Час-два, не меньше. Еда ж эта довольно тяжелая – мясо с тестом – и слишком сытная. Надо было размяться, протрястись, убрать хотя бы посуду со стола. Когда обжорство постепенно отпускало и пельмени потихоньку правильно распределялись по организму, можно было подумать о чае.

К чаю в нашей семье прежде всего всегда варили самодельное варенье. Из всего, чего угодно, лишь бы свое. Грушевое, смородиновое – красное-желе, черное, белое, крыжовничное, сливовое, клубничное, малиновое и мое любимое, мандаринно-лимонное. Вот оно.

Мандарины и 2 лимона – вместе 2 кг,

1 кг сахара,

3 чашки воды,

2 ст.л. коньяка.

Мандарины почистить, половину корок тонко нарезать, остальные выкинуть. С лимона счистить цедру, тоже тонко нарезать. Очистить лимоны и мандарины от косточек, пропустить через мясорубку, как раньше, или в блендере, как теперь. Все, кроме коньяка, сложить в кастрюлю, засыпать сахаром, размешать и оставить, чтобы сахар растворился. Потом поставить на огонь, довести до кипения, уменьшить огонь и варить, не мешая, пока температура не дойдет до 106 градусов. Вот именно, 106: не больше и не меньше! Выключить, влить коньяк, размешать. Дать остыть.

А вот рецепт грушевого варенья:

Взять 1700 г груш, это уже в нарезанном виде – чистить не надо, только вынуть сердцевины. Сахара нужно половину от этого количества, два лайма – только сок и цедра, все это размешать в кастрюле и поставить на огонь, варить, пока не будет 105 градусов: груша в этот момент уже прозрачная. Потом примерно 30 листиков свежего базилика нарезать мелко, закинуть туда же, проварить еще минутку. Базилик у нас всегда рос в огороде.

Из Петрозаводска папа привез любовь к бруснике: ее, моченую, всегда подавали к мясу, курице и дичи, но и брусничное варенье с орехами шло банками.

Для варенья понадобятся:

мороженая или свежая брусника – 1 кг,

800 г сахара и 500 г очищенных грецких орехов.

Орехи нарубить не очень мелко. Бруснику с сахаром варить минут 20 после закипания, добавить орехи, варить до 105 градусов. Можно добавить немного нарезанных корок апельсина и проварить.

Родители и посол Советского Союза во Франции Юлий Воронцов с супругой Фаиной. 80-е

Еще для экзотики я варила морковное варенье и дарила его в основном гостям. Одну пол-литровую баночку отдала нашему другу, Юлию Михайловичу Воронцову, который очень дружил с родителями и часто у нас бывал, когда приезжал в Москву из Парижа, где занимал высокую должность посла Советского Союза. Очень уж он варенье это нахваливал, а как узнал, что оно из ненавистной ему моркови, вообще дар речи потерял.

Когда был у нас в следующий свой московский отпуск, торжественно сообщил мне, что посольство СССР в его лице выражает мне свою благодарность за то, что мое морковное варенье помогло провести очень важные переговоры на должном уровне. И рассказал, что в посольство на обед приехал президент Франсуа Миттеран, по какому поводу, Юлик, естественно, не сказал. Обед прошел вяло: ни пожарские котлеты, ни хорошая русская водка и черная икра настроение Миттерану не подняли. И тут Юлик вспомнил про мое морковное варенье. Его подали. Юлик поспорил с Миттераном, что тот ни за что не угадает, из чего оно сделано. Поспорили. Миттеран стал предлагать свои варианты:

«Апельсины?», «Груша?», «Яблоки с апельсинами?», «Китайские яблоки?»

С каждым новым предложением атмосфера оттаивала, мужчины стали смеяться, а когда Юлик сказал, что зря не поспорил на щелбан, раздался настоящий взрыв хохота! В общем, переговоры вошли в новое русло, и все было решено в лучшем виде.

Так пригодилось мое высшее дипломатическое образование. В форме морковного варенья.

К чаю баба Вера пекла маковый рулет и пирог с черемухой и сметаной. Как же это было вкусно! И маковый рулет, и особенно, черемуховый пирог чуть потрескивали и поскрипывали на зубах из-за особой консистенции. Так они и ложились рядком на десертную тарелку бок о бок.

Черемуховый пирог не был чем-то сезонным, и если не было свежей черемухи, у бабы Веры всегда были запасы коричневой, в красноту, черемуховой муки. А так в Переделкино росло раскидистое дерево с душистыми цветами, которые потом превращались в перекрученную в мясорубке заготовку с сахаром. В Сибири ведь как: лето короткое, немногие ягоды вызревают, а у черемухи получается, поскольку зацветает раньше всех остальных. Вот и стали ее издревле использовать в еду. А что, вкусно и всегда есть в саду, как яблоня или слива.

Черемуховый пирог со сметаной

Ставим опару: наливаем чуть теплое молоко, разводим дрожжи, добавляем десертную ложечку сахара, а затем муку. Хорошенько размешиваем и ставим в теплое место, закрыв полотенцем или салфеткой. Когда опара поднимется и затем осядет, будем добавлять все остальное. А пока займемся черемухой. Удобнее, конечно, брать черемуховую муку, в которой нет косточек. Или молотую. Заливаем черемуху кипятком и ставим примерно на час набухать. Добавляем сахар. Очень сладкие пироги мы не любим, поэтому сахара кладем немного и даже добавляем цедру одного лимона и чуть лимонного сока. Для начинки: мука черемуховая – 2 стакана, вода – 1 стакан, сахар – 1 стакан. Опара готова. Добавляем яйца, оставшуюся муку, сахар и соль. Вымешиваем, добавляем растительное масло. Пусть минут 15 тесто отдохнет, и снова в теплое местечко. Раза два-три придется тесто подмесить, чтобы опустилось и снова пошло подниматься. Раскатываем тесто тонко – и на противень, на него кладем всю черемуху. Пирог делаем открытым. Смазываем всё взбитым яйцом и отправляем в духовку на 40–45 минут. А теперь верхний слой – взбиваем сметану с сахаром (500 г сметаны + 0,5 стакана сахара), и когда пирог немного остынет, сверху, не жалея, смазываем его сметаной. Крем получается очень вкусный – кто в детстве не облизывал плошку из-под него? Поэтому мажем толстым-толстым слоем, чтобы не досталось врагам. Теперь бы донести до холодильника, чтобы по дороге никто из домочадцев не мазнул бы его пальцем! Чуть застынет крем – и милости просим!

Ну вот, всё съедено и выпито, всё сказано и рассказано, можно и домой. Но никогда с пустыми руками от бабы Веры еще никто не уходил – ни свой, ни тем более чужой. Банки с вареньем, солеными опятами, которые она обожала, огурцы-помидоры в трехлитровых банках – самострельные, божественные, остатки рулетов и пирогов и, конечно же, звенящие от мороза пельмени. Провизией набивались сумки, и нас, объевшихся и неповоротливых, торжественно сгружали в машину. Домой обычно ехали молча. Переваривали.

Фирменные омлеты

Папа на моей памяти готовил себе очень редко: раза три-четыре, может, пять. А чего ж тут странного? Он всегда жил в женском царстве – мама, бабушка, мы с сестрой, и все его обожали, обслуживали, баловали кто чем может, поддерживали культ личности в отдельно взятой семье с большим удовольствием и отдачей. Сохранились документы – записочки. Лидка в общем-то, как ни крути, теща, про которую должны анекдоты слагаться, оставляла ему утром записку под дверью: «Робочка, если ты завтра проснешься раньше меня, обязательно разбуди, я сварю тебе кашку!» И всякое такое разное в том же духе. Многие записочки остались. Маму и не будили, она у нас совсем сова. Самое лучшее и вкусное – Робочке! Так и должно быть, думаю. Особенно в семьях, где все друг друга обожают. А папа, когда я рано утром застукивала его на кухне со сковородкой в руках наперевес, делал пару раз себе омлет и жарил картошку, без упреков к окружающему миру и с удовольствием. Чтобы не будить своих девонек. Он так нас и называл – «девоньки». Омлет он любил очень мокрый. Всё делалось на глаз, конечно, но на 2 яйца брался целый стакан молока, даже больше. Яйца взбивал, солил, заливал молоком и снова взбивал. Выливал на жаркую сковородку с маслом и, помешивая, жарил. От такого омлета отойти было нельзя. По мере готовности яйца отделялись от молока, и получался такой взбитый омлет в молочном соусе. Легкий-легкий и нежный-нежный. Диетический. Так мы его и готовим до сих пор. Хотя мы делаем еще несколько видов омлета, по настроению. Есть сложный, не в смысле делать сложно, а из многих ингредиентов: обжаривают помидоры, грибы, сулугуни и сверху выливают взбитые с молоком яйца, посыпают солью, перцем, нашинкованной зеленью. Это раз. Два – омлет с мацой. Мацу вымачивают в молоке, разминают в кашицу, вмешивают во взбитое яйцо и жарят на разогретой сковороде со сливочным маслом. Получается удивительный ореховый вкус. И еще омлет, который прочно вошел в наш завтрак – с мукой и сметаной, пышный. Взбивают 2–3 яйца, добавляют ложки три сметаны и столовую ложку муки, соль, перец. Сковородку надо сильно разогреть, положить сливочное масло, вылить взбитые яйца, уменьшить огонь и закрыть сковороду крышкой. Омлет сначала увеличится в размерах, надуется, потом опадет.

А, еще, кстати, о наших завтраках – папа обожал гренки! Я ставила две глубокие тарелки: в одну взбивала пару яиц и солила, в другую наливала молоко и сахарила. Резала белый батон на куски и окунала их сначала в молоко с сахаром, потом в яйцо с солью. Жарила с обеих сторон до золотого цвета.

Мы с мамой, телефоном и сигаретой. 80-е

День рождения

20 июня в Переделкино. Один из дней рождения отца

К отцовскому дню рождения вдоль дорожки, ведущей к дому, расцветали пионы. Я ставила большой букет в комнату, чтобы пахло июнем. Мы заранее на праздник составляли три списка: кого пригласить, что купить и само меню. Площадь нас никогда в количестве гостей не ограничивала, поскольку отцовский день рождения мы всегда справляли на лужайке перед переделкинским домом. Делали какие-то козлы, накрывали фанерой, застилали скатертями, вот тебе и банкет! Первый список с годами только разрастался, но основной костяк был всегда неизменный. Если кто-то из гостей хотел привести с собой домочадцев, то надо было обязательно спросить у мамы – чтобы рассчитать готовку. А если кто-то собирался привести своих знакомых, то чаще всего получал отказ – новые люди в такой компании были лишними. Хотя случались и исключения.

Иосиф Давыдович Кобзон, еще до женитьбы на Нелли, приезжал к нам с известными в то время девушками: один раз с актрисой Натальей Фатеевой, другой раз с Аллой Пугачевой. Пугачева была тогда еще скромной, простой, совсем даже и не рыжей и в ситцевом платьишке в цветочек. Сидела на лужайке со всеми гостями, даже в дом не вошла, ни слова не сказала. Приехала вроде после Сопота, где спела своего известного «Арлекина». Так молча и просидела весь вечер. Может даже, тогда еще умела стесняться.

После обзвона всех гостей с приглашением по списку на 20 июня начинали составлять меню. Сначала проверяли запасы в холодильнике и наличие консервов. К этому дню обязательно должны были быть отложены крабы для салата, икра – черная и красная – для закуски, которую в основном мы порционно подавали на половинках крутого яйца, печень трески для паштета, селедка для форшмака, сервелат, должны были быть засолены огурцы по нашему рецепту с газированной водой, сделана капуста провансаль, открыты семейные банки с маринованными в яблочном соке помидорами. Вот исходя из этого и составлялось меню.

Пирожки с мясом и с зеленым луком и яйцом

Кулебяка с капустой

Лепешки

Паштет из печени трески

Форшмак

Икра на яйцах

Соленья

Колбасы и ростбиф

Осетрина копченая, угорь и семга

Крабовый салат

Капустный салат с изюмом

Морковный салат с орехами и гранатом

Свекла с черносливом, орехами и чесноком

Зеленый салат с кефирной заправкой

Оливье

Свежие овощи и травы

Губернаторская икра или рулеты из баклажанов

Шопский салат с брынзой

Ростбиф

2–3 печеные курицы

Это закуски. Оглядев стол, где уже ничего нельзя было поставить, Лидка обычно говорила: «А вдруг не наедятся? Пойду-ка я сварю картошечки!» И шла, и варила! И ее тоже съедали.

А на горячее всегда были шашлыки, которые папа мариновал сам. Вкуснее шашлыков я не ела, честно. Обычно их было два вида – из баранины и курицы. Когда удавалось по большому блату достать свежую осетрину, был шашлык и из нее.

Рецепты маринада

Маринад для баранины был такой:

Натирали на терке репчатый лук (3–4 штуки) и выжимали из него сок, выливали в кастрюлю, добавляли сок половины лимона, 200 мл сухого белого вина, несколько резаных помидоров и натертых на терке двух кусочков бородинского хлеба, соль, перец по вкусу и немного растительного масла. Лучше мясо мариновать накануне.

Маринад для курицы:

Сочетание кефира и соевого соуса (на 0,5 л кефира 100 г соевого соуса) с прованскими травами, мариновать можно за 3–4 часа.

Маринад для рыбы:

Луковый сок с добавлением белого сухого вина, цедра одного лимона и немного растительного масла, нашинкованная зелень. Мариновать не больше 3–4 часов.

Список гостей на пятидесятилетие Робы в ЦДЛ

Празднование дня рождения папы в разные годы

Со сценаристом Валентином Ежовым. 60-е

80-е

Жарил шашлык папа тоже сам, никого не подпускал. Хоть и есть ему не всегда это было можно – язва двенадцатиперстной у него была, – тем не менее стойко переворачивал шкворчащее мясо, захлебываясь слюной. Всегда около мангала стояла стайка гостей – первобытный инстинкт, наверное, – у огня, у мяса. Ждали. Когда была готова первая порция, сразу расхватывали с мангала, прямо на шампурах и шли есть в одиночестве по всей лужайке. Помню на одном из дней рождений папе подарили дуэльный пистолет, который Муслим Магомаев вынул из футляра и, как маленький мальчик, целый вечер ходил и картинно целился в неведомых врагов. Иногда в шашлык.

А после шашлыка наступало время торта. Моего фирменного, клубничного: он был тоже вместо семейной визитной карточки. Бисквит делала на двух противнях, потом соединяла кремом, и получался торт размером с небольшой столик. Сверху он был украшен белым кремом, красными клубничинами и зелеными овальными вишневыми листьями. Я всегда почему-то украшала клубничный торт вишневыми листьями, мыла, смазывала их желе для блеска и выстраивала целые картины на белом фоне.

Клубничный торт

Для бисквита понадобятся:

6 яиц,

100 г муки,

100 г крахмала,

200 г сахара,

1 ст.л. коньяка,

цедра половины лимона

Отдельно взбить белки с сахаром и желтки, аккуратно соединить и порциями добавлять муку с крахмалом, перемешивая сверху вниз. Добавить цедру лимона и столовую ложку коньяка.

Готовое тесто вылить в смазанную маслом форму и отправить в разогретую до 190–200 °C духовку на 20–25 минут. И главное – во время выпекания не открывать дверцу духовки, иначе бисквит «опадет». Когда подойдет время, вынуть форму, перевернуть бисквит на тарелку и дать остыть.

Крем был ужасный – это я понимаю сейчас, – целиком из сливочного масла, сплошной холестерин, ведь никакого маскарпоне и в помине не было! Но никто из гостей тогда не страдал ни во время поглощения десерта, ни после, нагло брали добавку.

Для крема понадобятся:

350 г сливочного несоленого масла,

3 яйца,

6 ст.л. сахара,

ром, ликер или коньяк.

Масло комнатной температуры взбиваем миксером добела. Отдельно смешиваем яйца с сахаром и чуть-чуть аккуратно нагреваем на плите, чтобы сахар расплавился, добавляем для вкуса немного рома, коньяка или ликера. Как яичная масса остынет, вбиваем в масло. Должна получиться однородная масса – сливочный крем.

Остывший бисквит режем вдоль на два пласта и пропитываем их вишневым сиропом, который нужно сварить и охладить заранее.

Для сиропа понадобятся:

1/3 стакана вишневого сока,

2 ст.л. сахара,

3–4 ст. ложки коньяка,

1/4 стакана воды.

Все нагревать в сотейнике до полного растворения сахара. Снять с плиты и охладить.

Кладем на красивое блюдо пласт пропитанного сиропом бисквита, сверху довольно толстый слой крема и на крем одну к одной, не жалея и не экономя, укладываем промытые и очищенные ягоды клубники. Накрываем вторым пластом бисквита. Жирно смазываем кремом весь торт сверху. У вас получается блестящий белый торт, который вы можете украсить по своему вкусу и желанию.

Еще на отцовский день рождения мы всегда подавали мороженое, по-нашему, по-семейному. Мороженое могло быть каким угодно и с чем угодно, но блюдо под ним мы делали сами заранее – оно было изо льда с замороженными цветочками и ягодками, большое, прозрачное, каждый раз разного вида, цвета и формы.

На этот праздник мы с сестрой обычно устраивали лотерею, начиная приготовления месяца за два. Основными лотами были подарки, которые папа получал в поездках в течение года: какие-то немыслимые макеты ракет и самолетов из космического городка, бурки, толстенные книги с видами какого-нибудь далекого края, тельняшки и узбекские халаты, киргизские войлочные шапки и северные свистульки из глины. Самым главным делом было найти к подарку подходящую надпись, которую мы выискивали в газетах и журналах и прилепляли к подарку. Название должно было быть глупым, нелепым, смешным и совершенно не подходить вещи. Работали на контрастах. Смешной подарок и идиотский лозунг. Прятали все в комнате под лестницей до поры до времени. А перед шашлыком начиналось! Лотерею обычно вел Борис Брунов, наш друг и конферансье, или мой любимый Ростислав Плятт.

– Лот номер 18. Карельский эпос «Калевала» с надписью «Сказки венского леса снова в моде!» Карело-венский лес – это наше все!

– Лот номер 48. Подшивка журнала «Америка» за 1969 год с надписью «Лети с приветом, вернись с ответом!» И желательно не просто с ответом, а с приглашением!

– Лот номер 5. Подушка диванная, вышитая, с надписью «За себя и за того парня!»

После лотереи, развеселившись и разрумянившись, гости набивались в маленькую гостиную, где в углу стояло пианино. Кто-то садился и начинал играть: Муслим, Арно, Оскар, Марк, Юра Гуляев. Гуляев пел своим шикарным голосом: «Желаааю вам, чтоб вас любили по утрам…» Какой певец был, какой человек! А когда мы жили в Индии, мама позвонила и сказала, что дядя Юра умер. Он был астматиком, собрался ехать куда-то, сел в машину, и начался приступ. До бардачка, где лежал ингалятор, не успел дотянуться – задохнулся. Очень папа переживал его уход.

На днях рождения выступали все в порядке очереди – сама жизнь была в порядке очереди. Иногда доходило до ревности, ведь люди творческие, легко ранимые. К нам в гости тогда приехала певица Алла Баянова, с которой мы были знакомы еще по Парижу. Она только что получила советское гражданство и была очень этому рада. Села за пианино и стала петь старинные романсы. Все пела и пела, и чувствовалось, как не только все вокруг, но и сама она получает от этого процесса огромное удовольствие.

Моя душечка, моя ласточка,

Взор суровый свой прогони.

Иль не видишь ты, как измучен я?!

Пожалей меня, не гони!

Припев:

Не лукавьте, не лукавьте!

Ваша песня не нова.

Ах, оставьте, ах, оставьте!

Все слова, слова, слова…

Моя душечка, моя ласточка,

Я нашел в тебе, что искал.

Пожалей меня, не гони меня,

Как измучен я и устал.[6]

Припев.

Ты любовь моя, ты вся жизнь моя,

За тебя весь мир я б отдал.

Верь мне, милая, верь, желанная,

Никогда я так не страдал.

– Аллочка, это все хорошо, но сегодня же не вечер русского романса! – сказал громким голосом Марк Фрадкин. – Это же прямо целый концерт, все, наверное, устали! Надо же и другим дать сыграть!

Баянова опешила, тотчас встала из-за пианино и отошла. Мама сказала что-то Марку, взяла бутылку шампанского – Баянова пила только игристое вино – и пошла с Аллой в другую комнату. Представляю, как они там Фрадкину мыли кости. А Марк сел за рояль и начал петь, обращаясь к каждой женщине поочередно, которые были в комнате: «Придет и к ВАМ любовь! И к ВАМ! И к ВАМ!», многозначительно подмигивая кому-то из особо понравившихся и намекая на то, что любовь может прийти в его лице.

Вскоре гости снова пели хорошо поставленными голосами, коверкая слова и хохоча от души: «Разденься и жди, вся ночь впереди!», «Я, ты, он, она, выпьем красного вина!», «Из полей доносится «Налей»! А потом и вовсе кто во что горазд, переходили на похабные частушки. Дом сотрясался от смеха! Но лучше всех пел частушки Анатолий Кузнецов, товарищ Сухов – они в его исполнении звучали замечательно-неприлично, прочувствованно и как-то с другой стороны, отрешенно, по-акынски – вот, пою, что было, ничуть не приврал. Люди умирали со смеху, а Толя продолжал петь – спокойно, чуть трагично, печальным голосом летописца, называя все своими именами, без капли юмора, но с легкой всепрощающей улыбкой, чем еще больше накалял страсти вокруг.

К этому поздневечернему времени, почти к ночи, уже было выпито немало – пили тогда в основном водку, армянский коньяк и с боем доставшийся где-то по блату вишневый ликер «Черри Херринг», питье для девочек. Или «Клюковку», присланную папиным другом Маратом Тарасовым специально из Петрозаводска. Иногда нам дарили огромные четырехсполовинойлитровые бутыли виски на специальной подставке, которые тоже иссякали довольно быстро. Вино пили мало – французское было в диковинку, а грузинское не считалось праздничным.

А совсем поздно ночью уже для избранных, для тех, кто этого ждал, папа читал стихи: новые и старые. Поднимался на второй этаж в свой кабинет, брал несколько написанных от руки листков и читал, читал…

Знаешь,

я хочу, чтоб каждое слово

этого утреннего стихотворения

вдруг потянулось к рукам твоим,

словно соскучившаяся ветка сирени.

Знаешь,

я хочу, чтоб каждая строчка,

неожиданно вырвавшись из размера

и всю строфу разрывая в клочья,

отозваться в сердце твоем сумела.

Знаешь,

я хочу, чтоб каждая буква

глядела бы на тебя влюбленно.

И была бы заполнена солнцем,

будто капля росы на ладони клена.

Знаешь,

я хочу, чтоб февральская вьюга

покорно у ног твоих распласталась.

И хочу,

чтобы мы любили друг друга

столько,

сколько нам жить осталось.[7]

Потом виновато говорил «Ну вот…»

И все всегда молчали. Впитывали, переваривали, вздыхали.

И снова наливалось, выпивалось и веселилось. Постепенно к утру весь машинный парк у дачных ворот таял, гости разъезжались. И уже никто из соседей не стоял у ворот в надежде взять автограф у кого-нибудь из известных.

Кобзон и Алла Баянова

Татьяна Лиознова у нашей дачи

Гости на дне рождения

Леонид Рошаль и мама

За роялем отец, частушки в исполнении Леонида Рошаля и Анатолия Кузнецова

С близким другом семьи Феликсом Розенталем. Начало 90-х

Перестроечный юбилей

Один папин день рождения, 60-летие, я очень хорошо помню. Все остальные на моей памяти проходили шумно, хлебосольно, открыто, очень весело, с лотереями и песнями и были на самом деле похожи друг на друга и по меню, и по составу гостей, и по концертной программе. Этот был в 92-м году, когда с деньгами было трудновато, не до жиру, папа болел, сил не было. Но решили праздновать – юбилей все-таки. Я работала тогда риелтором и была, честно говоря, одним из основных добытчиков в семье. Более или менее сносные продукты можно было купить в то время или на рынке, или в валютном магазине. Был, правда, еще один стоящий магазин на Кутузовском под названием «Хороший» – туда-то я и решила заехать, тем более по дороге в Переделкино. Магазинчик был маленький, в три прилавка всего, но вмещал все возможные деликатесы – копченые балыки и икра разного цвета, колбасы и ветчины, сыры и французские вина, фрукты и шоколад. Все было очень кучно и сконцентрированно. Помню, скупила тогда полмагазина. Приехала на дачу, еле дотащив в три приема сумки от калитки до дома. Разложила всё художественно на столе, как для фото к «Книге о вкусной и здоровой пище» сталинского образца – миноги мерились ростом с угрями, красная семга оттеняла нарезанного на жирненькие плотные кружки желтоватого осетра, розовый карбонад на блюде удачно сочетался с сероватой бужениной – а что, розовое и серое – классика, в общем, овощи и соленья добавляли цвета, а свежий лаваш поднимал калорийность. На отдельном блюде красненьким шипастым хороводом лежали усатые раки. А шестилетний, вечно голодный Леша ходил вокруг стола и заигрывал с копченой рыбой, заглядывая ей в глаза и поглаживая лоснящуюся спинку. Единственным неприятным моментом во всем этом роскошестве было то, что, когда открыли упаковку с корейской морковкой, из нее, чуть пошатываясь, но вполне игриво, вылез оранжевый промаринованный тараканчик. Казалось, он даже немного икал.

Позвала папу, он работал у себя на втором этаже. Пришли мама, Ксеня, Лидка. Помню, было утро, дети почти спросонья, все стоят вокруг стола и смотрят. Молча, иногда сглатывая слюну. Нюхают. Вздыхают. Но почему-то, именно молча. Папа сел, закурил и тихо произнес: «Дожили…»

Да, дожили. Дожили не до такого роскошного стола, а до того времени, когда такой стол был в редкость, дожили до того, что отец сам не мог себе такое позволить – дожили, в общем. Расстроился тогда, увидев все это великолепие. Посидели, помолчали, как на поминках. Но пора уже было готовить – гость на пороге. Раньше всех гостей приехала машина от Иосифа. Машина, полная выпивки, фруктов и сигарет – тогда еще все курили. И с тех самых пор, перед каждым Новым Иосиф и Неля присылают маме корзины с деликатесами.

Наша дача в Переделкино, построенная пленными немцами после войны

Ракоед

Отец был не только известным ракоедом, но и замечательно их варил. Сам раков никогда не ловил и вообще был не рыбак, в отличие от мамы, но про раков знал всё! Что их, как и устриц и всяких там морских чуждых нам гадов, можно ловить только в те месяцы, где есть буква «р»: с мая по август они выводят потомство, линяют и полностью заняты своим рачьим делом, трогать их нельзя. Зато потом, сентябрь-октябрь, самое то время для их ловли: раки толстенькие, нагулявшие вес и закончившие все свои мирские дела! Только вот непонятно, они вкуснее весной или осенью? Папа всегда удивлялся, что, по словам своих приятелей-рыбораколовов, раки всем мясным, рыбным и куриным приманкам предпочитают укропчик и черный хлеб с начесноченной горбушкой, практически, то, в чем их потом варят – укроп и зубчик чеснока. «Привыкают к мысли, видимо».

Отец раков варил сам. Считал это дело мужским, как рыбалку или охоту. Как и к шашлыкам никого из женщин не подпускал. Сам.

Так вот, сначала на рынке покупались раки, и не те, которые по три, а именно те, которые по пять. Считалось, что они, несмотря на большой размер, намного нежнее и вкуснее маленьких. И надо было отслеживать, чтобы не клали калек – без клешни рак уже и не совсем рак. Продавец нырял в чан, выныривал, держа в руках по раку, и они вовсю перебирали лапками, демонстрировали целостность клешней, шевелили глазищами, усищами и хвостищами, прямо как на всемирной рачьей выставке. И раку мало было быть просто живым, он должен был быть еще и активным! Вести, так сказать, активный образ жизни! Почему рак должен быть всегда живым перед варкой? Дохлым или больным можно запросто отравиться, сколько его ни вари. Поэтому, чем рак активней и веселей, тем меньше шансов им отравиться, что важно. Если дохлый рак все же случайно сварен, его хвост остается прямым, а не закругляется. Таких прямохвостых раков надо без сожаления выбросить!

После искусственного отбора мы аккуратно везли их домой, и надо было следить, чтобы никто при перемещении не пострадал и не потерялся, а что еще хуже, не заполз куда-нибудь в дебри нашего старенького «Москвича» и, не дай бог, не помер бы, а то потом век машину не проветрить. Я наловчилась на такие поездки брать с собой таз и класть в него пакеты с раками, чтобы всех их держать в поле зрения, рукой придерживая пакеты и чувствуя шевелящуюся массу. Как и все дети, я не понимала, почему такие густо-зеленые звери ложатся на блюдо уже ярко-красными. Мама призналась, что это тоже в свое время было для нее важным вопросом. Мы же их покупали зелеными, так почему же мы их едим красными? Что с ними в кастрюле происходит? Отчего они краснеют? Им жарко? Стыдно за нас? Ведь говорят же, что ты красный, как рак? Короче, как мне ни объясняли, что с ними происходит, понять я не могла. Да и сейчас не могу. Ну и ладно. И еще не понимала, что такое раковая шейка и где она у него. А когда мне дали конфету «Раковая шейка», я запуталась окончательно.

Хотя раки сами по себе существа очень придирчивые к чистоте воды, в которой живут, и грязи не терпят, их всё же необходимо вымыть. Их надо щеткой в нескольких водах очень тщательно отскоблить от тины и песка, промыть и прополоскать под душем. Минут на 30 оставить в холодной воде. Потом воду слить и снова полчаса в свежей воде. Так раза три. Разве что без шампуня и увлажнителя! Я всегда следила за раками и слушала, как они шелестят – шрррр, шррррр. Чистенькие, глубоко зелененькие, они сидели единым шевелящимся целым в углу ванны и ждали, когда закипит вода… Ох… Однажды я рака спасла от неминуемой смерти в виде закуски к пиву. Взяла самого огромного, вожака, как мне казалось, правда, без одного уса, но все остальные члены были при нем. Поселила его в пятилитровую банку и назвала Семеном. Положила на дно корягу, разбитый горшок из-под цветов и ракушки для красоты. Воду меняла каждый день. Одна банка была для Семена, в другой отстаивалась вода. Запустила ему неончиков для компании, он их ночью сожрал. В общем, старалась как могла украсить его жизнь. Кормила мороженым мясом и крапивой. Семен грустнел. Только шевелил глазами и пристально следил за мной. Я поняла, что такая пятилитровая жизнь ему не нравится, а хочется семьи с молодой рачихой, течение небыстрой речки, зеленой травки – не газона, а травки у реки, чтобы рачата росли счастливые и папа бы ими гордился. Как-то так думала. Когда в очередной раз я поехала к бабушке в Переделкино, я взяла Семена с собой. Там пруд большой, просторный, проточный, с омутами даже. Посмотрела в его печальные глазки и отправила в воду. Семен нагло булькнул и пошел ко дну. Больше о нем ни слуха ни духа.

А еще мне мама рассказывала, что ее папа, мой дедушка Борис, покупая раков, отпускал их попастись на травку во двор, делая им небольшой загончик, и все дворовые дети могли часами за ними наблюдать, придумывая им разные имена: Боец, Одноглазый Джо, Тетка, Проныра… Потом наступал час прощания, загончик пустел, а на следующий день в мусорном ведре лежали красные останки Теток и Проныр. Следующих раков дети всегда называли по-другому.

Рецепт варки раков

Иногда для большей мягкости и прочищения кишок раки перед варкой могут полчасика-часик пожить в молоке.

В самую большую кастрюлю наливаем 5 литров воды, соли 3–3,5 ст.л., перец горошком – штук 15, пучок петрушки, пучок укропа, 2 лавровых листа, морковку, лук и полторы головки чеснока. В этот бурляще-кипящий бульон опускаем раков по одному. Положено головой вниз. В середине варки надо бросить кусок сырокопченой колбасы. Варить 20 минут и оставить ненадолго, минут на 10, в бульоне. Это, так сказать, классика. Были у папы и другие варианты.

Иногда, когда было много пива, папа варил раков в пиве. С водой пополам. Но пива много не бывает, его предпочитали все-таки пить. Бывало, в качестве эксперимента раки варились в молоке. Они вроде становились нежнее. Приехав из Швеции и узнав, как варят раков там, папа сварил раков по-шведски: с сахаром. А по французскому рецепту в бульон после варки надо было добавить стакан сухого французского вина, за неимением которого было налито грузинское «Мукузани». Рецептов было много: раки варились и в огуречном рассоле, и с добавлением сметаны с аджикой, и с салом и горчицей.

Друзья

Папа со Стасисом Красаускасом

Еще на раков ходили в ресторан ЦДЛ – Центрального Дома литераторов. Директор ресторана звонил и звал – привезли, приезжайте, мол. Начинала собираться компания ракоедов, кому ни позвони, все «за»! В такие «рачьи» весенне-осенние периоды в ресторане ЦДЛ собирался весь цвет советской прозы-поэзии-драматургии и детской литературы! Устоявшаяся отцовская компания – Вася Аксенов, замечательный литовский график Стасис Красаускас, Евгений Урбанский, красавец актер, помните фильм «Коммунист»? Позже, в начале 70-х, присоединились Иосиф Кобзон и Муслим Магомаев.

У отца было много друзей. Отовсюду. Для него не существовало понятия национальности, главное, что это друг.

Для человека национальность

и не заслуга,

и не вина.

Если в стране

утверждают иначе,

значит,

несчастна эта страна![8]

И каждый раз, когда кто-то из них приезжал в Москву – Чингиз Айтматов из Киргизии, Мумин Каноат из Таджикистана, Виталий Коротич из Киева, Альгимантас Балтакис из Латвии, Олжас Сулейменов из Казахстана, – мы звали их в гости, домой или на дачу, и всегда готовили что-то привычное для них помимо наших семейных блюд, в знак уважения, что ли. Для Стасиса – цеппелины, их нас научила делать его жена с новогодним именем Ёлка. Мы всё, правда, делали с русским акцентом.

Шаржи на отца. С. Красаускас

Цеппелины для Стасиса с русским акцентом

Цеппелины – это что-то вроде наших зраз, то есть котлеты из чего угодно с начинкой. Литовские настоящие цеппелины – это сложное картофельное тесто со свиным фаршем. Обязательно вареные и сверху жареный лук со шкварками. Наш вариант немного другой, но основа та же.

Для мясного фарша:

300 г говядины,

300 г свинины,

2 луковицы,

соль и перец по вкусу,

любимые специи.

Для теста:

10 крупных картофелин (4 из них отварить в мундире),

1 луковица,

соль и перец по вкусу,

специи, 1 ст.л. картофельного крахмала.

Для соуса:

сметана,

жареные шкварки,

жареный лук.

Штуки четыре картошки варим в мундире и охлаждаем. Остальную картошку натираем на самой мелкой терке и бережем пальцы. Туда же трем луковицу. Можно, конечно, все измельчить в блендере. Посолить, поперчить. Потом всю эту массу хорошенько отжать через марлю. Лук не даст картошке почернеть. Пока сок не сливать. Отварной картофель очистить и натереть на мелкой терке и соединить с сырой натертой картошкой. Теперь об оставшемся соке. Он уже отстоялся, и весь крахмал осел внизу. Постарайтесь аккуратно слить верхний слой, чтобы нижний, крахмальный, достался тесту. Но этого крахмала может не хватить, поэтому в тесто добавляем одну столовую ложку обычного картофельного крахмала. Месим тесто руками.

Делаем фарш. Пропускаем мясо через мясорубку или комбайн, добавляем лук, соль, перец и специи. Кто любит пожирнее – можно размолоть немного сала. Хорошенько вымесить.

Теперь лепим цеппелины. Тесто не должно быть тонким, иначе не удержит фарш и развалится. Берем небольшой кусок картофельного теста, разминаем его на ладони и кладем сверху фарш. Хорошенько защипываем и формируем красивую вытянутую цеппелину. Каждый раз желательно смачивать руки водой, чтобы тесто не приставало. Выкладываем на припудренную мукой доску.

Теперь начинается русская часть литовского рецепта. Цеппелины мы не варим, а жарим! Пожарили со всех сторон, сложили в сотейник, залили сметаной, посыпали шкварками, обжаренным луком и укропчиком и тушим. Это очень вкусно! Литовцы, во всяком случае, оценили!

С Аркадием Райкиным

Записка Райкина в нашей семейной «Книге отзывов»

Чингиз Айтматов

Мама со Стасисом Красаускасом

Папа с Окуджавой и Красаускасом

Стасис, пожалуй, был самым близким Робиным другом. Когда он прилетал из Вильнюса, моментально создавалось как-то само собой ощущение праздника. Все время куда-то ехали, спешили, обзванивали друзей, собирались, пели, снова ехали, спорили. А приезжал Стасис часто – оформлял тогда, в 60-х, отцовский «Реквием».

Иногда передо мной, как вспышки, возникают воспоминания из детства.

Помню, как Стасис учил меня рисовать и я была поражена, насколько это просто! Он брал мокрую губку, смачивал ею лист бумаги и просил меня нарисовать любую линию. Я рисовала, не отрывая руки, ррраз и готово. Не прямую, конечно, а с холмиками. Он дорисовал – получилась лежащая на боку женщина. Нарисовала другую линию – получилась неведомая птица. Я начинала – он заканчивал. Научил меня писать акварелью, губкой и пальцами, без кисточки. Такая вот игра. И одно из самых сильных впечатлений – Стасис Красаускас, рисующий мне лошадь. Какая-то она была гениальная, эта лошадь. Акварелью, синей, кажется, не стояла, нет, она летела куда-то галопом, смешно раскинув ноги по всему альбомному листку. Эту синюю лошадь я очень долго потом берегла, но сгорела она, не дожила до моих детей и внуков.

Приезжал отдохнуть к нам в Юрмалу. Однажды они с папой и мамой загорали на пляже, я бежала мимо, и он схватил меня за ногу. Я упала в песок и, поднявшись, гневно сказала ему: «Если ты красавец, это не значит, что тебе все можно!» – и пошла прочь! И он потом весь день всем рассказывал, как я его отчитала!

«Я даже покраснел!» – сказал он.

Помню, как 4 апреля 1970 года меня вызвали с урока. Внизу у входа ждал Стасис. «Катька, у тебя родилась сестра!» – Сообщить о таком событии послали самого близкого! И мы все поехали в роддом, а потом пошли домой отмечать!

Помню, как чудесно пел, смешно вытягивая губы дудочкой. Брал самые низкие ноты, и казалось, что они идут из какого-то музыкального инструмента, а не создаются человеком. В молодости выступал в Вильнюсской опере, пел партию Поллиона в «Норме» Беллини. Когда бывал у нас, часто пел романсы, а папа подыгрывал ему на пианино. Был всесторонне образован, умел и любил наблюдать, во всем искал гармонию. Он не мог сидеть без дела – рисовал постоянно, на всем, что было под рукой: квитанции, салфетки, ресторанные счета, аптечные рецепты.

Помню, как сидел у нас дома с перебинтованным горлом. Его облучали, и на горле была нарисована мишень. Мне казалось это диким и невозможным. Чтобы такой огромный, красивый, здоровый и почти родной человек вдруг превратился в сухого, похожего на больную птицу незнакомца, говорившего хриплым шепотом. Мы все время ездили к нему в больницу и почему-то возили икру и грецкие орехи. Наверное, чтобы повысить гемоглобин. Помню, как его лечил у нас дома какой-то китаец непонятными снадобьями. Помню жуткий запах этих лекарств, будто сделанный из чего-то стухшего.

У них с отцом была редкостная дружба, они оба начисто были лишены амбициозности, просто дружили и радовались друг другу. Пример настоящей мужской дружбы. Такого цельного и наполненного талантами человека я больше никогда не встречала.

Мы всегда продумывали меню, когда ждали кого-то из гостей. Пусть даже во времена, когда с продуктами было так себе. Ничего, несколько дней охоты по магазинам и знакомым директорам продмагов – глядишь, на столе уже что-то необычное, к случаю. Ведь так приятно, когда помнят, что ты ешь – пирожок с водорослями, например, а? Было у нас несколько друзей, которые однажды попробовали наши морские пирожки и подсели на них. Ведь Лидка очень любила водоросли, считала, что городским жителям, то есть нам, необходим йод, и пихала этот источник йода во все кушанья, особенно в пирожки, а пирожки для Лидки – это святое!

Пирожки с морской капустой

Сначала готовим дрожжевое тесто с опарой или без и делим на порционные куски. Готовим начинку: морскую капусту мелко режем, рубим сваренные вкрутую яйца, смешиваем, добавляем измельченный лук, солим и брызгаем майонезом. И делаем пирожки как обычно. Выкладываем пирожки на смазанный растительным маслом противень на расстоянии 3–4 см друг от друга и ставим в духовку, разогретую до 180 °C на 15–20 минут.

Для дрожжевого тесто понадобятся:

5 стаканов муки,

1 стакан молока,

40 г сливочного масла,

20 г дрожжей,

1 яйцо,

1 ст.л. сахара,

1 щепотка соли.

Для начинки:

250 г морской капусты,

3 сваренных вкрутую и измельченных яйца,

пучок нашинкованного зеленого лука,

3 ст.л. майонеза.

Для Мумина Каноата, замечательного таджикского поэта, очень тонкого, достойного и породистого, или когда приезжал из Казахстана вечно улыбающийся Олжас Сулейменов, мы готовили мясо с зеленой редькой. Этот рецепт мама с папой привезли из поездок по азиатским республикам и с тех пор он постоянно держит, выражаясь современным языком, высокий рейтинг. Обычно редьку мы не ели, разве что покупали ее, горькую и белую, зимой, когда кто-то простужался и начинал кашлять. Бабушка выдалбливала там углубление и клала в него ложку меда – получался вкусный сок, который пили от кашля. Помогало. Для этого блюда нужна была другая редька, зеленая, совсем не горькая. Ее почему-то называли восточной.

Мясо с редькой для друзей

Баранину нарезать соломкой и обжарить на растительном масле. Промыть и нарезать тончайшей соломкой редьку. Перемешать, пока мясо еще горячее, посыпать мелко нарезанной зеленью и зернами граната. Посолить и поперчить. Вот и весь салат.

Вам понадобятся:

500 г мякоти баранины без костей (промыть, нарезать соломкой),

2 зеленые редьки (очистить, нарезать соломкой), растительное масло для жарки, пучок нашинкованной зелени,

зерна 1 граната,

соль и молотый черный перец по вкусу.

С Борисом Бруновым

С Василием Шукшиным

Юлиан Панич

С композитором Оскаром Фельцманом

Записка Андрея Миронова

Ксеня с Леней Рошалем

Когда приходил Иосиф Кобзон – слава богу, он приходит и сейчас! – ничего сложного к его приходу готовить было не надо. Он ел всё, пищу простую и домашнюю, как и любой прошедший войну человек. Любимая еда его – жареная картошка, такая, как это делала его мама, Ида Исаевна. На сале, со вбитым туда яйцом. Очень любил плов, которым часто кормили в детстве, когда жил в эвакуации в Узбекистане. Или мясные котлеты. Когда я спросила у Нелли, его жены, как она их готовит, она ответила: так же, как и все. Ничего подобного, не совсем так. Во-первых, котлеты должны быть кошерными, то есть мясо не должно ни в каком виде соединяться с молоком, поэтому булка для фарша замачивается в воде и почти насухо отжимается. Фарш берется постный: половина говядины, половина курятины или индейки. Баранина в фарш совсем не идет. Потом добавляются яйца, причем желтки надо отделить от белков и добавить сразу, а белки хорошенько взбить и осторожно вмешать в фарш. Посолить и поперчить. Добавить немного оливкового масла и полстакана газированной воды для разрыхления, чего я, например, никогда не делала. Формировать средние котлетки и жарить их на масле виноградных косточек. Именно на нем! Потом прикрыть крышкой, чтоб пропарились. Вот так. А вы говорите, обычные котлетки!

А еще Иосиф Давыдович любит студень. Неля рассказывала, как однажды мама Иосифа, Ида Исаевна, принесла сыну большую тарелку студня, а Неля, молодая, неопытная и с хорошим чувством юмора, позволила себе что-то вольно прокомментировать. Тарелка с трясущимся от страха холодцом была запущена Иосифом прямо в ее направлении. Неля увернулась, тарелка вместе с холодцом разбилась о стену, а Ида Исаевна только и сказала:

– Йося, ну я ж так старалась, такой хороший холодец получился! Ну жалко же, это ж труд!

Студень

4 ножки свиные (или 2 ножки и 1 большая рулька),

уши – 2 шт.,

говядины 1–1,5 кг на кости для студня,

1 морковь,

1 репчатый лук,

соль, перец, коренья сухие,

10 горошин черного перца,

5 лавровых листьев,

чеснок,

на 1 кг мяса 1 л воды.

Способ приготовления:

Уши промыть хорошенько под проточной водой. Смешно звучит, правда? Ножки опалить и также промыть под проточной водой.

Сложить все продукты в большую кастрюлю.

Залить холодной водой, поставить на плиту, довести до кипения.

Когда вода закипит, снять пену, уменьшить температуру до минимума – бульон должен слегка кипеть.

Выкладываем к мясу овощи, специи – все, кроме соли. Варим студень около 6–7 часов. За час до готовности хорошенько посолить студень, прям от души.

Вытащить все содержимое кастрюли в миску, слегка остудить.

Мясные продукты перебрать, нарезать, удалить все кости.

Заполнить формочки мясными продуктами. Посыпать мелко нарезанным чесноком. Залить процеженным бульоном, остудить при комнатной температуре и убрать в холодильник на ночь.

Студень подавать с хреном, горчицей, толченым чесноком со сметаной.

Леонид Рошаль был нашим с сестрой педиатром, а потом лечил и моих детей. Мы познакомились с ним не то в 1969 году, не то в 70-м, когда родилась Ксенька. Он приходил сначала во всякие бронхиты-скарлатины, лечил-слушал-осматривал, а потом оставлял рецепт со смешным нарисованным профилем и подписью «Доктор Неболит». А потом, став одним из самых близких друзей, превратился просто в родного человека. К его приходу мы всегда варим гречневую кашу с жареным луком – его любимое блюдо. Приятно ведь, приходишь в гости, а там помимо всяких изощренных деликатесов есть твоя любимая, такая замечательная каша. Если вдруг у нас каши не было, Леня привозил пакет крупы с собой. Его первая жена, Нелли Торотадзе, грузинка из Батуми, замечательно готовит по сей день. Правда, живет она теперь далековато, в Лос-Анджелесе, с сыном, невесткой и недавно вышедшей замуж внучкой. Нелли, уехав уже давно, осталась, несмотря на расстояние, частью нашей семьи. Как я теперь вижу, было и есть всего шесть человек вокруг нашей семьи и в нашей семье, которые оказались прирожденными высококлассными поварами, несмотря на то, что выбрали абсолютно другие профессии: Нелли Торотадзе, врач-аллерголог; Майя Соболева, жена дипломата; Лариса Останкова, музыкальный редактор Гостелерадио; Елена Асылбекова, директор писательского детсада, моя умелая и доброжелательная свекровь Клара Бирюкова, моя сестра и Ксения Рождественская, родная сестра и журналист. Вот, повара от бога. Настоящие, разговаривающие с едой и любящие тех, кто ее ест.

Нелли собирала целые застолья на семейные праздники Рошалей. Готовила грузинско-еврейскую потрясающую еду: фаршированную рыбу, шейку, сациви, лобио, пхали, пекла разного вида и национальности хачапури – имеретинское, мегрельское, аджарское. Это была та домашняя настоящая кухня с любовью, которую не встретишь ни в одном ресторане. Она, как мне казалось, никогда не садилась за стол, все время летала из гостиной в кухню и обратно, носила все новые и новые блюда, убирала пустые тарелки. Готовила божественно – так могут готовить только очень хорошие люди. Именно от Нелли до сих пор на нашем столе есть лобио, хачапури, сациви и пхали. А любимое вино все равно «Киндзмараули»!

Та самая «Книга озывов»

Домашнее застолье. Нелли Рошаль на переднем плане

Рецепт Нелли Рошаль

Рулеты из баклажанов с орехами и зеленью

Баклажаны помыть, обсушить, нарезать вдоль на длинные полоски и пожарить с двух сторон на растительном масле, но заранее их не резать, так как будут горчить. Жареные пласты баклажанов выложить на бумажное полотенце, чтобы впиталось лишнее масло. Делаем пасту для смазывания: мелко режем кинзу и сладкий лук, проворачиваем через мясорубку орехи, добавляем сок граната, винный или бальзамический уксус, наршараб, специи и тщательно перемешиваем. Полученной массой смазываем баклажаны, сворачиваем рулетиками, выкладываем на блюдо и украшаем зернами граната.

Для рулетиков из баклажанов понадобятся:

2 баклажана,

растительное масло для жарки,

1 стакан молотых грецких орехов,

1 пучок кинзы,

1 красная сладкая луковица,

сок граната или соус наршараб – 1 ст.л.,

винный или бальзамический уксус – 1 ст.л.,

молотый кориандр,

хмели-сунели

и соль по вкусу,

зерна граната для украшения.

Майка Соболева, мамина близкая подруга, прожившая полжизни в заграницах, сосредоточила всю свою кипучую деятельность на воспитании детей и кухне, как, собственно, и положено женщине. Все время она выискивала интересные рецепты, прилежно записывала их в свой талмуд и каждый раз удивляла гостей. Надо сказать, ей это всегда удавалось. Во-первых, поражала она удивительной сервировкой стола, для чего привозила из заграницы особый столовый декор, свечи, расшитые салфетки. Обычную еду она подавала совершенно необычно. Однажды простой крабовый салат, а крабов было тогда много, запекла в специально припасенных больших ракушках под корочкой сыра. Божественно!

С крестными Сашей и Лешей Аграновскими на даче

С крестной Галей Коршуновой

Салат из крабов, как у Майи

Рис отварить, крабы разобрать на кусочки, добавить кукурузу без воды, рубленые яйца, немного тертого сыра, сбрызнуть лимоном, поперчить и немного посолить. Взбить майонез со сметаной и добавить в салат. Можно есть холодным, можно запечь и подавать, как горячую закуску.

Вам понадобятся:

0,5 стакана риса (отварить и охладить),

3 яйца (сварить вкрутую, очистить и порубить),

банка консервированной кукурузы,

50 г тертого сыра,

майонез и сметана для заправки,

1 ч.л. сока лимона,

соль и перец по вкусу.

Писательский продуктовый заказ

Официальное празднование 50-летия отца в Дубовом зале ЦДЛ. Выступает Аркадий Арканов

Дубовый зал в ЦДЛ

Тогда, именно в 70-х, был такой энергетический всплеск: все постоянно общались, куда-то все вместе ездили, встречались, сидели до утра, устраивали праздники на пустом месте. Рестораны в то время очень, конечно, пользовались спросом, но попасть туда было трудно, они были забиты и немногочисленны, просто по пальцам пересчитать. Мы любили, скажем, бывать в ресторанах при всяких «Домах» – при Доме журналистов, ВТО (Всероссийское театральное общество), при Доме архитекторов, ЦДРИ, Доме кино и, конечно же, в ресторане и кафе при ЦДЛ, нашем, так сказать, в буквальном смысле придворном.

Кухня во всех этих «домашних» ресторанах была более или менее одинаковая, советская: салаты оливье, «Мимоза», винегрет, селедка так и сяк, грибочки, соленья, нарезка, лангет, котлеты, судак-орли и по-польски, киевская. Гарниры в ассортименте – макароны, гречка, зеленый горошек, отварной картофель. На десерт сливочное мороженое с вареньем в высокой алюминиевой креманке на ножке. Чай, кофе. Ну и выпить. Водка, коньяк наш советский, пиво «Жигулевское», вино грузинское, советское шампанское, коктейль «Шампань-коблер» для девочек.

Празднование 50-летия отца в Дубовом зале

Рестораны были своего рода клубами, официантки – в ЦДЛ, во всяком случае, работали в основном женщины, – знали пристрастия своих клиентов, сплошь советских классиков литературы, и вопрос: «Вам как обычно?» – звучал чаще всего. Классики тоже знали их всех по именам и обычно садились за свой намоленный столик к своей любимой Людочке или Зиночке, которые были в курсе их кулинарных пристрастий. Довольно часто приходили шумными и уже нетрезвыми компаниями, поскольку модно было плавно перемещаться из клуба в клуб – начинать обед небольшой компанией в ЦДРИ, переходить во ВТО, набирая друзей уже там, усаживаться на ужин в торжественном дубовом зале ЦДЛ и заваливаться уже к ночи огромной толпой в Дом актера, где предупрежденная Валечка или Олечка уже накрыли на стол.

Когда папа стал секретарем Союза писателей, должность важная и почетная, ему начали выдавать писательский продуктовый заказ. Брала его обычно я, благо только что научилась водить машину и лишний раз выехать куда-то недалеко от дома доставляло мне большое удовольствие. За заказом спускалась в подвал под рестораном, под самый Дубовый зал. Особняк старинный, с привидениями, все как полагается. Я с детства ошивалась там – ходила на всякие кружки, утренники и концерты, пока папа занимался своими делами, знала, как мне казалось, про этот богатый особняк абсолютно всё, что было необходимо моей детской фантазии: что ночами по скрипучей лестнице Дубового зала ходит привидение самого Александра III, который сломал тут ногу, когда приходил к хозяйке, графине Олсуфьевой, и что раньше в большом Дубовом зале заседала масонская ложа. Само это словосочетание приводило меня в щенячий восторг! Какая разница, что это, главное, все масоны в ложе! Я прям представляла, как они там сидят: в золоченой, с бархатными шторками! Что тут жила после революции городская беднота и я мысленно расселяла их по комнатам, проходам и залам, как и где что могло стоять из мебели, где готовили, ели, спали. Я столько раз за все свое цэдээловское детство шастала по узеньким лесенкам для прислуги, оплетающим огромные парадные залы, но даже и не подозревала о существовании огромного подземного царства с узкими проходами, нависающими потолками, пыльными тупиками и влажными шершавыми стенками из старинного пронумерованного кирпича. Вход был со двора – жуткий скользкий сход вниз, под огромной кривой и побитой водосточной трубой, и даже когда не шел дождь, с нее капало все равно. Зимой сойти с этих нескольких ступенек было совершенно невозможно без риска поскользнуться или упасть. За обтянутой дерматином дверью с торчащей местами ватой начиналась еще одна лестница вниз, которая вела в настоящий подземный лабиринт. Низкие кирпичные своды с торчащими кое-где голыми, тускло горящими лампочками почти что скребли по голове. Направо и налево в глубь лабиринта уходили узкие темные коридоры. Иногда попадались двери с висячими массивными замками. Кое-где слышались приглушенные голоса и звуки. Я прошла мимо «каземата» за железной решеткой, открытого на всеобщее обозрение, где стояли огромные пни гигантских деревьев и раздетый до пояса атлетический мясник в переднике поигрывал топором, примериваясь к лежащей на срубе коровьей туше. Увидев меня, он что есть силы размахнулся и хрястнул коровий труп по ноге, которая шмякнулась об пол. Где-то в глубине темного коридора раздался звонкий женский смех. Сзади проехала тележка и скрылась в темноте. Я обернулась, но так и не увидела за стоящими на ней ящиками, кто ее провез. Здесь шла тайная подземная жизнь.

Кабинет директора ресторана ЦДЛ был без окон и совсем небольшим. Хотя сам директор – как тот Магомет, к которому на поклон идут все горы, – был самый, пожалуй, влиятельный человек во всей писательской организации, да и по связям высоко котировался в Москве. Люди, распределяющие еду и заведующие сервелатами и сардельками, балыком и икрой, вырезками и корейками, заграничными коньяками и американскими «Мальборо», имели удивительную власть и над людьми. Каждый раз, когда я входила в этот небольшой, слегка отдававший плесенью сводчатый кабинетик, где вместо окна был прилеплен календарь Совэкспортфильма с фотографиями актеров, обязательно звонил массивный черный телефон а-ля вертушка, и директор нехотя поднимал трубку, закатывая глаза и чуть отклячивая рот – мол, как же мне это все надоело:

«Да, добрый! Оооо, спасибо большое, на премьеру? А когда? Нет, не смогу, уезжаю в Сочи. Как приеду, тогда обязательно!»

«Да, возьму, оставьте 52-го размера, беж, если точно югославский!»

«Бесплатная подписка? А чем это я так выделяюсь среди других советских граждан?»

«Наконец-то! Уже октябрь, зима практически, а я еще на летней резине езжу! Куда ж это годится?!!»

Внешне он был абсолютно не запоминающимся человеком, дядя из толпы: среднего роста, с реденькими, переходящими в лысину пегими волосиками, голубыми маленькими глазками, чуть извиняющейся улыбкой на обычном лице. Одет был всегда скромненько и серенько: потертые, залоснившиеся на пятой точке штаники, рубашка в одну и ту же полосочку с вечно закатанными рукавами. Эдакий школьный завхоз. Но связями обладал неимоверными и мог сделать и достать все, что угодно, не имеющее отношение к продуктам. В общем, нрава был спокойного и мирного, хотя власть над людьми сделала свое дело – он всех немножко презирал. Слегка. Чуть давая это понять. Чтобы не оставаться с этим чувством один на один. Никаких резких выпадов – просто это чувствовалось в разговоре. Открыто завидовал лишь одному человеку – директору Елисеевского гастронома, но лично с ним знаком никогда не был.

«Встретил тут недавно на променаде в Колонном зале Флориду Елисеевскую – у нее в каждом ухе по «Волге», если не по «Чайке»! Зачем так супруга подставлять?» Что я, семнадцатилетняя, могла ответить?

Променад – длинный зал, по которому прогуливались зрители в антракте на концерте в Колонном зале. Так это место называл только он. Флорида – жена директора Соколова, которая обожала украшать себя музейными бриллиантами. Чтобы было понятно.

Я кивала, почти не отвечала, и, видимо, эта односторонне-молчаливая беседа со мной приходилась ему по душе. Он говорил, я кивала. Люди, о которых он рассказывал, меня не интересовали, я сразу о них забывала. Ждала, когда кто-то из подручных постучит в дверь, просунет счет, коряво написанный от руки, и ладно.

Он показывал мне пакеты с провизией, как улов, и шел провожать до машины.

– Через месяц приходи, поболтаем, – как обычно говорил он и, щурясь, как вурдалак, на дневном свету, быстро уходил в свое подземное царство.

Два великих композитора

Мама с композитором Богословским

Композитор Арно Бабаджанян у нас на даче в Переделкино

С ресторанами в то время в Москве было как-то неважно. Я, во всяком случае, не помню, чтобы мы часто туда ходили – только на чей-то юбилей, простой день рождения всегда справляли дома, или на фуршет после концерта, который все равно заканчивался у нас в квартире. Мы всегда старались как-то выкрутиться, если продуктов было недостаточно, а гостей много. В не самые сытые 80–90-е годы, когда готовила в основном я, приходилось придумывать рецепты из ничего. В то время многие гости что-то приносили с собой из еды, какую-нибудь консервину, бутылку или фрукты, а многие уносили с собой от нас «что-нибудь вкусненькое» на завтра. Приходилось готовить не по рецептам, а по ситуации.

Самым ходовым «товаром», который нравился всем и всегда, были сосиски в тесте. И часто кто-то из гостей притаскивал нам сосиски с намеком на «сделать тесто». Мы выпускали сосиски на свободу из прилипучего целлофана, резали их пополам, один конец сантиметра на два надрезали крестом, ненадрезанный конец закручивали тестом до половины сосисочного тела и жарили в масле. Свободный сосисочный конец раскрывался в масле цветком, тесто румянилось, и лучшего хот-дога не могло быть! Такие «пирожки» улетали прямо со сковородки, не дойдя до блюда и тем более до гостей! Однажды Лидка принялась их жарить, когда мы поздно вечером пришли с концерта Арно Бабаджаняна. Видимо, после фуршета. Папа с мамой как обычно позвали всех к нам, и надо было за полчаса накрыть стол. Человек 20–25. Все эти гости тихо, на цыпочках, пробрались на кухню, чтобы не разбудить домработницу. Спит же человек, тише! Бабушка стала делать тесто, я резала сосиски. На кухню вошел Арно Арутюнович и стал рассказывать нам анекдоты. Делал он это потрясающе! Рассказывает и ест готовые сосиски с пылу с жару. Рассказывает и ест. Рассказывает и ест. Мы готовим и ржем. Готовим и ржем.

Потом спохватились, а Арно почти все съел… Чем кормили гостей в тот раз, уже не помню.

Сосиски в тесте

Для теста понадобятся:

1 стакан муки,

1/3 стакана теплой воды,

1 ст. ложка растительного масла,

1 ч. ложка с горкой сухих быстродействующих дрожжей,

1/2 ст.л. меда,

щепотка соли.

В теплой воде растворяем мед и сухие дрожжи, оставляем на несколько минут, добавляем масло, соль. Постепенно подсыпаем муку и замешиваем тесто.

Хорошо вымешиваем и оставляем подойти минут на 20.

Как тесто подошло, немного подмешиваем его и раскатываем, режем на полоски. Полоски можно смазать взбитым яйцом, чтобы они не раскрылись. Режем сосиску пополам, если нужны мини-порции, или не режем, если кормим мужчин. Укутываем сосиску в тесто, оставляя свободными концы, надрезанные крестом. И жарим в разогретом масле. Чтобы сделать этот рецепт менее жирным и калорийным, можно сосиски запечь в духовке. Укладываем на смазанный маслом противень, мажем сверху взбитым яйцом и посыпаем кунжутом или маком.

Выпекаем в разогретой до 250 градусов духовке до готовности.

С Арно Бабаджаняном еще был один смешной случай. Он обожал шутить, но и его часто разыгрывали. Кто-то из композиторов, не помню кто, устроил в «Арагви» большой юбилейный банкет, куда пригласили всю Москву. Там был и композитор Никита Богословский, самый, пожалуй, известный в Москве мастер розыгрыша.

Он весь вечер вел с Арно беседу на вполне культурные темы – о Медном всаднике, Каменном госте, Галатее и всяких прочих оживших статуях.

– Очень интересный феномен, Арно, я давно его изучаю. Я знаю, что в каждом городе есть такая живая статуя, обязательно! Вот в Ереване какая самая известная скульптура? Вот, а в Москве Юрий Долгорукий.

Богословский, как обычно, розыгрыш хорошо подготовил заранее. Они вышли после банкета вдвоем на площадь перед Моссоветом, и Никита Владимирович продолжал рассказывать об оживающих городских статуях.

– Я сам один раз видел, как на постаменте ночью не было статуи, – показал он на памятник Юрию Долгорукому. – Ооо, посмотри, что это?

На асфальте, на аккуратненько разложенной салфеточке, под хвостом долгоруковского коня горкой лежала коричневая горка чего-то неясного, от которой шел пар – дело было зимой.

– Ну вот тебе и доказательство! – сказал Богословский и ринулся к кучке. Взяв одну продолговатую коричневую штуку, он жадно засунул ее в рот! Потом другую, третью! Ему явно было вкусно. Арно смотрел в недоумении и не знал, как ему реагировать. Присоединяться к Богословскому не хотелось. Он поискал глазами помощь, но два великих композитора под хвостом железного коня были совершенно одни, лишь вдали, через дорогу у Моссовета, маячил замерзший милиционер.

– Никита, пойдем! Что ты делаешь???? – позвал его Арно, пытаясь все-таки еще улыбаться.

– Понимаешь, старик, я не успел съесть горячее, – ответил Никита и протянул Арно одну из какашек. – На, попробуй!

Арно отвернулся, но знакомый запах люля-кебаба нельзя было не почувствовать.

– Ах ты сволочь! Ты сожрал три порции люля-кебаб, а меня уверил, что это говно? Ну-ка отдай!

Арно забрал у Богословского оставшееся люля и проглотил в мгновение ока.

Советские рестораны

Ресторан «Прага», где у нас в 1976 г. была свадьба

Любой поход в ресторан был праздником. Главное, туда надо было попасть! Лучшие рестораны находились, конечно же, в центре.

«Арагви» – самый что ни на есть популярный среди творческой пьющей молодежи, и непьющей тоже. «Яр» в гостинице «Советская» с цыганами, шумом, гамом и легендами про вырубленную в стенке дверь. Цыгане в «Советской» там навсегда и остались, основав в этом же здании свой театр. Была еще «Прага», с прекрасной кулинарией, где продавались торты с одноименным названием и рулетики в желе из ветчины и сыра. «Националь» и «Метрополь», оба шикарные, рассчитанные на богатую иностранную и номенклатурную советскую публику, но почти одинаковые по меню и амбьянсу. «Интурист», где впервые в России ввели шведский стол и строгий дядечка следил, чтобы слишком много еды не накладывали. Сама один раз попалась – взяла две тщедушные серые котлетки и была опозорена на весь ресторан: «Вы, девушка, вообще зачем сюда пришли? Вы ж не в гостях, чтоб столько себе накладывать! Или вы тут, в «Интуристе», с клиентами работаете?» – И он сально мне подмигнул.

Гостиница «Интурист» на улице Горького простояла по архитектурным меркам всего ничего, лет 35, но за это время успела стать главным вертепом советской Москвы. Эдакий инкубатор для проституток и фарцовщиков – одни оказывали услуги капиталистам, услуги типа, наверное, бытовых, а не сексуальных – секса-то в СССР не было, а фарцовщики, уверенно заняв свою нишу в этом микрогосударстве под названием «Интурист», скупали у тех же капиталистов шмотки, жвачку, блоки сигарет, «Плейбои» и «Пентхаузы» и всё, чем только можно было поживиться.

Там в просторном черном холле – почему архитекторы выбрали черный цвет, хотя народ во главе с партией и правительством мечтали о светлом будущем, – со светящимися витражами, символизирующими, вероятно, луч света и надежды всех интуристов на счастливое будущее и у них на загнивающем Западе, шла совершенно особенная внутренняя жизнь. Естественно, для тех, кто уже попал внутрь. Что было проблематично. Процесс пропуска в гостиницу занимал немало времени: нужно было, чтобы вас непременно ждали внизу и встречали с документами, подтверждающими регистрацию в гостинице, либо потратить энную сумму швейцару в качестве пропуска, обычно от трех до десяти рублей. Если кто из простых советских граждан хотел поесть в гостиничном ресторане, а было их там три – «Русская сказка», «Центральный зал» и «Звездное небо», – то такса за проход могла быть и того больше – 20–25 рублей, почти треть того, что можно было в этом ресторане потратить на ужин. Поэтому швейцар – работа очень хлебная, высокооплачиваемая и престижная. На нее с улицы не возьмут. Самим надо. В основном это были солидные седые дяди, бывшие кэгэбэшники или военные, с серьезным подозрительным взглядом, который в любом мужчине видел шпиона или фарцовщика, а в любой женщине от 15 до 70 – проститутку. При этом, несмотря на всю серьезность их намерений и огонь в глазах, их внешний вид – кокетливая фуражка и невероятное зеленое полупальто с золотыми галунами – делал их похожими на третьеразрядных опереточных лакеев. Швейцары стояли на страже во всех солидных ресторанах. Отдавали честь и брали чаевые. Работали продажными церберами.

Остальные рестораны были глубоко политизированы и носили названия союзных советских республик или их столиц: «Узбекистан», «Вильнюс», «Баку», «Минск», «Украина» или дружественных социалистических стран: «Берлин», «Пекин», «София», Прага».

Гостиница «Националь»

Зал ресторана «Метрополь»

Гостиница «Пекин» с одноименным рестораном

Гостиница «Украина»

Гостиница «Советская»

Свадьба

Свадьба. 5 ноября 1976 г.

Счастливые и довольные

Готовились к свадьбе тщательно и задолго. Во всяком случае, я. Знала, что платье у меня будет самое лучшее – наш друг из Франции, писатель Алик Москович спросил, что я хочу в подарок на свадьбу – а что я могла хотеть, кроме свадебного платья? И вот настал день, когда нам позвонили и заговорщицким голосом сказали, что нам приехала посылка из Парижа. Помню вечер, когда мы с папой вышли со двора и пошли к Моссовету, именно там была назначена встреча. Шел мелкий снежок, мы ежились от холода, но ждали недолго. Подошел мужчина, обвешанный красивыми коробками.

– Вот, это вам, вы Рождественский, я вас узнал.

Домой папа еле успевал за мной, я почти бежала. Прямо в прихожей бросилась открывать коробки. В одной – шикарное белое платье из набивного бархата в пол, длинное, с пышной юбкой и треугольным пончо с двумя бело-розовыми цветками где-то у плеч. В другой – длиннющая фата, как надо фата, без экономии, продуманная, вся такая французская, воздушная. В третьей – флер-д-оранж: нежный веночек из мелких, хорошо сделанных цветиков с ленточками, верх изящества. И в четвертой – легкие шелковые туфельки на каблуке. Как мы все квакали вокруг этого роскошества! Лидка сразу принесла булавки, чтобы платье «посадить». А я влезла на каблучищи и делала попытки отрепетировать легкую свадебную поступь. Ночью, конечно, не спала, воображала. Несмотря на все приметы, показала платье Димке, который сразу же на полном серьезе заявил своим родителям, что жениться отказывается – ему не в чем идти на свадьбу: «Катька такая красавица, и даже туфельки у нее с птичками, вот». В общем, Диминой маме Кларе пришлось бежать в валютный магазин «Березка», где после недолгого выбора был приобретен чешский костюм-тройка. Нет, сказал Димка, никогда и ни за что. И хоть деньги потрачены, он это позорище не наденет. Включил капризы. Зря я, конечно, платье показала… В общем, пришлось тому же Алексу Московичу из того же Парижа присылать еще один свадебный подарок – костюм. Все уже было впопыхах, время поджимало, а тут выяснилось, что не хватает одной детали для жениха – бабочки. Какой же жених без бабочки! Выручил шафер, Ося Давыдович. Подарил свою, бархатную, темно-синюю, со стразами на перешеечке. Стразы эти я бросилась сразу камуфлировать кусочком бархата – молод еще был жених для такого великолепия. В общем, к свадьбе все было готово, снята квартира в круглом доме на Мосфильмовской, продуман свадебный день, который приближался с жуткой быстротой. Димка, девятнадцатилетний, сам почти ребенок, решил попрощаться со своим детством: собрал свои самые любимые игрушки – конструктор лего и пистолетик – и отнес их к детям наших друзей Розенталей. Вроде вступать в супружескую жизнь с пистолетиком и лего было уже как-то неловко.

Мы торжественно расписались в ЗАГСе, причем абсолютно были не в курсе, что за этот «акт» надо платить три рубля. Все нарядились, с собой денег ни у кого не нашлось. Самым зажиточным оказался мой шафер – Иосиф Давыдович Кобзон. Если б не он, свадьба не состоялась бы по причине некредитоспособности. Потом нас свозили к церкви на Никитской, где венчался Пушкин с Натали, мы постояли там на ноябрьском ветру, ёжась от холода, пофотографировались, посмотрели на купола и решили заранее ехать в ресторан.

Место для свадьбы выбирали долго. Дома точно отпадало – такую тучу приглашенных ни одна квартира не выдержала бы, на даче никак нельзя, потому что ноябрь и непогода, а столько гостей можно только на лужайке принять, а в ресторане ЦДЛ куча лишних нетрезвых классиков набежит с мерзкими криками «Горько!». Ресторан Союза композиторов совсем мал. Выбирали, как водится, по блату – необходимо было договориться с директором, чтобы принести хоть часть своего алкоголя. Хотя при наличии такого замечательного шафера, как Иосиф Кобзон, блат везде был обеспечен. Иосифа Давыдовича знали и уважали все, поэтому в любой проблематичной ситуации, когда помощь действительно была необходима, обращались к нему. Он предложил ресторан «Прага». Мы выбрали самый большой и красивый зал со сценой и с фонтаном посередине – «Зимний сад».

– Удобно, солидно, в самом центре, вкусно. А с директором я договорюсь.

Так и решили. В «Праге». На свадьбу пригласили всех по тому же списку, что и на Робин день рождения. Еще столько же гостей со стороны жениха, всего 200 человек.

В «Праге», несмотря на такое чешское название, была хорошая старая русская кухня с небольшими чешскими вкраплениями. Наше свадебное меню было пафосным, праздничным, как в таких случаях и положено: на столе покоилось пять полутораметровых копченых или вареных осетров на длинных серебряных блюдах с засунутыми во все места маслинками, розочками из масла на хребте, как у дракона, приделанными к бокам прозрачными кусочками лимона с вкраплениями красного перчика – произведение искусства, достойное царского стола! Одно только «но» – рыбины нарезаны не были, а декоративно стояли цельной тушкой посередине стола, как реквизит в театре. Не все гости отваживались ковырять вилкой осетров – стеснялись вроде, а когда просили официантов нарезать, те вежливо соглашались и уходили якобы за ножом. Видимо, по сценарию свадьбы эти осетры должны были достаться официантам и поварам, что, собственно, и произошло. Почти вся еда осталась на столах во главе с осетрами, а маме дома потом пришлось жарить яичницы гостям, которые пришли к нам после «Праги» продолжать народные гуляния. Из закусок еще было три-четыре салата – оливье, сырный, из свежих овощей, что-то еще, много разной нарезки – буженина, сервелаты, ветчины, рыбные ассорти помимо осетров, – нарезано же, вот и ешьте! Много солений, икра такая и сякая, тарталетки с сыром и чесноком и знаменитые пражские завитки – рулетики из ветчины с сыром в желе, которые были только в «Праге». На горячую закуску подали жюльен из шампиньонов и основное блюдо на выбор – бифштекс, котлета по-киевски или судак орли. Вино пили грузинское. Водку «Столичную» и «Московскую» купили в магазине «Березка» – договорились, чтобы была своя, блат все-таки. И так свадьба нам обошлась в целых пять тысяч – огромные по тем временам деньги. Чтобы водку не воровали, нам порекомендовали свинтить все крышечки от бутылок.

Дима благодарит своих родителей за то, что они наконец-то разрешили ему на мне жениться

Шафер Иосиф Кобзон растроганно утирает слезу

В Грибоедовском ЗАГСе

Свадебная песня в исполнении И. Кобзона. У рояля А. Пахмутова

Поздравление Магомаева. Аккомпонирует А. Бабаджанян

Что же тогда папа мне говорил?

Шафер Иосиф Давыдович подписывает наше с Димой свидетельство о браке

Приехали за три часа и были усажены в кабинете директора. Аквариум с рыбками, бутерброды с осетриной и копченой колбасой, чай с лимоном – вот мои предсвадебные воспоминания. И мысли: поскорей бы все это закончилось. Нас выпустили из заточения, только когда пришли все гости и встали по бокам лестницы, и мы тогда прошли как сквозь строй. Я почти бежала, наступая на лепестки роз. Внизу лестницы разбили по бокалу – на счастье, – и потом весь вечер мы цокали из-за осколков, которые впились в подошвы. Пока торжественно шли к столу, к Димке, новоиспеченному мужу, подошел в стельку пьяный метрдотель и сказал, что если его не угостить бутылкой водки, то жизнь у молодых может не сложиться. Дима показал на стол, где стояли бутылки, тот взял одну и сунул ее в карман почему-то горлышком вниз. Поблагодарил, присев в смешном книксене и нетвердо пошел вон, оставляя за собой неровный след водки, которая сочилась из открытого горлышка через весь его организм.

Свадьба была по всем правилам – у нас среди приглашенных был один генерал и одна видимая беременная: Неля Кобзон тогда ждала Андрюшку, который должен был вот-вот родиться. Были танцы и шикарный концерт, который устроили сами гости – а как иначе, если шафер Иосиф Кобзон и все остальные рангом не ниже? Драки, правда, не было, как на свадьбе положено, но зато один из гостей со стороны жениха упал в фонтанчик и некоторое время молча и невозмутимо лежал там, глядя на всех своими голубыми глазками. Видно было, что ему там нравится. Когда вытаскивали, начал сопротивляться. Лучшим тостом на свадьбе был тост жениха: спасибо, сказал мальчик, маме и папе за то, что они наконец разрешили мне жениться на Кате. И всё. И навсегда!

Димка

Веселая семейка

Димка. Уже 7 лет законный муж

С Димкой мы познакомились на отдыхе в Юрмале, а где ж еще с Димками знакомиться? Мы стали приезжать в Дубулты со второй половины 60-х. В течение 13 лет подряд ездили сюда с родителями, Лидкой и сестрой отдыхать на полтора-два летних месяца и жили в коттеджиках у моря. Я с такой теплотой вспоминаю их названия: Директорский дом, старая развалюха в стороне от всех, где жил сам директор Михаил Бауман; Детский корпус для писательских детей с бабушками и одним туалетом на этаж; Белый дом, в котором жили обычно секретари СП; любимый корпус главреда «Литгазеты» Александра Чаковского, о нем сейчас мало кто уже помнит, а тогда говорили с придыханием; Дом у фонтана, деревянный, двухэтажный, с башенкой, и фонтан был большой, круглый, с золотыми рыбками и лягушками; мой любимый Шведский дом, в котором когда-то жил Паустовский, а перед входной дверью, на цементном полу, сохранился отпечаток ножки хозяйской дочки, кому этот коттедж и был в свое время подарен; Дом с привидениями и главный девятиэтажный, вполне современный корпус. В главном корпусе была своя иерархия – чем ниже живешь, тем меньше значишь! Самых важных персон селили на престижном девятом этаже. Отец, как секретарь СП, жил с мамой там, высоко. А мы с бабушкой прозябали ближе к земле, в коттеджах, пережили во всех! Приезжие делились на особенные литфондовские категории: мудопис, жопис, допис. Неужели не ясно? Муж дочери писателя, жена писателя и дочь писателя. Были, конечно, еще и сыписы и тёписы, редко когда маписы. А главным, без сомнения, был сам писатель, член Литфонда, надежда и опора семьи!

Очень часто семью в Литфонде разлучали, как в нашем варианте – селили писателя с женой отдельно, в Главном, самом-самом главном корпусе, а домочадцев в Детском, например, или, хуже того, в Доме с привидениями. Он стоял особняком от основной курортной жизни, в самом дальнем углу большого парка с гротами и лишайниками, в тени огромных сосен и объемных густых кустов жасмина, откуда вечером и ночью доносились таинственные женские вздохи и мужские бормотания – детям сразу становилось ясно, что этот дом, дом с привидениями, так назван не случайно!

Это социально-возрастное неравенство в одном отдельно взятом санатории-государстве никак не влияло на общение детей – они, собираясь в стайки, играли в пинг-понг, теннис и бильярд, если столы не были заняты классиками советской литературы, плавали, ходили смотреть взрослое польское кино, ели мороженое и пили молочные коктейли в баре, шлялись по улице Йомас, отрывались в Луна-парке и были просто по-детски счастливы, независимо от того, на каких этажах жили их отцы.

Жизнь в Дубултах кипела, бурлила и выплескивалась через край. Новые молодые жены писателей, если они посмели приехать с мужем на отдых, подвергались резкому и бескомпромиссному обсуждению общественности, в которое включались все – от самого молодожена до официанток в столовой. Любовницы писателей жили, как водится, на разных этажах со своими воздыхателями – уж не знаю, как они назывались в Литфонде – люпис? любопис? А может, племяпис? И взъерошенно-смешно выглядывали из дверей номера, чтобы посмотреть, не застукает ли их кто на чужом этаже, нет ли лишних глаз. Лишние глаза были всегда! У нас существовала своя детско-шпионская сеть на всех 9 этажах основного корпуса. Новостей ведь раньше совсем не было, сплошная посевная и перевыполнение планов пятилетки, а тут вся школа жизни перед глазами! И вечером в номере с мамой и бабушкой девчоночья беседа, обсуждения, дискуссии на тему адюльтера, супружеских ценностей и какемунестыднопослеэтогосмотретьвглаза! А ходоки были будь здоров! Имена! Лауреаты! Миллионные тиражи! Писатели, поэты, лирики, романтики! Надо же было практиковаться, понятное дело.

Все тусовались в огромном вестибюле главного корпуса, который вел в столовую и бар, где обожали сиживать писатели, пить и размышлять о судьбе классика советской литературы. Там же был кинозал, а перед вечерним фильмом около входа в зал стоял трогательный подносик с разлитым в стаканчики кефиром, чтобы облегчить писателям назавтра муки творчества…

Моё детство, уже вполне сознательное, пришлось на расцвет Вознесенского и Ахмадулиной, Аксенова и Искандера, Гамзатова и Риммы Казаковой. Любили в Юрмалу приезжать Галина Волчек, Михаил Козаков, Любимов с Целиковской, Коротич и Мариэтта Шагинян. Шагинян была почти совсем глухая и очень старенькая. И когда однажды она не вышла на завтрак, а потом и на обед, писатели заволновались. Они собрались делегацией, долго стучали в номер, но поэтесса не отзывалась. Приняли решение ломать дверь. Классики были в теле, хлипкую дверь выломали легко и увидели работающую за столом Шагинян. Рядом на столе лежал выключенный слуховой аппарат. Она подняла на раздухаренных мужиков глаза и сказала:

– Думали, я сдохла? Даже и не надейтесь! Мой номер никому не достанется! Вон отсюда! – Девушка была с характером!

А однажды я стала свидетельницей диалога двух поэтов – Ошанина и Шагинян. Я оказалась с ними в одном лифте, маленькая такая, невзрачная. Лифт тронулся. Мариэтта посмотрела в упор на Льва Ошанина и спросила:

– Это вы Ошанин, я не ошибаюсь?

– Да, – сказал тот, заулыбавшись в ожидании комплимента от самой Шагинян.

– Тогда должна вам сказать, что как поэт вы – говно! – неожиданно произнесла Шагинян и вынула из уха слуховой аппарат, явно давая понять, что дискуссия окончена и всё самое важное она уже сказала.

В летние месяцы классики в Дубултах просто гнездовались. Иногда – а это было целое событие – появлялись новые лица, не имеющие к писательству никакого отношения. Свежая кровь, иными словами!

Письмо Лидки Диме

Тот самый главный корпус в Доме Творчества писателей в Юрмале

Отец семейства

На отдыхе в Дубултах (Юрмала). 70-е

На дне рождения папы

За неделю до свадьбы. С будущей свекровью Кларой Дмитриевой

С Даней

Дима с сыновьями Лешей, Даней и Митей!

Музыкальная пауза со старшими сыновьями

Летом 1974 года сразу после выпускного я приехала с родителями на Рижское побережье. Нас с родителями и бабушкой раскидали по корпусам: бабушку поселили на втором этаже основного корпуса, папу с мамой на 9-м, самом верхнем, ближе к звездам, а меня вообще выселили в Шведский домик на первый этаж в каморку с маленьким окошечком. Но это был большой прогресс! Я стала якобы взрослой и могла жить самостоятельно, хотя бы в течение лета.

Вскоре в наш корпус на второй этаж приехали абсолютно незнакомые товарищи – отец с сыном лет шестнадцати-семнадцати. Сын был безумно хорош собой и совсем из другого мира, никак не похожий на моих друганов-ботаников-писательских детей. Он бегал с отцом по утрам трусцой на море в кислотно-оранжевых трениках с вытянутыми коленками, все время говорил слово «супер» и мягко произносил слово «социализьм». Мы сразу приняли его в свою компанию. Я потеряла голову. Особенно когда приехала его девушка Наташа. Ее срочным порядком вызвал его папа, который решил пуститься во все тяжкие, откупаясь от брошенного ребенка четвертным в день (перебор, конечно, но, наверное, чтобы не проболтался дома). Девушку Наташу я запомнила хорошо. У нее была одна, ранее невиданная мной отличительная черта, очень сильно повлиявшая на мои еще не окрепшие мозги. Она не мыла голову, а посыпала волосы мукой, чтобы грязь и сало впитались, а затем долго вычесывала частым гребешком впитанное. Про посыпание головы пеплом я что-то раньше слышала, но ситуация была более жизнеутверждающая, а тут мука… Сначала я думала, что у нее вши и так она с ними борется. Потом спросила, не удержалась. Ответила, что моет голову раз в 10 дней, а каждый день проделывает эту процедуру по «впитыванию». Очень полезно для волос, особенно длинных. Особенно черных, как у нее, где особенно видна свалявшаяся мука, а к десятому дню особенно приятный запах. Удержалась она в нашей компании не очень долго. Через пару дней Димка отправил ее в Москву. По-моему, насильно.

То было шикарное лето! Димка был интересным, широким, много знал, любил потрепаться, хорошо одевался. Мы всей командой ходили в новый бар в гостинице «Юрмала», куда швейцар пускал только за мзду из Димкиных суточных, и на пять рублей пили пять коктейлей: «Розовый слоненок», «Отвертка», «Золотая карета», «Русская красавица» с сахарным краем бокала и ненавистный, но выпитый мной на спор «Монах в пустыне»: в маленькой рюмке на дне был налит рижский бальзам, сверху тихонечко опускался сырой желток, по-видимому, монах, и по ложечке – аккуратненько водка. Гадость. Но, видимо, полезная. А на закуску там можно было заказать… не поверите… ПИЦЦУ! Просто это была первая пицца, которую я когда-либо ела в ресторане – домашние не считаются. Маленькая, величиной с блюдце, на толстом пышном слое теста с местным латвийским тминным сыром, кружочком помидора на томатной пасте и мааааленькой кругляшкой черной оливки. Всё неправильно, конечно, никакая это была не пицца, скорей, горячий бутер, но совершенно неповторимый вкус запомнился навсегда! Для нас, семнадцатилетних, почти детей, эти коктейли и пицца были эдаким вступлением во взрослую жизнь, полузаграничную, такую всю из себя таинственную, такую запредельную и почти запретную. И конечно, гастрономическим шоком!

Дома мы тоже делали замечательную пиццу, которая всегда была у нас на званых ужинах. Конечно же, это тоже была никакая и не пицца, а открытый пирог из всего, что есть в холодильнике. Но обязательными ингредиентами были помидоры и сыр. Мы раскатывали на большом противне слоеное тесто, смазывали кетчупом, сверху наслаивали нарезанные кружочками помидоры, тертый сыр, все возможности из холодильника: ветчину, грибы, колбасу, перчик, иногда консервный лосось, оливки, а сверху все это запорашивали сыром и ставили в духовку. Часто сами делали тесто, что было намного вкуснее – сливочное масло пополам со сметаной или майонезом и сколько возьмет муки, щепотку соли. А сверху как обычно.

Как меня спас Поженян

На пляже в Дубултах. 70-е гг. Папа, мама и Муслим Магомаев

В Юрмале было удобно то, что после любого застолья можно было дойти до дому по пляжу, протрястись, так сказать. И мы гуляли часами, доходили до каких-то ручьев и заброшенных необжитых уголков, шастали в «Яундубулы», самую известную на побережье шашлычную, или в самый модный в то время ресторан-кабаре, вылезающий полукругом прямо на пляж, – «Юрас перле» – морская жемчужина. На ночные шоу уже ходить было можно, по возрасту пропускали, и мы наблюдали смешную, молодую и тогда еще совсем незнаменитую Лайму Вайкуле в костюме мухоморчика, которая танцевала летку-енку с кучкой других мухоморчиков и пела какую-то грибную песню. А потом была премьера отцовской песни, и Лайма из ядовитого гриба превратилась в человека:

Убегу от зноя южного,

пыльного и злого дня.

Здравствуйте, товарищ Юрмала,

как вы жили без меня?

Нацепив из пены бантики,

на берег плеснет волна.

Пусть нахмурит брови Балтика,

Знаю, как добра она!

Я завидую художникам —

Встану рано поутру,

Нарисую тучу с дождичком,

А потом ее сотру.

Будет ветер плыть над дюнами,

Светом солнечным пронзён,

И пойду я к морю, думая,

Ни о чем и обо всём.

Станет жизнь моя высокою,

К теплым дюнам припаду,

С тихими крутыми соснами

Разговоры заведу.

Захмелев от ветра юного,

Смелая горит заря.

Подари на память, Юрмала,

Мне кусочек янтаря![9]

С таким милым мягким латышским акцентом, так было приятно, когда весь зал начал ей подпевать, а я вся из себя сидела гордая и чувствовала вроде как причастность! Хотелось встать и сказать: «Это ж мой папа написал!» Маленькая была. А за соседним столиком сидел Раймонд Паулс, с которым папа тогда работал.

Отец всегда много писал в Дубултах. Ехал не на отдых, а на работу. И распорядок дня был рабочий. В 9–10 начинался завтрак в большом, дальнем зале со стеклянными стенами: сидишь, словно в саду, а вокруг вкушают и чавкают столпы советской литературы. На завтрак обычно вкуснейший творог или сырники и снова кефир, местный сыр с тмином, нарезанный волнистыми треугольничками, крестьянский завтрак – тушенная с луком и шпиком картошка, залитая яйцом, нечто вроде омлета. Кофе с молоком, чай из титана. И меню, которое надо заполнить на следующий день.

До сих пор помню название супа, которое очень меня удивило – суп «Шелестень». В супе ничего особенно не шелестело, это были скорее щи из кислой капусты с какой-то крупой.

Мама привозила с собой в Дубулты любимый нами соевый соус, и я демонстрировала своим приятелям, как меняется вкус, скажем, бульона, если в него добавить сои. Я бегала от стола к столу и каждому предлагала соус – попробуйте, как вкусно! На второе обычно были лангет, зразы, бифштекс с яйцом, жаркое по-домашнему. Еще луковый клопс! Мы шутили, что это уважительное обращение к клопу – клопсссс! На самом деле очень вкусное блюдо.

Луковый клопс

Говядину моем, сушим, режем на небольшие кусочки, слегка отбиваем. Обжариваем на сливочном масле. Лучше небольшими порциями, чтобы мясо действительно жарилось, а не тушилось.

Лук режем тонкими кольцами и слегка обжариваем на другой сковородке со сливочным маслом.

Перекладываем мясо и лук в глубокую кастрюлю вместе с соусом из сковороды, в которой жарилось мясо, и чуть добавляем воды. Солим, перчим, закрываем крышкой и тушим час на медленном огне. Затем разводим муку сметаной, добавляем к мясу и тушим еще 8–10 минут на слабом огне.

Клопс благодаря обилию подливки очень хорош с картофельным пюре, да и рис с гречкой тоже вполне подойдут в качестве гарнира.

Для клопса понадобятся:

1 кг мякоти говядины,

5 ст.л. сливочного масла,

5 средних репчатых луковиц,

1/2 стакана воды,

соль и перец по вкусу,

2 ст.л. пшеничной муки,

1 стакан сметаны.

После обеда все обычно недолго сидели в зале перед столовой, читали газеты и обсуждали с друзьями новости и планы на вечер. Потом отец поднимался к себе в номер и садился писать. Работал почти до ужина. В номере всегда были чай, кипятильник и большая кружка. И какие-нибудь печенья. Без чая папа просто не мог. Пока он работал, мама с Ксенькой и Лидкой сидели в другом номере или были на пляже, а я бегала по окрестностям с писательскими детьми. Иногда ездили домтворческим автобусом в лес за грибами и черникой. И того, и другого было много. Грибы я обычно жарила на кухне в столовой и угощала потом тех, кого любила.

Ужинать ходили без мамы. Она держала диету, на ночь не ела. Иногда после работы перед ужином оставалось время полежать чуть-чуть на пляже и окунуться в холодную балтийскую воду. Однажды пошли все втроем – мама, папа и я, лет десяти, купаться. Вода холодная, обжигает, градусов 18, окунуться страшно, долго-долго шли, чтоб нырнуть. Вроде уже более-менее стало глубоко. Отец поплыл. Мы с мамой рядом идем, уже на цыпочках, прыгаем, веселимся, машем отцу, он в ответ. Вдруг я подпрыгнула и провалилась под воду уже с головой, глотнула воды, запаниковала и стала тонуть! По-настоящему. С животным ужасом, как котенок в ведре. Паника страшная штука, лишает рассудка. Я в одно мгновение забыла, что плаваю почти профессионально, хожу к тренеру с 6 лет – все это от страха мгновенно забылось! Я стала бить руками по поверхности воды, пытаясь нащупать ногами дно. Дна не было. Плыть я не могла, мне свело ноги. Мама сразу поняла, что я тону. По моим полным ужаса глазам. Она дала мне руку, но я, ухватившись что есть силы, бросилась к ней на плечи, и мы обе пошли ко дну. Кое-как оттолкнувшись от песка, мама вытолкнула меня на поверхность и стала кричать и махать отцу. Папа радостно махал в ответ. Он был от нас далеко и не понял, что с нами происходит. Я обхватила мамину шею, пытаясь спастись, мы дружно глотали воду и пытались кричать. Вдруг меня кто-то приподнял, отодрал от мамы и мощными гребками отбуксировал к берегу. Осталась картинка в памяти: дядя Гриша Поженян, красиво держа меня на руках, как в фильме, выносит на берег. Следом бежит мама. Он кладет меня на полотенце, я страшная, синяя и дрожу. К нам сбегаются все пляжные писатели. Гриша чувствует себя героем. И я немножко героиня, хоть и жертва. Он и вправду герой: ушел на фронт в первый день войны, раненый, контуженый, его посчитали погибшим, выжил, победил, поступил в Литинститут, откуда его два раза исключали за поддержку опальных друзей и учителя Павла Антокольского. И песни у него прекрасные: «Мы с тобой два берега у одной реки» – его. Вот такой настоящий герой меня спас! К моему одру сбежался весь пляж, все хотели внести свою собственную лепту в спасение: кто-то укрывал полотенцем, кто-то выбирал из волос пупыристые желтые водоросли, кто-то принес воды, от которой я категорически отказалась – наглоталась уже, спасибо! Рядом молча сидела мама, обессиленная и опустошенная.

К нашей толпе подошел только что вышедший из воды отец. Он с удивлением посмотрел на народ вокруг нас и вопросительно-тревожно взглянул на маму.

– Робочка, мы чуть не утонули.

– Мы утонули, но нас спасли! – уточнила я.

Папа выслушал, что произошло, помрачнел и сильно-сильно обнял нас.

– Девоньки вы мои… А я-то, дурак, ничего не понял…

Потом посмотрел туда, где на шезлонге обычно лежал Гриша. Поженяна уже не было. Он пошел на ужин.

Пляж в Юрмале

Немного Галича и Магомаев

За роялем Муслим Магомаев и Арно Бабаджанян

В Дубултах всегда было очень интересно, обстановка необычная, творческая, удивительная. Часто приезжал Михаил Козаков и приглашал всех друзей на 9-й этаж в холл, где, закрыв шторы от белого балтийского солнца, полулежа на диване, читал стихи, глядя на остальных полуприкрытыми выпуклыми глазами. Ахматову, Цветаеву, Мандельштама, Корнилова, Сашу Черного – его натренированная память вмещала, наверное, всю антологию русской поэзии. Читал так, что захватывало дух и казалось, читает именно тебе, лично. На низком журнальном столике стояла водка, железные рюмки-матрешки – одна в одну и закуска, кто что принесет. Но пока он читал, никто и пошевелиться не мог, слушали. А он все читал и читал, а все вокруг боялись вздохнуть.

Пел Галич, приблизительно в такой же обстановке, с теми же неубиваемыми рюмками-матрешками. Пел, проверяя на нас свои новые песни, а как допевал последнюю, а потом на бис, и ещё, и ещё, начинался разговор и его обычное приглашение перед уходом: «Ну, приходите ко мне, сельдя заколем…» Именно сельдя и именно заколем. И много рассказывал. Вспоминал, как встретился с Александром Вертинским в ресторане «Славянский базар». Галич туда зашел отметить в одиночестве очередной гонорар, сел, назаказывал, устроился, стал ждать. Вдруг открылась дверь, и вошел Вертинский – в цилиндре, черном длинном пальто и белом кашне. Устало оглядел зал, кивнул Галичу и сел за соседний столик. Подошел официант, Вертинский попросил только стакан чая. Ему принесли. Некрепкий, сказал он, я люблю крепкий. Поменяли. Теперь уже не такой горячий, он любит, чтобы пар шел. Принесли другой, крепкий и горячий. Там чаинки, я так не люблю, сказал Вертинский. Процедили. Ну он же ведь совсем остыл теперь – закапризничал он. Пять раз гонял Вертинский пожилого официанта из-за стакана чая. Попросил счет, оплатил копейка в копейку, не оставив чаевых. Поднялся и вальяжно ушел. Галич жалостливо посмотрел на официанта, но тот слегка улыбнулся и мечтательно сказал: «Дааа, настоящий барин. Сейчас таких нет». И ушел, покачивая головой.

Ох, как много всего было в этом холле рассказано, и как жаль, что мало запомнилось.

Приезжал к нам часто и Муслим Магомаев. Ходили в его любимый ресторан «Под лодками». Ели жаренные в масле черные тминные сухарики с чесноком, салаку, как папа ее ласково называл, «копчушку», пирожки с беконом, рыбу в молоке и горох с луком. Рижский бальзам Муслим не любил, предпочитал водку. В юрмальские рестораны ходили очень часто: и в «Лидо», и в «Юрас», везде. Муслим, как и любой кавказский мужчина, не то что любил готовить – на это у него и времени-то никогда не было, – а имел какое-то особое чутье на готовку, чаще общался с мамой на кухне, чем сидел за столом, и советовал, что из трав куда добавить, что из блюд готовить под крышкой, что без, давал какие-то нужные и полезные кулинарные советы. От него мама узнала, что бывают котлеты не только из мясного фарша, но и с добавлением тертой картошки.

Котлеты по-магомаевски

Бралась говяжья вырезка, прокручивалась через мясорубку, на мелкой терке натиралась одна сырая картофелина, одна небольшая луковка, немного чеснока, соль, перец, мелко нарезанная зелень и специи. Формировались небольшие котлетки и жарились в масле, под конец жарки сковородка накрывалась крышкой, и огонь выключался.

Почему только вырезка? – спросила тогда. Сухо ведь. А кроме вырезки одно время ничего не было, говорит, а потом так к более постным и привык. Еще часто у Магомаева делали на десерт русский вариант тирамису. Его подругой тогда была Мила Фиготина, она нам этот рецепт и дала. Про итальянский тирамису тогда вообще мало кто знал, ведь за границу почти никто не ездил, а этот рецепт был очень хорош, хоть и безумно калориен. Магомаев всегда взбивал крем самостоятельно, никого к этому важному делу не подпускал, а потом долго и тщательно соскребал пальцем с плошки и слизывал остатки крема. Усовершенствовал этот рецепт, придумав добавлять туда коньяк или ликер, но обычно лил слишком много.

Русский тирамису по-магомаевски

2 стакана воды и 4 ч.л. молотого кофе вскипятить, процедить через марлю и остудить. Полстакана сваренного кофе вылить в кастрюлю, засыпать один стакан сахара и вбить яйцо, все тщательно размешать. В оставшийся кофе влить еще стакан воды, вскипятить в отдельной кастрюле, добавить немного коньяка или ликера и охладить. Размягченное сливочное масло взбивать, добавляя полученную сахарную массу с яйцом и порошок какао до получения крема. Овсяное печенье окунать в кофе с коньяком и выкладывать на тарелку слоями, смазывая каждый слой кремом. Украсить какао-порошком, посыпанным через сито.

Вам понадобятся:

900 г овсяного печенья,

300 г сливочного масла,

1 стакан сахара,

1 яйцо, молотый кофе,

какао-порошок,

2 стакана воды,

коньяк или ликер «Гран Марнье».

Однажды после сольного концерта Муслима в Колонном зале мы позвали всех друзей к нам в длинную и узкую, похожую на вагон квартиру на Калининском проспекте отмечать концерт. Назавтра был его день рождения, и всех пригласили в ресторан «Баку», где Муслим всегда накрывал роскошный стол, специально для этого случая вызывая проверенных, «своих» поваров из Баку: один отменно жарил шашлык, другой потрясающе варил плов, третий фантастически делал цыплят-табака. Но это должно было случиться только завтра, а сегодня, пригласив кучу друзей с концерта, мама решила сделать вырезку с грибами в сметанном соусе – просто, быстро и вкусно. Дело было вечернее, гостей много, голодных, послеконцертных, жаждущих выпить. Мама с Милой с порога бросились на кухню. Потихоньку подъезжал народ. Быстро нарезана сырокопченая колбаса, вынута на волю и ровно разложена селедка, залитая настояще-пахнущим подсолнечным маслом, вымыты зелень, овощи и много-много зеленого салата, который будет обязательно с кефирной заправкой – наш фирменный, поставлена вариться картошка в мундире – нет ведь времени очистить, быстрей-быстрей! Да, водка из морозильника, запотевшая, обжигающая, не дотронешься! Кромсаются грибы – и на сковородку. И отбиваются ломти вырезки – рраз, молотком, чтоб она распласталась, утоньшилась и размягчилась, а потом каждый кусок смазывается горчицей, перцем и на сухую раскаленную сковородку с диким шипением. Переворачиваются и еще пару минут на другой стороне, затем солятся, добавляются уже успевшие выпустить влагу и подрумяниться грибы, и заливается все это, наконец, банкой сметаны. И сразу снимается сковородка с огня и шкворчит по дороге на стол, и вдруг какое-то неловкое движение – и вырезка с грибами летит в сметанной волне прямо на гостей! Немая сцена. Больше всего вырезки и сметаны досталось тогда Оскару Фельцману, один кусок даже сняли с его ботинка. Но неужели вы думаете, что в то дефицитное время можно было вот так просто выкинуть улетевшую вырезку? Что вы! Гости во главе с Муслимом поползали по полу, заглянули под стол, аккуратно собрали все мясо и отдали хозяйкам, чтобы те его помыли и выдали снова: «Да ладно вам, не выбрасывать же, другого горячего ведь нет…» Быстро пожарили лук, соединили с картошкой и многострадальной вырезкой, снова залили сметаной, вскипятили и тихонечко, аккуратненько оттащили на стол – новый вариант горячего блюда, практически реинкарнация. Съели все за милую душу, ели и нахваливали! А наш зеленый салат особенно!

На рыбалку в Балтийское море. 1972 г.

Муслим учит Ксеню играть на пианино. Ксения, видимо , не хочет

На рыболовецком катере – Муслим Магомаев и Олег Руднев

Зеленый салат с заправкой из кефира

2–3 пучка зеленого листового салата промыть, обсушить, нарезать и выложить в большой салатник. Главное – приготовить вкусную заправку!

Измельчить грецкие орехи, чеснок, кинзу в кашицу. Добавить кефир, сметану, сок лимона, соль, сахар. Перемешать и залить листья салата.

Для заправки понадобятся:

по 1 стакану кефира и сметаны,

пучок нарезанной кинзы,

измельченный зубчик чеснока,

по щепотке соли и сахара,

стакан или чуть больше измельченных грецких орехов (чтобы заправка была достаточно густой),

сок половины лимона.

Как-то родители организовали специально для Муслима рыбалку, и не где-то у берега, а в открытом, самом что ни на есть, Балтийском море. Договаривались аж с горкомом партии Юрмалы. Нас повезли на черных горкомовских «Волгах» к какому-то причалу и погрузили на рыболовецкий катер. Был небольшой штормик, совсем небольшой. Нас качало, бросало, швыряло, мы прокляли все на свете, но Муслим в прорезиненном рыбацком плаще с капюшоном героически вытягивал вместе с рыбаками сеть и разбирал рыбу. Видимо, делал это впервые и радовался, как ребенок. Все время спрашивал у рыбаков названия рыб, рассматривал их и учился правильно держать, под жабры. Улов был так себе, килограммов на пятьдесят-шестьдесят, наверное. И почему-то помесь пресноводных рыб с морскими – как такое могло быть? Были там лещи, клубок угрей, скумбрии, несколько судаков, какая-то мелочь в виде салаки – балтийской селедки, штук пять коричневых и круглых, как поднос, больших односторонних камбал и один затюканный всей остальной компанией лосось. Муслим долго его рассматривал, держа за жабры, и что-то ему рассказывал.

Когда мы, умученные и укачанные, вышли на берег, нам торжественно вручили два пакета – в одном лежал уже выпотрошенный лосось, в другом, шевелящемся и почмокивающем, клубок угрей, которых так и не удалось распутать. Видимо, рыбаки отдали нам самую ценную рыбу.

Лосось и клубок угрей

Когда мы приехали в Дом Творчества, сразу со своими сумками пошли на кухню. Показали повару наш улов и стали решать, что делать. Можно было пустить лосось на стейки или потушить в сливках, но решили засолить его, свежего, по всем правилам – так всем больше достанется.

Лосось слабосоленый в травах

Лосось почистили, взяли филе вместе с кожей. Хорошенько промыли и высушили салфетками. Положили в фольгу. И обсыпали филе солью, сахаром, перцем, сушеным розмарином и укропом. Сбрызнули водкой. Завернули рыбу в фольгу и оставили на холоде на сутки. Кто любит посолонее – на двое суток. Как готова – промыть, высушить салфетками и смазать оливковым маслом. Резать и есть.

Лосось предполагался как чудесная закуска – мы на самом деле держали его под гнетом всего пару часов, чтобы просолить к ужину, но вот с угрями у нас все так просто не получилось. Их было много, они шуршали в своем пакете на полу, и общаться с ними совсем не хотелось. Но раз уж мы взялись повару помогать, то что теперь ныть. Мы остались впятером – папа, мама, я, Муслим и повар против шевелящегося клубка практически змей. Ни у кого из нас опыта общения с живыми крупными морскими угрями не было. Одна надежда была на повара. Мы стояли вокруг пакета и ждали, кто первый отважится к нему подойти. Никто не спешил. Тогда папа сказал: «Ну, давайте посмотрим!!» И стал развязывать пакет. Развязав, он медленно раскрыл его и отошел.

– А вдруг они электрические? – спросила я, в школе мы это проходили, только отличить электрического от обычного я не взялась бы. Тут в дело вступил Муслим. Он взял со стола полотенце, бросил в пакет и с его помощью вынул одного змея. Огромного, метра полтора в длину. Всего их было пять, приблизительно такого же размера. Повар немного пришел в себя, вспомнил о своей профессии и принялся за дело.

– Ну змеи и есть. Никогда не думал, что буду разделывать змей, – ворчал он.

Он положил их в раковину, но они, немного очнувшись в холодной воде, заактивничали и стали пытаться вылезти.

– Будем жарить в муке, – вынес приговор повар.

Он взял деревянную толкушку и с силой ударил бедного змея по голове.

– Елки! – сказал Муслим, – предупреждать надо!

– Так у меня работа такая! – ухмыльнулся повар.

Он сделал угрю надрез внизу головы, видимо, чтобы отсечь все нервы и прекратить его страдания. Потом каким-то макаром поддел кожу вокруг головы и снял ее, как чулок. И только потом отрезал голову и выпотрошил. Самое ужасное, что и без головы и внутренностей рыбина довольно сильно дергалась. А когда ее нарезали на куски и положили обваливаться в муке, то и эти несчастные обрубки продолжали слабо трепетать среди мучных сугробов, обваливаясь сами собой. Даже на раскаленной сковородке, практически, в аду, в кипящем масле, уже даже и не рыба, а почти готовое блюдо, продолжало жить и издавать какие-то звуки.

– Роба, я так не могу, это какое-то зверство! – сказала мама.

– Да, я такого не ожидал. Ты как, Катюха, ничего?

Я была, конечно, ничего, но прыгающие по раскаленной сковородке куски угря потрясли меня даже больше, чем увиденная в детстве бегающая по двору курица с отрубленной головой! Вот она, поговорка в действии – как жареный уж на сковородке!

В общем, никто из нас участвовать в дальнейшем приготовлении угря не захотел, вернее, не смог. Уж очень морально тяжелая эта процедура.

А на вкус да, очень даже.

Долго потом Муслим этого угря вспоминал: когда видел на банкетах тарелку с аккуратно нарезанными ломтиками угря копченого, спрашивал: «А помнишь?»

В общем, отдыхали активно и разнообразно. Я недавно даже нашла чудом уцелевшую фотографию, на которой Муслим пытается встать на водные лыжи на Лиелупе. Удалось, надо сказать.

Угрозы Минина и Пожарского

Однажды, приехав после двух месяцев отдыха на Рижском взморье, мы, открыв дверь нашей квартиры, получили сразу два сюрприза.

Во-первых, Лидка перед отъездом забыла положить в морозильник треску, которую купила прямо перед поездом – давали, надо брать. Треска, вернее, ее мумия, одиноко стояла в углу, как памятник, вклеившись в собственный сок двухмесячной давности. Она была завернута в газету «Известия», и пропитанный рыбьей влагой портрет дорогого Леонида Ильича смотрел на нас вопросительно и требовательно. Запах от мумии шел соответствующий. Им, казалось, пропитался уже весь дом, не только квартира, поскольку, как только была открыта входная дверь, он вырвался наружу и пошел со свистом гулять по всем этажам. Лидка бросилась на Ильича, отодрала его двумя руками от засохшей лужицы на паркете, завернула в целлофановый пакет и скинула вождя в мусоропровод. Окна были распахнуты настежь, все бегали по квартире и махали кто чем мог – вонь не хотела выветриваться, за два-то месяца она у нас, в хоромах, попривыкла!

Как только прошел шок от запаха, мы стали разбирать газеты и журналы, которые почтальон в течение двух месяцев ежедневно закидывал в узкую прорезь на нашей входной двери. Это было наше с папой любимое занятие – что-либо сортировать: книги ли выставлять в полках шкафа по какому-то несуществующему правилу или скорее наитию. Или вот, пресса – два журнала «Юность», «Знание – сила», «Техника молодежи», «Наука и жизнь», кучка «Крокодилов», «Огоньков», «Советских экранов» и «Работница». И ворох газет. Письма. Письма разбросаны среди газет, писем много, с марками и штемпелями. Одно отдельно, необычное, в маленьком коричневом конверте, без адреса. Просто запечатано, и всё. Вскрыли.

«Уважаемый Роберт Иванович!

Когда вы прочтете это письмо, знайте, что ваше здоровье и здоровье ваших близких уже под угрозой. Пока вы отсутствовали, я через щель распылял в вашей квартире радиоактивное вещество, которое уже создало определенный злокачественный фон. Я вам неоднократно присылал письма с просьбами не ставить вашу подпись под моими стихами. Предлагал вам публиковаться вдвоем под псевдонимом Минин и Пожарский, на выбор. Все было продумано, уже и памятник на Красной площади стоит. Ответа не получил. Пришлось действовать, не обессудьте. Противоядие есть только у меня. И если вы еще раз попробуете украсть ночью стихи из моей головы, знайте, я ни перед чем не остановлюсь!»

Вот такое письмо.

Мы заволновались – мало ли психов на свете? А если вдруг он еще и работает в каком-нибудь НИИ и имеет дело с радиоактивными веществами?

Позвонили Кобзону. Тот сразу же связал нас с какими-то чинами в МВД или еще где, и через час у нас в квартире ходили военные со счетчиками Гейгера. Ничего не пищало. К вечеру в наш двор приехали «Жигули» с двумя товарищами из наружки – органы, судя по всему, были обеспокоены всерьез.

Пропасли нас, наверное, неделю. Но псих, у которого папа ночами воровал стихи из головы, так и пропал. Видимо, кончилось осеннее обострение.

Высоцкий

Письмо от Марины Влади отцу по поводу издания первой книги стихов Высоцкого «Нерв» под редакцией отца

Высоцкий и Марина

Один год на Балтике мне запомнился встречей с Высоцким: он приезжал на все лето с Мариной Влади, когда Митта снимал фильм «Про то, как царь Петр арапа женил». Съемки проходили в Юрмале, и все актеры жили в гостинице «Юрмала».

Марину мы знали еще до Высоцкого. Самый близкий наш друг, архитектор Владимир Резвин, с которым родители познакомились еще в самой ранней молодости, приютил однажды папу с гостями на празднование его тридцатилетия, чтобы к нам домой, как обычно, не набежало много ненужного разношерстного богемного народа. Жил с женой Наташей в маленькой двухкомнатной квартирке на Патриках, на самом первом этаже с зарешеченными окнами почти вровень с землей. Время было тогда, в конце 60-х, хипповое, нравы свободные, а великим сегодня, а тогда совершенно простым труженикам пера и сцены было где-то чуть за тридцать. Вася Аксенов, известный в ту пору уже литератор и бывший врач, пришел на день рождения с красавицей француженкой. Вернее, русской француженкой, Мариной Влади.

Не думаю, что кто-то из будущих классиков мог видеть ее в фильме «Колдунья» и узнать в ней известную актрису. Аксенов просто привел красивую иностранку, тихо отвечавшую на вопросы по-русски, с мягким французским акцентом, очаровательно улыбавшуюся всем в новой компании. Было в ней что-то особенное, отличавшее ее от других присутствующих женщин: не только одежда, нет, а какая-то свобода, раскрепощенность, что-то необъяснимое, природное. Хотя мама запомнила, что на ней был сногсшибательный красный брючный костюм. Приехала она как раз на премьеру фильма «Колдунья» в Москве.

День рождения гудел, струны на нескольких гитарах были уже порваны, и много бутылок выпито. Помню, что тогда было основным блюдом – баранья нога! На самом деле их было несколько, народу ведь набежало много. Рецепт совсем простой и не требующий долгой подготовки.

Баранья нога с брынзой

Взять ногу молодого барашка и натереть розмарином, перцем, любимыми специями, растительным маслом и брынзой. Чтобы баран оказался под шубой из брынзы. Не солить. Заложить ногу в рукав для запекания и поставить в хорошо разогретую духовку (180 градусов) на час двадцать. Следите, чтоб рукав не лопнул! Вот и все.

Еды было предостаточно, но питье, в смысле алкоголь, никак невозможно было рассчитать из-за постоянно прибывающего народа. Приходилось снаряжать гонцов за алкоголем в магазин на углу.

Вася к концу дня рождения был уже совсем нетранспортабельный, и его пришлось оставить спать у Резвиных в дальней комнате. Утром, проснувшись, Аксенов очень перепугался: «Открываю глаза и не могу понять, где я. На окнах решетки, на подоконниках игрушки. Решил, что залез по пьяни в детский сад и заснул».

Папа с Высоцким в это лето много общались, хотя знакомы были еще с институтских времен: отец учился в Литинституте, а Высоцкий в Школе-студии МХАТ, и на совместных вечерах они часто общались. Вечером, после съемочного дня, когда с Высоцкого смывали негритянский грим, он часто приезжал в гости к нашему другу Олегу Рудневу, председателю местного горисполкома. Тот устраивал шикарные застолья, был добрым и компанейским человеком, большим другом родителей. Жил в маленьком коттеджике на одной из центральных юрмальских улиц.

Высоцкий те несколько раз, что я видела его в доме Рудневых, приходил с гитарой и Мариной Влади: обе ему были одинаково дороги. Он сначала устраивал за столом Марину, галантно отодвигая стул и усаживая ее около себя, а с другой стороны пристраивал гитару, бережно ища ей опору. Мы наблюдали за этой грациозной женщиной удивительной красоты, за их отношениями, как он смотрел на нее… А я с высоты своих 16 лет совершенно не понимала, что она в нем, таком некрасивом, нашла…

Ели юрмальские деликатесы, пили русскую водку. По-моему, Высоцкий тогда не пил. Хозяева, зная о его пристрастиях, приготовили простую русскую еду помимо всего прочего: на закуску была селедка с картошкой, икра, малосольные огурчики, а на горячее, точно помню, был именной бефстроганов с гречневой кашей – любимое блюдо Высоцкого.

Он был очень общительный и легко находил с людьми общий язык. Мог говорить обо всем, просто и ясно. Заговорил о Солженицыне, которого только что выгнали из Союза, не побоялся номенклатурного хозяина дома. Но все эти умные разговоры были так, прелюдией к самому важному – чувствовалось, что гости и хозяева ждут того момента, когда поглощение пищи будет, наконец, закончено и ВС возьмет в руки гитару. Было очевидно, что и сам Высоцкий хочет спеть, то есть пообщаться с людьми в другой манере, близкой и очень для него органичной. Он чуть подождал, пока все закончат жевать, хотя, видимо, его это совсем не раздражало, и начал свой мини-концерт, хитро поглядывая на Марину. Сначала классику: «Коней», «Влюбленных», «Переселение душ», «Альпинистку». Для него было главное, чтобы его слушали, вот так смотрели на его мелькающие руки, жилы на его шее, прищуренные глаза и слушали. Его, казалось, разрывало изнутри: песни были такими яркими, а исполнение таким мощным, что было странно на первый взгляд, как такой вроде внешне неказистый, хладнокровный и скромный человек может извлекать из себя такую сокрушительную энергию. Его штормило. Казалось просто, что сейчас дом взорвется от его напора, что этот внутренний полтергейст его вырвется наружу и примется крушить все на своем пути, засасывая человеческие эмоции в свою воронку. Он брызгал слюной, рвал струны и хрипел, хрипел, хрипел. Сначала все сидели, как в филармонии, чинно, а потом, видимо, перестали сдерживаться и стали нагло подпевать и топать в такт. И вот Марина тронула его за плечо и, улыбнувшись, мягко сказала: «Володья, покажи новую, разбойничью». Володья очнулся, перешел из параллельного мира в наш и произнес:

– Да, специально для «Арапа» написал, – сказал он.

И затянул:

Ах, лихая сторона,

Сколь в тебе ни рыскаю,

Лобным местом ты красна

Да веревкой склизкою…

А повешенным сам дьявол-сатана

Голы пятки лижет.

Смех, досада, мать честна!

Ни пожить, ни выжить!

Ты не вой, не плачь, а смейся —

Слез-то нынче не простят.

Сколь веревочка ни вейся,

Все равно укоротят![10]

Потом, конечно, песня эта, как и другая, специально написанная для фильма, не войдет в него – ни пожить, ни выжить, цензура…

А когда перед чаем отец с Олегом и Высоцким вышли на неосвещенное крыльцо покурить, какой-то мужик с бутылкой пива, примостившийся на ступеньках крыльца, спросил: «Кто ж у вас так под Высоцкого поет? Не отличишь прям, один в один! Спасибо!»

«Пожалуйста!» – ответил Высоцкий.

Мужик даже не понял, в чем дело.

А когда вернулись к столу, с куражом, в настроении, стали все вместе голосить песни, причем не только Высоцкого! Тогда я впервые услышала, как Высоцкий поет не своё:

Как на Дерибасовской, угол Ришельевской,

В восемь часов вечера разнеслася весть:

Как у нашей бабушки, у бабушки-старушки,

Шестеро налётчиков отобрали честь.

Оц-тоц первертоц, бабушка здорова,

Оц-тоц первертоц, кушает компот,

Оц-тоц первертоц, и мечтает снова

Оц-тоц первертоц, пережить налёт.

Бабушка вздыхает, бабушка страдает,

Потеряла бабушка и покой, и сон.

Двери все открыты – но не идут бандиты,

Пусть придут не шестеро, хотя бы вчетвером.

Не выходит бабушка из дому на улицу,

Принимает бабушка на ночь порошок.

Вынимает к вечеру жареную курицу,

Пусть придут не четверо – хотя б один пришёл!

Не гуляют бедные, и не пьют налётчики,

Не пугают бабушек, к ним врываясь в дом,

Не гуляют с бабами, лечатся налётчики,

Вызывают доктора сразу вшестером.

Как же все тогда орали «Оц-тоц-первертоц, бабушка здорова!» И уже никто не мог усидеть за столом и пустились в какие-то глупые танцы с топаньем, свистом и криками. Марина прошлась павой, эдакой лебедушкой, наступая на Высоцкого и его гитару. Он, топая, пятился, улыбался во весь рот и орал припев еще и еще. От них шел какой-то свет, когда они смотрели друг на друга, свет, который ощущался совершенно явно, это было взаимное восхищение, что ли, безраздельная нежность.

Потом, уже после Юрмалы, общались и в Москве, ходили на «Гамлета», где он рвал горло монологом, и, по-моему, на «Вишневый сад».

В июле 80-го его не стало.

Отец стал составителем первого сборника стихов Владимира Высоцкого. Ходил, пробивал, писал просьбы, наверное, помогла ему статусность все-таки, секретарь Союза писателей СССР. Просил довольно долго, доказывая необходимость такой книги. Разрешили при условии, что он станет председателем комиссии по литературному наследию Высоцкого. Началась активная переписка с Мариной Влади, все время приходили какие-то письма, документы, папки. В кабинете на полу и на кровати лежали стопочками стихи Высоцкого – в такой последовательности они должны будут идти в сборнике, и папа тасовал их, как карты, читая стихи и прислушиваясь, как все-таки лучше их расположить. Иногда застопоривался, не шло.

«Вот поются они, да, а не читаются, под музыку да, гениально, без мелодии – не читаются у меня!» Долго не мог придумать название. «Нерв», – сказала мама.

Переживал, волновался, чувствовал, что в ответе.

Тем не менее «Нерв» вышел, и Высоцкий там впервые поэт, а не бард.

Мама

Мама на даче в Переделкино. Начало 21 века

Правда, красавица? Конец 60-х

Основным специалистом по супам была и остается моя мама. Сейчас она готовит все реже, поскольку пользуется плодами воспитания – ей готовит Ксения, а так хорошо никто на свете больше не готовит. Мамины же коронные блюда – супы, картошка и форшмак. И всякого вида паштеты. Научила ее готовить баба Поля – Лидка тогда танцевала. И вообще, у бабушек всегда больше времени! Баба Поля чистила для супов овощи, она сама просила все время какой-то работы и оставляла маме разноцветные горки нарезанной моркови, картошки, свеклы, сельдерея, лука и зелени в отдельных пиалах, и мама, как великий художник, соединяла эти цвета в шикарный авторский суп! К слову сказать, когда не стало отца и мама безумно горевала, Ксеня купила ей специальную приставку к компьютеру для художников – мама называет ее «рисовалка». В 70 лет освоила компьютерную графику и стала молодым художником, хотя никогда раньше не рисовала. А сейчас позади уже пять персональных выставок. Замечательно оформила несколько отцовских сборников. Раньше критиковала его стихи – была ведь профессиональным литературным критиком, сейчас, когда его самого уже нет, а остались только его стихи, дополняет их своими чудесными картинами. «Никому это, конечно, не надо», – ворчит. Надо, мам, обязательно надо. Это сделано с такой душой и таким чувством цвета, с таким настроением и иногда юмором, с такой светлой грустью, что надо делиться этим восприятием жизни, выплескивать его пошире, чтобы красок досталось всем. Теперь она соединяет краски не только для супа, но и для холста.

Почему именно супы – непонятно, времени на хозяйство у нее совсем не хватало, она была всю жизнь рядом с отцом. В прямом и переносном смысле. С Литинститута, где они познакомились. И на все последующие сорок лет. На всех выступлениях, концертах, в поездках, на отдыхе, в больницах, везде и всегда. И даже я, совсем маленькая, это понимала. Спокойно с бабушкой ехала провожать их в Шереметьево, махала тщедушной ручкой, ехала домой, хорошо себя вела, ждала их. Вызванивала в справочную Аэрофлота, до сих пор помню номер: 155–50–05. Узнавала, приземлился ли самолет в Гаване, Куала-Лумпуре, Найроби, Сиднее. Из школы сразу домой. Вдруг позвонят? Надо быть у телефона. Мобильных же тогда не было. Потом наступал, наконец, день, когда надо было ехать встречать родителей в любимое Шереметьево. Мы с бабушкой приезжали заранее, я любила посидеть в тамошнем кафе. Мы набирали тарелку бутербродов с немного подсохшим сыром, с красной икрой, вернее, красными икринками, и веселой розочкой из сливочного масла, с бужениной и запивали весь этот банкет лимонадом или чаем. Внимательно слушали объявления, пока не дожидались того самого, родного, из какого-то очередного далекого города.

На персональной выставке среди картин

С Ксенией

Приглашение от мамы на семейный обед

С Галиной Волчек

Папу я высматривала издалека – он благодаря своему росту всегда возвышался над толпой, а мама точно была где-то рядом. Однажды только это правило не сработало: одно время папа возглавлял Союз баскетболистов и возвращался со своими подопечными из какой-то поездки, так вот, папа оказался тогда ниже всех – он ведь приехал с гигантами! Родители тоже обычно выискивали меня среди встречающих, я это знала и пыталась подпрыгнуть как можно выше. Потом дома начиналась разборка вещей, подарков и гостинцев, я очень ждала этого момента. Мама всегда припасала мне что-то интересное. Из Стокгольма привезла Барби, их местную, сильно рыжую с челкой, в замшевом пальто, берете, туфельках и перчатках. И еще целый гардероб, включая купальник! Ох, мне любви к этой кукле хватило на все детство! А мама ради этой куклы сэкономила на еде. Но это я узнала потом.

А еще большим успехом среди подарков пользовались одноразовые аэрофлотовские вилки-ложки, пакетики с сахаром, солью-перцем и горчицей. И салфеточки. Мы с бабушкой обе пытались завладеть этими трофеями! В общем, я садилась в чемодан, оттуда всегда пахло чем-то вкусным, волшебным и очень заграничным, а мама с папой начинали свой рассказ про поездку. Рассказывали все в подробностях – кто как встречал, когда куда ездили, что видели, где и что ели. А на следующий день мама вставала к плите и варила, например,

Рыбкин суп

…который я очень любила. В небольшую кастрюлю наливалась вода, кубиками резалась картошка, кружочками – морковка, соль-перец, корешки и травки, как водится. Вареный лук, в отличие от мамы, я не любила, и она нашла решение, чтобы и суп был вкусный, и я чтоб ела. Она резала луковицу прямо с шелухой пополам и поджаривала эти половинки на раскаленной сковородке без масла до коричневого цвета. Потом эти половинки варились в супе, давая вкус и цвет, а после безжалостно выкидывались. Хотя нет, вру, их безжалостно съедала мама. Кроме нее я не встречала ни одного человека, который любил бы вареный лук. Когда картошка с морковкой и кореньями были почти готовы, в суп выпускали лосось в собственном соку – одну баночку. Давали вскипеть – и все, готово! Подавала мама этот рыбкин суп со сметаной и зеленью.

Суп у нас на столе был всегда. Мама редко подавала его в кузнецовской огромной супнице: во-первых, считала, что он остынет, если его туда-сюда переливать, во-вторых, суп в промышленных количествах мы никогда не варили, а в-третьих, в супнице, которая стояла в шкафу среди сервиза, лежало множество разных мелких предметов, и вынимать их оттуда, чтобы торжественно подать пару тарелок супа, не имело смысла. Какого-то одного знаменитого маминого супа не было – они все были по-своему хороши и сезонны: зимний темный грибной из сушеных белых шляпок, с лесным запахом на весь подъезд, с овощами и перловкой и светлый летний и легкий из шампиньонов с вермишелью – грибная лапша; чечевичный со шкварками и гороховый с копченостями – оба зимних, сытных, ложка стоит; фирменный «суп-мечта» – так назвал его папа, когда впервые попробовал: суп-пюре из тех овощей, что были под рукой с добавлением плавленого сыра, детский; согревающие, лечебные и просто божественные бульоны с крутыми или взбитыми с кинзой перепелиными яйцами, клецками или вермишелью; щи и борщи, в основном постные, со свежей или квашеной капустой – еда зимне-весенняя, густая, с большим количеством сметаны и зелени; тяжелые, насыщенные, вмещающие в себя почти все запасы из холодильника рассольники и солянки, сделанные в основном по заказу к приходу гостей; весенний щавелевый с яйцом и майский крапивный витаминный и кисловатый; череда летних холодных супов, незаменимых и не сравнимых ни с чем, часто весь обед и состоял из одной окрошки или свекольника – настолько они утоляли голод и освежали в жару.

Мамина окрошка

Перетереть мелко нарезанный зеленый лук с зеленью и солью, чтобы пошел дух, добавить чайную ложку горчицы, растолочь отварную картошку и вареные яичные желтки, добавить все хрустящее и мясное – нарезанную редиску, свежие огурцы, оставшийся яичный белок, отварное мясо или докторскую колбасу, кто что любит. Разложить окрошку по тарелкам и залить квасом.

И мой любимый свекольник

Его надо, в отличие от окрошки, задумывать заранее. За сутки, скажем. Несколько сырых средних свекол натираем на крупной терке, выдавливаем сок от одного лимона, пару столовых ложек сахара, соль по вкусу и все это заливаем кипятком на сутки. Лимон заберет у свеклы цвет и получится насыщенный, красно-бордовый глубокий настой. Запекаем в духовке несколько средних свекол, чтобы все витамины сохранились, очищаем и натираем на крупной терке, кладем в настой. Основа, по идее, готова. Теперь делаем то, чем эту основу надо наполнить. Отделяем у крутых яиц белки и желтки, белки нарезаем кусочками, а желтки толчем с солью, кинзой и укропом и кладем на дно тарелки. Режем на полоски свежий огурец и кладем тоже в тарелку. Мелко-мелко еще нарезаем кинзу-укроп. Заливаем нашу яично-огуречную горку свекольным настоем с тертой свеклой из холодильника. Все хорошенько перемешиваем и заправляем сметаной.

Маме 14 лет

Семья. 60-е

Мы с мамой

С внуками Митей и Даней на даче

С Даней

У мамы совсем небольшой набор любимых блюд, можно пересчитать по пальцам. Но на первом месте, конечно, драники – это точно. Во-первых, легки в приготовлении, во-вторых, не очень калорийны, в-третьих, необычайно вкусны, в-четвертых, и в пир, и в мир, и в добрые люди, нравятся всем без исключения. Кстати, драники делаются всегда, когда на пороге появляются нежданные гости, помните, как у Молоховец: «Если на пороге появились нежданные гости, спуститесь в погреб и возьмите баранью ногу» – полный идиотизм, по-моему, ногу надо сначала замариновать, а потом испечь, и что, гости будут сидеть и ждать, умирая от голода? А драники – раз и готово! Так что очень советую – хороши во всех отношениях!

Драники

Картошку потереть на колючей, самой мелкой тёрке. Форма тёрки для дерунов имеет большое значение для нашего семейного рецепта. На этой же тёрке протереть луковицу и добавить в тёртую картошку. Лук придаст вкус и не позволит картошке потемнеть. И сразу же сметану или кислое молоко, чтобы драники были светлыми. В отдельной миске взбить яйцо и вылить в картофель.

Посолить, поперчить по вкусу, добавить муку, выдавить чеснок, а можно и не выдавливать – кто как любит – и хорошо размешать. Ложкой выложить на разогретую с маслом сковороду. Обжарить с двух сторон до румяной корочки. И очень важно правильно выбрать нагрев. Масло должно быть достаточно горячим и в хорошем количестве, чтобы драники быстро схватились и не впитали масло вовнутрь, но и не слишком раскаленным, чтобы не подгорали. Обычно их подают со сметаной или с соусом из сметаны, чеснока и укропа.

Вам понадобятся:

5–6 средних картофелин (очистить и натереть на мелкой терке),

1 небольшая луковица,

1–2 зубчика чеснока,

1 яйцо,

1 ст.л. кислого молока или сметаны,

1 ст.л. муки,

соль, перец по вкусу

и растительное масло для жарки.

Заморские гости и мамин форшмак

Дело было в Африке

К нам очень часто домой приходили заморские гости. Родители всегда звали тех, с кем познакомились в поездке, к кому были приглашены домой. Хотя часто не могли даже выговорить или вспомнить имя нового друга.

– Надо, чтоб у людей составилось о нас впечатление, а как иначе это сделать? Пригласить домой, познакомить с семьей.

«О нас» – имелось в виду не о нашей конкретной семье, а о стране. Без всякой напыщенности и пафоса. В этом был весь отец, он все начинал с себя.

Сколько же неизвестным нам иностранным, один раз в жизни увиденным гостям мы с мамой готовили! Из всех стран, откуда приезжали родители.

На такие случаи составлялось особое русское меню. На закуску – оливье, которое мы в таких случаях делали не с курицей, а с мелкими кусочками селедки, свекольный салат с грецкими орехами и черносливом, мамин форшмак, икра, отварная картошка с укропом, кулебяка с капустой, запотевшая водка. Потом шли борщ и курник. И хотя гости к этому моменту уже, как правило, отваливались от стола, их ждало горячее – голубцы, пельмени или баранина с картошкой. Ну и на сладкое шарлотка – блюдо, надо сказать, невиданное и экзотичное во многих странах: ария индийского гостя, скажем, была не про наш обед из ста блюд, а именно про диво дивное – шарлотку с яблоками! Хотя ее мы часто делали от безысходности – ни на какой другой десерт не оставалось ни сил, ни времени. Гости всегда уходили от нас с подарками – с баночкой икры или бутылкой водки, гжелевскими кружками или мини-самоварчиками. И в следующий раз, когда они снова прилетали в Москву, звонили папе и снова приходили к нам уже как хорошие знакомые. Однажды какой-то милый африканец в длинном красочном одеянии и чем-то немыслимом на голове, видимо царек какого-то племени и по совместительству поэт, приехав снова в Москву на какую-то международную конференцию и придя к нам домой уже второй раз, с благодарностью сообщил маме, что ее подарок, который она сделала ему в прошлый раз – баночка черной икры, – очень понравился его женам, которые на семейном женском собрании решили сварить из нее суп! Очень вкусно, спасибо! Бывало и так! Но рецепт супа из черной икры вам писать не буду, сама не знаю!

Леша и Ксеня готовы к приему гостей

Ждем!

Мамин форшмак заслуживает отдельного представления. Это тоже наш старинный семейный рецепт, астраханский еще, с корнями, и готовили его всегда, но мамино исполнение просто восхитительное. Ведь форшмак – это не просто замазка из селедки, это целый букет вкусов, особая, обязательно неоднородная консистенция и запоминающееся послевкусие. И селедку надо брать только бочковую и вымочить ее в молоке, если слишком солона.

Форшмак

Итак, на одну очищенную от костей бочковую сельдь нужно 2 крутых мелко нарезанных яйца, одно натертое на самой мелкой терке зеленое яблоко, вымоченный в молоке хлеб (от одного до трех кусков, решайте сами), 100 г сливочного масла размять и половинку луковицы разрезать на кружочки и посыпать сахаром, пусть полежит. Селедку и полежавший в сахаре лук пропустить 2 раза через мясорубку, размять туда сливочное масло и хлеб, но вилкой, а не через мясорубку. Добавить тертое яблоко, хорошо перемешать, поперчить. Аккуратно вмешать яйцо, чтобы были видны кусочки белка и желтка. Еще раз перемешать. Есть с белым или черным хлебом.

Центральный рынок

60-е

Сколько себя помню, я готовила всегда до того момента, как начала фотографировать. Начала фотографировать – бросила готовить. Как-то в одночасье. Видимо, одно заменило другое. А с самого детства помогала на кухне, участвовала в выборе продуктов, ездила с Лидкой, а иногда и с папой на Центральный рынок. Там все-таки выбор был побольше, чем в магазинах. Но и цены, конечно, повыше. Каждый день на рынок не находишься, дай бог в воскресенье. Папа эти походы очень любил. И очень стеснялся, когда его узнавали. А его и узнавали, и любили, я знаю. Он тогда вел программу по Центральному телевидению: «Документальный экран» называлась. Рассказывал о документальных фильмах, их тогда было очень много, читал стихи. Передача была интересная, необычная, хотя бы тем, что ведущий не читал по бумажке, а говорил своими словами.

Один наш с ним поход на рынок я помню очень хорошо. Центральный рынок на Цветном раньше состоял из нескольких зданий – главное, где вход с бульвара, большое, многоэтажное. На первом этаже слева стояли ряды с фруктами и никогда не заморскими, а вполне советскими – из Молдавии, Закавказья, Украины и Средней Азии. Самое необычное для московских широт – айва, хурма целых три вида, фейхоа, кизил, дыни из Чарджоу, а остальным не удивишь! Все продавцы, даже бабушки с цветами, – в белых нарукавниках и передниках, таков порядок. А верхние этажи главного корпуса были заняты качественными, в смысле со знаком качества, товарами СССР – однообразной посудой в цветочек, «модельной» одеждой на вырост, копеечными школьными принадлежностями, разноцветной галантереей, коричневой обувью «Красный скороход» или «Красный большевик» или еще кто-то красный. Так здорово было проинспектировать все этажи, и постоять, и посмотреть с самого верху на все это великолепие и казавшееся изобилие! А внизу, у дверей, которые вели в овощной павильон, в уютном аквариуме сидел вечно скрюченный лысый гравировщик с лупой, закрепленной у него меж бровей, как третий глаз. Интеллигентным почерком с завитушками он мог на любом, желательно жестком, подарке сделать красивую нестираемую памятную надпись. У него там за стеклом стояли выставочные экземпляры: «Дорогого Семена Семеновича с юбилеем!», «На долгую память от Ольги», «Молодым Зине и Олегу в день свадьбы!» И всякие вазочки, тарелки и подстаканники. Художественно писал, старался.

Пройдя фруктовые ряды и старенького гравировщика, попадали в ряды овощные. Горы квашеной и так и сяк, и с клюквой и без, капусты, соленые и малосольные огурчики, виноградные замаринованные листья для долмы, чеснок, черемша и запах, ни с чем не сравнимый, который нагло забивал все остальные рыночные, и казалось, что ты не только нюхаешь его, но и ешь! Процесс выбора квашеной капусты всегда превращался в ритуал – «а теперь мою попробуйте, моя-то слаще будет!»

Надпись огромными толстыми буквами через всю стену зала: «Здоровье на столе!» – как угроза. И сквозной проход на задворки рынка, где мясной павильон и молочный. Там, в отличие от главного корпуса, все чинно, без суеты и спешки, довольно малолюдно, все чаще за обрезками и костями на суп. И в молочном без давки: у каждой продавщицы свои покупатели, каждому банка сметаны или ряженки припасена, кому коровьего парного, кому козьего молока, творог реже, тогда почти все поголовно свой вешали в марлечке над раковиной, чтоб ночью стекало, а к утру был домашний.

Так вот, идем мы с папой по овощному ряду, вроде в мясной шли, купить что-то к празднику, и вдруг продавщица одна узнала его, расплылась в улыбке:

– Оооой, Роберт Рождественский! Мы каждую вашу передачу смотрим! Хорошо ведете, правильно! Можно вас угостить? – и дает папе в руки вилок капусты.

Папа покраснел и попытался капусту оставить.

– Обидите! – был ответ.

Дальше – больше. В прямом смысле слова. Товарки отставать не захотели, каждая делилась своим товаром: нам совали в руки кто свеклу, кто морковь, кто связку черемши! Пакетов тогда не было, сумку мы не взяли, и вид у нас был как с огорода: у папы из кармана торчали хвостики от молодой морковки, в руках он нес связку чеснока и черемшу, а я как ребеночка, или нет, скорее как футбольный мяч, тютюшкала капусту в окружении укропа и петрушки. В общем, на борщ насобирали! Когда папа выложил эти разрозненные овощи дома на стол, мама долго смеялась, слушая его рассказ. Хотя, зная характер отца, она понимала, как он натерпелся!

Квартирник

Ксеня на кухне. Все как обычно

В 1988 году мама разрешила Ксене провести в наших шикарных хоромах на Горького квартирник. Обыкновенный такой квартирник восьмидесятых, домашний концерт андеграундного Юрия Наумова, очень в то время популярного и самобытного рокового блюзмена или блюзового рок-музыканта, уж не знаю. На самом деле Ксенька просилась куда-то черт-те куда в Бескудниково на неизвестную квартиру, куда идти через пустырь и от метро далеко, а обратно совсем непонятно как. Вот мама и сказала: давай-ка лучше у нас. Разрешила. Но только с одним условием – пусть обязательно снимут ботинки! Лидка долго пытала Ксеньку, сколько придет гостей. «Не знаю», – говорила Ксенька. «Как можно приглашать гостей и не знать, сколько придет?» – удивлялась Лидка. «Я их не приглашала, я просто собираюсь на пару часов их приютить», – пыталась объяснить Ксенька, окончательно заморочив бабушке голову. «Ладно, ты мне скажи тогда, что приготовить?» «Ничего не надо, что ты!» – был Ксенькин ответ.

В назначенный день и вечерний час в квартиру стали сползаться «гости». Именно сползаться – вида они были странного, потрепанного, взгляд их чуть плавал, движения были слишком плавными, а кривенькая улыбка не сходила с лица – тогда в моде была травка, а контингент квартирников состоял, как правило, именно из таких. И все как на подбор худющие. Человек 60. Первым пришел Ксенькин знакомый и, оглядевшись, сказал: «Спрячь-ка ты мелкие вещи, я эту публику знаю хорошо…» По мере накопления гостей в коридоре росла аккуратная дорожка из грязной, стоптанной и очень вонючей обуви. Запах казармы плотно стоял в воздухе, и мама, конечно, сто раз пожалела, что попросила разуться. Лучше потом пол вымыть, а такой запах и не выветришь сразу-то. Существа входили, оглядывались, чуть вжимая голову в плечи, щурясь, смотрели на антикварную люстру и гравюры в больших рамах, ампирную мебель и самих хозяев, удачно вписанных в чуждый им интерьер. Их можно было понять – квартирники проходили обычно в грязных хрущевских каморках на окраинах: платишь в счет там Башлачева или Кинчева трешку, слушаешь, кайфуешь и уходишь. Потом хвастаешься. Музейные экспонаты и антикварные мебеля уже совершенно лишние.

Лидка всё страдала: смотри, говорит, какие худенькие, давай я им блинчиков напеку? Или хотя бы бутерброды. Ну не могла Лидка не накормить людей! Сделала сначала штук сто разных бутербродов, и, когда внесла блюдо в большую комнату, где на полу сидело в нирване 60 человек, никто поначалу даже и не шелохнулся, не было у них привычки к еде. Да и не кормили никогда на квартирниках.

Посмотрела потом, что в холодильнике еще есть – макароны вареные вчерашние недоеденные. Взбила она яйца с молоком, добавила тертый сыр, соль, перец и, разложив макароны в сковородке, смазанной сливочным маслом, залила их этим омлетом. Посмотрела, что еще оставалось: ветчина, сыр, каперсы из настурции, кетчуп. Это все красиво и выложила сверху, присыпав тертым сыром и отправив в разогретую до 200 градусов духовку на 15 минут. А когда корочка подрумянилась и макаронник прогрелся, разрезала его на куски, которые в минуту были расхватаны.

1991 год. Фото для конкурса «Мисс пресса». Фотограф Ксения Рождественская. И грим тоже мой. И сестра тоже моя

Для макаронника понадобятся:

1 пачка макаронных изделий (отварить),

1 стакан молока или сливок, 3–4 яйца,

по 200 г ветчины и тертого сыра,

20 г сливочного масла,

каперсы (по желанию),

соль и перец по вкусу,

кетчуп.

Перестроечные обеды

В гостях

Мама и бабушка. 60-е

Так сказать, расцвет моего кулинарного творчества пришелся не на самые обильные в плане еды годы: 90-е. Сами помните: перестройка, однообразие, очереди, скудость на прилавках. Целыми днями охотилась по городу за продуктами. Ночами переводила художественную литературу: Моэма, Стейнбека, Ле Карре. Первой в России перевела Сиднея Шелдона, но, как мне сказали в издательстве, это и литературой назвать нельзя, такое низкопробное чтиво никому в нашей стране и не нужно. А через год он стал выходить миллионными тиражами. Первый гонорар – 200 долларов – спрятала за фотографию детей, первая в жизни заначка на черный день. Переводы бросила, совсем не моя работа оказалась – переводишь, стараешься, сидишь, обложенная всевозможными словарями как книжный червь, ночами не спишь, а потом выходит книжка, где твоя фамилия маленькими такими буковками – еще меньше, чем выходные данные, и не найдет никто! Стала работать в журнале, Димка придумал тогда телегид под названием «ТВ-парк», я и начала туда рецепты писать. Сейчас читать это, конечно, странно и довольно грустно, все простенько, по-спартански, очень в духе девяностых, даже названия рецептов, но выходили же как-то из положения, готовили.

Картошка «Обязаловка»

Картошку, как обычно, отварить почти до полуготовности. Слить воду, картошку выложить в жаропрочную форму, вылить на картошку майонез, посыпать специями и зеленью, перемешать и забросать тертым сыром. Поставить в духовку на 10–15 минут. Есть, когда взгрустнется.

Вам понадобятся:

8 картофелин (помыть, почистить и нарезать кусочками одного размера),

100 г майонеза,

любая измельченная зелень,

100 г тертого сыра,

соль и перец по вкусу.

Суп-пюре «Порочный»

Сваренный замороженный зеленый горошек, протереть сквозь сито и смешать с молочным соусом, который делается элементарно. Муку и сливочное масло, взятые по 2 ст.л., обжарить, помешивая, в сотейнике до светло-коричневого цвета, затем влить небольшими порциями молоко, продолжая помешивать. Выложить протертый горошек, помешивая, довести до кипения, протереть сквозь сито. Долить воды (или можно приготовить бульон из бульонного кубика) столько, чтобы получилась консистенция супа-пюре. Когда супчик готов, в него хорошо бы добавить сливочного маслица. Есть с жареными гренками.

Вам понадобятся:

400–500 г замороженного (или консервированного) зеленого горошка,

4 ст.л. сливочного масла,

2 ст.л. муки,

2 стакана молока,

1 бульонный кубик,

вода, соль и перец по вкусу.

Ветчина «Хорошо пошла!»

Ветчину нарезать ломтиками – как на бутерброд. Смазать с обеих сторон горчицей погуще и обжарить на сливочном масле с двух сторон. Луковицу нарезать кольцами, обмакнуть в муку и поджарить на масле тоже с двух сторон. Посыпать ветчину луком и есть, забыв обо всем, как закуску.

Ну и напоследок, котлеты «Выбор России»

Сварить рассыпчатую гречневую кашу. Поджарить на растительном масле мелко нарезанный лук. Половину каши пропустить через мясорубку. Смешать обе каши с яйцами, мелко нарубленной ветчиной, поджаренным луком, приправить как хочется и хорошенько перемешать. Соорудить котлетки, запанировать в сухарях, слегка обжарить на растительном масле с двух сторон. Съесть, когда захочется чего-нибудь эдакого.

На еще не сгоревшей даче. 90-е

Ксеня и Клара, моя свекровь

Ну да, котлеты из гречки и из других круп, но только не из мяса. Даже в Елисеевском магазине в мясном отделе начала 90-х редко когда было именно мясо. В основном кости. И страшная вонь. Но все равно очереди и изредка драки. А как же русскому человеку без драки за кусок мяса, вернее, за «мясной набор»? Но мясо тогда мы каждый день не ели, а только когда получали заказы, и частенько с едой было совсем не важно, как, собственно, почти у всех в то время. Однажды в молочном на углу Тверской и Станиславского купили ящик жуткого масла «Рама»: было ли это вообще масло – вряд ли, видимо, какой-то пальмово-кокосовый продукт с добавлением технического жира и машинного масла. Жарить на нем оказалось невозможно – оно испарялось, не доходя до раскаленной сковородки. Пришлось есть. Ели эту раму с воздушными рисовыми хлебцами в течение нескольких дней. Сами ели и гостей кормили. Не только рамой с сухарями, но и заныканной баночкой красной икры. Блюдо было необычное – именные яйца с икрой. Именные не потому, что икры мало, а потому что яиц не хватало. На каждой половинке была воткнута шпажка с именем гостя: яйцо «Саша», яйцо «Феликс» – и сытно, и весело! А на десерт сделали торт из моркови – тогда это было редким явлением, овощные торты были в диковинку, поэтому основной вопрос гостей был, из чего этот божественный торт. Вот такое было тогда меню – рисовые хлебцы с рамой, именные яйца с икрой да торт из моркови. Еще морковный напиток с лимоном и вареньем. А сам торт из жмыха. Изысканно, да?

Морковный экономный торт без яиц

В большой чаше смешать морковь с сахаром и изюмом, постепенно подсыпая муку, замесить кашеобразное тесто, добавить соду, гашенную лимонным соком, масло, соль и корицу. Тщательно размешать, выложить в смазанную маслом форму и выпекать в разогретой до 200 градусов духовке 30–40 минут. Сюда еще хорошо добавить ложечку тертого свежего имбиря, но он появился спустя десятилетия. И еще хорошо бы сметанного крема, но тогда у нас не было сметаны.

Вам понадобятся:

1,5 стакана тертой на мелкой терке моркови, но мы тогда делали из жмыха,

1 стакан сахара,

50 г растопленного сливочного или растительного масла,

1 стакан муки,

1 ч.л. соды, погашенная 1 ч.л. лимонного сока,

0,5 стакана промытого и предварительно замоченного изюма,

по щепотке соли

и корицы.

Особо не было и хорошего чая. Достать железную банку с индийским чаем считалось большой удачей, а чай со слоником продавался не всегда. Поэтому летом мы обычно засушивали смородиновый лист и смешивали с чаем – получалось вполне мило. Иногда мяту или мелиссу с огорода, иногда жасмин. Так и держались.

На случай нежданных гостей у нас всегда были крутые яйца. Как только из магазина приносились соты с яйцами на три десятка, половина шла сразу в кипяток с солью. И если гости на пороге, а есть нечего – раз, вынимаем крутые желтки, перетираем с солью и горчицей – и шикарная закуска на все времена. Сверху можно из консервов чего положить, типа шпротины или оливки, а можно и так, голенькими с укропчиком. Летом мы всегда засаливали укроп и петрушку: просто перекладывали рубленую зелень крупной солью и закатывали. В хорошие годы, ясно, блюдо с красной икрой на яйцах любой стол украсит! И еще был один голодный рецепт – баранки резали на махонькие кругляшки, посыпали тертым сыром, сверху капали кетчуп и эти канапушки запекали до сухарного состояния в духовке.

В эти же голодноватые и не разнообразные в плане продуктов времена мы часто готовили еду в чугунных горшочках, что было очень объяснимо – эффектная подача непонятно чего: в основном в этих горшочках была запеченная смесь нарезанных сосисок с размороженными любыми овощами, майонезом или бешамелью, специями и дай бог чуть тертого сыра сверху. Ну и по ситуации: жареный лук с морковкой, грибочки если вдруг, парочка свежих помидорчиков, хотя жалко – в общем, эти горшочки были волшебными и вмещали в себя все холодильные объедки. И было всегда вкусно и по-разному.

Поздравление от папы с двадцатилетием

Почти вся семья и я, тяжело беременная Лешей! Дима еще в Индии. 1986 г.

Собачье поголовье

Брунгильда – туркменский алабай

Спаниель Бонька

У нас всегда на даче жило по нескольку собак – в основном большие умные дворняги, бросающиеся спасать своих от забредших почтальонов, электриков и вообще соседей. Собаки были умными, но очень похотливыми. Две погибли при исполнении супружеских обязанностей, когда дикая стая застукала их на месте преступного акта. Был любимый всеми черный спаниель Бонька, который, увидев впервые Иосифа Кобзона у нас дома, подпрыгнул ему до лица и чуть прихватил за нос – бескровно, так, на всякий случай, в профилактических целях. «Первый раз в жизни вижу собаку-антисемита», – сказал Иосиф Давыдович. Но после подружился с Бонькой и совал ему под стол всякое вкусное. Потом был глупый и злой ризен Мартын, который, обкусав за несколько лет всю семью, убежал вдаль за одиноким чужим лыжником. Убежал и не вернулся, несмотря на поиски. Мартыну в пару купили щеночка – среднеазиатку Дуню, и он год ее воспитывал, учил охранять и терпел подростковое хамство, но при этом никогда не трогал. Видимо, срывал всю злость на нас. Дуня росла, хорошела и извела на участке всю живность – от подземных кротов, наземных ежей и мышей до полулетающих белок и совсем не успевших улететь ворон. О кошках я вообще не говорю. Они были выведены на нашей улице как класс. По утрам у дверей дома лежал скромный скорбный набор – пара трупиков тут, тройка трупиков там. Похваставшись трофеями, Дуня утаскивала их и то ли закапывала на черный день, чтоб когда-нибудь вспомнить и полакомиться тухлятинкой, то ли… В общем, когда один раз я засекла ее с белкой в пасти – она явно не понимала, куда девать огромный меховой беличий хвост – и попыталась вынуть белку, Дуня одним глотательным движением – ымм, с собачьей улыбкой протолкнула ее сразу в желудок. Прокармливалась, в общем. Вероятно, белок считала основными врагами, потому что обожала лесные орехи и желуди. Малина, смородина, яблоки – если б на участке водились медведи, она бы извела и их. После Дуни появились Вероника и Брунгильда. Они ждут лета, чтобы сожрать всю малину, тем более что она у нас на даче столетняя.

Брунгильда с Вероникой (тоже сукой) в ожидании ужина

Бонька, Ксенин рисунок

Тимка – самостоятельный спаниель

Митя с Дуней. Дуня, тоже алабай

Даня мерился с Дуней, у кого лапа больше

Каждое лето малина дрейфует чуть в сторону, переползает немного вбок, вырастает то выше двух метров, то совсем худенькая, жиденькая и убогонькая… То обрастает крапивой, как защитой – не подойти! – то спокойно подпускает к себе, протягивая малинку прямо в руку. И червячки в каждой ягодке живут своей сладкой жизнью! Чаще всего они выползают и спасаются бегством, а те, кто поскромнее и прячется – хм, тех точно ждет неминучая смерть.

Конечно же, я в курсе, что малина двухлетка, но это там, за нашим забором. А у нас она старинная!

Растет она на стратегическом месте, вдоль дорожки от калитки, и пройти мимо – ну никак! Дети раньше там прятались в зелени и выходили, перемазанные сладким, искусанные комарами, пожженные крапивой, с полной ладошкой спелых ягод – на! Потом выросли большими дядьками и идут в дом за чашкой, чтоб набрать ягод бабушке.

Часто в малине можно найти гостей. Ждешь их к столу, ждешь, все уже остыло, идешь встречать к калитке, а они, родимые, вот, в кустах! Раскрасневшиеся, довольные, с цветами и подарками!! Здрассте, говорят, а мы тут уже полчаса, мы вовремя пришли!

Вот там пасутся не только гости, но и Вероника с Бруней. Если вы думаете, что они собирают с земли падалицу – таки нет! Они, эти две суки (одна умная и породистая, другая просто очень умная), выросшие в литературной среде, интеллигентно сжевывают ягоды с нижних веток. Поэтому малина растет у нас только наверху, а нижние ветки обглоданы и волосаты. В этих малиновых кустах жили все поколения собак, залегая там на месяц среди крапивы и охотно делясь ягодами со всеми.

В девяностые же, когда сухим или мокрым кормом в пакетах и жестянках еще и не пахло, собаки ели объедки с нашего стола, которых почти не оставалось. Тогда-то мы и решили договориться в Доме творчества писателей, чтобы покупать объедки классиков и кормить наших заслуженных собак. Надо было раз в день после ужина отправляться в столовую, где сытая грудастая поварица в подчеркивающем фигурищу халате за небольшую мзду огромным половником вычерпывала из кастрюли с надписью «Отходы» склизкую смесь из суточных щей, творога, костей, компотных сухофруктов, переваренных макарон и шмякала все это в приготовленные судки. Было время – живая еда из-под живых классиков!

Папа Дима разыгрывает шахматную партию с сыновьями

Ужасные девяностые

На даче в Переделкино

Девяностые ужасные были. Не только про страну говорю, про семью.

Ушла Лидка. Поболела немножко и с улыбкой ушла в 86 лет, будто извиняясь.

Потом болезнь отца. Он стал падать в обморок. У него изменился взгляд, стал какой-то вопросительный. В любое время суток он был одинаково вопросительный. Глубокий и страшный. Отшучиваться было глупо и бессмысленно. Отец перестал есть. Сильно похудел. Долгих полтора года нам морочили голову, что у него «играют» сосуды. Оказалось, доброкачественная опухоль мозга. Томографию тогда можно было сделать лишь на самом высоком уровне. Этого исследования мы так и не добились в России. Наш французский друг Алекс Москович предложил нам прооперировать папу в Париже, а для начала прислал специальные питательные коктейли с разными добавками – шоколадный, ванильный, апельсиновый. На завтрак – один, на обед – другой, на ужин – третий. Был бы хоть один со вкусом шашлыка, шутил отец. Операция откладывалась из-за аспирационной пневмонии. Аспирационная – от слова аspirer – вдыхать. Задолго до отъезда Роба подавился манной кашей и с тех пор стал подкашливать. Эта каша в легких так и застряла. Надо было эту манную пневмонию вылечить до операции. Не помню, сколько времени мы пробыли в больнице после операции. Ни о какой быстрой поправке, на которую мы так рассчитывали, речи не было. Пили кофе из автомата, заходили, как в дорогой бутик, в больничный ларек, подсчитывая, хватит ли денег, чтобы купить зажигалку. Денег у нас тогда совсем не осталось – все накопления испарились в реформу, остальное ушло на поездку. Жили в посольской квартирке поочередно: то я с мамой, то Ксеня. Месяц помогала маме выхаживать папу, разбираться с врачами, переводила какие-то документы, месяц домой, чтобы проведать мальчишек – одному 35, другому 6, третьему 3. Привозила домой чемоданы с бельгийским шоколадом для Лидки – она его обожала, с вонючим сыром, сливками, лапшой, со всем долгоиграющим. И сразу звали друзей на французский ужин из китайский лапши. За посольское жилье платить, слава богу, не надо было, но с едой тогда было туго: покупали в угловой лавочке бросовые помятые фрукты и овощи, обрезки от ветчины, китайскую засушенную лапшу и хлеб под закрытие булочной, чтоб со скидкой. Воду брали из фонтана, чтоб не покупать в бутылках.

Когда я в очередной раз примчалась из аэропорта прямо в больницу, меня ждал сюрприз. Я взметнулась на второй этаж и побежала в папину палату, будто за мной гнались все парижские маньяки. Мимо нянечки с чистым бельем, мимо лучезарно улыбающегося медбрата, мимо какой-то старушки в инвалидном кресле, мимо Аллы с Робой, мимо… Я промчалась мимо Робы, который вышел меня встречать, опираясь на маму и Ксеньку, как на костыли! Он шел не согнувшись, а в свой немалый человеческий рост. Господи, как я была счастлива! Худющий, бритый наголо, со свежим шрамом через весь череп, он был самый красивый на свете, и никакой Ален Делон не смог бы с ним сравниться! Как-то ждала у поста медбрата и краем глаза заглянула в журнал – нехорошо, конечно, но открыто было как раз на странице, где написали про нашего пациента: «Температура нормальная. Аппетит пока неважный. Сегодня взвешивали. За трое суток прибавил 130 граммов. Неплохо. На вопросы не отвечает, поскольку не знает французского языка. А жаль. С месье интересно было бы поговорить. Начал самостоятельно передвигаться. Вчера вечером, когда я раздавал лекарства, увидел, как они с мадам идут под ручку по коридору, улыбаются. Он кивнул и сказал bonjours. Мадам в последнее время оживилась и изменила прическу. Ей так намного лучше».

Папа лежал в госпитале, около которого по средам открывался рынок – свежие сыры из подпарижских ферм, ветчины, огромные караваи и выпечка, соленья, мед, сладости. Папа после операции снова учился ходить – мелкими шажками мы, семеня, выходили из больничного сада и шли под руку к рыночку, этому яркому и живому оазису жизни с кричащими торговцами, сильными запахами и немногочисленной публикой. Останавливались у каждого прилавка, пробовали сыры, вяленое мясо, нюхали трюфели. Иногда что-то покупали, граммов по сто. Иногда любимый отцовский эклер или корзиночку с кремом и клубникой. Ждали каждой среды, готовились к выходу на рынок, как на сцену Большого театра, нам это было просто необходимо – мы возвращались через эти вкусы и запахи к прошлой жизни.

Вернулись тогда. Он написал самые свои лучшие стихи и прожил еще 4 года.

В 1994-м он ушел. Это произошло прямо на даче, в Переделкино. Мы жили в доме рядом с родительским на одном участке. Рано утром в окно постучала Ксеня: «Иди скорей, Робе плохо!»

Он сидел в кресле с полуприкрытыми глазами, давление 80/40, без сил, ему трудно было даже пошевелить рукой. Вызвали «Скорую». Сердце все время останавливалось. Мы положили его на пол, и я долго делала ему массаж сердца и искусственное дыхание, пока не приехали врачи: Леня Рошаль и наш друг Володя Панченко. Обстановка была слишком деловая, я не собиралась отпускать отца просто так. Додержала его. Потом ему вставили в сонную артерию катетр и понесли на носилках в машину. Испуганные дети – одному восемь, другому пять, втянув голову в плечи, во все глаза смотрели на деда, которого торжественно проносили мимо по дорожке, ведущей к калитке. Они стояли рядом, как два воробушка, и что-то, наверное, уже понимали. Отца довезли до Склифа, сделали операцию – оказался еще и разрыв пищевода. А в реанимации стало останавливаться сердце. Рошаль вышел к нам и сказал, что мы можем зайти. Папа лежал весь в трубках, был еще под наркозом.

«Робонька, мы здесь, – сказала мама, – мы с тобой».

По его щеке потекла слеза, наверное, он нас услышал.

Мы еще хотели с ним побыть, но нас выгнали, у него снова остановилось сердце. Останавливалось семь раз, на восьмой уже не завелось. Устало.

К нам вышел плачущий Рошаль.

«Всё».

Потом долгий туманный период начала жизни без него. Приспосабливались кто как мог. Мама каждый день много лет ходила к нему на могилу. В любую погоду. Навещала. Скучала без него. Наверное, что-то рассказывала. Подолгу оставалась около черного гранитного камня. Курила. Я боялась за ее психику.

Ксеня занялась его стихами. Слава богу, подключила маму. Стала собирать книгу, редактировать, нашла, наверное, правильный способ общения с отцом – через его последние стихи. И вскоре они выпустили его лучший сборник «Последние стихи».

А я рыдала. Никак не могла взять себя в руки. Любая его песня по телевизору, его свитер, пепельница или его чашка вызывали во мне выплеск горя. Рыдала по ночам, как маленький детеныш, оставшийся один. С годами острота прошла, а чувство несправедливости – почему так рано ушел? – осталось.

Тихо летят паутинные нити.

Солнце горит на оконном стекле.

Что-то я делал не так;

извините:

жил я впервые на этой земле.

Я ее только теперь ощущаю.

К ней припадаю.

И ею клянусь…

И по-другому прожить обещаю.

Если вернусь…

Но ведь я не вернусь.[11]

Жизнь наша, уже в новом, осиротевшем качестве, кое-как продолжалась. Мы учились жить воспоминаниями, хотя знали, чувствовали, что Роба все равно с нами, просто перешел в другое качество, что ли. Издавались его книжки, пелись его песни. Он был с нами. Мама продолжала ежедневно ходить на кладбище, Ксенька перебралась жить наверх, в его кабинет, охраняя каждую его вещь как цербер.

Папино поздравление маме на годовщину свадьбы – 41 год вместе. Последний год

Лидка, мама, папа, я, Ксения и Бонька

На даче

Ксеня у руля

Еще одна красавица

Вечно за работой

Девяностые были необычные.

Мы обосновались в Переделкино, уехав из московского дома у почтамта на Тверской, где в нашем длинном узком дворе, в ста метрах от Моссовета, уверенно обосновались проститутки, которые выстраивались в шеренгу, как старшеклассницы перед физруком. Они стояли чуть ли не по росту в свете фар от тачки очередного подвыпившего и жаждущего утех клиента. «Вот эта!» – И выпив глоток спирта «Роял», девчушка в дырявых колготках в сеточку, мини-юбке и блузке с люрексом бесстрашно впархивала в чужую машину и скрывалась за поворотом. Остальные садились, как старушки, на лавку у подъезда и ждали своего очередного прынца, желательно на белой иномарке. Иногда раздавались взрывы хохота, всхлипы и причитания: «Ой, да ты чё!!!» Иногда их гоняли со двора, иногда милиционеры сами интересовались товаром, воровато договариваясь с мамками и похотливо похохатывая. Я всегда боязливо шла гулять с собакой мимо девок, сторонясь и опуская глаза – другого пути не было, как сквозь строй. Уже и узнавать кого-то научилась по одежке, которая менялась редко, была как спецформа для каждой: нелепая, оголяющая, но обязательно где-нибудь поблескивающая. Я уже и не думала, что наш проститучий двор когда-нибудь освободят от захватчиц, но в один прекрасный день на въезд поставили шлагбаум – было такое шлагбаумно-приватизаторское время, все вокруг хапали, – и девочки исчезли в один миг: клиентам просто некуда было подъезжать.

Уехали и мы – сдали осиротевшую квартиру какому-то интеллигентному, почти обрусевшему французу, сдали со всеми воспоминаниями, привидениями великих, скелетами в шкафах, роялем и валютным видом на Кремль.

В Переделкино, на огороженном от остального мира и леса участке, жизнь шла более размеренно и патриархально, иногда приостанавливаясь. Дни медленно перетекали из вторника в среду, из лета в осень, из дождя в снег. К нам все так же приходили гости, но уже не так многочисленно и нежданно, как раньше. На дни рождения теперь уже дарили продукты – 200 г сыра, а что, очень хороший подарок, или связку из нескольких рулонов туалетной бумаги. Мы бегали на Неясную поляну рядом с пастернаковским домом воровать кукурузу и прятались в высоких стеблях, когда мимо проезжала машина. Потом варили и поджаривали – праздник! Однажды нам подарили небольшую пачку жирных сливок с долгим сроком действия, мы еле додержали их до Ксенькиного юбилея – 25 лет. Холодильник, несмотря ни на какой юбилей, пустовал. Внизу девственного холодильника, соскучившегося по продуктам, лежали черная в язвах картошка, яйца, подарочный сыр, подарочные сливки и много загодя скопленного майонеза. Продуктовый набор на четвертной сестринский юбилей. Ксенька сделала бисквит, пропитала его коньяком и вареньем с лимонной кислотой и взбила драгоценные сливки. Торт украсили фотографиями за неимением ничего съедобного. На горячее и придумывать было нечего – запекли в духовке горшочки с замороженными польскими овощами, вырезали все картофельные язвы и остатки клубней сварили с чесноком и запекли с майонезом, зеленью и сыром. В последний момент я метнулась на участок и нарвала папоротника, который только-только пустил стрелки, отварила его, обжарила с сухарями и приготовила салат. Получилось необычно – нечто похожее на грибы. Мы с тех пор стали есть папоротник прямо с грядки в мае. Стол был восхитительный! Гости чавкали и просили добавки. А крестная, которая работала тогда в министерстве, подарила полкило творога, завернутого в какие-то секретные министерские документы.

Ксенька на самом деле родилась поваром. Так бывает. Научиться тому, что делает она, нельзя. С этим надо родиться. А вся эта ее профессиональная журналистика высокого полета, киномания, литературоведчество и фотографирование – это так, роли второго плана, за что она тоже заслуживает отдельной высокой премии. А та, что заслуживает «Оскар» – кулинария, стопроцентно. Сестра как-то по-особому чувствует вкус, и чтобы придать блюду неповторимость, не просто как Лидка добавляет везде сахарку, а составляет уникальные смеси трав с разными маслами, черной солью и еще с чем-то неведомым, и любая повседневная еда становится божественной. Из всех поездок она обязательно привозит чемодан специй и особые милые глупости для кухни: термометр для шоколада, скажем, или шприц для маринада. И ничего вроде этому гурманству в детстве не способствовало. И вообще, я горжусь, что приложила руку к ее появлению на свет. Ну, не в прямом смысле, конечно. Когда мама узнала, что беременна, первым делом обратилась ко мне:

– У тебя может быть братик или сестра. Как ты к этому отнесешься?

– Мне надо подумать, – сказала я. – До утра.

Утром сказала по-взрослому, даже по-мужски: «Давай оставим».

А за окном – Калининский проспект! Начало 70-х

Ксеня у елки. 1976 г.

Папино поздравление Ксене с днем рождения

Школа молодой мамы

Я и стала ее второй мамой, когда наша общая и любимая улетала с папой в разные страны – меняла пеленки, кормила, гуляла, лечила, вызывая Леню Рошаля, если что-то было не так. Могла отпроситься из школы, мотивируя тем, что пора кормить ребенка, а она без меня плохо ест или придет врач делать прививку – будет без меня плакать. Один раз Ксенька действительно напугала – сожрала картинку из кожи, которая висела у нее над кроваткой. Из Южной Америки, написанная яркими свинцовыми красками. Ксенька тогда еще и говорить не умела, просто побледнела, обмякла, затошнила. Бегом оттащила ее в детскую поликлинику, которая, к счастью, была во дворе, и через орущих теток «Ты куда без очереди?» вбросила сестру среди бумаг на рабочий стол нашей старенькой горбатенькой врачихи, которая, всплеснув руками, бросилась ее выхаживать.

Промыли, спасли.

А так тоже ходила в сад, ела мои сырники, читала с 4 лет взрослые газеты, сидя на горшке. Сырники, кстати, очень любит до сих пор, детство вспоминает.

Мои сырники

Творог отжать, если в нем есть сыворотка, добавить 2–3 яйца, 2–3 ст.л. сахара, изюм по желанию, некоторые не любят. Творог тщательно перемешать с мукой и сделать сырники. Жарить на среднем огне. Подавать со сметаной или вареньем. Или со сметаной и вареньем.

Вам понадобятся:

400 г сухого творога,

2–3 яйца,

2–3 ст. ложки сахара,

примерно 2–3 ст.л. муки,

растительное масло для жарки,

если нравится,

изюм.

А еще мы обожали сырный суп, который в 90-е годы готовили, пожалуй, чаще всего из-за того, что продукты для него почти всегда были в холодильнике – плавленый сыр «Дружба» или финский «Виола» не были большим дефицитом и продавались всегда свободно. Этот суп имел вариации на тему – зависело от конкретного дня и результатов охоты в продовольственных. Мог быть на курином бульоне или воде, с добавлением бульонного кубика или без, с грибами, если лето, сосисками, если зимой. Основа – картошка-морковка-корешки и сырок.

Сырный суп

Чтобы суп получился вкуснее, нужен хороший наваристый куриный бульон. Из бульона вынуть курицу, грудки нарезать кубиками. В процеженный бульон положить нарезанную кубиками картошку, морковку и лук. Добавить нарезанный кубиками плавленый сливочный сырок. Как только сырок растворится и сварятся овощи, в бульон добавьте нарезанную отварную курицу, нашинкованные укроп и петрушку и кусочек сливочного масла.

Вам понадобятся:

2 л воды или куриного бульона,

1 луковица (нашинковать),

2 морковки,

3 картошки,

укроп,

петрушка,

50 г сливочного масла,

приправы по вкусу.

Суп очень простой и экономный – туда можно положить все, что угодно из холодильника: сыр скрасит любой сомнительный продукт не в плане свежести, а в плане сочетаемости с остальными составляющими. Всегда получается вкусно.

В четвертом классе Ксене и остальным по домоводству задали на дом задание – сделать борщ. А чтобы понять, как оценить, попросили родителей написать честный отзыв. Ксеня долго пыхтела, чистила, резала, варила, солила. Сделала, наконец. А тут, как водится, пришли гости. Борща хватило на всех, очень хороший получился. Когда Ксенька принесла назавтра отзыв из дома, учительница тихо сказала: «ёёё…», просто произнесла эту долгую букву, и всё, ничего такого. После хвалебных слов в адрес повара и борща стояли подписи: Посол СССР во Франции Ю. Воронцов, народный артист СССР И. Кобзон, народная артистка СССР Т. Лиознова, народный артист РСФСР М. Таривердиев. Бумажку эту с автографами носили потом к директору.

Ксеня всегда или с камерой, или с собачкой

Как-то незаметно я передала ей инициативу, вернее, кухонную страсть. Стала снимать, времени ни на что не оставалось, и за штурвал встала Ксеня. Так и рулит до сих пор. С ней сложно: она не дает воровать со сковородки, из духовки, из холодильника. Для нее очень важен процесс приготовления – чтобы никто не мешал, не раздражал, не вертелся под ногами и не помогал. И не дай бог что-то стырить из-под рук – она за недоделанный кексик пасть порвет только из-за того, что он еще не до конца украшен, а тот же кексик, чуть присыпанный пудрой и через минуту стоящий на столе среди десятка таких же – вот, пожалуйста, ну съешь еще один, ну домой детям забери!

Молоденькая и хорошенькая

Кофейные колобки, Ксеня называет их не по-нашему «капкейки»

Духовку нагреть до 180 градусов. Выложить на противень бумажные формочки для капкейков. Масло растопить и держать теплым (я топлю в микроволновке). Взбить на небольшой скорости яйца до посветления, добавить растворимый кофе, увеличить скорость миксера и медленно влить теплое масло. Снова уменьшить скорость, добавить молоко, ваниль, соль. В отдельной миске перемешать муку, сахар и разрыхлитель, добавить в тесто, мешать насадкой «весло» 10–20 секунд или лопаткой – тоже только до тех пор, пока следов муки почти не останется, вылить в формы, заполняя их тестом до середины, печь без конвекции минут 20–25, через 10 минут развернуть противень, чтобы все пропеклось.

Они готовы, когда пружинят под рукой. Пусть 5 минут остынут, потом проткнуть каждый вилкой несколько раз и налить в дырки кофе. По рецепту надо лить кофейный сироп, но я не люблю такое сладкое.

Когда они полностью остынут, сделать ганаш (мелко нарубить шоколад, чуть растопить его в микроволновке, довести до кипения сливки с кофе, постепенно лить в шоколад, размешивать до гладкости) и залить верх каждого капкейка.

На 22–24 капкейка вам понадобятся:

170 г сливочного масла,

4 больших яйца (она так и сказала мне: «больших яйца»),

2 ст.л. растворимого кофе,

1 чашка молока, ваниль (можно обойтись),

1/4 ч.л. соли,

почти 2 чашки муки,

1 чашка сахара,

2 ч.л. разрыхлителя плюс для пропитки 1чашка эспрессо или готового к употреблению растворимого кофе.

Еще ганаш – 1 чашка нарубленного шоколада,

1 чашка или чуть больше густых сливок,

1,5 ст.л. растворимого кофе.

Курник для Евтушенко

Папа с Евтушенко в 50-х…

…и в 80-х

Евтушенко бывал у нас и по-дружески, и по-соседски. Он жил на соседней улице, в пяти минутах ходьбы, и появлялся чаще просто так, совсем без дела. Всегда какой-то разноцветный, крадущийся, размахивающий руками, будто пытающийся всех разом отогнать или обнять, по настроению. Читающий стихи, свои и чужие. Ревнующий и сильно, если внимание оказывалось кому-то другому, а не ему. Вероятно, ему казалось, что в этом мире больше никого, кроме него, нет, кто соответствовал бы таким высоким стандартам. Они часто с папой устраивали своеобразные дуэли – один начинал читать, скажем, Бориса Корнилова или Васильева, другой подхватывал. И так до того неловкого момента, когда строчка кем-то забывалась. Если отец читал свои стихи и они кому-то из присутствующих нравились, Евтуху становилось физически больно, чужого успеха он не выносил. Обычно ретировался. Просто вставал и уходил, очень по-детски. В зрелом возрасте была отмазка, что пора укладывать детей. Был со странностями, не как все, интересным и штучным. Вел себя по-разному, по-евтушенковски. Иногда провоцировал, брал на «слабо».

– Вот ты ж испугаешься, не пустишь Робу ради хохмы залезть на крышу Театра на Таганке и прокричать оттуда что-нибудь антисоветское? – однажды спросил у мамы.

– Конечно, не пущу, – спокойно и просто ответила она.

Спора даже и не получилось. Другой раз поспорил, что выпьет придуманный им коктейль – пиво с кефиром. Выпил. Получился, как выяснилось, прекрасный очистительный рецепт. Больше на рожон со своими придумками не лез.

А вообще с ним всегда было о чем поговорить: он заинтересованно смотрел на тебя своими щучьими глазами, скорее даже всматривался, и было понятно, что ответы на все вопросы ему уже давно известны. Ну, может, не совсем на все. Хотя иногда было ощущение, что он врет, только не знает, кому и о чем.

Они были знакомы с Литинститута, мама с папой и Евтушенко – Евтух, как его называли, учился на курсе младше. Он был очень беспокойный, влюбчивый, смотрел вслед каждой, один никогда не ходил. Хвастался, что лишился девственности в 15 лет. Демонстрировал вовсю эксклюзивность и экстравагантность, безумно кокетничал и старался понравиться всем и сразу, одевался во все крикливое, яркенькое, несочетаемое, украшая собой серую и будничную толпу. Носил кислотные галстуки, заканчивающиеся между ног, и имел их целую коллекцию. Попытался ухаживать за мамой, но когда та ему отказала, переключился на Лидку. И тоже получил отказ. Во всяком случае, много лет спустя, бывая у нас дома, всегда жарко обнимал Лидку и говорил, будто с обидой: «Это единственная женщина, которая мне отказала!»

«Ну, не единственная, положим», – обычно говорила Алла, моя мама.

А мама Евтушенко, Зинаида Ермолаевна, Аллу очень любила и всегда пеняла Жене – «вот если б ты женился на Алене, то давно бы стал лауреатом Ленинской премии!» А как же, верх успеха.

Все его жены перебывали за нашим столом – первых я, конечно, не помню. Ни инопланетную, трепетную, манерную Беллу – так-то знала, конечно, но в качестве его действующей жены – нет, слишком мала была. Ее называли самой красивой поэтессой. По-моему, обидно. Но помню рассказы, что ей пришлось сделать аборт и вскоре они расстались. И он переживал потом очень, что она не сможет родить. Смогла. Уже от другого. Он успокоился, перестал себя грызть.

О Гале тоже знаю – жене его близкого друга, красивой и своенравной, с очень непростой судьбой. Он сошелся с ней, потом они взяли ребенка из детдома, Петю. Об этом у нас в семье говорили. Мучилась Галя все время из-за евтушенковской гульбы. В конце концов они расстались.

Иностранку-жену, англичанку, по-моему, Джан, он долго не показывал и когда мама спросила у кого-то из видевших ее, как она выглядит, сказали, что похожа на «пьяную латышку». Была ему под стать, активная, энергичная, вся какая-то экстремальная, драчливая. Ему тоже доставалось. Он отлично фотографировал, принес однажды нам свои снимки, помню, где во все фото огромный беременный живот обнаженной Джан и рядом голенький мальчишка, их сын. Потом уже видела ее и у нас, и когда приходили к Евтуху на дачу – у них тогда было много детей, икон, картин авангардистов и собак: шум, крик, лай, суета. И тоже не удержалась иностранка, появилась Маша.

Она из Петрозаводска, простая русская красавица, с косой была вроде, подошла к Евтушенко взять автограф для своей мамы, да так с хозяином автографа и осталась. Родила ему двух парней. Когда папа заболел, приходила иногда с Женей, иногда без делать уколы, как сестра милосердия. Приходила с биксом – железной коробочкой, в которой лежали походные шприцы и иголки, ставила их на газ и ждала, пока вскипят. Еще приходила. И еще. Сколько надо было, столько и приходила, откладывая свои дела.

Чаще почему-то он бывал у нас один: то ли у жен дела были по дому, то ли хотел от них отдохнуть. В один из тех редких случаев, когда он предупредил о своем приходе, я решила его удивить, приготовить что-то эдакое. Пельменями не удивить, сам сибиряк. Шашлыком – вряд ли, обычное какое-то, дачное кушанье. Обязательно на столе должны были быть баклажаны в любых проявлениях – любимый евтушенковский овощ. А на горячую закуску я сделала курник, шикарная еда, очень всем рекомендую! И делается не так уж и сложно.

Курник

Курник я делала для гостей очень часто. Почему именно курник, а не простые пироги или, скажем, кулебяку, знаю точно. Именно тогда, в конце семидесятых, папа раздобыл у букиниста «Подарок молодым хозяйкам» Молоховец, и я зачитывалась этой научной фантастикой, переводя на современный лад меры веса, изучая старинные рецепты, плавно перейдя потом на книги Гиляровского и Пыляева. Эти уважаемые авторы уговорили меня, что курник – еда простая и в готовке быстрая, а также вкуса удивительного, и я, дурочка, повелась. Хотя на самом деле был у нас на столе он часто, может, из-за обилия блинов, которые пекла Лидка и которые надо было куда-то пристраивать, когда уже невозможно было есть просто так; может, из-за подросткового стремления удивить; может, из-за того, что, один раз сделав, поняла, что это очень вкусно, и необычно и, в общем, не так уж и сложно. Курник всегда делала классический, горкой, в виде шапки, большой и украшенный звездами, цветами и узорами из теста.

Блинчики, именно блинчики, а не блины для курника Лидка всегда делала из воды, молоко никогда не использовала, и они получались намного нежнее и невесомее обычных. Видимо, изначально такой рецепт на воде был по нашей бедности, но потом только так и делали, вкусней оказалось.

Сначала готовим тесто, ему надо будет еще полежать в холодильнике. Смешиваем размягченное сливочное масло, сметану, молоко и взбитое яйцо. Постепенно добавляем соду и муку, замешиваем мягкое тесто. Клейковина у муки разных марок сильно отличается, поэтому количество муки может быть чуть меньше или чуть больше. Накрываем его и ставим минут на 40 в холодильник.

Для начинки берем кило-полтора отварного куриного филе (можно брать мясо и с печеной курицы, и отварной), полкило грибов, лучше, конечно, белых, но можно и шампиньоны, одну луковицу, 200 г отварного риса, зелень, я беру кинзу и укроп, 2 крутых яйца, соль и перец.

На самом деле я использовала курник в те не очень разнообразные в гастрономическом плане времена как еще одну возможность преподнести обычные продукты в необычном виде и использовать остатки, которые лежали в холодильнике. У меня был курник и с гречкой вместо риса, и с ветчиной вместо курицы, и с рыбой – неизменными оставались слои жареных грибов с луком.

Но пока делаем классический вариант. У нас уже есть для курника курица из бульона, которую разбираем на мелкие кусочки, и блины, которые вы напекли еще вчера, а сегодня они уже холодные и их никто не хочет. Жарим нарезанные шампиньоны с луком (если белые – сначала отвариваем) на разогретой сковороде со сливочным маслом. Рис смешиваем с мелко нарезанной зеленью и мелко рубленными вареными яйцами. Все это лежит в отдельных плошках. Делаем соус бешамель: 500 мл молока, 50 г сливочного масла, 50 г муки, щепотку мускатного ореха, соль, перец. Жарим на масле муку, добавляя в нее небольшими порциями молоко и все время мешаем, чтобы не было комков. Доводим до консистенции сметаны или пожиже. И вмешиваем в наши начинки, чтобы при нарезке курника слои не рассыпались.

Теперь собираем курник – это, так сказать, художественная часть. Из трети теста делаем лепешку и застилаем ею дно сковородки и стенки по окружности. Сверху начинаем наслаивать пирог. Сначала на тесто идет блинчик. Первый слой обычно рис с яйцом и зелень – кладем треть от всего объема. Сверху блинчики. Потом слой курицы – треть. Снова блинчики. И теперь грибной слой. Так чередуем блинчики и начинку, пока все не закончится. И, наконец, раскатываем почти все оставшееся тесто и накрываем им курник. В середине делаем красивую дыру, чтоб выходил пар. Из маленького кусочка теста лепим косички, полоски, цветочки, звездочки, людишек – в общем, все, что душе угодно, и украшаем пирог, зная меру. Смазываем эту красоту желтком и отправляем на полтора часа в предварительно разогретую до 180 градусов духовку.

Для блинчиков понадобятся:

1 яйцо,

З50 мл воды,

5 ст.л. с горкой муки,

соль и сахар по вкусу.

Для теста понадобятся:

400 г муки,

100 г сливочного масла,

1 яйцо,

1/4 стакана молока,

3 ст.л. сметаны,

по щепотке соли и соды.

Для начинки понадобятся:

1–1,5 кг отварного куриного филе (можно брать мясо печеной курицы или отварной),

0,5 кг грибов, лучше, конечно, белых, но можно и шампиньоны,

1 луковица (почистить, нашинковать),

200 г отварного риса (отварить),

нашинкованная зелень

(я беру кинзу и укроп),

2 сваренных и мелко порубленных яйца,

соль и перец.

Для соуса бешамель понадобятся:

500 мл молока,

50 г сливочного масла,

50 г муки,

по щепотке мускатного ореха,

соли,

перца.

На десерт я сделала желе, но не простое, а мозаику. Наварила желе разного цвета – желтое, молочное, шоколадное, красное и зеленое. Когда желе застыло, смоченным в холодной воде ножом нарезала все это на мелкие кубики и залила прозрачным желе. Когда застыло в прозрачных креманках, получилось очень даже красиво, праздничный такой необычный вариант. Евгений Александрович очень оценил и долго потом о нем вспоминал, вероятно, начав ассоциировать меня с этим желе, и вместо «здрассьте» говорил мне: «Старуха, до сих пор помню твое желе!»

Я ж говорю, у него память – капкан!

Подпись в нашей семейной «Книге отзывов»

У нас на даче. 90-е

Петрозаводск. Открытие мемориальной доски на доме, где в 50-х г. отец жил

У нас на даче, 99 год

Рождественский Новый год

Без комментариев!

Новый год мы всегда справляли в семье. Выйти куда-то на Новый год в люди и бросить в этот вечер семью считалось предательством. Семью я предавала два раза. Один раз на Новый год со студенческой компанией мы ушли в ЦДРИ, другой – в ЦДЛ. Там всегда собирался московский бомонд: бальные платья, декольте, сигары, бабочки. Заказывать столик надо было за пару месяцев по большому блату. Программа была всегда очень веселая и для будничной Москвы необычная, с западным привкусом: капустники, концерт, мюзик-холл и иностранный фильм. В один из тех Новых годов нам показали «Робинзона Крузо» с Челентано в главной роли. Но праздник был испорчен, потому что, выходя из зрительного зала, я не заметила, что какого-то писателя вырвало, и наступила прям… на бывший праздничный ужин. В общем, мы быстро с Димкой сбежали домой досматривать «Огонек».

А дома как: оливье обязательно, без него никуда, но у нашего семейного отличительная черта – вместо курятины, или дичи, или, не дай бог, колбасы мы кладем селедку! Семья у нас такая, все время на солененькое тянет. Селедка всегда в каком-нибудь виде обязательно присутствует на столе – или сама по себе с картошечкой, или под шубой, или в виде форшмака, или в оливье. Холодец варим – настоящая мужская еда, папа очень любил. На горячее обычно был гусь или утка с яблоком или апельсином в попе, на худой конец венгерская курица. Как она шикарно тогда продавалась и была лучшей – с перевязанными резинками ножками и кружевными папильотками на каждой тщательно вымытой лапке, в какой-то красно-синей радостной упаковке, вся такая праздничная даже еще в сыром виде – в общем, редкость по тем временам, обычно в магазинах попадались синие советские.

Десерт новогодний – круглые маленькие эклеры с грецкий орех, выложенные пирамидкой в виде елки и украшенные сеткой из карамели, тоже диковина. Потом стала делать такую пирамиду и просто для гостей, а не только на Новый год.

Домашний Новогодний тортик. 90-е

Ёлка из эклеров

В небольшой кастрюльке вскипятить воду с солью и маслом. Снять кастрюлю с огня и всыпать муку, постоянно помешивая деревянной ложкой. Тесто должно превратиться в плотный однородный ком и через несколько минут начать отходить от стенок кастрюльки. Оставить остывать на 5–10 минут. Потом добавить по одному яйца, постоянно взбивая тесто. Яйца обязательно нужно вбивать по одному и следующее добавлять только после того, как предыдущее полностью соединилось с тестом. Можно взбивать миксером.

Перекладываем остывшее заварное тесто в кулинарный мешок или с помощью чайной ложечки выкладываем небольшими одинаковыми шариками размером с грецкий орех на противень, застеленный бумагой для выпечки. Нужно оставлять большое расстояние, потому что тесто сильно увеличивается в размерах. Выпекать надо в заранее разогретой духовке – сначала 10–12 минут при температуре 210 градусов, затем 10–15 минут при температуре 180. Первые минут 15 духовку лучше не открывать. Чтобы проверить готовность эклера, надо взять его в руки и почувствовать, легкий он или нет. Если легкий, то готов. Если нет, то печь еще несколько минут. Готовые эклерчики можно проткнуть сбоку, чтобы из них вышел пар, и остудить. Начинить кремом, надрезав сбоку или с помощью кулинарного конуса или шприца.

Приготовление крема

Молоко доводим до кипения на медленном огне. Отдельно взбиваем желтки с сахаром, ванилином и мукой. Постоянно помешивая желтки, вливаем в них теплое молоко и ставим желточно-молочную массу на средний огонь, снова доводя до кипения. Чтобы сделать крем погуще, необходимо проварить его, уменьшив огонь, минут 5 или 10, пока не загустеет, после чего остудить. Вот, это обычный заварной крем. Чтобы сделать разную начинку, можно добавлять все, что угодно – шоколадный соус, растворимый кофе, разные ликеры, вишню с сахаром, варенье и вареную сгущенку. Можно соединить со взбитыми сливками. Мы всегда фантазируем!

Сейчас много возможностей делать любой крем, неплох в эклерах и такой: сыр маскарпоне – 500 г, сливки жирностью 35 % – 400 г, сахар коричневый – 80–100 г взбить до однородной консистенции и начинить полые шарики из теста.

Еще для такого торта нужно сделать ганаш – растопленный на паровой бане шоколад с добавлением сливок и карамельные нити. Ганашем скрепляются эклеры. На самом деле их можно скреплять чем угодно – и кремом, и карамелью тоже.

Для приготовления карамели на медленном огне надо растопить сахар с небольшим количеством воды и лимонным соком. Не размешивать сахар. В процессе приготовления карамели нужно смачивать стенки кастрюли небольшим количеством воды для удаления кипящего сахара. Можно кулинарной кисточкой. Готовая карамель должна тянуться за вилкой, опущенной в сироп.

Когда ганаш готов и карамель жидкая и горячая, начинаем собирать торт. Хотя лучше заранее понять, с помощью чего вы будете его собирать, чтобы не делать лишнее.

Только недавно узнала, что у него есть название – Крокамбуш – значит, французский, в переводе «хрустит во рту». И действительно, карамель похрустывает.

Для сборки торта сделать конус из плотной бумаги, выстелив его внутри фольгой и немного смазав растительным маслом. Перевернуть конус узкой стороной вниз и поставить его для устойчивости, скажем, в вазу.

Для ганаша растопить на водяной бане шоколад, добавить сливки и перемешать до однородности. Смазывая половину эклера ганашем, укладывать пирожные в конус, начиная с самого маленького, в самую узкую часть конуса, постепенно увеличивая количество. То есть наполняем конус эклерами, скрепляя их любым кремом или сладким соусом по желанию. Надо постараться, чтобы последний слой эклеров был очень ровным, чтобы башня не заваливалась, когда ее перевернут. Желательно торт сделать накануне праздника, чтобы он переночевал в холодильнике и тесто пропиталось кремом – я так больше люблю. На следующий день сооружение перевернуть и начинать скреплять карамельной нитью, обмакивая вилку в горячую тягучую карамель, и обматывать нашу пирамиду как кокон. Должна получиться красивая, высокая, золотистая башня из эклерчиков, похожая на ёлку, поэтому мы ее как ёлку и украшали разными марципановыми игрушками и гирляндами. Есть было жалко, честно.

Под такой праздничный стол хорошо шел «Огонек» на оставшиеся полночи, а после «Мелодии и ритмы зарубежной эстрады» с вечными, певшими из года в год Карелом Готтом, Марылей Радович, Бисером Кировым, Мирей Матье, Джо Дассеном и Далидой. А часам к четырем утра выступал балет Фридрихштадтпаласа, которого Лидка всегда ждала с большим воодушевлением – молодость вспоминала. Раскусила их секрет: пятьдесят девушек на сцене в ряд, а все одного роста. Такого не может быть, удивлялась она, и сначала все к ним присматривалась. А потом разглядела, что девочки на каблуках разной высоты! В общем, каждый Новый год встречали, по всем правилам, до утра, в семье, почти никогда никого чужого не приглашая. Да, и верили в Деда Мороза, ведь он действительно приносил подарки!

Чем пахнет Индия

Мы с папой, слон и Индия

Были еще годы, когда мы встречали Новый год вдвоем, без всей семьи. В 1983-м уехали в командировку в Индию – Димку послали корреспондентом от Гостелерадио. Он работал тогда тележурналистом, и для начала карьеры надо было «освоить» одну из развивающихся стран. После этого уже можно было ехать в какую-нибудь социалистическую, а там, глядишь, еще через несколько лет светил и капиталистический рай. Поехали осваивать Индию. Готовились тщательно: достали по большому блату десять банок лосося в собственном соку, пол-ящика тушенки, ящик сгущенного молока и три палки финской копченой колбасы, оставшейся, видимо, где-то на складе после Олимпиады 80-го. Все это богатство пытались рассовать по коробкам и чемоданам. Провожало нас пол-Москвы. Будто никто и никогда уже не надеялся нас увидеть. Кто-то даже подарил книжку «Индия. Пособие путешественника по выживанию». Друзья, знакомые, родственники, двоюродные родственники, сослуживцы, начальники, соседи. Начали провожать еще дома, за несколько недель до отлета, потом все приехали грузить чемоданы и коробки, выпивать на посошок. Посошок продолжался и по дороге в Шереметьево, и в аэропорту. Сели всем табором в кафе так, что не осталось ни одного свободного места: «Ну, вы пишите! Ну, не забывайте! Ну, осторожней там! Ну, мойте руки почаще! Ну, выпьем на посошок!»

Чувствовала, что еще немного, и я так начну себя жалеть, что никуда не уеду.

Дима на съемках. Дели, 1984

Письмо из Индии

С Президентом Индии Радживом Ганди

Индия имеет свой особенный запах. Ни одна страна не пахнет так, как Индия. Если страны и пахнут, то в основном чем-то резиновым, промышленным, химическим. Индия, точнее, Дели, пахла специями. Оранжевыми специями. Я не знала тогда, что они оранжевые, но если тот запах вообще имел цвет, то он был именно оранжевым! Я оказалась права – запах карри, он въелся во все: в разноцветные сари, в которых не раз что-то обязательно готовили, в мастики для волос, в циновки для сидения, в человеческую кожу, наконец. Даже в индийскую косметику – уж если что-то и варить, пусть тушь для глаз, то обязательно добавить карри! Пусть не именно карри, но масалу – смесь специй. В Индии не принято пищу просто перчить или солить, необходимо добавить много всяких специй, под настроение! Едой в Индии пахнет отовсюду – кто-то что-то все время ест, кто-то что-то всегда готовит, а если учесть, что индийцев миллионы и миллионы, то едой пахнет всегда, и ночью тоже. Карри – основа индийской кухни, ее лицо. Хотя сами индийцы питаются в основном рисом и бобами. Это то, что лежит посередине обычного обеденного металлического блюда, а рядом в маленьких отдельных металлических пиалочках может быть все, что угодно: панир – местный сыр, похожий на тофу, свежие овощи, соусы чатни, лепешки чапати и все равно карри. Что бы ты ни ел – все равно это будет карри. Это своеобразный образ жизни, а не блюдо или набор специй. Некая жизнь с приправой, с перчинкой, с привкусом, с оттенком. Каждая хозяйка в Индии с детства начинает учиться разбираться в пряностях, у каждой семьи есть свои проверенные смеси трав, пряностей и рецепт карри. В основе любой смеси карри куркума, оранжевая, ярко пахнущая, но без особого вкуса, плюс молотые семена кориандра, кайенский перец и кумин. А потом уже можно добавить по своему рецепту и настроению смесь имбиря с гвоздикой, корицу с кардамоном, чеснок с мятой, мускатный орех с перцем – все что угодно, а если чуть изменить пропорции, то любое карри будет совершенно неповторимым. Тем более что в Индии его делают каждый раз перед приготовлением пищи – все ингредиенты под рукой, добавляй под настроение! Меня карри учил делать Камча, наш повар.

Карри и Камча

Камча делал карри с имбирем. У него стояла большая мраморная тяжеленная ступка, которую он повсюду возил с собой и которая все равно пахла Индией, пусть даже очень хорошо вымытая. Эта ступка и принимала все индийские пряности. Карри создавался именно здесь. Камча надевал очки, выкладывал перед собой все специи и начинал. Все делалось по наитию – никогда вообще в Индии я не видела, чтобы готовили по рецепту, только по наитию. Видимо, поэтому повторить блюдо было невозможно, оно каждый раз становилось другим. Камча всегда начинал с семян кориандра: хорошенько измельчив их в ступке, добавлял все остальное, там щепотку, тут капельку. Когда смесь была готова, он приступал к мясу. Или к рыбе. Или к курице. Кусочки резались небольшие, обжаривались. Отдельно жарилось много лука и добавлялось к мясу. Чтобы немного смягчить остроту, я просила Камчу готовить нам все со сливками, и вправду, Индия в этих блюдах стала нежнее, сливочней и мягче. И лучшее сочетание карри было с рисом – белым или диким, не важно, но было ясно, что карри и рис рождены друг для друга.

Для карри понадобятся:

500 г говяжьей вырезки или куриного филе,

1 крупная репчатая луковица,

2 ст. л. карри,

черный молотый перец и соль по вкусу,

200 мл сливок жирностью 20 %.

Сам Камча родом был из Непала, маленького роста, все время качающий головой, словно со всем соглашающийся, с детскими ручками. Он простаивал на кухне целыми днями и хрипло похохатывал надо мной, когда я готовила что-нибудь русское, удивляясь непонятному сочетанию еды – так и говорил, эта еда не сочетается, – отсутствию огромного количества специй и использованию неизвестных ему продуктов. Он не знал, например, что такое сыр. Совсем не знал. С опаской принюхивался к желтоватому жирному кусочку, который оставался еще с Москвы, бережно оберегаемый мною, все косился на него подозрительно и спрашивал с мудрой улыбкой: неужели я и вправду собираюсь есть этот протухший неизвестный продукт? Смелая девушка. И качал головой. Никогда не видел колбасы, сосисок, свеклы, черного хлеба и еще много чего. Когда я первый раз при нем отварила свеклу для борща и стала снимать с нее кожу, он испугался и побежал в аптеку принести мне антисептик от порезов – решил, что я неаккуратно чистила овощ и все руки перемазала кровью. Потом долго сидел, тыкал в свеклу пальцем и рассматривал то ее, то красный палец – прямо как ребенок с новой игрушкой. Но пробовать борщ потом отказался наотрез. Там кровь овощей, сказал он. Устроил скандал по поводу селедки. Он открыл большую круглую железную банку, понюхал, поморщился и категорически заявил: «Мадам, эта рыба испорчена, я ее выброшу. Ее не то что жарить, даже варить нельзя! Такой запах ничем не отобьешь». И пошел было выбрасывать. Еле банку отбила тогда.

Он вообще странным был, этот Камча. Много лет прослужил в непальской армии, сам был из гуркхов, которых англичане обожали брать себе в охрану за верность и смелость. Ночами тонким заунывным голоском пел песни-мантры. Монотонно так, будто молился. Когда мы приглашали гостей, выносил блюда только в праздничном белом кителе со множеством знаков отличия и неизвестных медалей. Выносил гордо, торжественно, как в оперетте. Но был очень благообразным и достойным. Научился немного говорить по-русски. Занимался по утрам какой-то странной танцевальной гимнастикой с громкими, шипящими, тяжелыми вдохами-выдохами. Ел из железной, почти собачьей, миски, сидя на полу. Рассказывал, что в походах наиболее частой едой был банан, который острым гуркхским ножом надрезали вдоль, снимали кожуру с одной стороны, другая получалась как на подносике, хорошенько заливали лимонным соком и от души сыпали красным перцем. Говорил, что это универсальная еда. Поверила. Втянулась. Вот такой гуркх на пенсии достался нам. Было ему тогда лет пятьдесят: к этому возрасту он подсох, совсем поседел и бесшумно ходил тенью в своих мягких войлочных тапках 35-го размера, старик-подросток. Но был жилистым, сильным и ворочал с легкостью большие упаковки с водой, когда мы с ним ходили на рынок. Ставил упаковку на голову, а пакеты с овощами-фруктами брал в руки, мальчишек-кули и близко не подпускал для помощи: «Украдут что-нибудь, я знаю». Научил меня разбираться в местных овощах-фруктах, половина которых была мне неизвестна. Он пытался жестами и десятком английских слов объяснить мне, как что едят, и оказалось, что если бы я не знала, то вполне могла бы отравиться. Одни овощи, например, нужно замачивать на день в подкисленной воде – тогда из них выходит какой-то яд и они становятся жутко полезными. Другие нельзя есть сырыми – только засаливать, а третьи, такие яркие и красивые, вообще идут на корм скоту.

Камча очень интересно и необычно готовил, виртуозно разделывая мясо, кромсая овощи за секунду, ловко орудуя ножом. Гуркх, а как же. Показал мне много рецептов. Кое-что прижилось, делаем до сих пор.

Еще одно письмо из Индии

Худая и молодая

Салат из курицы и огурцов

Куриную грудку быстро отварить с солью, имбирем и душистым перцем, разобрать на длинные, довольно тонкие полоски. Огурец нашинковать длинной тонкой соломкой (как для корейской моркови) или просто нарезать тонкими полосками. Залить соусом, дать чуть постоять. Посыпать мелко нарубленной кинзой.

Вам понадобятся:

1 куриная грудка,

1 см корня имбиря (очистить, нарезать),

3 горошины душистого перца,

2 среднего размера огурца (с тонкой кожицей, не чистить).

Для соуса:

1/4 стакана соевого соуса,

1/4 стакана бульона от варки курицы,

1 ст.л. рисового уксуса,

1 ст. ложка сахара,

2 ст.л. кунжутного масла,

щепотка соли,

четверть пучка кинзы (нашинковать).

Это же не наркотик!

В экзотических кустах

Дима – корреспондент Гостелерадио СССР  в Индии

Мы жили в самом Дели, в маленьком домике района Васант Вихар с видом на пустырь, где паслись тощие святые мелкоголовые коровы, которые под утро истошно орали – наверное, от избытка молока, но как подоить святую, пусть даже и корову? У нас был перед окном садик 5 на 2 метра, в котором жили змеи, не очень вроде ядовитые; молодой хамелеон, застывающий постоянно в нелепой позе и нелепом цвете, видимо, не понимающий еще, что такое мимикрия и как ею пользоваться; ящерицы, среди которых, как выяснилось, была одна маленькая и опасная, и пара огромных тараканов, романтично свивших гнездо на дереве. Иногда к нашим трем цветкам залетали колибри. Райское место. Да, еще куча других насекомых, которые в Индии почему-то громадного размера и с крыльями – муравьи, жуки-пауки, мокрицы, улитки – летает всё! При этом никого нельзя убивать – вдруг этот задумчивый жучок чья-то реинкарнация? В общем, учились жить в мире, смотреть под ноги, ни на кого не наступать, перестраивались как могли.

К индийской еде и образу жизни мы привыкали довольно непросто. Дома-то ладно, я готовила сама и учила Камчу перестраиваться на более мягкий европейский стиль готовки, но наши частые выходы в гости и на приемы нас выматывали. Если звали на ужин к 21 часу, это значило, что сначала пойдут долгие философские разговоры о жизни с совершенно незнакомыми мне людьми, а где-то в полночь подадут жутко острое карри и все остальное. Первое время мы умирали от голода, следя не за разговором, а за движением хозяйки в сторону кухни. Потом стали ужинать дома и спокойно дожидались ночи, чтобы со всеми перекусить. Но для российского желудка эти ночные ядрено приправленные десятки блюд оказывались тяжелым испытанием и не давали уснуть. Все было так, пока однажды в гостях нам не предложили бетель. На серебряном подносе, украшенном, как скатертью, листом банана, лежали маленькие аккуратные треугольные сверточки из листьев на один укус. Я слышала о нем и даже была предупреждена, что в Индии его жуют все поголовно, что это легкое наркотическое средство, и как законопослушная девочка из хорошей семьи вежливо отказалась. Хозяйка, Радха, адвокат по профессии и по совместительству шикарная красавица в годах, в бирюзовом с золотом сари и с ног до головы в браслетах, кольцах и ожерельях, как в кино, удивилась и подсела ко мне на диван. Спросила, почему я после такого сытного ужина, а он действительно состоял из двадцати, не меньше, подач, отказываюсь от бетеля. Меня предупредили, ответила я, знающие люди, что это легкий наркотик.

– Наркотик? Ну конечно! Неужели вы думаете, что все индийцы наркоманы? А если в России пьют водку, я ж не говорю, что русские алкоголики, – почти обиделась Радха. – Бетель жуют почти во всей Азии! Индийцы с большим уважением относятся к своему организму, именно поэтому и жуют бетель. Пойдем.

Мы вышли из ворот ее дома, пока гости, жуя бетель, мило беседовали, и прошли по ночным кривым улочкам, которые и не думали спать. Была зима, в воздухе стоял резкий запах дымящихся коровьих лепешек, которыми отапливали дома неприкасаемые. И хоть жили они далеко, в своеобразном гетто, едкий дым от печеного коровьего дерьма доносился повсюду и резал глаза. Какими-то узкими проходами мы вышли на маленькую площадь, где вовсю кипела ночь. У стены стояла повозка с аккуратно разложенными гуавами, которые скоро должны были повезти продавать, – очень полезны при проблемах с щитовидкой, вскользь сказала Радха; рядом на циновке сидели две девочки и нанизывали оранжевые цветки на нитку, чтобы, вероятно, украсить утром в храме статую Будды. А около чана старый и худой голоногий человек доставал шумовкой из булькающего масла надувшиеся лепешки и веером раскладывал их на подносе. На соседнем блюде лежали горячие пирожки с луком, рисом и перцем – еда, к которой можно привыкнуть только с детства, а для иностранцев это пытка, пожар, который не зальешь никаким количеством ни вина, ни воды. Только тощие собаки почему-то глубоко спали, пристроившись у ног продавца лепешек, изредка вдруг вздрагивая и дергая ногами. Под самым фонарем, на перевернутом вверх дном пластиковом ведре, сидел еще один старик. Перед ним на двух кирпичах лежал лист фанеры с маленькой химической лабораторией – баночки со снадобьями, закрытые и открытые, коробочки разного калибра, ложечки и палочки, пипетки и щипчики, связки глянцевых ярко-зеленых листьев и мешочки с разноцветными лепестками. Всё такое загадочное и волшебное.

– Намасте, – поздоровалась Радха и стала объяснять мужичку что-то на хинди, иногда показывая на меня. Мужичок был в годах, но возраста неопределенного, с веселыми круглыми глазами, беззубым ртом и ярко-красными губами. Он сидел, закутавшись в огромный двуспальный плед, с которого зло щерился такой же огромный, как и сам плед, плохо нарисованный тигр. Видимо, свой беззубый рот мужичок компенсировал тигриными громадными клыками. Он кивнул, беззащитно улыбаясь, и жестом подозвал меня поближе.

– Это мой мастер, он всегда делает нам бетель. И родителям моим еще делал. Ему уже под девяносто, может, больше уже.

Она спросила его что-то, тот только пожал плечами и, улыбнувшись, что-то ответил.

– Сам не знает, сколько ему, не считал, говорит.

Страшно было, конечно, ставить на себе эксперименты, но я решила попробовать. Раз вся Индия, говорите…

Мужичок приободрился, расправил плечи, скинув с себя тигра, и победно оглядел свою лабораторию. Взял глянцевый густо-зеленый листок и намазал его, как хлеб маслом, какой-то белой пастой. Радха мне объясняла.

– Сначала лист бетеля – он и основа, и упаковка, потом известь для консистенции, потом сушеный арековый орех, можно добавить пасту из бобов акации. Бетель ведь жуют, а сколько людей, столько и вкусов, поэтому надо сделать каждому по вкусу, ведь это как блюдо – можно положить укроп, куркуму, шафран, тмин, кориандр, можно семечки огурца или арбуза, можно ментол или сахарный сироп с кокосовой стружкой, а для особых знатоков серебряную фольгу или даже камфору, которая вызывает эйфорию.

«Так что приготовить?» – Она хитро на меня посмотрела. Я выбрала имбирь с гвоздикой с добавлением огуречных семечек. Старик кивнул и начал сыпать по маленькой ложечке из своей лаборатории. Потом свернул аккуратный треугольник и положил на блюдце передо мной.

Зажмурившись, я запихнула его в рот, стараясь не думать о том, что старик не помыл руки, что в этих немытых годами баночках может уже черт-те что завестись и что снова в больницу я не хочу. Но риск – благородное дело! Стала жевать – остро, жгуче, пряно, хрустяще! Решила, что в такой смеси сдохнут все вражеские бактерии. Короче, получала удовольствие, а потом узнала, что бетель включен индусами в число восьми жизненных удовольствий – еще мази и всякие притирания, ладан, женщины, музыка, постель, пища и цветы. Будем считать, что удовольствия для женщины – бетель, мужчина и т. д., а то, ей-богу, обидно!

Уже загорелая!

Елочка, которую нам на Новый год привез из Москвы Леонид Михайлович Рошаль

Мои первые попытки фотографии – перед поездкой в Индию сфотографировала всю семью

Вкус раскрывался по мере того, как я раскусывала все новые и новые ингредиенты: какие-то семена, орешки, специи, лепестки. Бетель на самом деле растительная жвачка, а наркотического в нем не больше, чем в табаке, но если сигарета успокаивает, то бетель бодрит и будоражит. Но никаких розовых слонов и ходячих кактусов не наблюдалось даже близко. В бедных районах его жуют и дети тоже – это проверенное средство от голода: вроде что-то жуешь, челюсти двигаются, мозг, видимо, успокаивается, что работа а разгаре, и пока до него дойдет, что это обман, время так и проходит. Тех, кто часто жует бетель, видно: у них ярко-красный рот и бурые зубы. Еще говорят, что он очень полезный – что-то типа мезима, помогает переварить тяжелую пищу. В Австрии после ужина пьют егерьмайстер, в Италии – лимончелло, в Индии жуют бетель. И правда, становится легче! Когда к нам в Индию приезжали родители, дала попробовать бетель папе. Понравилось, сказал, необычно. Как же я радовалась, когда они приезжали! Было это всего раза два, но какое это было счастье! Привозили гостинцы, я просила всегда одно и то же – буханку бородинского, шоколадные конфеты типа «Мишки косолапого», кило российского сыра и палку докторской колбасы. И еще кучу писем от всех. Хлеб и колбаса сразу послушно ложились в морозилку, чтобы потом ежедневно уменьшаться по кусочку, письма моментально прочитывались. Да и конфеты долго не проживали.

Авария

В Индии с Расулом Гамзатовым. 80-е

Папа с мамой пользовались любой возможностью, чтобы приехать к нам в Дели: Конференция молодых писателей Азии и Африки – они летят, Съезд индийских писателей из трех человек – они едут, все, что было связано с Индией в эти три года – с 1983 по 1986-й, – ими с мамой пропущено не было. Однажды они приехали с поэтом Расулом Гамзатовым на какое-то писательское совещание. Расул был нашим соседом, когда мы жили на Калининском проспекте – мы в высотном доме, где внизу находилось кафе «Ивушка», а Расул в доме с аптекой. Окна в окна. Когда родители приходили вечерами домой и включали свет, часто раздавался звонок по телефону – это звонил Гамзатов и приглашал к себе в гости или сам приходил к нам. Он был с замечательным чувством юмора, Расул. У него была жена Патимат, и он называл себя доктором патиматических наук. Однажды прислал ей срочную телеграмму с заседания президиума Верховного Совета: «Сижу в Президиуме, а счастья нет!» И когда папа сказал, что они прилетают вместе с ним, я очень обрадовалась. Любила его.

Дни были расписаны, встречи с поэтами, чтение стихов в небольших комнатах, где немногочисленные заинтересованные русской поэзией индийцы сидели на полу и кивали в такт стихам. Чтение одного стихотворения занимало много времени – сначала отец читал стихотворение целиком без перевода, и индийцы, слушая незнакомую речь, раскачивались в такт рифмам, как кобры перед дудкой заклинателя змей. Потом вступал переводчик. Стихи на хинди звучали странно и дико. После каждого переведенного предложения раздавалось дружное «ооооооо», слушатели начинали обсуждать услышанное, удивлялись невиданным сравнениям и непонятной философии. После следующего понятого предложения снова «ооооооооооо», качали головами и цокали языками, переваривая услышанное. Потом была очередь Расула, и снова долгое, как эхо, «ооооооооооо». После трех таких окающих выступлений в Дели собрались поехать в Джайпур.

За нами – ехали мы с родителями и Расул с женой и переводчицей – прислали две сгорбленные старенькие машины наподобие нашей «Победы», «Амбассадор» называется. Когда наш водитель с редким именем Атом тронулся и стал постукивать ладонью по рулю, я увидела, что у него шесть пальцев на одной руке – маленький недоразвитый пальчик беспомощно подрагивал над безымянным. Было очевидно, что водитель своим шестым пальцем сильно гордится, объяснив, как только мы сели, что нам очень повезло, ведь такое отличие ему дал сам Будда. Мы ехали уже больше часа по совершенно унылой безлюдной земле, как вдруг передняя машина резко затормозила, и нам на лобовое стекло бросилось что-то тяжелое, разбив его вдребезги. На руках у нашего шестипалого Атома оказался старик, будто упавший с неба. Как потом оказалось, появившись непонятно откуда, он побежал через дорогу перед первой расуловской машиной, и та, поддев его, будто бык тореадора, перебросила прямо на наше лобовое стекло.

Сказать, что шестипалый офигел, не сказать ничего. Да и мы были в ужасе – у нас в машине лежал в стекольной крошке окровавленный старик, не подававший признаков жизни. После долгого причитания водитель выволок его наружу и положил на землю у дороги. Подходить к нему мне, конечно, было боязно. Вдруг помер? Но вспомнив свои детские врачебные мечты и школьные навыки по оказанию первой медицинской помощи, я, как крабик, боком подошла к лежачему старику. Он дышал, казалось, что просто спит. Я стала вынимать из него осколки стекла, которые играли и переливались на солнце, придавая старичку очень праздничный и гламурный вид. Раны заливала водкой, которую родители всегда привозили для подарков. Старик постанывал. Углубившись в свое медсестринское дело, я не заметила, как вокруг меня выросла толпа зевак. Откуда? Подземные жители, вылезшие наружу? Ведь пейзаж был абсолютно лунным и никаких жилых построек вообще не было видно. Люди молча стояли и смотрели. То на старика, то на нас. Но когда наш водитель, размахивая шестипалой рукой, стал что-то им объяснять, те почтительно отошли и хором закивали. Он показал им руку, видимо, намекая, что послан Буддой. Те в знак приветствия сложили ладони перед собой и что-то нестройными голосами проговорили.

– Можем ехать, я все уладил, мой шестой палец снова не подвел меня, – сказал Атом.

А старик закряхтел, открыл глаза и долго пытался понять, почему он лежит на дороге, от него пахнет спиртом, а рядом иностранка, выбирающая стекло из его ноги.

Обратная дорога была тяжелая. Мы ехали все, как бедуины, замотав лицо платками, чтобы в рот не попала пыль или какие-нибудь несъедобные насекомые, и надев очки, чтобы кое-как защитить глаза – ведь лобового стекла не было, ветер бил в лицо, наполняя машину мошками, которые размазывались на лету о наши очки.

Поездка в Джайпур «удалась».

Когда вернулись в Дели, с нервной голодухи остановились в первой же маленькой уличной едальне, где нас накормили намного лучше, чем в гостиничных пятизвездных ресторанах. Сухощавый повар готовил при нас. Под навесом прямо на улице стояла глиняная печь тандыр, похожая на гигантское осиное гнездо, откуда он вынул только что приготовленных оранжево-черных цыпляток и разложил их на большом металлическом подносе вместе с маленькими пиалочками всевозможных соусов, огуречной райтой и чатни. В этой же печи подходили лепешки, прилепленные к внутренним стенкам тандыра. К печи подойти было невозможно, она пыхтела своими 400 градусами, а если добавить уличные 45, это был явный перебор. Мы отсели и устроились под дырявым навесом на разных стульчиках, продавленных и расшатанных, вот так сидели и смотрели на проезжающие мимо машины, тощих коров, облепленных мухами, детей, сидящих в пыли. И ели самые вкусные в мире тандури. Ели молча, переживая и запивая неудачную поездку взятой с собой подарочной водкой. Вернее, ее остатками.

Тандури-цыпленок

Для настоящего цыпленка-тандури нужно что? Правильно, тандыр – печь, но мы будем использовать нашу русскую духовку, делать нечего. Цыпленка надо ободрать – все тандури без кожи и, разрезав на 8 частей и фигурно надрезав мясо ножом в нескольких местах, чтобы маринад дошел до глубин, замариновать на ночь. Для маринада надо смешать натуральный йогурт, лимонный сок, чесночное пюре и готовую специальную смесь: тандури-масала. Залить маринадом цыпленка и забыть на ночь. Теперь о тандури-масала. Ее, конечно, лучше сделать самому: цыпленка вы уже давно съедите, а удивительный запах специй будет еще долго стоять на кухне, будоража аппетит. Делаем сами? Давайте! Чуть обжариваем на маленьком огне без масла до появления аромата зиру, кориандр, коричную палочку, мускатный орех, анис, зелёный кардамон, чёрный перец горошком и лаврушку. Толчем остывшие специи в ступке, добавляем мелко нарезанный свежий зелёный острый перчик без семян, кусочки очищенных и нарезанных свежих имбиря и куркумы, толчем до получения однородной массы, добавляем половину чайной ложки сладкой паприки и перемешиваем.

Цыпленка готовим в духовке при максимальной температуре. Подаем с соусами или с огуречной райтой.

Райты – это разновидность индийских салатов: свежие овощи с йогуртом. Название от слова «рай» – семена черной горчицы, но кладут их не всегда, в каких-то районах заменяют тмином и толченым кумином, в каких-то мятой, где-то перемешивают все вместе и смешивают с овощами и йогуртом. И опять же не всегда можно класть только йогурт, можно разбавлять его сметаной или вообще использовать кефир. Для жарких стран салат незаменимый.

Огуречная райта

Натираем очищенные огурцы на терке, солим, оставляем на какое-то время (минут на 20–30), отжимаем сок, добавляем нашинкованные листья мяты. Взбиваем йогурт, добавляя огурцы с мятой. На сковородке в кунжутном масле обжариваем семена горчицы, охлаждаем и добавляем в йогурт вместе с молотым красным перцем. Сверху посыпать цедрой лимона. Лучше это блюдо хорошенько охладить, и вы поймете, что ничто так хорошо не охлаждает в жару, как огуречная райта.

Для приготовления райты на 6–8 порций понадобятся:

2 огурца среднего размера,

0,5 ст.л. соли,

1 баночка натурального йогурта,

щепотка молотого красного перца,

2 ст.л. мелко нарезанной свежей мяты,

1 ч.л. натертой лимонной цедры,

2 ст.л. кунжутного или другого растительного масла,

1 ч. ложка семян черной горчицы.

Пару раз прилетал к нам в Дели и Ленечка Рошаль. Мы всегда ездили его встречать к самолету. Он приезжал, как Дед Мороз, с подарками и привозил чемоданы, набитые колбасами, хлебом, банками с домашним вареньем, коробками с шоколадными ассорти, сыром, газетами и журналами, книгами, письмами из дома. А однажды, прилетев под Новый год, по-настоящему оправдал свое звание Деда Мороза – притащил в Индию невиданное дерево: маленькую, настоящую, вкусно пахнущую детством, елочку! Как его пропустили через все границы и таможни – одному богу известно, но ведь было же! И елка эта, как и положено в анекдоте, стойко вытерпела в индийской жаре до 8 Марта. А потом была торжественно сожжена, как, собственно, и положено в Индии.

Мутная вода Ганга

Вечерний Ганг

Вообще-то эта командировка в Индию дорого обошлась здоровью всей семьи. Я переболела какими-то отвратными экзотическими болезнями, умудряясь после выздоровления сразу подхватывать что-то еще. Видимо, мой слабенький московский иммунитет опупел от количества индийских бактерий и вирусов и сдался в первую же неделю. Да и Димка не отставал.

Мы прилетели в Дели буквально за несколько дней до начала сезона муссонных дождей, когда накопленная за лето пыль, еще не смытая в сточные ямы потоками, лежала повсюду жирным слоем. В пыль на пятидесятиградусной жаре превращалось все – трупы беспризорных коров и собак, которых никто никогда не хоронил, остатки еды, выброшенные просто так в окошко, и любые отходы человеческой деятельности – каждый день я наблюдала чью-то какающую задницу у дороги – не в кустах, нет, там змеи и неудобно, а именно у дороги. Что естественно, то не безобразно – главный индийский лозунг. Тем более что лицо отвернуто, ну а попа… Она у всех одинаковая. Потом все это высыхало и превращалось в пыль.

Вот сразу по приезде я увидела в окошко, как красиво шевелится листва, как качаются на ветру деревья, будто перед грозой, и решила выйти на улицу вдохнуть озона. Вдохнула. На следующий день с амебиазом загремела в больницу. Вдохнула, видимо, во время озонотерапии какую-то заразную амебу. Подробности не рассказать – толчок, капельницы, анализы, тошниловка. Месяц в таком полуобморочном состоянии.

Потом, после больницы, стала беречься – заставила Камчу мыть фрукты-овощи карболовым мылом, кипятить долго воду. Фрукты по совету старожилов надо было сначала замачивать в мыльной воде, а еще лучше в стиральном порошке, потом хорошенько сполоснуть кипяченой водой, обдать кипятком и минут десять подержать в сильном растворе марганцовки. А из марганцовки получившуюся гадость можно было уже есть, не вытирая. Зато с мясом не так интересно: его надо было вымыть в марганцовке и заморозить на несколько дней. По идее вся зараза должна была умереть от холода и неожиданности. А потом мясо оттаять и варить – жареное есть не рекомендовалось. И правильно – однажды, когда мы правила этого еще не знали, Камча поджарил нам буйволятину, в которой были цисты с личинками не то овода, не то еще какой пакости. Жаренные, уже, правда, в маслице… Говядины не было как таковой в принципе: она ходила в образе святых коров по улицам Дели, обвешанная гирляндами оранжевых цветов, и смотрела на всех сонными красивыми глазами с длинными ресницами. Коровам даже не сигналили, когда они перегораживали улицу – ждали, пока сами уйдут. И буйволятина была единственно возможным красным мясом, но она ни в какое сравнение с говядиной не шла – жестковатая, волокнистая, испещренная, как сеткой, какими-то тонкими нитями. Хотя, по идее, ее можно было есть даже сырой – в татарском бифштексе, и вяленой и приготовленной, как привычное мясо.

Наше письмо Лидке

В общем, береглась, как могла, даже зубы чистила кипяченой водой, а когда принимала душ, то безумно боялась, что какая-нибудь случайная капля попадет в рот. Перед каждой едой мы с Димкой пили порцию виски по совету старших спившихся товарищей, но с научным объяснением – надо создать в желудке щелочную среду, чтобы все бактерии к чертовой матери сдохли. А на ночь выпивать немного джина, опять же с обоснованием – джин сделан из можжевельника, и ночью через поры будет выделяться неуловимый запах, который категорически отпугнет малярийных комаров. Обязан просто отпугнуть. И надо сказать, следуя проверенным заветам этих самых старших товарищей, мы-таки стали болеть намного меньше. Хотя, конечно, страшно было спиться. Бог миловал, удержались. Но на глазах уходили журналисты, посольские, все, кто следовал этому правилу. Уходили не то чтобы насовсем, но становились дополнением к бутылке, ломали себе печень, семью, карьеру, жизнь. Не удерживались. Ездили в соседний штат после 23.00 за бутылкой мерзкого местного подобия виски, который продавался там круглосуточно. Душа горела, а как же.

К моменту, как мы уехали в Индию, мы жили с Димкой уже почти десять лет. Детей не было. Я очень переживала, ходила по врачам, даже к местной индийской знахарке и травнице, которая снабдила меня маленькими круглыми черными таблетками, как овечьи катышки. Все вроде было нормально, без патологии, но и безрезультатно. Переживала очень. Десять лет все-таки. Много.

Как-то поехала с Димкой в командировку в Хардвар делать репортаж о священной реке Ганг. Раньше, говорят, священный Ганг вел по небесам прямо в рай, но люди уговорили Шиву спустить реку на землю, чтобы ею можно было насладиться и живущим тоже. Шива просьбу исполнил.

Вот он Ганг, вот она я, и скоро родится Леша

Ничего райского в реке я не увидела. Ни кисельных берегов или хотя бы утопающих в зелени, ни прозрачных вод с золотыми рыбками. Широкая река со спускающимися к самой воде ступеньками, на которых сидят, нет скорее живут люди – кто-то моется, стоя по пояс в воде, кто-то стирает, выколачивая разноцветное белье о ступеньки, кто-то спит, укрывшись тряпкой с головой, кто-то ест с бананового листа, сидя на корточках, кто-то просто отдыхает и медитирует, глядя на эту райскую реку. Отдельно ото всех на ступеньках сидит врач, помощник которого раз в две минуты жутко орет: «Вскрываем нарывы, вырезаем мозоли, прокалываем носы и уши и делаем другие мелкие операции!» Очередь большая.

Прокаженные тоже любят это место на широких ступеньках. Несчастных, совсем съеденных лепрой, катают в тележках другие, пока менее от нее пострадавшие, но выставляющие напоказ завязанные грязными тряпками обрубки пальцев и требующие бакшиш. Многие из прокаженных часами сидят в воде, надеясь на облегчение.

По всему берегу, стоя по пояс в воде, мальчишки занимаются доходным делом. У каждого цилиндр, который наполовину погружен в воду так, что хоть как-то можно разглядеть дно, поэтому монетка или еще какая ценная добыча, сразу идет в сумку на боку.

Реку эту так любят, что хоронят в ней, как на кладбище, родственников. По берегу стоят кострищи – настоящая фабрика по утилизации. Одного сожгли – останки в воду, и вот уже другой костер горит на этом месте, другие родственники в белых траурных одеждах. Кто побогаче – делают костер для покойника из сандалового дерева, кто победнее – из нескольких простых полешек, которых не хватит, чтобы прогореть два часа – именно столько нужно, чтобы сгорело человечье тело, – и поэтому, как костерок погаснет, слегка обугленного родственника скидывают в Ганг. Какой уж тут пепел! Ритуал сжигания для европейского человека – довольно дикая и жестокая процедура. Складывается большой прямоугольный костер, на вершину которого водружается тело в венках и цветах. В процессе сгорания подходят роственники и подливают в костер какие-то масла, молоко, подсыпают специи, сандаловый порошок, мелко нарубленные бананы, благовония, будто готовят какое-то особое праздничное блюдо. Сидят иногда так до рассвета, наблюдая за костром и тем, как обугливается их родное тело. С первыми лучами солнца самый близкий родственник торжественно подходит к обугленному черепу и разбивает его. Именно тогда, говорят, душа отлетает в рай.

Вода в Ганге мутная и белесая – в такую страшно войти, мало ли, кто там за ногу схватит. Но очень эта река почитается среди индийцев – и желания исполняются, и вода целебные свойства имеет. Еще говорят, что дно у ее истоков идет по серебряным рудникам, которые уходят вглубь на два с половиной метра, и она становится святой. Загадала я тогда желание. И пошла прямо в реку. Не обращая внимания на проплывающие мимо сизые и раздутые останки людей, на которых победно сидели вороны, как на надувных матрасах, полусгнившие тряпки, норовившие как водоросли, обмотать ногу и утащить вглубь, плотики с черепами, цветочные гирлянды и рыб, которые, поднимаясь к поверхности реки, удивлялись, что я живая. Я старалась уговорить себя, что так надо, что это правила игры и ничего страшного в этом окружении нет. Просто декорации фильма ужасов, но всего лишь декорации. Окунулась с головой и медленно побрела обратно на берег, пытаясь не бежать. И делая вид, что я совершаю такой обряд каждый день.

Как же я мечтала тогда о ду`ше! Мне больше никогда в жизни так не хотелось встать под душ, как тогда! И потом отфыркивалась, стоя под горячей водой часа два, не меньше. Старалась забыть, что видела. Старалась. Не получалось. Ночью снилось, как я ухожу под мутную воду, тяну руку из реки, все тяну и тяну, а меня никто за руку не вытаскивает. Кошмары снились долго, кошмары с запахами, что интересно. Пахло тиной, рекой и всем остальным.

Но я была очень этому всему рада, ведь через девять месяцев я родила первенца, Лешку. И, что самое интересное, в День независимости Индии, 26 января.

Мисс Пресса-92

Слово победительнице. На конкурсе, 1992 год, Мисс Пресса

Ксенька вдруг ни с того ни с сего решила участвовать в конкурсе Мисс Пресса-92. Тогда было время всяких конкурсов, профессиональных и не очень, смотров подрастающего девического поколения, все эти «Мисс Россия», «Краса Москвы», «Самая-самая Ленинского района»… Отдавало это, конечно, такой пошлятиной и невольничьим рынком, что страшновато было за сестру, но поскольку конкурс был все-таки хоть как-то связан с журналистикой, мы решили девочку нашу направить в этот подозрительный круиз по Средиземному морю, где эта Мисс Пресса и проходила.

Готовились заранее. Я уже тогда впервые выступила в роли визажиста и фотографа, размалевав сеструху от души и поставив около дачной березки, рябинки и просто на фоне оранжевого волосатого пледа. Ксенька была хороша! Мне и сестра нравилась, и мои фотографии. Надо еще было понять, в чем ей выступать: в бикини журналистки, вроде бы, рассекать не должны, а вот бальное платье вынь да положь. Попросили у маминой подруги Майки Соболевой (ее свекровь была женой посла в какой-то капстране и гардероб имела соответствующий). Все эти шелка, атласы, кружева и габардины пятидесятых годов уныло висели мертвым грузом в Майкином не таком уж большом шкафу и очень теснили ее личные вещи. Но и выкинуть такие шикарные, сшитые именитой портнихой наряды рука тоже не поднималась. Поэтому решили винтажное бальное платье позаимствовать у Майки. Выбрали тафтяное, черное в пол, открывающее плечи и приоткрывающее грудь так, что каждая женщина в нем чувствовала бы себя королевой.

– Оставь его у себя, тебе нужнее. – Подарок от Майки был царский!

Димка Ксеньку постриг, причем так беспорядочно-художественно для того времени, что ее единственную из двадцати претенденток не перестригали, оценив легкую руку, видимо, очень дорогого мастера. Он вообще рукастый был и умел всё.

Папа не мог просто так обойти эту ситуацию с конкурсом и, чтобы не нервничать, пока от девочки не было никаких конкурсных известий, сочинил для Ксеньки ругалки – хотел, конечно же, чтобы она победила. Мобильных телефонов тогда не было, звонить она часто не могла, вот мы и волновались. И принялись ругать. Но она позвонила и сообщила, что конкурс выиграла, что теперь у нее есть корона, новенький «Москвич» и называть ее можно «Мисс Пресса».

К ее возвращению гордый отец написал, «издал» и переплел «книгу». Называлась она «ОБИДНЫЕ РУГАЛКИ ДЛЯ КСЕНЬКИ-ЗАДРЫГАЛКИ[12]». Сборник создан и отпечатан в одном (!) экземпляре коллективом авторов Издательства «ПЕРЕДЕЛКИНО». Октябрь, 1992 год.)

Соискательнице чего-то непонятного, ныне путешествующей по Средиземному морю

Баллада

Мы с мамкою знаем,

(на то Божья власть!),

что ты у нас, в общем-то,

не удалась…

Поверь нам:

ведь ты же, как пробка,

тупа.

Тебя ж заплюет и освищет

толпа!

Как только ты крикнешь свое:

«Вуаля!!!» —

все сразу же прыгнут

за борт корабля!

От страха дрожа, уплывут

кто куда.

И тут же

над ними

сомкнется вода…

Морской телеграф застучит по складам.

Поднимется

международный скандал!

И тотчас – еще до вечерней зари —

пройдут демонстрации

в Бонне, в Твери!

Потребует Клинтон решительных мер!

«Позор и презрение

Ксении Р!..»

Когда же и солнце исчезнет во мгле,

останешься ты

на пустом корабле.

Одна, как мигрень.

Абсолютно одна…

Зачем это, Ксенька, тебе?

На хрена?[13]

А было это так.

Сначала девочек загрузили в дальний подмосковный санаторий, где всех нарядили в белые хэбэшные тренировочные костюмы, выдали туфли на высоченных шпильках и стали учить красиво, по-модельному ходить – они вырабатывали походку под руководством ходящих от бедра людей. Ходили долго и тщательно, пока не научились. В белых трениках с вытянутыми коленками и на шпильках. Элегантно.

Выписка Ксении из роддома

На даче

Потом поезд Москва – Одесса и круизный корабль Одесса – Стамбул – Венеция – Мальта – Афины – Каир. При том, что время пока невыездное и девчонки впервые за границей. Каждый день экскурсия по городу во все глаза и каждый вечер какой-то конкурс: то интервью у гостей лайнера, то танцы – сольный номер, то выход в бальных танцах. Как Ксенька потом задним умом поняла, конкурс этот был организован, чтобы повеселить участников круиза и придать ему больший вес – как же, конкурс красоты, московские девочки с образованием, да еще и журналистки – выбирай любую! Была среди них одна, которая уже писала мемуары в только открывшиеся желтые журналы о своих амурных похождениях с известными актерами, причем писала открыто, называя имена и явки. И очень надеялась на хотя бы маленькую коронку Мисс Прессы, чтобы пойти дальше брать «интервью». Поговаривали, что в круиз поехали и бандюги, поэтому кому-то из инструкторов дали даже с собой пистолет, чтобы в случае несанкционированного захвата конкурсанток, видимо, застрелиться. В Каире столкнулись с новым тогда для российского туриста видом «развода»: одна из девочек вдали от группы вскарабкалась на верблюда, чтобы показать дома потом крутые фотографии, но была брошена на животном одна и долго смотрела вслед уходящему вдаль с ее фотоаппаратом погонщику. Потом, через минут 40 сидения на жаре, пришел пацаненок лет пяти и потребовал 10 долларов, чтобы помочь ей с верблюда слезть. Решили сначала, что это выпад против России, потом поняли, что верблюд – средство наживы и сообщник мошенников.

И вот, наконец, финал.

– Титул «Мисс Пресса-92» получает… Ксения Рождественская!

Первое место! Сальные взгляды папиков и бандюганов сразу обратились к сеструхе, а один, особенно жирный и бандюганистый, на глазах у всех подошел прямо к Ксене и, ухмыляясь, показал ей пачку денег – не пачку, а ПАЧКУ – и сказал, мерзко оглядев: «Ну, пошли, возьмешь у меня интервью…»

– Да нет, спасибо, у меня есть деньги, – наивно ответила Мисс Пресса.

Какая была шикарная немая сцена!

Из жюри донесся голос Александра Градского:

– В чернобурке, на «Москвиче» и такая независимая журналистка! Браво!

Хотя вряд ли кто-то с ней мог конкурировать – красавица, умница и в Майкином посольском платье, да с моими фотографиями и папиной поддержкой в виде ругалок. Сам поехал рано утром встречать ее на Киевский вокзал. Счастливый и очень гордый.

Приехала наша-то вся в чернобурке, с диадемой из самоцветов и бумажкой на машину. Тоже счастливая и гордая. Дома висела стенгазета – мы почему-то всегда делали такую вот наглядную агитацию – вся в ругалках, Ксенькиных фотографиях и поздравлениях! Единственно, кольцо бирюзовое, которое бабушка надела ей на палец перед поездкой – бирюзовое в голубизну, от сглаза, обязательно носи, не снимай, – стало по приезде ярко-зеленым, цвет катастрофически поменяло, видимо, всю зависть девичью на себя переняло, надо же…

Через пару дней поехали забирать призовой «Москвич». Забрали. По дороге на дачу он стал на скорости рассыпаться на мелкие детали, теряя практически мотор, пока в него из-за внезапной остановки не врезалась какая-то легковушка. Жертв удалось избежать, хотя удар был приличный.

Пригласили народ отметить приз на дачу. Гости проходили мимо искореженного «Москвича», благодаря бога, что девочка наша уцелела. А девочка встречала всех в бальном платье, которое опробовала уже на конкурсе, с красной лентой через плечо с надписью «1-е место», сияющей диадемой и в розовых дутых домашних тапочках-свинках – помните, такие огромные тапки-зверушки были очень тогда популярны? Вот такая Золушка.

А еды тогда приготовили кучу.

Фотосессия перед нашей поездкой в Индию. 1983 г.

На даче в Переделкино

Кулебяку на три угла, делали и на четыре, делали и с одной начинкой, кулебяки вообще очень всегда любили и хорошо готовили, с запасом, а не впритык, чтобы гостям с собой досталось.

Кулебяка

Замесить опару из половины всей муки, двух стаканов воды и дрожжей, накрыть полотенцем и поставить в теплое место. Когда опара поднимется, добавить соль, сахар, растительное масло, остальную муку и вымешивать тесто до тех пор, пока оно не перестанет липнуть к рукам. Снова положить тесто в посуду, поставить в теплое место, чтобы подошло второй раз.

Для начинки рыбное филе обжарить или можно использовать готового лосося в собственном соку, смешать с мелко нарезанными зеленым луком и петрушкой. Для второй начинки предварительно замочить и отварить сушеные грибы, нарезать и пережарить с нашинкованным репчатым луком, для третьей – обжарить на масле мелко нарезанные морковь, репчатый лук и смешать с вареным рисом.

Раскатать тесто для кулебяки, выложить им высокую форму для выпечки. Мысленно разделить противень на три угловые части. Выложить слой рыбы с зеленью, формируя наклонную горку. Горку застелить блинчиком и выровнять с противоположной стороны слоем риса с морковью. Застелить вторым блинчиком. Сверху выложить грибы с луком и накрыть третьим блином, защипнуть края и выпекать до красивого нежно-коричневого цвета в прогретой духовке при умеренном огне. А на самом деле, чтобы не морочиться, можно было бы спокойно смешать все три начинки и сделать просто кулебяку, но на три угла, конечно, пафоснее и к случаю.

Для кулебяки понадобятся

для теста:

1 кг муки,

2 стакана теплой воды,

3 ст. ложки растительного масла,

1 ч.л. соли,

1 ст.л. сахара,

25–30 г дрожжей.

Для начинки:

500 г рыбного филе (лучше лосось, судак или треска),

лук зеленый и зелень петрушки нашинковать,

100 г сушеных белых грибов (замочить на ночь в холодной воде),

отварной рис,

морковь (сколько любите),

масло растительное для жарки,

соль и перец по вкусу.

Нажарили баклажаны с майонезом и чесноком, картошку наварили с укропчиком, мясо запекли, как тогда модно было, с майонезом. Называется почему-то такое блюдо «Мясо по-французски», хотя мне как-то не верится, чтобы французы придумали запекать что-то с майонезом, не в их вкусе это. Соус к мясу – да, майонез отдельно – возможно, хотя к мясу, наверное, все-таки, кетчуп, если по-простому, а не майонез. Просто рецепт этот хоть нежен и вкусен, но совсем уж не французский, на мой взгляд. Да и делалось это, наверное, только для того, чтобы смягчить жесткое советско-перестроечное мясо.

Мясо по-французски

Мясо промыть, нарезать поперек волокон небольшими кусочками, хорошенько отбить. Натереть с двух сторон перцем и специями и выложить на смазанный маслом противень.

Отдельно смешать майонез, сметану и сливочный сыр. Посолить, еще чуть поперчить, добавить зелень и перемешать. Смазать мясо этим соусом. Лук нарезать полукольцами, залить на минуту кипятком, затем воду слить, а лук положить на мясо. Сверху положить слой нарезанных грибов и снова смазать соусом. Посыпать мясо тертым сыром. Отправить в разогретую до 180 градусов духовку на 35–40 минут.

Вам понадобятся:

200 г твердого тертого сыра,

1 банка консервированных целых или уже нарезанных шампиньонов,

2 репчатые луковицы (нарезать полукольцами),

1–1,5 кг мякоти говядины или свинины.

Для соуса понадобятся:

майонез,

сметана и сливочный сыр с зеленью типа Филадельфия в равных пропорциях, специи по вкусу.

В общем, ели-пили в основном не за первое место, а за второе рождение Ксении – уж очень эта исковерканная машина произвела на всех впечатление. И хором читали ругалки!

Через пару часов эта машина развалится по дороге

Ох, как для Ксентеря-какашки

сочиню я обзывашки.

Проявила Ксенька прыть,

вышла в море

мелко плыть!

Ай, ляля! Ой, люлю!

Но я ей вот что заявлю:

со всей своей

оравой

вдали от берегов

ты потакаешь

нравам

буржуев и врагов!

Танцуя до икоты,

ты

под не наш мотив

позоришь

теплохода

здоровый коллектив!

Вертя блудливо задом

на ихнем сквозняке,

порочишь ты

тем самым

культуру эС эН Гэ!..

Страна,

где мощь ослабла,

где холод и нужда,

в КРУИЗ тебя послала!

А ты ее

КУДА?!

Обидно мне особенно,

что ты,

презрев отца,

бросаешь тень на СОБИНОВА —

великого певца!..

…Ты не права, участница!

Настолько не права,

что у меня

кончаются

приличные слова.

А заканчивались ругалки вот такими стихами:

Нескромная по сути,

не мисска, а мучение.

Нахальная до жути,

до у-мо-пом-ра-че-ни-я!!!

Теперь ее положено

ругать. (Так полагается.)

Но что-то мне

не можется.

С чего-то не ругается.

Кончилось мое веселье.

Хватит.

Больше – ни гу-гу…

Я соскучился по Ксеньке.

Я без Ксеньки

не могу.[14]

Пожар

Уже с фотоаппаратом!

Дом, наш с Димкой переделкинский дом, который мы год как построили, совсем не новорусский, а бревенчатый, простой, вкусно пахнущий, загорелся в воскресенье, в 11 утра, 19 сентября 1998 года. Все были на месте: муж, двое маленьких сыновей, свекровь. В соседнем родительском доме мы втроем с мамой и сестрой смотрели фильм «Цирк сгорел, а клоуны разбежались», с Караченцовым, помните?

На участке рядом валили деревья. Одно упало на столб, искра помчалась по проводам и застряла у нас на чердаке. Из крыши потянулся дымок, но поначалу, увидев его из окна, я решила, что это сосед, как обычно после пьянки, затопил баню, чтобы прийти в себя. И первое время наблюдала, как дымок становился все клубистее, толще и чернее.

– Димка! Пожар!!!. – крикнула я из окошка мужу, который гулял с другой стороны маминого дома и ни о чем не подозревал.

Мы бросились в дом. Открытого пламени еще не было, только серый едкий дымок и пластмассовая вонь – горела проводка на чердаке. Димка побежал наверх выяснять, где именно горит, а я стала искать детей. Одного нашла по кашлю – он залез под кровать, надеясь там переждать пожар, другой сообщил, что без компьютера – а они тогда занимали полкомнаты – выходить наружу и не собирается. Еле выгнала, но компьютер попёр с собой из последних сил!

На чердаке уже было не продохнуть. Там, как и на всяком интеллигентном чердаке, стояли, лежали и висели давно не нужные, но дорогие сердцу вещи, книги и посуда – такой милый блошиный рынок, где ничего не надо, но приятно посмотреть. И пыль веков, которая успела скопиться за год.

Муж еле выполз оттуда, из-под этого барахла, кашляя и задыхаясь, и долго еще не мог прийти в себя, пытаясь избавиться от черной пелены перед глазами.

Дерево, а это был замечательный просмоленный новый сруб, горело быстро и качественно. Сначала мы носились по дому, бросаясь из угла в угол и пытаясь понять, что бы такое важное вынести, а что и не обязательно, занимались глупостями, короче, на нервной почве. Я стала выносить отцовский архив, который совсем недавно перенесли к нам в дом, чтобы разместить его в новой библиотеке, но поняла, что его так много, что сгорим вместе с ним.

Позвонили пожарным и быстро размотали зеленый садовый шланг. Напор воды был как у писающего мальчика, до огня не доставал, и Димка полез на гнилую лестницу с внешней стороны дома, чтобы поливать огонь через крышу. На чердак изнутри уже было не войти. Заперев детей у мамы и попросив приглядеть за ними – они все хотели выйти посмотреть, как красиво летят искры, – я побежала в дом вынести хоть что-нибудь. Первым делом документы, вторым почему-то все мужнины костюмы, ведь назавтра ему на работу, а больше уже и оставаться было нельзя – дым сильный, дышать нечем, треск и страх, что вот-вот рванет газ…

– Не забудь про ружье!!! – крикнул муж, наверное, посчитал, что оно почему-то не должно сгореть. Я, как Александр Матросов, еще раз бросилась в дом, закутав рот и нос шарфом, но второй этаж уже полыхал. Решив почему-то, что дача не должна сгореть вся, я поставила ружье у входа, а сама побежала помогать мужу. Он стоял на верхней ступеньке приставной лестницы и еле видной струей поливал огонь. Не успевая дойти до огня, вода превращалась в белый пар, и вокруг дыры в крыше стояло плотное облако. Всё было бесполезно. Нашими силами не потушить.

С соседнего участка прибежали строители-молдаване. Перескочив по одному, как лани, через забор, они поскакали табуном в горящий дом, чтобы помочь спасать добро. Выносили самое, с их точки зрения, важное и дорогое – старое кожаное кресло, торшер, два стула и… холодильник с продуктами, который неделю лежал потом на траве с открытой пастью, разбросав вокруг себя протухшую еду. Больше ничего не успели. И скрылись так же табунчиком через забор, быстро и бесшумно.

Раздались пожарные сирены. Открыли ворота, и вместе с пожарными на участок влились еще десятки зевак. Одни давали советы, что-то спрашивали и отвлекали от дела, другие пытались проникнуть в еще живой дом и ухватить хоть что-нибудь стоящее. Было впечатление, что эти малоприятные и странные люди с немигающими глазками знали заранее, что может случиться возможность поживиться.

Муж отвлекся на разгон демонстрантов, а пожарные стали разматывать шланги.

Огонь сжирал метр за метром быстро, просто и страшно. Подойти к дому было уже невозможно: воздух, казалось, обугливался вместе с бревнами. Весело горели, трепыхаясь, зеленые занавески на первом этаже. С крыльца повалил дым. Всё. Конец.

Размотав шланги, пожарные начали поливать гигантский костер, но время было уже упущено. Огонь трещал и жрал все подряд. Ему было наплевать на человеческие потуги, на тоненькие струйки воды и на железные крюки, которыми пытались что-то оттащить. Он был голоден, и пищи было вдоволь. Теперь остановить его не смог бы никто.

На нашей сгоревшей даче. С Магомаевым и Синявской. Середина 90-х

В студии

Одна из первых выставок «Частной коллеции». Хорошо повесили?

Занялось крыльцо, на котором стояло ружье с патронами. Раздались первые выстрелы взрывающихся пуль.

– Кто это? Что это у вас? – спросил предводитель пожарников, инстинктивно пригибаясь.

– Да вот, пульки взрываются, я ж думала, что…

– Всем укрыться! – закричал пожарный, и остальные, как в кино про войну, забыли про пожар и залегли за могучие березы, нервно слушая свист пуль.

– Много их у вас там?

– Да нет, всего одна коробка.

Я в изнеможении села в кресло, которое молдаване вместе с торшером предусмотрительно оттащили подальше от огня, и стала смотреть, как горит мой дом. Вместе с богатой библиотекой, дорогими старинными гравюрами, доставшимися от отца, семейными фотографиями на стенах, первыми малюсенькими детскими вещами, даже роддомовскими ярлычками с именами моих сыновей, отцовским архивом, Полиным, а потом и Лидкиным наследством – колечками с бриллиантиками, старыми потертыми фотоальбомами, латунной огромной люстрой с оранжевым абажуром из прошлого и незаконченным завтраком, оставшимся стоять на большом дубовом столе. Моя прошлая жизнь в прямом смысле превращалась в пепел, и я сидела на этом представлении в первом ряду.

Горел дом, свистели пули, пожарные лежали за березами, матерился муж, а я вот так и сидела в кресле посреди поляны и чувствовала почему-то вместе с горечью невероятное ощущение счастья! Дети были живы и здоровы, муж цел, все родные рядом! Тогда-то я и поняла, что больше ничего в жизни не надо! Очень часто ведь мы произносим слова: «Я бы всё отдал!» Вот я всё и отдала! И ничуть об этом не жалела. Поняв это, я сидела, глупо улыбалась и была, пожалуй, счастлива, как никогда! Тот момент я вспоминаю очень часто. Такого сильного чувства с тех пор я не испытывала.

Дача догорала, рушились обугленные бревна, вся прошлая жизнь уже превратилась в золу. То, что было потом, плохо помню. Подписывали какие-то документы, звонили какие-то люди, выражали соболезнования (зачем? почему?), кто-то нес деньги на жизнь, а в школе собирали вещи для погорельцев – в углу школьной раздевалки на первом этаже стояли тюки с чужими майками и штанами. Для моих детей, для погорельцев.

Друзья, узнав про пожар, в котором сгорела большая отцовская библиотека, стали дарить книги и среди них много художественных альбомов. Сидела, долго их разглядывала. Как все-таки лица из прошлого похожи на современные, а зачастую и конкретно на кого-то! Стала в это, как девочка, играть, примеряя каждый портрет на кого-то из знаменитостей.

Чтобы как-то скрасить мою тихую грусть, муж подарил мне фотоаппарат, профессиональный. Я всегда умела «нажимать на кнопочку», и дело это мне очень нравилось. Выбрать объект – в основном это была природа и мои собственные дети, отдать в проявку и печать – сама не умела – и с нетерпением ждать глянцевые красочные прямоугольнички. И рвать, и рвать потом то, что плохо! Снимала всю жизнь, по-любительски, как сегодня снимает каждый, у кого есть телефон. Сфотографировала сестру с бабушкой и родителей, когда надолго уезжала в Индию в 1983-м, чтобы были рядом, пока я там. Хорошие получились фотографии, живые. Папа тогда совсем домашний, не позирующий чужим, совсем мой.

Так с тех пор и ходила всегда с фотоаппаратом. Почему? Может, не умела рисовать и хотела простым путем запечатлеть то, что нравилось. А может, подглядывала за миром, как в замочную скважину, закрыв лицо фотоаппаратом и думая, что меня никто не замечает, а я все вижу… Вот и увидела много чего, сфотографировав за 15 лет более пяти тысяч человек. Расскажу пока только о двух.

Гурченко

Людмила Гурченко

Это особая статья. Это лучшее, что было в моей профессиональной жизни. Никто пока так и не смог дотянуться до ее уровня. И большое счастье, что я пригласила ее в самом начале моей фотокарьеры. Она стала моим учителем, даже не подозревая об этом.

Как ставить свет так, чтобы женщины казались девушками, как на камеру натягивать капроновый чулок, чтобы в женщине появилась тайна и исчезли приметы возраста, морщины и мешки под глазами, с какого ракурса выгоднее снимать, как накладывать по-особому грим, как незаметным кусочком тончайшей ткани подтягивать нос, который «с возрастом становится, как у Бабы Яги», что бывает «рабочая» сторона лица и бывает «нерабочая», и многое другое. Она требовала, чтобы ее подсвечивали снизу, давала абсолютно профессиональные советы, разбиралась в постановке света лучше любого фотографа.

Учила меня жить. И это абсолютно не раздражало! Все, даже самые едкие замечания, я воспринимала с каким-то щенячьим восторгом! Зачем ты обнародовала свой возраст, спрашивала. Какого хрена? Ты что, не женщина? Женщина должна быть загадкой! А какая в тебе загадка? Ты вывалила всё сразу, и что? Один и тот же муж, трое детей и непридуманный год рождения – и что в тебе осталось интересного? Не говори никогда всей правды, оставляй хоть чуть-чуть при себе и оберегай это оставшееся– учила она меня женским премудростям. А то ничего за кадром! Слишком просто! Публичный человек живет двумя жизнями! Обязательно! То, что напоказ, и то, что за кадром – она так и говорила «за кадром». «За кадром» у нее было много всего. За кадр она никого не допускала. Видимо, эти воспоминания не давали ей покоя, мучили.

Я никогда не задавала вопросы – ждала, пока что-то расскажет сама. Хотя ничего особенного она и не говорила. Всё о ней я узнала из книг, которые она мне подарила. О всепоглощающей любви к отцу, которого постоянно цитировала, копируя его харьковский говор, о дочери, которую, наверное, в глубине души очень любила, но не смогла простить, об ушедшем внуке – вот горе так горе.

Ненавидела тех, кто лез ей в душу.

Совершенно не умела прощать. И мгновенно и на всю жизнь обижалась. Один раз пришла расстроенная после премьеры.

«Представляешь, пригласила на премьеру старинного друга, мы всю жизнь вместе. После спектакля заходит ко мне в гримерку с цветами. Я спрашиваю: «Ну как?» И знаешь, что он мне ответил?

«Даже не знаю, к чему придраться!»

Как это возможно?? Когда человек ищет, к чему придраться? Почему не сказать, хорошо или плохо? Это значит, он всю жизнь и искал, к чему придраться! И искал бы дальше, но я сказала ему, что всё, хватит, я освобождаю его от этой проблемы! Больше не хочу его видеть!»

Вот так. Я бы и внимания не обратила, а для нее это было предательством. Конец.

Поломала, видимо, ее жизнь. Ждала подвоха от всех и каждого. Встречалась, наверное, с таким не раз. Была очень подозрительной. Точнее, все время на стреме. Ловила нюансы в общении, изменения тональности в голосе, настроении, чтобы, если что, первой разорвать связь, не ждать, когда предадут. Было, было в ее жизни что-то очень больное… Но и не терпела, когда ее жалели. Была выше этого, сильнее.

Это пока самый интересный человек, который попался мне на пути. Не думаю, что кто-то ее «перешибёт». По всем параметрам. Была одинаково интересной и в быту, и в работе, в застолье, на пресс-конференциях, на рынке, в гримерке – везде!

Очень дорогая мне надпись

Гурченко, Утесов и папа

Работа над образами

С художником по гриму Людмилой Раужиной

Елизавета Английская и дама начала 20 века

Она несколько раз приходила к нам домой, когда еще был жив отец, репетировать какую-то песню на его стихи, даже не помню какую. Ладненькая, худенькая, аккуратная – сама Гурченко! Я наливала ей чай и внимательно рассматривала: бежевый гобеленовый костюмчик, пиджачок подчеркивает талию, белая блузка с кружевными манжетами, жабо и овальная брошь. Одета необычно. Так в то время никто не одевался, было в то время – 70-е – царство аляповатого кримплена. Молча пила чай с печеньем. Потом пела. За роялем был ее тогдашний муж. И всё. И судьба развела.

А спустя лет тридцать, наверное, отважилась ей позвонить. Боялась очень. Была уверена, что не вспомнит, не узнает. Думала, откажет. Но, видимо, попала в то счастливое для меня время, когда она почти не снималась и очень тосковала по работе. Был у нее такой долгий период невостребованности, никому ненужности и депрессии.

Я вкратце объяснила, кто я и что ей предлагаю. Фотосессию. С перевоплощениями, переодеваниями, перегримированиями под героев картин великих мастеров. На целый день.

– Буду. – Она ни минуты не колебалась. – Что вы мне придумали?

А придумала я много всего, на выбор, но в основном портреты хорошеньких молодых женщин, чтобы польстить.

– Сначала выберем то, что мне понравится.

Я была готова на всё, не веря еще в свое счастье. Я снимала тогда дома, своей студии еще не было.

Она не опоздала ни на минуту – точность – вежливость королей – и королев!

Пришла в бежевых узких брючках и в белой рубашке апаш, как у мушкетеров, была поздняя весна, и на улице стояло уже настоящее лето.

– Ваши кагэбэшники внизу меня не пускали! – пожаловалась она на консьержа.

– Они, наверное, хотели подольше с вами поговорить, не каждый же день они видят настоящую Гурченко!

Мой ответ ее смягчил, и она сразу подобрела. Я познакомила ее со своей командой: Люся Раужина, один из лучших в России художников по гриму, 25 лет отработала на «Мосфильме», Таня Марягина, художник по костюмам, тоже с «Мосфильма», дочь знаменитого режиссера Марягина, Дима Кружков, ассистент-постановщик, свет, иными словами, и Галина Ивановна Коршунова, мой директор и моя крестная мать.

Мы сели за большой стол, заваленный художественными альбомами и книгами, Интернета тогда еще не было, а книги были самым наглядным пособием.

– Я хочу быть разной! – заявила Людмила Марковна.

Стали листать. Русский портрет, Возрождение, прерафаэлиты и даже Эль Греко и Гейнсборо, на которых я возлагала большие надежды, были отвергнуты сразу: «Это не моё. Давай посмотрим Тулуз-Лотрека».

Лотрек вообще нравится многим. Гениальный урод-коротышка, проводивший в основном свое время в борделях и варьете, настолько необычно видел людей, с нижнего ракурса, как ребенок, поэтому и лица все получались вытянутыми, немного заостренными, чуть дурашливыми. Писал размашисто, чуть карикатурно, живо. Понравился портрет известной танцовщицы кабаре Жанны Авриль.

Надолго задержалась на альбоме рекламы начала ХХ века, очень уж вдохновили затянутые в корсет фривольные дамы, рекламирующие кто шампанское, кто себя, кто сигареты. Выбрали одну рекламу. Схематично, но с настроением. Продолжали листать альбомы. И она, и я делали это с необыкновенным азартом!

– Предложи мне что-то сама! Как ты меня видишь? Очень любопытно! У меня лицо – мечта гримера! Табула раса! Ты знаешь, что это такое? – с усмешкой спросила она меня. Она меня поначалу все время проверяла, подкалывала, прощупывала.

– Конечно, я свободно говорю по-латыни! – не моргнув глазом, ответила я.

Она улыбнулась. «Тебе от отца досталось чувство юмора. Это хорошо. Так вот. На моем лице можно нарисовать все, что угодно! И я в зависимости от грима стану всем, кем угодно! А всякие там красавицы только и могут красавиц играть! Потом стареющих красавиц! Потом красивых старух. И всё! А моё лицо, – у меня было ощущение, что она обращается к нему на «вы» и с большой буквы, – позволяет мне всё! Играть весь всемирный театральный репертуар! Правда, этим никто не пользуется».

Она часто возвращалась к этой главной обиде ее жизни – долгому забвению и невостребованности.

– Я всегда мечтала сыграть Елизавету Английскую, но не срослось, ни в кино, ни в театре. Давай ее найдем, а?

Нашли портрет. Отложили тоже. Настал мой черед делать предложение. Боялась.

– А вот что скажете об этом? – Я держала в руках репродукцию Пикассо «Любительница абсента» – портрет едкой, угловатой, наклюкавшейся наркотического напитка женщины, внимательно следящей своими черными бусинками за видениями, недоступными больше никому.

Пауза. У меня всё похолодело. Сейчас развернется и уйдет.

– О, то, что надо! Моё, – обрадовалась она.

Еще мне очень хотелось, чтобы мы с ней сняли что-то из австрияка Климта, уж он точно самый яркий, наряду с чехом Альфонсом Мухой, представитель европейского модерна. Модерн меня завораживает абсолютно. Стиль, не похожий на предыдущие, очень декоративный, витиеватый, природный и текучий. Короче, мой любимый! Климт был очень популярен благодаря своим прекрасным вызолоченным женским портретам – как на волшебной мозаике со странно и прекрасно подобранными оттенками. Его сказочно-реальные женщины выделялись, отрываясь от фона, словно живые. Один портрет, кстати, очень напоминал мою бабушку в молодости. Один в один просто. Еще он писал мифологические сюжеты, которые пользовались феерическим успехом, несмотря на то что многие работы были названы критиками порнографическими, где с полотен, полуприкрыв глаза, смотрели на зрителей женщины с мистическим обаянием – со взглядом Марлен Дитрих или Греты Гарбо, хотя их еще тогда и в помине не было.

Мне очень нравились Юдифи Климта. Одна, номер один – они у него шли под номерами – молодая, эротичная, томная, соблазнительная, с полуприкрытыми глазами, которая держит в руках военный трофей: голову полководца Олоферна, который поимел удовольствие и заплатил за это жизнью – обычная стародавняя история… И уже не просматривается никакой библейский сюжет, просто отношения мужчины, уже обезглавленного, и женщины. Так бывает.

«Любительница абсента» в исполнении Гурченко

На открытии первой выставки в Москве. 2002 г.

С художником по гриму Люсей Раужиной

«Юдифь Климта

А Юдифь номер 2 – именно ее я предложила Людмиле Марковне – уже женщина-вамп, femme fatale, с длинными руками, живущими своей жизнью, с обнаженной грудью, зрелая, сладострастная, опасная, видавшая виды, где эта отрубленная голова, видимо, не первая и не последняя! Не стойте у этой Юдифи на пути! И вся она снова устремлена вперед, у нее снова дела! Еще ее звали в народе Саломеей. Друг Климта, Альфред Басс, писал: «Когда я увидел Саломею Густава, я понял, что все женщины, которых я знал до сих пор, были ненастоящими. Когда увидел его «Поцелуй», понял, что не любил никогда по-настоящему. Когда я увидел эскиз к «Юдифи» – осознал самое страшное, что и не жил я вовсе, а если и жил, то ненастоящей жизнью».

Молча показала «Юдифь номер 2».

«Вот! Это обязательно!»

– А как же обнаженная грудь? – спросила я.

– Но это же классический образ! Этого требует сюжет! Но, если ты боишься, давай меня чем-нибудь слегка прикроем!

Я в общем-то не боялась, просто никогда еще не снимала обнаженных людей, чувствовала себя неловко, очень стеснялась. Но пришлось настроиться, что я теперь не просто папина дочка, а фотограф, человек с вполне определенной профессией, которая иногда диктует свои правила.

Остановились мы в результате на пяти работах, хотя всем остальным я предлагала только по одной. Но в этом случае понимала, что чем больше, тем лучше. Договорились о съемках на следующей неделе – необходимо было время на подготовку.

Устроили «худсовет». Что у нас было для съемок? Почти ничего.

Для «Любительницы абсента» Пикассо было все, кроме сифона, который я срочно купила в антикварной лавке.

Для Елизаветы Английской костюм и украшения были взяты в аренду на «Мосфильме», а то странное сито, которое она держит в руке, соорудили из цветочного поддона, просверлив в нем дырки раскаленным гвоздем. А длинную цепочку я одолжила у мамы.

Тулуз-Лотрек требовал страусиных перьев, и я нашла магазин для бальных танцев и танцев на льду – блестки, бархат, вышивки, коньки-туфли, бижутерия и перья!

С Юдифью было сложнее. Надо было за пару дней всего-навсего повторить Климта – вырезать детали для аппликации и соорудить костюм из золотой жатой бумаги.

Готовились тщательно.

Людмила Марковна пришла снова вовремя, без капли грима на лице.

– Вот, посмотри, о чем я говорила! Чистый лист! Можно рисовать всё, что угодно! Меня даже консьерж не узнал! Она явно была горда!

Села на грим. Все остальные ушли в другую комнату, чтобы не мешать. Люся Раужина начала колдовать.

Через минут сорок она вышла к нам в гриме любительницы абсента с колтуном спутанных волос на затылке. Оделась. И тут поразила меня на всю жизнь:

– Мне надо порепетировать!

– Что? – не поняла я. Репетировать фотографию, маленький сюжет? Казалось, принял позу, сделал взгляд, и всё?

– Где у вас зеркало? Мне надо пару минут побыть одной.

Она ушла и через несколько минут «репетиций» вернулась чуть сгорбившись, немного шаркающей походкой. Села. Мне стало ее жалко. У нее тряслись руки. Видно было, что ей необходимо принять дозу. Посмотрела на меня, явно не узнавая. Глаза в кучу, щель вместо рта, крючковатый нос, колтун черных, давно не чесанных волос. Села, тяжело оперевшись на стол. Подперла худыми паучьими руками осунувшееся лицо. И уставилась в пустоту, в себя, внутрь, в свои зеленые, абсентные, разъедающие мозг галлюцинации. Будто ей внутри включили какие-то видимые только ей картинки.

– Снимайте, – хрипло сказала она.

Казалось, ей сейчас понадобится медицинская помощь. Размытый взгляд в никуда, неслышное дыхание… Стало не по себе.

Сняла буквально с одного дубля, настолько всё было страшно и «в десятку».

С остальными работами было то же самое – она уходила в комнату и, проживая там чью-то чужую мимолетную жизнь, возвращалась то английской королевой, то лотрековской кокоткой, то легендарной гордой Юдифью с вечной головой Олоферна под мышкой. Вернее, головой оператора Кружкова. Он мучился – не знал, какое выражение должно быть у отрубленной головы. Это ж тоже образ и тоже важно, говорил он. Мою голову ведь будет держать сама Гурченко!

После первых же съемок Людмила Марковна призналась:

– Мне здесь нравится. Ты собрала профессионалов. Ты не тратишь ни свое, ни чужое время. Это очень важно. Я это уважаю. Поверь, я всякое в жизни видела. С тобой хорошо работать!

Видели бы в тот момент мою удивленно-улыбающуюся рожу! И ессессенно, я бросилась ее целовать!

Гурченко и Толкунова

На открытии выставки «Частной коллекции» в Киеве. 2002 г

Вскоре после этого братания мы решили посниматься еще. Я получала неимоверный заряд от общения с ней! Она вся искрилась, видимо, застоялась без работы. Не знаю, как для нее, но для меня это был и остается самый счастливый момент в моей творческой жизни! Ждала ее, как, наверное, ждут прихода самого дорогого человека.

Снова выбрали пять работ. Снова абсолютно разные: «Гладильщицу» Пикассо, «Земляничный мусс», который она раскопала где-то сама – вот уж никогда бы не осмелилась ей такое предложить, – и «Поцелуй» золотого Климта. Долго думали, кто будет целовать нашу диву. Дело-то ответственное! Не каждому поручишь. Со стороны брать страшно, хотя могу представить эту очередь из желающих поцеловать Гурченко. Надо искать среди своих. Мои дети отпали сразу – закон о растлении малолетних и т. д., мужей давать на такое никто не рисковал, мало ли чем это могло закончиться! И тут Люся Раужина предложила своего сына Антона, который приехал из экспедиции, где был помощником режиссера Пришел. Волновался. Краснел.

Людмила Марковна быстро взяла его в оборот.

– Ты что, не знаешь, как целоваться? Ну-ка, работай! Это работа! Поверни голову! Держи вот так! Ну же, давай!

А сама улыбалась, как пастушка, загадочно и многообещающе.

И снова перерыв, потом репетиции перед съемками, маленькие перекусы с очень сладким чаем и бутербродами и пирожными, женский треп с матерцой и вечный хохот! Хо-хо! Незабываемо!

Так мы с ней «сошлись» характерами. Она много рассказывала, я жадно слушала. Рассказчиком она была редкостным! Намертво держала аудиторию, помимо природного дара применяя свое гениальное театральное мастерство – нужные и вовремя паузы, красивые жесты. Могла и матюкнуться, но не лишь бы, а исключительно к месту. Обладала невероятным чувством юмора – тончайшим, подчас невесомым, который становится понятен лишь задним умом, только ощущается.

Когда хотела покурить, говорила Гале: «Пойдем опустимся?»

Чай пила обязательно из блюдца, но это не на людях, дома, из старинной вместительной чашки. И пользовалась маленькими старинными щипчиками для сахара, тоже редкость.

Обожала булки с маслом – видимо, результат военного детства. «Холестерин? А что это такое?» Ставила журналистов в неловкое положение, когда ей задавали вопрос про ее шикарную фигуру. «У меня просто очень хорошая эвакуация», – с улыбкой отвечала Людмила Марковна. Про эвакуацию не знаю, но тонкая эталонная талия, прямая спина, миниатюрность и изысканность – это и есть Гурченко. Внешне.

В еде разборчивой не была и поесть любила. Самым любимым ее блюдом были вареники – всякие – с творогом, капустой, грибами, вишней, но больше всего любила с картошкой. Причем ела их обязательно с белым хлебом, маслом и сыром! А талия все равно оставалась на месте!

Вареники для Гурченко

Картофель чистим, режем и варим в подсоленной воде. Воду сливаем, кладем в кастрюлю половину сливочного масла и делаем пюре. Лук чистим, мелко рубим и жарим на оставшемся сливочном масле. Сеем муку в миску и добавляем соль. В сметану кладем соль, перемешиваем и добавляем в муку, подливая воду и замешивая тесто средней густоты. Ставим его на полчасика для набухания клейковины, только под пленкой, чтоб не обветрилось.

Картофельное пюре поперчить, добавить в него половину жареного лука и хорошо перемешать. Скатываем из теста колбаску, отрезаем одинаковые кусочки, раскатываем кружочки – всё как обычно. На каждый кружочек кладем начинку, защипываем края и варим, бросая по одному, чтобы не слиплись. Подаем с жареным луком и со шкварками. Да, еще со сметаной, белым хлебом с маслом и сыром – по-гурченковски!

Вам понадобятся для теста:

3 стакана муки,

3 ст.л. сметаны,

1/2 ч.л. соли,

1/2 ч.л. соды,

1/2 стакана теплой воды.

Для начинки:

5–6 небольших картофелин,

2 луковицы,

70–100 г сливочного масла,

молотый черный перец и соль по вкусу.

Я не помню, чтобы она хоть раз сказала слово «диета». Когда мы возвращались из командировки в Киев, каждому из нас моя подруга Лена подарила по киевскому торту. Я свой довезла до Москвы. Марковна – нет. В смысле съела…

Она всегда была в центре внимания, даже когда молчала. Гурченко – это уровень самых великих голливудских кинодив. Только непонятно почему этот уровень был так мало востребован.

Мы вместе ездили на открытие многих моих выставок – Нижний Новгород, Киев, Днепропетровск, ее родной Харьков, была на всех выставках в Москве. Обязательно выступала. Называла меня своим мини-режиссером. Но я в этот момент чувствовала себя по меньшей мере Рязановым! Или Феллини, на худой конец!

Установила нежные отношения с моим средним сыном Митей. Я взяла его с собой на открытие выставки в Днепропетровск, где они и подружились. Он был совсем еще подростком, неловким, несобранным дурилой, но она вела себя с ним, будто он был состоявшимся взрослым человеком, умным и красивым – а для моего тогдашнего гадкого утенка это был совершенно нетривиальный подход. Они долго беседовали обо всем на свете, замолкая при моем появлении – что, интересно, у них были за секреты? Много хохотали – взахлеб, по-детски, до икоты. Когда встречались, на завтраке, Люся подмигивала ему и говорила: «Хо-хо! Ты все понял?» Господи, что они там затеяли? Называла его олененком: «Как ты родила такие оленьи глаза?» – спрашивала. За эту днепропетровскую неделю стала его лучшим другом.

Я наблюдала, как она общается с незнакомыми людьми: слишком вежливая, неприступная, даже сухая, вдруг, если человек ей нравился, раскрывалась и становилась милой, веселой и безумно обаятельной!

Никто, наверное, ее до конца и не понимал: ни мужья, ни друзья, ни родственники. Она была настолько выше всех и всего как личность, что понять ее было невозможно. От этого и страдала, ела себя и других, и характер тут был совсем ни при чем.

Я бывала у нее дома на Трехпрудном. Открывала обычно сама или муж, помощниц-приживалок не было, не терпела она у себя незнакомых людей. Дома была просто Люсей – маленькой, сухонькой, в халатике, самой собой, и даже спину можно было не держать, а прилечь на диван, взяв на руки крикливую огрызающуюся собачку. Со вкусом обставленная небольшая квартирка, ампирная мебель карельской березы с черными вставками-вензелями, маленькая кухонька и большая светлая гостиная с высокими окнами – вот ее мир, скрытый от глаз. В ванной – ангелочки, целая коллекция, золоченые мальчики с крылышками в разных позах и так, и сяк, и в форме мыла, и игрушками с потолка, и вышитые на полотенцах. На подоконниках в гостиной расставлено ее любимое зеленое урановое стекло, которое играет на солнце и наполняется насыщенным необычным искрящимся цветом.

– Ты знаешь, одно из моих детских воспоминаний – меня привели в гости, а там в вазочке из уранового стекла стояли розовые гвоздики, так было красиво! Запомнила на всю жизнь – такое сочетание розового с зеленым – и стала собирать это стекло. А ангелочки, видела? Сначала подарили одного, потом пошло-поехало! В общем, вся в зеленом стекле и ангелочках!

Я с удовольствием стала пополнять эти две ее коллекции, а она, узнав, что я собираю подзывные колокольчики, надарила кучу мне. Ее одежда, шляпы, бижутерия тоже стали самыми любимыми экспонатами моего маленького «музея». Всегда ко мне на съемки она приходила с подарками из своего гардероба и подбирала в нашей костюмерной то, что ей было необходимо.

Однажды она пришла ко мне на день рождения и увидела приглашенных, среди которых была одна молодая артистка. Людмила Марковна подошла ко мне и сказала так, между прочим, что выбирать друзей – это очень важно в жизни и нельзя абы кого подпускать к себе так близко, показав глазами на нее. Наверное, знала, о чем говорила.

«Ты меня удивила. Так нельзя. Ближний круг – это очень важно. Ты должна быть уверена в каждом».

В ее ближний круг, думаю, входил один Сережа, который был ее мужем, продюсером, отцом, ребенком, партнером – в общем, стеной. И две мелкие собачки, которые по природе своей никогда бы ее не предали.

Она ушла зимой. Незадолго до смерти сломала ногу, поскользнувшись у подъезда, когда выгуливала собачек. Ходила на костылях. И вдруг: «Папа, мне очень больно!» – она так называла мужа. «Папа, почему мне так больно?»

«Скорая» не успела к ней живой.

Всё.

Так закончился один из самых прекрасных и трагичных фильмов двадцатого столетия.

Еще одна поездка вместе

С Еленой Кильдау, издателем журнала «Караван» в Киеве

Людмила Марковна у себя дома

Коллекция уранового стекла на окне у Людмилы Гурченко

На кухне, в гостях у Гурченко

Наш ответ Азнавуру

Шарль Азнавур

Начну издалека. Пару лет назад встретила на какой-то вечеринке свою школьную подругу, армянскую красавицу Лену Балиеву, с которой проучилась все десять лет. Она познакомила меня со своим мужем Арменом, послом Армении в России. От школы не осталось почти никаких приятных воспоминаний – все было уныло, по-советски, с дурными правилами не одеваться в новое и красивое, с унижениями перед всем классом, с животным страхом в ожидании общения с директором или завучами, а особенно с классной – незамужней злой математичкой, поставившей принципы математики в основу жизни и поэтому так и оставшейся синим чулком. Ей постоянно что-то не нравилось – не так причесалась, не так посмотрела, не та длина формы и не те знания по математике. Знания по математике были и правда не те. Бывают люди, которые рождаются с неспособностью считать. Вот это я. То есть считать, конечно, я умею, но дальше дело не идет – все эти синусы, косинусы и биссектрисы… даже страшно об этом подумать! Ни к чему все это в жизни, как оказалось.

С Ленкой мы жили по соседству – она в высотке, где гостиница «Украина», я напротив Дома игрушек. Хотя вне школы общались мало, у нее была своя «украинская» компания, у меня своя. Но из многих она мне нравилась больше других – своей открытостью, спокойным нравом, умением всегда договориться. И обе пострадали от классной – я заполучила язву с 12 лет, а она – невроз. Так что встретить ее спустя 35 лет после окончания школы было более чем приятно. Она сказала мне, что в Москву прилетает самый известный французский армянин – шансонье Шарль Азнавур и что может договориться о съемках. Я была в восторге! Просто так я бы его никогда в жизни не получила!

Сначала меня пригласили в ресторан на обед с Азнавуром и его дочерью Катериной. Я первый раз увидела его так близко. Маленький, сухонький, с удивительно прямой спиной и потрясающе обаятельной улыбкой. И его голос, мурлыкающий, чуть переливающийся.

Лобстеры, икра, дорогое вино – соотечественники принимали его по высшему разряду. Он выбрал рыбную котлету по-пожарски из пяти видов рыб. Никогда такого блюда не встречала. По идее рыбная котлета, но более праздничная. Попыталась узнать потом у официантов, как делается. Не сказали, гады. Поэтому я решила сделать свой собственный рецепт азнавуровских котлет, из трех видов рыб: пять – явный перебор, зажраться просто. Дома из пяти видов никто делать не будет, а из трех почему нет?

Берем, скажем, три вида рыб: треску, судака и третью обязательно красненькую, лосося. И почему бы в фарш для наших якобы пожарских котлет не добавить совсем немного, для шарма, лосося горячего копчения, а?

Для таких особых котлет нужно кое-что заранее подготовить. Во-первых, батон белого хлеба за день нужно положить открытым в холодильник, чтобы он подсох, но не испортился – сейчас вообще с хлебом что-то творится, вернее, с его технологией, портится моментально, лучше свой печь. Когда хлеб подсох, нарезать его острым ножом на тонкие-тонкие прозрачные полоски, а потом на маленькие полусантиметровые квадратики. Это будет такая необычная панировка.

Еще один секрет традиционных пожарских из курицы и телятины – в их необычной сочности, которая достигается одним приемом: в фарш надо добавить натертое замороженное масло, которое тает во время жарки и наполняет котлеты соком. Этот сок не вытекает благодаря такой необычной панировке из тонких кусочков хлеба, который сам становится аппетитным и хрустящим. И вообще пожарские котлеты очень любят быть до жарки на холоде, чтобы масло не растаяло.

Вам понадобятся:

250 г филе трески,

250 г судака,

250 г лосося,

50 г лосося горячего копчения,

150 г белого хлеба без корки,

200 мл 20-процентных сливок,

150 г замороженного сливочного масла,

300 г белого хлеба для панировки,

1 луковица,

соль,

перец по вкусу

и топленое масло для жарки.

Белый хлеб для фарша замочить в сливках. Ледяное масло натираем на крупной терке и стружку снова ставим в морозилку. Репчатый лук нарезаем мелкими кубиками и томим его на топленом сливочном масле.

Рыбу пропускаем в блендере или через мясорубку, кроме копченой. Ее лучше разобрать руками на мелкие кусочки, чтобы они чувствовались в котлетке. Добавляем в фарш уже остывший лук. Все перемешиваем, солим, перчим. Хорошо отбиваем фарш руками, чтобы насытить его кислородом. И обязательно убираем в холодильник на час или в морозилку на 20 минут. Теперь в холодный фарш кладем натертое ледяное масло и аккуратно его вмешиваем. Опять в холодильник.

Лепим красивые крупные котлеты, обваливаем в панировке и отправляем в холодильник хотя бы на полчаса.

Обжариваем на хорошо разогретой сковородке с топленым маслом. Готовые котлеты выкладываем на противень и отправляем на 7–8 минут в духовку, разогретую до 200 градусов.

Вот, как-то так. Положено подавать с картошкой и грибным соусом, но ведь это рыба, вкусно будет и с рисом. Наш ответ Азнавуру!

В общем, это гастрономическое отступление, а тогда на встречу с Азнавуром я принесла каталог с сотней портретов, которые я сделала, и показала ему, объяснив, что хотела бы снять его в каком-нибудь образе.

– Очень интересно, – сказал он, посмотрев фотографии, – согласен, только картину я выберу сам! И я хочу быть вместе с дочерью! И чтоб художник был француз!

Думать надо было не отходя от кассы, так как приехал он всего на один концерт в «Барвихе Вилладж», куда меня на следующий день и пригласил. Выбирали недолго – остановились на Тулуз-Лотреке, у него было написано достаточно много интересных пар. Выбрали картину «В ресторане la Mie».

Снимать решили на следующий день после концерта.

Концерт прошел замечательно, был аншлаг, несмотря на стоимость билетов. Он пел свои чудесные песни, а в его манере и жестах было столько обаяния! Зал подпевал на ломаном французском. Настроение у всех было волшебным!

Поселили его в гостинице «Барвиха» совсем рядом с концертным залом.

Мы приехали на следующий день с утра, заранее, чтобы добраться без пробок и не опоздать. Нас проводили к нему в огромный люкс на верхнем этаже. Вместо «здрассьте» он сказал мне, хитро улыбнувшись:

– Пойдем, я покажу тебе мою спальню.

О как! Я слегка обалдела, но пошла за ним, сгорая от любопытства.

– Вот, смотри! Я такого в жизни не видел! – сказал он, указывая на кровать.

Я, признаюсь, тоже. Это была не кровать в обычном понимании слова, а необъятный пятиметровый постамент для групповых оргий! С подсветкой под кроватью как на взлетном поле и кучей необъятных подушек.

– Если б ты знала, как здесь неуютно! Я отгораживаю себе подушками место на кровати и только так могу заснуть. Это ж уму непостижимо, поставить такую махину! Я ж не в борделе! Да и в борделе это неудобно! – возмущался он.

Ну, что тут скажешь? Это был наш нуворишский размах! Спать, так по-большому, а чего ж? Пусть нецивилизованно, зато необычно и богато! В общем, знай наших!

Оказалось, что Шарль, а он просил называть его именно так, фотографирует. Стал показывать мне свои снимки. Париж в основном. Прогулки по набережной Сены, любимые места, опавшие листья… Париж Азнавура. Очень необычно, легко и светло. Долго смотрели. Он хвастался по-ребячьи, спрашивал, что понравилось больше всего, показывал свой фотоаппарат. Совершенно меня обаял.

Потом начались съемки. Катерину уже загримировали, настал черед Шарля. Ему надели смешной черный парик, и он сразу попросил свою дочь запечатлеть его в таком виде.

Сняли быстро, буквально с нескольких дублей.

На прощание он подписал мне свой диск: «Прекрасной Катрин – не забуду…»

Это ж как приятно! Это ж сколько можно додумывать…

Та самая кровать

Леша, Юнона и Авось

Роба с Алешей

Дима с первенцем

Лешка, мой первенец, мне дался дорого. Пролежала, беременная, месяцев шесть, в больнице на сохранении, все время надо не надо начинались схватки. Димка в Индии, я в московской палате. Лежала в отделении, которым заведовала врач, принявшая в свое время меня, вот ведь как бывает, совершенно случайно попала. Лежала-лежала, вылежала. Родила мальца и назвала, конечно, Лешей – так Роба хотел в свое время назвать сына, но родились дочки, ничего не поделаешь. Вырвавшись на свободу после долгого унылого лежания в больнице, я попривыкала немного к ребенку, к кормлению, к дому и решила совершить поступок – бросить сына на целых три часа новоиспеченной бабушке и сходить в театр! Мне было все равно куда идти – мне хотелось, чтобы была толкучка, народ, музыка, сцена, шепот, буфетные бутерброды и пирожные, ну и спектакль: любой. Папа поколдовал, позвонил кому надо и принес билет – на «Юнону и Авось», с Караченцовым, в «Ленком», аж во второй ряд! Пришла впритык, страшно было оставлять дома первый раз сына, зал уже притих в ожидании, даже пришлось кого-то согнать со своего законного места, но все удалось, успелось, начали. Караченцов, взмокший, шикарно пел, жил, плавал, любил, я смотрела как завороженная, капли пота и пыль со сцены долетали до меня, и я вроде как тоже становилась частью экипажа и тоже плыла черт-те куда вместе с Резановым. Погружение было бы полным, если б сзади не так громко кашляла какая-то тетка. Она кашляла нагло и раскатисто в самых тонких и лиричных местах и мешала, казалось, самому Караченцову. И ни разу, зараза, не вышла из зала прокашляться.

Леша уже больной, но мы еще не знаем, что это коклюш

В общем, принесла я домой двухмесячному сыну коклюш. А в два месяца коклюшем болеть, знаете ли… Он через день-другой стал задыхаться, синеть, захлебываться и свистеть, я и узнала, что такое апноэ и цианоз. Но диагноза пока не ставили. Увезли по «Скорой» с ОРВИ. В машине у маленького кулечка начался приступ, тут мама и сказала: лает, как при коклюше. Врач моментально признала – точно, коклюш! Сразу изменили маршрут и поехали в инфекционную. В приемном покое нас встретила разбитная баба в белом халате и одном розовом носке. Носок этот стал определяющим – я не захотела там оставаться. Не захотела, и всё тут. В боксе, где она принимала, стояла зачем-то огромная ванна, куда громко и гулко капала вода, а на краю ванны висел второй розовый носок.

«Милочка, – сказала тетка в носке, – зря вы кочевряжитесь и время тянете, его в другом месте могут не спасти. Сколько таких случаев у нас, – сказала она и потянула свои ручонки к моему сверточку. – Давайте-ка его сюда, давайте, а то помрет еще…

Я тихо так и очень твердо сказала тетке: «Руки убрала…» – и выхватила сына.

– Ну, ты зря, ох, зря, ну, смотри, помрет… – сказала милая докторша, но мы с мамой уже пнули дверь и вышли из этой избушки на курьих ножках.

Помчались в другую больницу, там сразу собрали консилиум – Лешка больше не дышал, чем дышал, прописали гормоны, антибиотики, всё, что только можно, и отправили в реанимацию. Я долго ждала под дверью, несколько часов, наверное, как вдруг услышала: «Ну, вы сами мамочке сообщите, ладно? Подготовьте ее».

Открылась дверь и незнакомый врач произнес: «В общем, ребенок достаточно перспективный».

То есть с перспективой на жизнь. Слава богу.

Началось выхаживание. Он худел, не ел, поскольку нос и горло были забиты слизью, откашливаться не умел, мог только задыхаться. Ночами я не спала, мне нельзя было пропустить апноэ – дыхание останавливалось, он синел и только шарил ручками, пытаясь, видимо, найти воздух. Таких апноэ за ночь могло быть сколько угодно, и каждое могло стать последним. Я просиживала около него круглые сутки – он в прозрачной кроватке, я рядом на стуле, обложенная подушками для опоры, чтобы не сползать. Когда приходила мама, я проваливалась в сон, как в черную дыру – без сновидений, моментально, как будто выключили. Учила маму, что делать, если у Лешки остановится дыхание: во-первых, будить меня, во-вторых, постараться его растормошить, расшевелить, чтобы мозг переключился на другой раздражитель, в-третьих, если не помогло, брызнуть водой, в-четвертых, звать на помощь. А лучше сразу звать на помощь. Так часто и бывало: подключали маску, делали искусственное дыхание, возвращали.

Долго он тогда болел, очень долго. Случилось и осложнение, сильно повысилось внутричерепное давление, начались безумные головные боли, вероятно, от того, что было постоянное кислородное голодание. Он все время орал. От боли, от безысходности, от изнеможения. Из командировки вернулся Димка, увидел сына в первый раз. Мы все вообще тогда перестали спать. Димка месяц ходил с ним на руках, а как только клал в кроватку, Лешка заходился в крике. Нас снова забрали в больницу. И снова никаких прогнозов давать не будем, подождем, увидим, не обещаем.

Лежали, лечились, процедурились, гуляли, потом нам посоветовали и не гулять вообще – грянул Чернобыль. Осадки, облако, четвертый энергоблок, графитовые стержни – только и было слышно по телевизору.

Полгода Леши тоже встречали в больнице – приехали Роба, Димка и мама с Лидкой. Посидели в холле, потютюшкали Леху, подкормили меня домашним и уехали.

Так больше года почти безвылазно в больнице и провела – сначала вылеживала, потом выхаживала. Выходила.

Но спектакль этот в «Ленкоме» я ненавижу.

Вот и Дима вернулся из Индии и увидел, наконец, своего первенца!

Плохая примета

Алеша, 15 лет

Один из самых моих любимых фотопроектов – «Века». Почувствовала себя настоящей владычицей морской, земной и исторической – по моей высочайшей прихоти помещала разных персонажей в тот или иной век, совмещала несовместимых, уговаривала неуговариваемых, превращала непревращаемых! Гурченко тогда впервые встретилась с Цискаридзе, и он, надо сказать, очень трепетал и переживал по поводу предстоящего знакомства. Нагиев был в паре с Юлией Меньшовой, и мы подыхали от хохота, Лещенко рассекал на байке с Алсу, Якубович – боже, он был Казановой! – по-настоящему приставал к Ларисе Голубкиной, босой Рязанов – Лев Толстой – пытался уйти в народ от Нани Брегвадзе, только что исполнивший роль Пушкина Сергей Безруков нянчил «ребенка» Оксаны Пушкиной, Хазанов-Наполеон строил имперские планы в паре с Катериной Гечмен-Вальдек, у Петросяна в крепостных была Наташа Королева, Нострадамус-Галкин рассказывал что-то зловещее королеве Галине Борисовне Волчек и так далее – разные люди погружались в определенную историческую эпоху с придуманным мною микросюжетом.

А Макс Покровский был у меня графом Дракулой, который пытался прокусить тонкую жилку на шейке у Кати Стриженовой, и надо сказать, ему в конце концов это удалось…

К съемке готовились молча и сосредоточенно. Саша Гречина, художник-постановщик, черным шелком торжественно обтягивала гроб – лежбище Дракулы – и все время ворчала, что не к добру это, ни к чему такие сюжеты снимать. Тем не менее гроб сделала богатый, отороченный красным бархатом, и оттуда картинно вставал бледненький и зубастый Макс, вытягивая жадные ручонки и пытаясь прихватить испуганную Катерину. Съемка удалась, но Гречина все равно была недовольна и все время поджимала губы.

Работа закончилась поздно, но мне надо было ехать на дачу, где меня ждал трехлетний Данька. Добралась к 11, сын уже заснул. Не успела я снять пальто, как раздался звонок от старшего сына. Но голос в трубке был чужой.

– Екатерина Робертовна, Леша упал… – произнес незнакомый голос. Первое, что я спросила почему-то, жив ли он… И сердце сразу стало растворяться, я это реально почувствовала. В груди разлилось жгучее липкое тепло.

– Пока да, – ответили мне.

– Что значит пока? Что случилось? – Я вышла на кухню и постаралась говорить спокойно, чтобы не услышала свекровь.

Мы играли в страйкбол, это типа пейнтбол, и он попятился спиной и провалился в открытый люк со второго на первый этаж. Ударил сзади голову о крышку люка. Сейчас внизу лежит… Там кровь… Он не двигается…

И слышу фоном чьи-то почти детские голоса и многоголосый плач: «Лешка, ты только не умирай!!! Лешка!»

И я всё это слышу! И не могу поверить, что там в луже крови лежит мой сын! А я за 40 километров от него и не знаю, как помочь!

– Не трогайте его, я сейчас вызову «Скорую помощь»! Никому чужому не отдавайте! Одного не оставляйте! Все время держите меня в курсе!

Сразу позвонила Рошалю, который, слава богу, оказался в Москве и сразу ответил! Я выпалила всё, что только что узнала.

– У него судороги есть? – был первый вопрос.

– Кажется, да.

– Так да или кажется? – Он на минуту замолчал. – Высылаю неотложку, пока не трогайте, укройте только.

Я позвонила водителю, чтоб возвращался, он только что привез меня и не мог, наверное, уехать далеко.

После травмы в институте нейрохирургии им. Бурденко

Позвонила мужу. Оделась и пошла через лес по темному шоссе навстречу машине. Сердце ухало, и каждый шаг отдавал в голове. Почему-то отстраненно, как бы и не про себя, подумала, что в такой ситуации надо было выпить или водки, или валокордина – идти было действительно тяжело, сердце щемило, дышать было трудно. Вот свалюсь где-нибудь в сугроб, и никто даже не найдет, разве что весной, когда снег стает. Но упорно шла по обледенелому шоссе. Наконец, рядом затормозила машина. Мчались, не разбирая пути. Мне казалось, что я не успею его спасти. И казалось, что спасти могу только я. Мне так надо было быть рядом. Все время молилась. Звонила на Лешин телефон. Снова молилась. Позвонила нашему хорошему другу Сан Санычу Потапову, главному врачу нейрохирургического института имени Бурденко. Он в свое время спасал отца и очень много сделал для нашей семьи. Сказал, чтобы срочно везли к нему. «Скорая» была уже на месте. Почему-то приехала вторая. Страшно было отдавать – могли увезти куда-то, и сгинул бы сын: черепно-мозговая, без сознания, органы… Мысли лезли ужасные. Снова молилась, снова звонила Рошалю. Как доехали до больницы, не помню.

Внизу в приемном покое встретила двух врачей со «Скорой». Бросилась к ним: «Вы парня привезли с черепно-мозговой?» – «Да, а вы кто?» – «Мама…» – «Тяжелый… Но довезли. Без сознания. Там всё скажут». Довезли. Довезли. У лифта увидела каталку с Лешкиной толстовкой. Ее рукав, пропитанный кровью, свешивался вниз, словно человеческая рука. Под каталкой лужица крови. И снова как в плохом фильме. Поднялась на 9-й этаж в нейротравму. Муж был уже там, ждал под дверью. Бледный, испуганный. Пока ничего еще не сказали, кроме того, что сыном занимаются. Рядом сидела пожилая пара. Молча. Он трогательно держал ее за руку. Вскоре вышел хирург и направился к ним. Видимо, они уже разговаривали. Что-то сказал тихим голосом. И женщина завыла! По-звериному, яростно и безысходно. Муж беззвучно заплакал. Как мне стало страшно!

Мы ждали еще несколько часов… Потом появился врач и сказал нам, чтобы мы шли домой: Леша в коме, им занимаются. Им занимаются. Им занимаются… Сидеть бессмысленно, раньше утра ничего не скажут. Дальше я просто не помню. Пошли домой, живем мы недалеко от института. Я остаток ночи стояла, как пограничник, с биноклем, направленным в сторону больницы. Высматривала, что происходит в Лешкином окне. Движение было постоянно. Плохо это или хорошо, не понимала. Но знала, пока я слежу, ничего плохого не произойдет! С раннего утра мы с мужем заняли пост под дверью реанимации.

– Пока в коме. Но рефлексы сохранены. Такое ощущение, что его уберег ангел-хранитель. С такими травмами не выживают. Он чуть не снес себе голову бортиком люка. Перелом основания черепа, ушиб головного мозга.

– А какие прогнозы? – спросила я.

– Еще рано о чем-то говорить. Посмотрим, давайте еще сутки понаблюдаем…

Наконец, пустили к сыну. На голове повязка. Вроде как спит. Не двигается. Глаза не открывает. Из уха постоянно капает кровь. Капельницы. Но ведь живой! Вдруг мурашками вспомнился вчерашний страшный крик той женщины у входа в реанимацию… И я поняла, что я самая счастливая! Ничего! Главное, жив! Вытянем! Починим! Поставим на ноги! Я осталась с сыном. А что касается ангела-хранителя, я была уверена, что это отец. На все 100 процентов!

Через две недели Леша вышел из комы.

Еще через месяц мы выписались домой.

Больше такие сюжеты я не снимаю.

Леша с Митей

Еда – самое любимое увлечение

Музыка – любимое увлечение

Выпускной в школе

Даня и тухлая акула

Бровь выбрита, на руках рисунки – вот такой подросток начала XXI века

Художник

Данька, поздний ребенок из двадцать первого века, не застал ни деда, ни Лидки-прабабушки, а только слушал истории из жизни и рисовал портреты. Деда рисовал, братьев. Рисовал-рисовал, а потом в шесть лет, в одночасье, раз – и все, как отрезало: не хочу, говорит, больше. На следующий день стал заниматься шахматами. Ходил на соревнования, занимался в школе, уставил весь подоконник кубками и призами. Потом снова раз – и квантовая механика. Потом хирургия, именно нейро, чтоб работать с мозгами. Любит со мной про продолговатый мозг поговорить или, в крайнем случае, про гипофиз, ну, или гипоталамус хотя бы. Когда совсем маленький был, на банальный вопрос, к чему готовишься, кем хочешь быть, ответил – святым. Почему? Хочу человечеству помочь. Не людям, а именно человечеству. Когда я сказала, что святым признают человека только после смерти, что надо жизнь особую, показательную, примерную прожить, а просто так святым назваться или устроиться нельзя, расстроился. Хотел сразу начать помогать человечеству и хотя бы учиться на святого. В общем, бросало его в желаниях из крайности в крайность, сейчас вообще жуть – подросток, самый дурной и сложный возраст, а увлечения под стать: увлекся рэпом; Биг Пан, Ol’ Dirty Bastard, Wu-Tang и всякие другие чернокожие в цепях на шее, тимберлендах на толстой подошве и штанах с коленками – наш отныне идеал. Без какого-то речитатива из комнаты не выйдет, хотя и сам писал неплохие стихи. Но то в детстве, сейчас ему уже целых тринадцать… Однажды снимали для какой-то передачи нашу семью, интервью у всех брали. Данька тогда поразил меня. Наша семья, сказал, как солнечная система: есть планеты большие и маленькие, и все они крутятся вокруг солнышка. А солнышко кто, спросили? А солнышко – это мой дед, Роберт. Вот так. Сам осознал, никто ему такое не говорил. Но понял очень точно. Прочувствовал наш внутрисемейный культ отца, пропитался им, принял, хоть родился через семь лет после его ухода. Так что да, солнышко, а мы вокруг. Очень точно.

Много путешествуем с ним, хочу, чтобы увидел мир, прежде чем поймет, кем стать. Недавно были в Исландии. Ведь мечты у меня абсолютно фотографические – не шубу купить или золото-брильянты, а поехать с ним туда, где особенно, где еще не были, где что-то новое для глаз. Одна такая мечта недавно сбылась. Полетела в Исландию. Всегда хотела, с тех самых пор, когда на первом курсе МГИМО дали первым исландский язык. Расстроилась тогда, не хотела быть островитянкой, не желала ограничиваться одним редким языком. Пошла в деканат и попросилась к французам – вот оно, счастье-то! Но про Исландию помнила, и несколько первых уроков помнила, и училку в смешных очках часто вспоминала: «Вам достался один из самых сложных европейских языков. Он почти не меняется, в нем сохранились все древние склонения существительных и спряжений глаголов». И вот когда я это услышала, то подумала: зачем мне это? К древнему языку потомков викингов готова я не была, хотелось чего-то более живого. Но сидела всю жизнь во мне эта Исландия, и все тут. И вот решилась. Взяла Ксеньку и младшего Даньку и полетели. Среди лета.

Макароноед

Мой портрет. Узнали? Художник  Даня Бирюков

Устами младенца

С папой

Даня с друзьями

Сильно Исландия на нас повлияла, очень. Островная жизнь очень отличается от материковой. Некуда деться. Надо кормиться тем, что дает природа, придумывать, выживать, поддерживая жизнь на уровне, думать о детях и тех, кто придет на смену. Много необычного для нас и непривычного.

Есть и пить, например, исландцы не умеют. Мы в России, например, можем гулять на протяжении многих часов. И даже дней. У них же главное – побыстрей поесть! Поели, убрали со стола и начали пить. Пьют крепкие коктейли и запивают пивом. Дуреют моментально! У многих северян – финнов, эскимосов, исландцев тоже – отсутствует фермент, который расщепляет алкоголь, опьянение наступает очень быстро, раз в 5 быстрее, чем, скажем, у крепких челябинских парней. При этом самые северные эти северяне, напившись, не просто поют песни или бьют друг другу морду, что было бы понятно и естественно, а входят в транс и начинают типа «разговаривать» с духами, эльфами или любыми другими сказочными персонажами. То есть ведут себя стрёмно.

Долгое время в Исландии был сухой закон, поэтому тот, кто хотел быстро накидаться и доехать до дому так, чтобы полицейские его не застукали, запивал водку пивом – отсюда и повелось. У исландцев нет такого, чтобы они красиво и культурно «отдыхали», как мы – с тостами, многодневными загулами, требованием продолжения банкета, для них главное – побыстрей махнуть в углу, озираясь, как школьник, которого вот-вот застукает родитель за постыдным занятием! Гурманство как таковое совершенно не развито.

Еда, тем не менее, очень вкусная, потому что качественная и у продуктов чрезвычайно сильный вкус.

Традиционная исландская еда – рыба (треска, пикша, лосось, зубатка) и баранина. Хлеба долгие столетия не было, вместо него использовали сушеную треску. Представляете исландский гамбургер – треска-котлета-помидорчик-треска! Вместо булочки! Жуть! Данька попробовал и попросил купить с собой побольше сухой трески-хлеба.

Про исландскую селедку мы все всё знаем и любим ее, родненькую, под водочку и с бородинским хлебушком. Исландия тут вроде как и ни при чем.

Еще есть исландский мясной суп, похлебка такая, очень зимняя и согревающая.

Во всех продуктовых продается китовое мясо, жирное, как печень, черно-красное. Его можно быстро, как и печень, обжарить по минутке с каждой стороны или долго-долго тушить до мягкости. А что – обыкновенный гренландский кит: эдакая морская говядина с привкусом рыбы. Самое вкусное мясо – у хвоста. Еще одно традиционное исландское блюдо – тухлая вяленая акула. Готовят ее так: разрезают на куски по 10 кг и кладут под гнет на две недели. За это время выходят мочевина и вся ядовитая жидкость. Потом подвешивают на целых полгода на улице. И, наконец, разрезают на мелкие ломти и едят, накалывая кусочки на зубочистку. Раньше викинги закапывали акулу на берегу, где гуляли приливы и отливы, и делали там отхожее место (по-маленькому только), чтобы придать мясу еще более сильный запах аммиака и, стало быть, характер. Акула всегда считалась у них панацеей от всех болезней. А сдобренная мочой – ммммм…

Акулу едят, запивая тминной водкой. Вполне приличная рыба, ели. Данька, экстремал, вошел во вкус и уплетал вонюченькие кусочки тухлятины за обе щеки не чтобы показать крутизну, а именно ради удовольствия. Подается акула микроскопическими кусочками на зубочистках. Выглядит как сало от бело-розового цвета до светло-коричневого. На вкус как жирная солено-вяленая рыба. Стойко пахнет нашатырем и может привести в чувство. Но когда ешь эту рыбу с пониманием того, что там все витамины мира, кроме нескольких и все Омеги 3–4–5–6-7 и 8, это становится самым лучшим деликатесом мира! К устрицам, думаю, не у всех гурманское отношение, да? Я пыталась несколько раз их есть и с усилием воли не кривилась, заедая гримасу огромным количеством французского багета. А тут и вид пристойный, и вкус вполне, и целая аптека (у них, кстати, полки три в аптеке занимают акульи витамины, но в качестве кушанья она намного полезнее). Так что по пользе устрица с акулой рядом не стояла!

В общем, ездим, учимся, смотрим, пробуем, наслаждаемся. И святым ему становиться совсем не обязательно, понял он, пусть просто будет хорошим человеком.

В Переделкино

Три богатыря

Митя и яхта “Не беспокоить!”

Митя

На даче в Переделкино с Даней и Митей

Торты у нас с Ксенькой получались лучше всего, особенно детские – сначала для Алешки, потом для Митьки, а совсем потом для Даньки. Изощрялись как только могли – на Лешкин год, после всех этих ужасов с коклюшем и осложнениями в 87-м, я сделала ему большого красавца-медведя на первыйдень рождения. Он уютно сидел на огромном зеленом блюде, как на травке, и удивленно смотрел на мир сладкими конфетными глазками. Кто бы знал, как я намучилась, чтобы его усадить! Весь он состоял из рулетиков, сделанных из тонкого, выпеченного накануне бисквита и промазанного шоколадным кремом – мишка-то был бурым! Толстый мощный рулет стоял как бревно и старался быть медвежьим телом, к которому были приделаны ноги, а руки томно свисали почти от головы. Ну и голова бисквитная, норовившая все время съехать набок, но укрепленная огромным количеством крема. Весь с ног до головы в креме, мишка был обсыпан шоколадной крошкой, вроде как шерстью, и разрисован белой и черной глазурью – шедевр, одним словом! А если учесть, что на пропитку его внутренностей ушло почти полбутылки коньяка, он еще был безумно вкусен и пьян! Во всяком случае, такого эффекта от торта на детский день рождения гости не ожидали.

К Митькиному рождению мы с Ксеней уже набили руку. Я делала пирамиды из круглых эклерчиков и обматывала их карамельной проволокой – получалась настоящая сладкая гора! Во второй свой день рождения Митька, увидев такую гору с двумя свечками, от радости разбежался что есть силы и остановился только в шкафу, влетев в него через стеклянную дверцу. Крик, кровь, суета, гости обступили и стоят, смотрят.

Что делать и не спрашивала – опыт по извлечению осколков уже был в Индии. Ребенок орет и крутится, мы оба в стеклянной пыли и крови. Гости в ступоре. Стала вынимать осколки, а потом поставила его под душ и сильной струей все смыла. Намазала зеленкой, принесла, уже успокоившегося и зеленого, за стол. А гости – почти все врачи, кстати, – уже от расстройства напились и совсем расслабились.

– Бедненький, как он? Ничего, до свадьбы заживет!

Жалко, что до торта дело не дошло – он так и рассыпался по полу на отдельные эклеры. Съели мы их на следующий день. Ну и что, что с пола…

Съемка со старшими для какого-то модного журнала

Митя родился через 3 года после Леши

С сыном и невесткой Оксаной

Известный рыбак

Тост в честь мамы

Будущий ресторатор

Мы вообще всегда мечтали открыть свою кондитерскую. Много пекли – друзьям, родственникам на праздники и дни рождения, просто так, из любви к кондитерскому искусству, а два раза даже участвовали в конкурсах: один раз на концепцию свадебного торта и второй – городской торт. Со свадебным было все просто – застолье, выпивка, то есть белый, как скатерть, торт и прозрачная, как слеза, водка. С городским было сложнее. Надо же было не просто домик сваять, а философию подвести. Решили сделать бисквитный квадратный торт с коричневой сверху крошкой – землей. Червячки из земли вылезают желейные, крыска притаилась марципановая, но это если приглядеться – главное, это же цветочки, показуха то есть…

Митька всю свою жизнь посвящает еде. Прямо с детства. И не то что ест много, он все время еду добывает и делится. В далеком детстве, когда ему было лет шесть, да, еще до школы, мы поехали на лето в Испанию. Сняли за копейки маленький домик и жили там с друзьями. Так вот, он умудрился за это время посадить поле пшеницы – метр на метр, но все равно поле, и несколько кукурузин. Следил, как хозяйство его растет, поливал, ухаживал, оберегал от наглых птиц, защищал от ветра – в общем, вырастил. И не только вырастил, но собрал пшеницу, смолол зерно в кофемолке, замесил тесто и испек халу, закрутил так косичку, просыпал маком, и вот, маме-папе на ужин хлебушек! Прям праздник нового урожая был! С кукурузой было сложнее – початки уродились маленькие и кривенькие, но все равно, урожай! Решили засушить и висит с тех пор как украшение на кухне и, главное, как напоминание о детских сельскохозяйственных трудах.

А рецепт для того хлеба выбрали такой:

Вам понадобятся:

3 стакана муки,

1/4 ч.л. сухих дрожжей,

1,5 ч.л. соли,

1,5 стакана воды.

Сначала смешиваем сухие ингредиенты, затем добавляем воду и перемешиваем рукой, чтобы масса стала однородной. Тесто будет жидким, не переживайте. Закрываем миску с тестом пленкой и ставим приблизительно на сутки. Можно на 16–20 часов. Когда оно вдвое увеличится в размерах, надо его выложить на посыпанный мукой стол, сложить конвертом, переложить на припорошенное мукой полотенце и, накрыв сверху свободным концом, оставить ещё на 3 часа. Затем перекладываем в толстостенную кастрюлю, накрываем крышкой и ставим в горячую духовку (примерно 240 градусов). Выпекать полчаса, затем снять крышку – и еще 15 минут.

С рождением младшего сына Даньки стали на лето снимать домик поближе, в Финляндии, в лесу, на берегу рыбного озера. Митька жил в лодке. Он уезжал на утренней зорьке, ловил каких-то утренних рыб, а на вечерней общался в основном с щуками. Наш морозильник был забит искривленными рыбьими тушами. Мы делали Полину фаршированную рыбу, заливное, уху, котлеты, жарили, варили, тушили, разве что не придумали десерты из щуки. Финские эти лета и запомнились рыбалкой, кострами на берегу до самой поздней ночи, черничными и земляничными душистыми полями, мультяшными грибами, которые брали прямо у тропинок, даже не углубляясь в лес, криками лося где-то вдалеке и зеленым северным сиянием разок. Я уложила тогда совсем еще маленького Даньку спать, взялась за книжку, как вдруг увидела, что окно осветилось зеленым. Выглянула и увидела ЕГО! Не в смысле зеленого мужчину моей мечты, а северное сияние! Шикарное, изумрудное, во все небо! Всех зычным рыком буданула, и мы стояли в исподнем открыв рот… Потом оно колыхнулось куда-то в сторону, за озеро, прошуршало – шшшшшшш – и ускользнуло по небу за лес. Во мне проснулся дух охотницы, я завернула сонного ребенка в одеяло, мы с мамой сели в машину и бросились за северным сиянием! Не поймали! Оно не пользуется автомобильными дорогами!

С женой Оксаной

Я все ниже и ниже

Митя с бабушкой на прогулке по Лондону

Устав от ежедневных рыбных четвергов, мы решили спросить у нашей хозяйки, есть ли в округе кто-то, кто смог бы готовить нам обеды. Да, говорит, есть такой человек – повар в местной школе, а сейчас как раз каникулы, она сможет, Марьяттой зовут. Позвонили, договорились. Тетенька оказалась опрятная, милая, с носом-картошкой и завиточками невесомых, как нимб, волос. Рассказала, что у нее муж профессиональный охотник и мы сможем питаться дичью – это очень полезно и вкусно. Решили попробовать, все равно от рыбы уже воротило. Ровно в 2 часа дня наша повариха приехала на старом драндулете и привезла судки с обедом. Но, как говорится, что русскому, то есть финну, хорошо, то немцу смерть! Так экзотично я не ела даже в Индии! Мне и в голову не могло прийти, что на севере можно так изощряться! Начали с сыроедения. Привезла вместо здрассьте, свежие панты – оленьи рога: мягенькие, пушистые, со следами недавнего спила. Повела к нашему вечно горящему костру с коптящейся рыбой, показала, как панты обжигать – будто я собиралась все время ими питаться, – потом хорошенько их от черноты и жженого волоса отскоблила. Порезала на кусочки сырыми и протянула: давай, показывает, ешь. Очень полезно, самые витамины-минералы. Попробовала, ну хрящ такой, вполне даже ничего, любопытно. Много про оленей рассказала, что кровь свежую их пьют, опять очень полезно, там тоже сплошные витамины.

Удивляла нас каждый день. Не могу, говорит, заранее предложить меню – что муж принесет из леса, то и буду готовить. Обед-сюрприз по-фински. Единственное, о чем мы ее попросили, чтобы не было рыбы – за два месяца она нам так осточертела, что хотелось мяса, и только мяса. Договорились. Сначала еда была вполне человеческая: жареная оленина в лесных диких ягодах – ну подумаешь, такого вдоволь в ресторанах, особенно финских; пельмени из кабана, тоже вполне обычный сибирский вариант, баба Вера рассказывала, котлеты из зайчатины. Каждый раз, отправляя первую ложку Марьяттиного кушанья в рот, прислушивалась к внутреннему голосу – я ж брезглива до ужаса, и вся эта дичь очень для меня подозрительна, хотя понимаю, что в лесу оно вольготней, чем в загоне. Внутренний голос по большей части интеллигентно молчал, еда была очень вкусной в Марьяттином исполнении. И вот настало время бобра! Про время сурка слышала – это когда весна начинается, но про съедобного бобра в Москве никогда не говорили. Марьятта принесла судки – суп-пюре из белых шляпок – год был грибной, и готовили только из шляпок, ножки сушили, не выбрасывать же, салатик из свекольных листьев и фаршированного брусникой бобра. Я всегда под рукой имела словарь, чтобы знать хотя бы, что мы собирались есть. Говорит, majavannahka вместе с puolukka. То есть бобер с брусникой, деликатес. Ничего так бобер, по мне, немного жирноват, да и привкус имеет кисловатый, видимо, осины – чем питается, тем и пахнет. Но интересное блюдо, очень охотничье, с ягодами и лисичками прямо из леса. И печенку принесла свежую. Кинула на угли, совсем чуть-чуть пожарила – и нате, всем понравилось.

Мясо бобра, фаршированное брусникой

Мясо бобра пропустить через мясорубку, добавить сливки, соль и специи. Хорошо выбитую массу нафаршировать ягодами брусники, придать необходимую форму и выпекать при температуре 170 градусов в течение 20 минут, иногда поливая соком. Из муки и воды замесить тесто, сформовать из него блюдце и так же выпечь. Лисички промыть и обжарить на растительном масле с нашинкованным луком.

Подать красиво: выложить на тарелку фаршированное мясо, рядом блюдце из теста с жареными лисичками. Полить брусничным соусом… и никому не говорить, что это бобер!

Вам понадобятся:

500 г мяса бобра,

100 мл растительного масла,

50 мл сливок,

300 г ржаной муки,

150 мл воды,

250 г брусники (можно мороженой или моченой),

60 г сахара,

1 репчатая луковица,

400 г лисичек,

соль,

перец

и специи по вкусу.

Про песца еще Марьятта рассказывала, что даже и такое ели, когда в Лапландии жили, мясо его там считают лечебным, да и так просто едят, не выбрасывать же, когда шкуру снимут. Хорошо, что нам его не предложила. Однажды принесла какие-то маленькие жареные тушки – я, извините, решила, что крысы. Совсем, думаю, охренела тетка: экзотика экзотикой, но крысы-то зачем, мы ж не в Корее. Очень-очень удивленно на нее посмотрела, даже зло так, а она говорит: белки это, попробуйте. Мы ж в лесу живем, а в лесу всегда можно пропитание себе найти, не в магазин же за мясом ездить. Где вы такое в своей Москве попробуете? Мясо оказалось мягкое и нежное, надо же. Теперь на белок по-другому смотрю, практически как на продукт.

Каждый раз с Марьяттой я чувствовала себя первооткрывателем, умела она так ненавязчиво объяснить, убедить – и вправду, где такое можно было еще увидеть и съесть? Нам просто повезло. Поэтому мы с Митькой ждали ее обеды с нескрываемым интересом и заводили об этом разговоры прямо с раннего утра. К двум уже прислушивались к дальнему шуму мотора, ждали, смотрели вдаль, не вьется ли пыль из-под колес, прямо как в песне. Митька бросался помогать, выхватывал лотки и тащил в дом, стараясь открыть крышку первым и узнать, что на обед. Однажды принесла бульон, я почувствовала подвох – не могла она привезти просто куриный бульон! Так и есть, бульон из глухаря. Не kana, а metso, говорит, не курица, а глухарь то есть. Желтый такой, радостный, бульончик с морковкой и луком, как обычно, но пахнет чем-то диким, природным. В другой раз на закуску притащила очень вкусные полоски мяса, оказалось, снова деликатес – губы лося! Нежные, немного клейкой консистенции, необычные.

В общем, много можно было чего рассказать о том лете. А как вернулись в Москву, Митька поймал в Переделкинском пруду парочку карасиков и стал их пасти. Потом еще поймал и еще. Скоро они уже не помещались в большом аквариуме, который мама поставила в гостиной, чтобы поддержать Митькино хобби. Рыбки расплодились со страшной силой, и аквариум походил на переливающуюся серебряную ленту – все время в движении, а карасики постоянно в очереди друг за другом. С демографией в отдельно взятом аквариуме было все в порядке. Чтобы не плодить аквариумы, Митька пошел на благородный шаг – выпустил все карасиное поголовье обратно в пруд. И все время говорил о том, что, как вырастет, обязательно займется разведением рыбы для народа. И что у него будут морские запруды и маленькая яхточка, на которой он будет объезжать свое хозяйство. И название для этой яхты уже придумал: «Не беспокоить!» Именно с восклицательным знаком.

– Я и икрой смогу всех накормить, даже черной, я уже все продумал! – с упоением рассказывал он. – Построим большой закрытый бассейн, купим осетров и будем им делать узи – как икра созреет, у них акушеры будут ее принимать и снова отпускать, убивать же совсем рыбу не надо, вот вам и икра!

Позже, лет через десять, я узнала, что такой способ появился, и очень даже успешный. Вот она, свежая детская мысль. Ну, с икрой мы пролетели, но все Митины мечты были так или иначе связаны с едой: то кофейный автомат купить, то сосиски немецкие продавать или не немецкие, а просто хорошие, то народную столовую открыть – ну ладно, пусть не народную, а хотя бы для сотрудников издательства, которым папа руководит. Вырос он, укрупнил немного свою мечту и открыл маленький ресторанчик, «Робкафе» – Роб от слова «Роберт» – и кормит там народ по нашим, по семейным рецептам. А про семейные рецепты теперь вы всё знаете, все они тут, в этой книжке! И книжка эта – настоящая сборная солянка, где помимо рецептов вся наша семейная жизнь: бабушки-прабабушки, работа и быт, друзья и родственники, путешествия и прогулки, дети и внуки. И специи. А соль и перец сами добавьте по вкусу.

Целую, ваша Катя!

Ваша Катя Рождественская

Примечания

1

КЛЕВРЕТ – старославянское, от латинского collibertus: отпущенный с кем-либо на свободу, приспешник, приверженец, не брезгавший ничем, чтобы угодить своему покровителю. До середины XIX в. употреблялось в значении «друг», «союзник», «единомышленник».

2

Рождественский Р. Удостоверение личности. – М.: Эстепона, 2002. – с.471.

3

Владлен Бахнов. Коктебля.

4

Рождественский Р. Удостоверение личности. – М.: Эстепона, 2002. – с.282.

5

Рождественский Р. Удостоверение личности. – М.: Эстепона, 2002. – с.33.

6

Автор слов: Александр Дюбюк.

7

Рождественский Р. Удостоверение личности. – М.: Эстепона, 2002. – с.422.

8

Рождественский Р. Последние стихи Роберта Рождественского. – М.: Р. Р., 1994. – с.36.

9

Рождественский Р. Юрмала // А. Пахмутова в интернете URL: http://www.pakhmutova/songs/vorumets.shtml/ (13.03.2015)

10

Автор слов: Владимир Высоцкий.

11

Рождественский Р. Удостоверение личности. – М.: Эстепона, 2002. – с.557.

12

Есть такая примета: когда человек отправляется из дома по какому-нибудь важному делу (экзамены, устройство на работу, дальняя поездка), его надо ругать чтобы ему сопутствовала удача. Причем ругать много и часто, любыми словами, кроме, правда, «дурак» или «дура».

13

Рождественский Р. Удостоверение личности. – М.: Эстепона, 2002. – с.480.

14

Рождественский Р. Удостоверение личности. – М.: Эстепона, 2002. – с.481.

Content

Екатерина Робертовна Рождественская
Жили-были, ели-пили. Семейные истории

Жили-были, ели-пили…

Баба Поля

Лебедь

Фаршированная рыба

Принц и Жоржик

Особенности советской национальной еды и ее добычи

Продзаказы и куриные возможности

Лидка

Клевреты и мое непростое детство

Лидка и Ося

Лепешки

Подвал на Воровского

Катька, Катышок, Катюха…

Все вы говнЫ!

Урбанский

Ноль очков

Баба Вера и Робка

Пельмени по-рождественски и пирог по-герасимовски

Морковное варенье и спор с Миттераном

Фирменные омлеты

День рождения

Перестроечный юбилей

Ракоед

Друзья

Писательский продуктовый заказ

Два великих композитора

Советские рестораны

Свадьба

Димка

Как меня спас Поженян

Немного Галича и Магомаев

Угрозы Минина и Пожарского

Высоцкий

Мама

Заморские гости и мамин форшмак

Центральный рынок

Квартирник

Перестроечные обеды

Собачье поголовье

Ужасные девяностые

Ксеня у руля

Курник для Евтушенко

Рождественский Новый год

Чем пахнет Индия

Карри и Камча

Это же не наркотик!

Авария

Мутная вода Ганга

Мисс Пресса-92

Соискательнице чего-то непонятного, ныне путешествующей по Средиземному морю Баллада

Пожар

Гурченко

Наш ответ Азнавуру

Леша, Юнона и Авось

Плохая примета

Даня и тухлая акула

Митя и яхта “Не беспокоить!”

Примечания